Читать онлайн Настоящие индейцы бесплатно

Олег Дивов
Настоящие индейцы

© Дивов О., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Как всегда, Август оказался прав.

Когда я только начинала работать ассистентом инквизитора, меня восхищала его способность никогда не ошибаться в стратегии. В тактике он, бывало, промахивался, и круто. В стратегии – ни разу. Порой меня злило его очевидное превосходство.

В минувшую пятницу я от Августа ушла, но на прощание у нас состоялся разговор. Август конкретно расписал все трудности, с которыми я столкнусь. Его уверенность лишь добавила мне решимости. Я мечтала, чтобы он ошибся.

Черта с два.

И сейчас у меня не было сил на злость. Я чувствовала только усталость.

– Есть вопросы, капитан Берг? – спросил Кид Тернер.

Кид был деканом, когда я училась в Военном университете. Был – и остался. Дураки и невежды иногда спрашивали, а чего он столько лет сидит на одном месте, карьеру же надо делать, мог давно оказаться ректором в колледже пониже рангом. А Кид не суетился.

Когда-то он сам стоял в шеренге выпускников факультета тактической разведки. Служил недолго, но разведку не бросил: вернулся преподавателем на родной факультет. В его публичном досье отсутствовала информация о другой работе – кстати, основной. Разведчики не уходят на покой, они слишком востребованы. Кого-то с распростертыми объятиями встречают в Агентстве федеральной безопасности, кто-то получает нехилую зарплату – вместе с ответственностью – в частных охранных структурах. А лучших ждут в военной контрразведке. Кида ждали прямо-таки с нетерпением.

Особого секрета из этого никто никогда не делал, да и незачем: Кид Тернер – страж конституции, а не потеницальный нелегал. Но мы, юные хоббиты – так на студенческом арго звали курсантов факультета тактической разведки, – любили его не за профессиональные качества. Нам всем он был отцом родным. И дружба эта сохранялась на долгие годы.

– Не-а, – сказала я. – Кид, ну какие вопросы, история же белыми нитками шита.

На «ты» мы перешли, еще когда я училась на первом курсе. С тех пор Кид обращался ко мне по фамилии лишь в сугубо официальной обстановке, ну или когда добродушно иронизировал.

– Да, – согласился Кид. – Как обычно. Весь расчет на то, что человека не будут искать.

В феврале этого года Максимиллиан Альберт ван ден Берг, князь Сонно, плейбой и финансовый аллигатор, столкнулся с неразрешимыми личными проблемами. На самом деле, конечно, настоящих проблем не было, но звездный принц имеет право на капризы, если они законны и романтичны. Князь добровольно отказался от всего имущества в пользу своей бывшей жены, которую любил слепо и безрассудно, сменил фамилию и ушел в армию. Под именем Максима Люкассена он служил в округе генерала Рублева, который старательно притворялся, что никогда раньше не встречал этого человека. Служил не за страх, а за совесть, имел репутацию лихого и отчаянного, но притом безусловно честного и надежного офицера.

Летом его откомандировали в распоряжение генерала Мимору, в третий округ. Фронтир, повышенный риск, спецзадание. В принципе, ничего страшного: доставить груз на строящуюся базу и забрать отслуживших контрактников. Вся сложность – что путь никак не прикрыт, и база не защищена от атаки сверху. На обратном пути коммандера Люкассена внезапно понесло за Фронтир, в глубь чужой территории, там он поднял мятеж, его сторону приняли три члена команды. Люкассен собирался перегнать корабль к диссидентам, но помешали офицеры-контрактники. У них кончился срок службы, но ведь не совесть… На борту началась перестрелка, и все, что смогли Люкассен с его подельниками – взять заложника и уйти на поверхность ближайшей планеты. Коммандер уже был тяжело ранен. Через сутки заложник сумел бежать, угнав челнок. Он и сказал, что Люкассен мертв. С корабля отправили поисковую группу. Группа обнаружила труп, с него сняли идентификационный чип, а тело оставили на месте: в том районе свирепствовала чума, была немаленькая опасность заражения. Подельники Люкассена затерялись, их следы не обнаружили.

Все бы ничего, только планета, на которую спустился умирающий Люкассен, называлась Саттанг. И была она единственным в нашей галактике действительно независимым государством. Вся диссида: Эльдорадо, Куашнара, Шанхай – это, в сущности, бунтарски настроенные земляне. Их независимость держалась на том, что они сумели улететь далеко от Земли, а когда федеральный центр спохватился, отщепенцы уже окрепли и представляли собой нешуточную силу. Прозвище «диссиденты» достаточно полно отражало их суть. Людям надоело подчиняться Земле, вот и все. Шанхай стал огромной, раскинувшейся на десятки планет Китайской империей, Эльдорадо – типичной латиноамериканской диктатурой, а Куашнара мало чем отличалась от нормального федерального штата, разве что порядки там попроще. Из всех диссидентов Земля признала независимость только Куашнары. При этом с Шанхаем поддерживался вооруженный нейтралитет, а вот с Эльдорадо шла необъявленная, упорная и жестокая война. И обычно под изменой подразумевали переход именно на сторону Эльдорадо. А Саттанг стоял особняком.

Когда началась массовая колонизация, человечество с изумлением и радостью обнаружило, что у него есть братья по разуму. В нашей галактике нашли еще три гуманоидные расы. Две первые замерли в развитии, причем на очень раннем этапе – еще догосударственном. Разумеется, у них были какие-то самоназвания, только никто из землян их не знал. Первую расу прозвали эльфами – за небольшой рост, хрупкость и изящество сложения, кукольную красоту. Вторую – орками, потому что они больше всего напоминали горилл, освоивших прямохождение. Никаких вопросов, что с ними делать, не возникало: без помощи Земли эти виды гуманоидов довольно быстро вымерли бы от накопившихся болезней. Их нативные планеты вошли в состав федерации, но скорей на правах заповедников. Эльфов и орков вывозили десятками и сотнями, адаптировали к нашему обществу. Правозащитники кричали, что мы убиваем самобытную культуру, – но они всегда это кричат. Как по мне, только растворение в нашем социуме дало мощный толчок к развитию что эльфам, что оркам.

Третья раса была другой. В сущности, она от человека отставала не так уж сильно. Мы звали этих ребят индейцами – а они не возражали. Они вообще не сопротивлялись ничему, что мы вносили в их жизнь, – но строго на нашей территории. Свою культуру индейцы от нас прятали. То ли считали нас неверными, то ли правило «со своим уставом в чужой монастырь не лезь» у них работало как закон. Но о колонизации их родной планеты речи никогда не шло. Физически, думаю, у людей не возникло бы проблем: технологически мы обогнали индейцев на несколько тысяч лет. Зато моральный аспект просматривался невооруженным глазом даже без правозащитников. У индейцев было свое государство, письменность, ремесла и развитая религия.

Мы с ними не воевали. Никогда. И не рассматривали Саттанг как потенциального противника. В сущности, мы жили с индейцами настолько дружно, насколько вообще это понятие применимо к гуманоидам разных видов. Биологически люди и индейцы были совместимы, дети получались красивые и умные. Отношение к индейцам в обществе было куда лучше, чем в незапамятные времена – отношение белых к неграм. Причем ксенофобии не отмечалось с обеих сторон. Нынешний индейский царь, например, родился на Земле, окончил не только престижную школу, но и Государственный университет в Мадриде, мечтал добиться для индейских иммигрантов на нашей территории статуса народа и стать сенатором. Его мать была индейской царевной, а отец – генерал Шумов, младший отпрыск княжеской семьи русского происхождения. С какого похмелья генерал назвал сына-полукровку Патриком, никто не знал, но факт есть факт: нынешнего индейского царя звали Патрик Александрович Шумов. Его с трудом уговорили сесть на прадедовский трон, и, по слухам, если поначалу у него были какие-то свои взгляды на роль монарха в тамошней культуре, то теперь он понял, во что вляпался, и крепко запил. Ему на Саттанге было грустно и одиноко, он привык к совсем другим условиям. И уж конечно, скорей бы он сам попросился обратно к нам, чем кто-то из наших перебежал к нему по идейным соображениям. Другое дело, что на Саттанге некоторые скрывались от правосудия. Это – да. Но таких беглецов никто не считал изменниками и не называл так. Обычные уголовники. Если индейцы их выявляли, то передавали Земле незамедлительно.

Поскольку Государственный университет был одним из четырех, составлявших знаменитый Мадридский кампус, Патрик, естественно, водил знакомство со всеми более-менее заметными преподавателями и выпускниками Четырех университетов. С ним дружили и Алистер Торн, ныне восходящая звезда контрразведки, и бывший мой босс Август Маккинби, инквизитор первого класса, и даже мой брат Кристофер, не так давно внезапно для всех превратившийся в звездного принца. Патрика знали и мы с Кидом Тернером. А с Максом у Патрика одно время были такие тесные отношения, что они по всем вечеринкам ходили вдвоем, чем даже породили беспочвенные слухи. Потом рассорились. Вроде бы из-за девушки. Но рассорились не насмерть, а как типичные принцы: слегка подрались и разошлись, довольные собой и друг другом.

Теоретически, я могла представить ситуацию, когда Макс просит у Патрика убежища по старой дружбе. Как бывшая жена Максимиллиана ван ден Берга – да-да, та самая бывшая жена, – я иллюзий на его счет не питала. Макс был эпатажником и авантюристом до мозга костей. Но на практике Патрик – последний человек, к которому Макс обратился бы за решением своих личных проблем. Скорей он пришел бы к моему бывшему боссу.

– Значит, проблемы были не его, – только и сказал Кид Тернер.

Я хотела сказать то же самое, Кид просто опередил меня.

– Хорошо, но чьи тогда? Среди его знакомых было трое, кто так или иначе завязан на Саттанг. Патрик, Фирс Ситон и мой брат Крис. Патрик царствует, Фирса на Саттанге казнила храмовая стража, а Крис нашел, что искал, в совершенно другом месте… В любом случае, я не представляю, что должно было случиться, если Макс дезертировал.

– Ты ведь в последнем деле довольно много узнала про Саттанг? – невинным тоном обронил Кид.

Я понимала, что он спросит. Его волновало, удастся ли договориться о помощи с моим бывшим боссом. Три года я работала ассистентом у инквизитора первого класса Августа Маккинби. Август имел славу человека, способного раскрыть преступление любой сложности. Когда погиб Макс, Августу предложили взять на себя расследование. Он отказался. Притом все заинтересованные стороны не без оснований полагали: Август знает больше, чем контрразведка и федералы, вместе взятые, но заняться этим делом почему-то не хочет. И объяснять свой отказ не желает. Он и меня пытался отговорить. Может, если бы мы не поссорились незадолго до этого, я и поддалась бы.

Чисто формально я все еще работала на него. Эта формальность играла роль прощальной премии: Август считал, что мне пригодится статус его ассистента. Я возмущалась. Я не желала пользоваться ничем, что осталось мне от той работы и напоминало о ней. Но…

Но по всему выходило, что другого варианта просто нет. Либо я ассистент инквизитора с соответствующими полномочиями, либо у меня связаны руки и завязаны глаза. Я не представляла, как иначе справиться с этой невразумительной миссией. Такое ощущение, что я напрочь отвыкла от армейских реалий. Или отвык наш военный министр. Задание сводилось к формуле «пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что». Всю информацию, похоже, мне придется добывать самостоятельно.

– Кид, я уже думала об этом. Когда мы искали Криса, тоже все указывало на Саттанг, а что оказалось? Боюсь, здесь то же самое.

– Август об этом что-нибудь говорил? – прищурился Кид.

– Да, открытым текстом. Если тебе интересно – он обещал прислать мне свои материалы. И сам работает в параллели, но по другому делу. Там-то точно Саттанг. Обстоятельства смерти Фирса Ситона.

– Вот оно что. Кстати, тоже весьма мутное дело. Очень хорошо, что Август за него взялся. У меня, если честно, давно руки чесались, но не было полномочий. Значит, все-таки парни нашли там нечто ценное…

Фирс был одним из друзей моего брата, Криса. И несколько лет назад они вдвоем летали на Саттанг. Сумели проникнуть в закрытый храм и своими глазами увидеть индейскую святыню – у нас ее прозвали «Великая Мэри». Запредельной красоты золотая статуя молодой женщины, с виду – произведение искусства, недоступного индейцам в силу их технологической отсталости. Оно и землянам было бы не по зубам. Крис утверждал, что эта статуя служила приводным маяком для кораблей Чужих. Корабли не прилетели, Чужие сгинули, а их ненужным маякам поклонялись язычники. Так оно обычно и бывает.

– Кид, я еще могу поверить, что Фирса убили из-за индейского золота. Но Макса?! Кроме того, Крис жив-здоров, а ведь видел то же самое, что Фирс. Нет, не в золоте дело. Золото слишком дешево для таких ставок в игре.

– Вот и я думаю, что же они могли отыскать там, если золото – слишком дешево. А как это формулировал Крис?

– Крис увидел то, что увидел: памятник исчезнувшей цивилизации. Чисто технологической, инженерной ценности для нас не имеет. Коллекционная ценность вполне измерима деньгами. Кровью там платить не за что.

– Макс мог знать о том путешествии?

– Не только мог, но и знал. Крис рассказывал ему. Думаю, будь там что важное, Макс давно изыскал бы способ глянуть. А он Саттангом не заинтересовался нисколько.

– Я тоже не могу представить, что там могло быть. Значит, чего-то мы о Максе не знаем.

Я кривовато улыбнулась:

– Кид, ты ж за этим меня и посылаешь? Чтобы узнать.

– Да я бы уже знал, – Кид поморщился, – если бы Август изволил объяснить, почему отказывается работать по этому делу.

– Мне сказал, что бесперспективно.

– Ты веришь?

– Допускаю, что это может быть правдой.

– Что ж, – Кид вздохнул, – у него есть выбор, работать или нет. У нас – нет.

– У меня, между прочим, тоже есть выбор. Я еще не подписала контракт. У меня только моральный долг офицера. И мне уже не двадцать лет, когда я пошла бы в ад пешком, лишь бы не сочли трусихой. Когда мне важно было отстоять титул лучшей на курсе, хоббитской гордости и так далее.

– О, – Кид поднял палец, – взрослеешь.

– И твое мнение на сей счет для меня тоже некритично, – ответила я любезностью в том же стиле. – Август сказал открытым текстом, что я иду на верную смерть. Я сделала вид, что так и было задумано, что без Макса мне жизнь не мила. Но вообще-то я умирать не собираюсь. У меня есть свои планы на жизнь, и я не хочу от них отказываться.

– Отлично. А я рад, что у тебя есть планы. Хуже нет, когда твой исполнитель – будем называть вещи своими именами? – не знает, куда себя приткнуть. Мне нужно, чтобы ты вернулась с победой. Твои планы – лишний стимул.

– Не спеши, Кид, – я улыбнулась широко и недобро, – я ведь не давала согласия. И не дам, пока не пойму, что происходит.

– Так я тебе объясню. Из Колина Ронту потихоньку выковывается лучший военный министр на моей памяти. Этот парень умен, дипломатичен, дальновиден и склонен любить родину. Но видишь ли, в чем дело. Такой пост требует не столько профессионализма, сколько светскости. Точней, светскость – одно из требований к министру как к профессионалу.

– Прописные истины? – спросила я нарочито доверчивым тоном.

– Информация к размышлению, – отрезал Кид. – Министр на посту уже скоро год, а все еще не совершил ничего масштабного. Не дал повода оценить по достоинству свои таланты. И тут ему подворачивается эта мутная история. Он отлично знает, кто такой Максим Люкассен. Как и все нормальные люди, не верит в измену. Когда министру с нескольких сторон начали нашептывать, что в поиск надо послать тебя, он задумался. Навел справки. Пришел ровно к тому же выводу, что и я, и, видимо, Август. Ты потеряла квалификацию. С миссией не справишься. Но в самой этой очевидности кроется некий подвох. А подвох такой, что ты три года работала фактически детективом. И вот это уже интересно. У министра есть сведения, что происходит нечто странное. Происходит в Эльдорадо, в Куашнаре, в нашем третьем округе и кое-где еще. Все сведения – абсолютно неверифицируемые. И тут в эту мутную водичку падает Берг. И исчезает.

– Макс – это повод? – прищурилась я.

– Конечно. Но, Делла, повод надо отработать на сто процентов. Тебе действительно придется лететь на Саттанг и искать там все, что осталось от этого паскудника. Но туда ты полетишь в последний момент.

– Отлично. И в каком же качестве я должна работать на нашей территории?

– Разумеется, в обычном и привычном. Как ассистент инквизитора. Август взял дело Ситона? Прекрасно. Все, что имеет отношение к делу Ситона, ты передашь боссу. А то, что увидишь попутно… Ты ведь сознаешь свой гражданский долг? Поэтому, заметив факты измены, не станешь молчать? Вот эти факты ты сообщишь мне.

– Вводная?

– Только официальная информация.

– Ну ясно. Я должна подтвердить или опровергнуть сведения министра. Вслепую.

– Именно. Итак?

– Без вариантов.

– Приступайте, капитан Берг. И… удачи.

Я только улыбнулась.

* * *

Меньше всего я ожидала, что меня побеспокоит Дик Монро. Строго говоря, этим вечером я никого не хотела видеть. До меня наконец дошло, что Макса, моего любимого Макса больше нет. Слезы прорвались наружу, я заперлась в номере мадридского отеля, оставив персоналу указание – не беспокоить.

Дик не стал даже предупреждать. Он явился без приглашения и теперь сочувственно глядел на мою опухшую от рыданий мордашку. Старый, безумно элегантный, с застывшей презрительной миной на лице. Он оглядел гостиную в номере, отметил закрытые жалюзи, потом легко передвинул кресло поближе ко мне и уселся.

– Я принес тебе подарок, – сказал он и бросил на журнальный стол голографический кристалл. – Последнее фото Берга.

Я включила кристалл и с трудом узнала Макса. Он отрезал роскошные вороные кудри, сменив их на уставную стрижку. Отпустил бородку. Стоял у посадочного трапа челнока с какой-то некрасивой тяжелозадой женщиной.

– Его постоянный навигатор, Ида Рафферти, – пояснил Дик. – Ушла вместе с ним на Саттанг. Не найдена. Было еще двое: стюард и стрелок. Оба – индейцы. Муж и жена.

Он выпрямился в кресле. Трость, которую он носил исключительно ради шика, отбрасывала блики набалдашником.

– Генерал Мимору – темная лошадка. Взять меня: я дьявол и горжусь этим. В своей беспринципности я велик. А таких, как он, я презираю. Прежний командир Берга, Рублев, просто честный служака. Его не за что уважать такому человеку, как Берг, но – не за что и презирать. Мне сказали, они неплохо ладили. А Мимору – мелкий ограниченный гаденыш. Это не только мое мнение. Я видел Мимору один раз в жизни. У него нет куража. Совсем. Он не решится даже украсть по-крупному. А живет слишком хорошо для своего положения. Да, вроде бы у него богатая жена. Только этого мало.

Я не перебивала его. Разумеется, я уже знала все ключевые моменты и значимые имена. Но Дик Монро мог рассказать что-то неожиданное. Не обязательно факты: иногда оценочная информация важнее. Например, если такой человек назвал одного генерала честным служакой, а другого гаденышем, подтверждение не требуется, и так все ясно.

– Дьяволом быть хорошо, – продолжал Дик. – Многие двери открываются, потому что знаешь тайные грешки тех, кто за ними прячется. Жонглировать чужими грехами – моя страсть. Моя дьявольская страсть. И вот что принес в клювике один из моих грешников. Дело было на Саттанге. Делла, ты ведь знаешь?

Я прищурилась.

– Я понимаю, что тебе дали вводную. Я тоже читал этот рапорт. Он считается единственным рабочим источником. Доставить груз на Тору-2, база открытая со всех сторон, бери не хочу. Теоретически опасно. Оттуда надо взять людей и доставить на базу «Кромвель». По дороге Берг заходил на «Абигайль», где дозаправился. После «Абигайль» резко сменил курс и пошел на Саттанг. На орбите Саттанга простоял двое суток, поднял мятеж, сбежал вниз и исчез. Заложник вернулся сам, на том же челноке, на каком Берг ушел с борта. Весь челнок перемазан кровью Берга и его сообщника-индейца. Труп Берга обнаружили в километре от места посадки, в лесу, закиданный ветками и камнями. Никаких следов его сообщников, которых должно быть трое. Само собой, это все подозрительно. Поэтому туда забросили две группы подряд. Первую индейцы убили на месте. Заметь – на месте посадки Берга. Это, оказывается, храмовые земли. И взяли ребят в тот же день, как они появились. Заложник Берга просидел там энное время – и ничего, унес ноги. Поисковая группа с корабля шлялась по священной земле двое суток и улетела как ни в чем не бывало. А подразделение спецназа уничтожили через несколько часов. Удивительно, да? Вот и я задумался. Вторая группа высадилась сильно южнее на нейтральной территории, проработала месяц, после чего ее тоже перебили, и тоже за святотатство. При этом за месяц группа не нашла ничего, кроме места посадки челнока. Ни останков Берга, ни его сообщников там нет. А место посадки – в трех километрах от храма Матери Чудес. Это крупнейший храм Саттанга.

Я молча прикрыла глаза. Поэтому меня и направляют туда.

– А теперь послушай, что знаю я. Ничего доказать нельзя. Никаких записей нет. Это все – личные впечатления некоторых людей. Так вот, никакую боевую миссию коммандеру Люкассену не поручали. Обычная транспортная. Туда – оружие, обратно – людей, чей срок контракта закончился. Тору-2 действительно не защищена. Только по факту в том секторе спокойней, чем в Ядре. Вообще неясно, зачем там потребовалась база. Теоретически – переносят с Тору-1, поскольку планета быстро развивается, и есть смысл вынести охрану чуть дальше. На базе есть прекрасно оборудованный космодром. Там стоит контингент, что-то около полутора тысяч человек, плюс колония поселенцев – тысяч пять или шесть. Особых контактов между вояками и поселенцами нет, и вообще непонятно, что это за колония. У них очень мало женщин, стариков и детей не замечено. Формально это религиозная община. Ничего толком не разрабатывают, все необходимое им присылают с Большой земли, территория общины обнесена высоким забором. Военным по личному распоряжению командующего запрещено вести наблюдение за общиной. Маршруты пролета расписаны так, что над общиной небо всегда свободно. Тем не менее, кое-какие сведения есть. С воздуха община выглядит странно. Там казармы. Это все, что известно. Вот туда Берг доставлял груз и оттуда же забирал контрактников. Триста человек. При общей численности контингента – в полторы тысячи. Замену не привез. Комендант – парень замкнутый и нелюдимый, болтать не любит.

Я запоминала, отмечая для себя вешки – для подробного расследования.

– Очень странно, что туда послали Берга. Да, понятно, у Рублева он тоже возил контрабанду, причем, заметь, не на грузовике, а на перехватчике. Сама представь, насколько сложные задачи, если нужен корабль с динамикой перехватчика и пилот уровня Берга. Возил, как мне хвастались, ювелирно. А тут – явно не его уровня работенка. С этим справился бы любой нормальный возчик. На Тору-2 есть космодром, а значит, никаких трудностей с посадкой-стартом. Проскакивать между патрулями не надо, от пиратов удирать – да не смешите, там пираты сами все в погонах. Но Мимору запросил у Рублева надежного командира в ранге коммандера со своим экипажем. И ему прислали, хотя возчиков пруд пруди на любой базе… Не знаю, может, по военным понятиям на крейсер никого меньше коммандера сажать нельзя. Потому что Мимору дал именно крейсер. Не новый, но полнофункциональный. С системой бескосмодромной посадки. Штатный экипаж с крейсера ушел, вместо него полетели четверо: коммандер Люкассен, его навигатор лейтенант Ида Рафферти, стрелок-индеец по имени Кер, стюард-индианка Санта – жена Кера. В таком составе летать можно, но мало-мальски серьезную боевую задачу не выполнишь, хоть тресни… На Тору-2 коммандер Люкассен прибыл точно по расписанию. Сдал борт, отправился на отдых. Посетил коменданта. Через трое суток, опять же точно по расписанию, принял на борт триста восемнадцать человек и стартовал. Через сутки, проходя мимо базы «Абигайль», запросил разрешение на посадку для дозаправки и пополнения запасов воды и кислорода. Ему разрешили. И вот дальше – то, чего ты не знаешь. Люкассен встретился с комендантом базы «Абигайль», тот спросил, нужны ли места в гостинице для его пассажиров. Люкассен ответил, что его пассажиров лучше не выпускать к нормальным людям. Пока крейсер обслуживали, Люкассен воспользовался архивами базы, но что проверял – неизвестно, он работал со своего чипа. Коменданту показалось, что Люкассен искал какого-то человека. Кроме того, комендант удивился, что он попросил дозаправки. Ресурсов корабля хватало, чтобы дойти до базы «Кромвель», куда Люкассену и надлежало прибыть. Повода для отказа не нашлось, у Люкассена был личный приказ командующего. Это ничего особенного, такие разрешения дают всем, кто возит контрабанду, просто на всякий случай. И он загрузился так, словно собирался прыгнуть на Дикий Запад. Через час после убытия коменданту доложили, что крейсер изменил курс и идет не к «Кромвелю», а именно на Дикий Запад. Комендант доложил генералу Мимору, тот ответил, что с выходками Люкассена разберется сам. Важно: комендант не то чтобы в контрах с командующим, просто человек другого круга и формации. Владимир Иноземцев, запомни это имя, он может пригодиться. По моим каналам на него особого компромата нет. То бишь обычный честный офицер, у которого наверняка в загашнике много чего интересного, но он этим не торгует. Не вор.

Я нащупала сигареты в кармане жакета. Я бросила курить, но сегодня днем положила пачку в карман. Тоже – на всякий случай. Кажется, этот случай наступил. Дик, не моргнув и глазом, достал из внутреннего кармана малюсенькую пепельницу-раковину и подал мне. Протянул зажигалку.

– Как ни удивительно, но патрули не заметили, когда крейсер Макса прошел кордон. Его просто не засекли. Он встал на орбиту Саттанга. Первые сутки было тихо, на вторые Люкассен поднял мятеж. Застрелил нескольких пассажиров, сам с экипажем и заложником сумел угнать челнок и ушел в атмосферу. Среди пассажиров нашлись пилоты, а командование принял один из офицеров. На третьи сутки крейсер попытался совершить спуск в атмосферу, но сесть не смог ввиду неустранимой поломки в системе бескосмодромной посадки. Тут на борт вернулся угнанный челнок – его привел заложник. К «Кромвелю» корабль прибыл через две недели с триста тремя пассажирами на борту. И еще одна обмолвка. Нигде не зафиксированная. Люкассен должен был доставить некий груз. Так вот, на корабле его не было.

Моя сигарета кончилась в три затяжки.

– Если хочешь знать мое мнение – Берг убит, – закончил Дик. – И труп на Саттанге оставили не из-за чумы, а именно потому, что по нему слишком хорошо видно, как он убит. И убит на корабле. Вместе с экипажем. Их зарезали и сбросили в океан. А потом инсценировали их бегство. «Заложник» взял челнок, смотался вниз, отжег посадочно-стартовое пятно и мухой вернулся на корабль, пока его не прирезали индейцы.

– Похоже на правду.

– Мятеж поднял не Берг – его пассажиры. Я кое-что услышал, буквально вчера. У Фирса Ситона были конкуренты. «Черные археологи». У них лагерь прямо на Саттанге. Есть подозрение, что торговля индейским золотишком – только прикрытие. Понятия не имею, чем там еще можно торговать, ну нет там ничего ценного. Или мы чего-то не знаем. Координаты лагеря я достал, мало ли, тебе пригодятся. С виду вроде бы никакой связи, но я нутром чую – связь есть. Держи, разберешься, – он положил на стол карточку с чипом. – Делла, я знаю, что твоему горю не помочь. Но если ты вдруг захочешь привезти тело бывшего мужа в семейный склеп – корабль тебе я организую.

Он встал.

– И не потому что я такой приверженец закона. Я презираю закон, только у сыщиков всего мира мозгов не хватит меня поймать. Я делаю это потому, что мы когда-то были друзьями, Делла. Я не любил Берга. Но он не сделал ничего, чтобы отказать ему в приличной могиле. И если твоя совесть потребует отдать ему последние почести – я помогу. Просто так.

Он направился к двери. Я поднялась проводить его.

– Не стесняйся обращаться ко мне за помощью, – сказал Дик Монро на прощание. – Раньше тебе помогал Берг, но его больше нет. Я не оставлю тебя. И не беспокойся – я не предложу такой помощи, за какую ты рискуешь сесть в тюрьму. Все будет чисто.

– Спасибо, Дик, – выдавила я.

Он отечески поцеловал меня в лоб и уехал.

* * *

Мне не стоило звонить матери Макса. Особенно зная, что на Сонно ночь. Но я поняла это только потом.

– Здравствуй, Валери, это Делла.

– И что тебе нужно? – очень холодно спросила она.

Валери была пьяна. Как обычно. Кажется, я ни разу не видела ее трезвой.

– Ты… ты, случайно, не знаешь, как можно найти Макса?

Мне нельзя было говорить о его смерти. Это военная тайна. И я не знала наверняка, сообщили его семье или нет.

– Вот оно что, – протянула Валери. – Деньги. Ты думаешь, я уговорю поверенного изменить условия? Чтоб княжество отдали тебе прямо сейчас, без ограничений? Да черта с два. Послушай, ты, хитрая дрянь. Мне наплевать, во что вляпался Макс. Просто уже наплевать. Сдох – так ему и надо. Если он докатился до предательства… Впрочем, этого стоило ожидать. Князь Сонно, который бегает за какой-то потаскушкой, забыв о долге перед семьей, – это уже не князь. Я счастлива, что у него нет детей. И Татьяне я запрещу выходить замуж. Выйдет – я ее больше не знаю. Я хочу, чтобы этот чертов род наконец прекратил свое существование. Одни идиоты. Мне надо было сделать аборт, когда я залетела Максом. Хотела же. Я хочу, чтобы ты накрепко запомнила одно. Титулом хоть подавись, но если ты, сука, только посмеешь явиться на Сонно – я тебя застрелю. Мне терять уже больше нечего. Поняла? И забудь этот номер.

Она отключилась. Я посидела еще немного, потом кишки свело от лютой обиды. Я ничего, совершенно ничего плохого не сделала Валери. Если, конечно, забыть, что я бросила ее сына. Но это ведь не повод проклинать меня? Мы развелись восемь с лишним лет назад. До прошлого года Валери держалась со мной дружески. Притворялась ради Макса? А теперь его нет, и лицемерить ни к чему.

Н-да. А ведь я всего лишь хотела, чтобы Валери рекомендовала мне надежных людей из ветеранов. Таких, какие могли бы составить мой экипаж на пожарный случай. И у кого еще спрашивать, как не у Валери? Она ведь коммандер в отставке. И уже, было дело, помогала.

Посидев тихонько, я достала темно-синюю коробку и вынула княжеский перстень. Его носил Макс. И я буду носить. Как носила после развода его фамилию.

Просто на память.

* * *

– Делла, ты всегда можешь рассчитывать на меня, – негромко сказал Йен. – Я понимаю.

– Я… я сама не знала, что люблю его так сильно. Любила.

– Нет, Делла. Любишь. Я знал. И быстро понял, что заменить его не смогу. Хотя мы оба старались.

Мы сидели в маленьком кафе на тихой улице в трех кварталах от штаб-квартиры Агентства федеральной безопасности. Пили горячий шоколад. Рядом с моей чашкой стояли бокал с виски и пепельница. На моей руке мрачно блестели зеленые бриллианты в фамильном перстне Сонно.

– Я не верю.

– Дел, к сожалению, это правда. Он действительно погиб. На Саттанге есть наше посольство, есть резидентура. Рублев давал запрос на поиск. Местные власти пошли навстречу. О Максе ни слуху ни духу. Его нашли бы, будь он жив. Скорей всего, погибла и Ида Рафферти, а индейцы растворились в местном населении. У одного из них на Саттанге есть родня. Родню оповестили, но – безрезультатно. Оповещали местные власти. Если индеец из страха уговорил родню не выдавать его – значит, действительно была измена. И Макс погиб так, как рапортовали выжившие. Если же его убили… то его убили. Я уверен в одном: будь он жив, мы бы знали.

– Я не верю, что он предал.

Йен вздохнул.

– Прости, я не понял. Я тоже не верю. Поэтому и инициировал дополнительное расследование нашими силами. Когда на меня вышел Кид Тернер, я понял, что не одинок в своих подозрениях. Значит, ты решила лететь на Саттанг?

– Не могу же я бросить его там, – я всхлипнула. – Даже мертвого. Мертвого – тем более, он ведь не может уже сам о себе позаботиться.

– А Август?

– Он не летит, конечно. – Я помолчала. – Я больше не работаю у него. Долго объяснять. Долго и не хочется.

– Как знаешь. – Йен помолчал. – Дел, как только будут соблюдены все формальности… Мы уже работали. Сейчас я не имею права даже намекать. Заканчивай с формальностями, а я готов помогать хоть сейчас.

– Хорошо, Йен. Мне просто нужно очнуться. Очнуться и включиться. И клянусь, я найду не только его труп. Я найду вообще все.

Йен грустно кивнул.

* * *

– А чем тебе не нравится псевдоним «Ева Браун»? – искренне удивился Кид Тернер.

– Тем, что так звали жену Гитлера.

– Гитлер предал человечество. Макс считается предателем, ты жена предателя. Символично, по-моему. Люди с чувством юмора оценят.

– Он не предавал!

– Так и замечательно. Кому придет в голову, что такой нелепый псевдоним взяла себе жена честного человека?

– Если уж тебе хочется исторических параллелей, то, согласись, Жозефина Богарне звучит куда круче, – ехидно заметила я. – Тем более что она, как и я, разведенная жена.

– Ты б еще Медеей назвалась, – парировал Кид. – А что, тоже брошенная жена.

Я сдалась.

– Она хорошая, эта Ева, – заверил Кид. – Совершенно как настоящая. Путешественница, журналист-натуралист, ее посылают туристические агентства открывать новые маршруты. Ева может появиться где угодно в любой момент, и никто не удивится. Два раза в одном месте не бывает, ей это неинтересно. Очень хорошая Ева.

Я пожала плечами. На самом деле мне было безразлично. Ева так Ева. Хотя, конечно, это издевательство. Капитан тактической разведки Офелия ван ден Берг, княгиня Сонно, рабочий псевдоним – Ева Браун. Охренеть не встать. Одного не отнять: совершенно ничего общего с моим настоящим именем.

Я отвыкла носить форму. Спецразведчик надевает форму редко. Полевую – когда ожидает назначения, на базе. Надо же в чем-то ходить. А на праздники мы надеваем парадную – черную с серебром и сапогами по колено. И с двумя ножами. Диверсионный кинжал на поясе и прямой широкий нож за голенищем. Полевая форма – только с кинжалом, тактический нож каждый подбирает сам, какой ему удобнее. Курсантская форма без оружия. Такую я носила, будучи студенткой. И сейчас, когда я прошла по территории университета, на меня никто не оглянулся. Хоббит как хоббит. Только на кармане куртки – булавка с парой малюсеньких меховых тапочек. Тапочки дарят выпускникам, потому что мы – хоббиты. Древние хоббиты носили такую обувь и поэтому ходили бесшумно. Они были разведчиками и всегда доходили до цели.

Оно конечно, я понимала – оглядываться не оглядывались, но заметили меня все. Пока я говорю с Тернером, юные хоббиты проверяют по базе, уточняют детали. Через полчаса наверняка будут ждать на улице – я все-таки местная знаменитость. Слава почему-то нисколько не радовала меня. Только не сейчас.

Передо мной на столе лежали документы. Диплом об образовании, разрешение на хранение, ношение и применение всех видов стрелкового оружия, лицензия на пилотирование малотоннажного атмосферного, надводного, подводного и космического транспорта. На имя Евы Браун. В конвертике – чип. Меня учили самостоятельно менять чип. Ничего сложного, но если рука дрогнет, легко сжечь себе все нервы вплоть до спинного мозга.

– К тому же, Делла, это ведь не основной чип, – добавил Кид.

– То есть? Кид, я плохо поняла: что с моей легендой?

– А зачем легенда? – удивился Кид. – Она тебе не нужна. Ты же ассистент инквизитора…

Я закатила глаза. Очень выразительно.

– …уважаемый человек с безупречной репутацией. У тебя есть задание. Я списался с Маккинби, он прислал копию лицензии и договор на Ситона. Удивился, почему этим не озаботилась ты, – поддел меня Кид. – Я ответил… Тебе интересно, что я ответил?

– Соврал небось?

– Ну что ты, как я мог? Я вообще честнейший человек, если ты забыла… Я сказал, что ты очень расстроена и огорчена. Что раньше ты держалась из гордости. А стоило тебе оказаться в одиночестве, как беда предъявила свои права. И я, конечно, вошел в твое положение и дал трое суток на отдых.

Впервые в жизни я готова была ударить Кида.

– Ты… ты что, так и сказал ему?! – прошипела я.

– Конечно. А пусть ему будет стыдно, – простодушно ответил Кид. – Он же отлично понимал, что ты физически не сможешь отказаться от этой миссии. Ну и чего он выделывается-то?

– Кид, я бы хотела предупредить тебя: не стоит шантажировать Августа мною.

– А его никто и не шантажировал.

– На мою судьбу ему наплевать.

– Это его личные трудности. Главное, что он пообещал – и уже мне! – подготовить и переслать все материалы. Перешлет он тебе, через пару недель.

– Если кого-то тут интересует мое мнение, то от сотрудничества с федералами будет больше пользы.

– Ты про Йена Йоханссона?

– Он говорит, для нас много интересного.

– Не сомневаюсь. Договоренность о сотрудничестве есть, можешь не волноваться. Здесь, – Кид глазами показал на стопку карточек на столе, – ты найдешь все, что нужно. А насчет Евы Браун не парься. Без этого вообще можно было бы обойтись. Но вдруг тебе потребуется скрыться? Или, наоборот, появиться незамеченной? Приятно иметь такую возможность.

Я только покачала головой.

– Пожалуй, я прямо от тебя поеду к Йену.

– Держи меня в курсе.

Разведчик не говорит «Да, сэр».

Разведчики называют друг друга по имени.

Так принято.

* * *

– И ты была в этой форме, когда познакомилась с Максом? – спросил Йен.

– Нет. Я была в черных джинсах и омерзительной розовой майке.

– Гм. Просто ты в форме выглядишь так, что нельзя не влюбиться. Ужасно трогательно и беззащитно.

– Ну спасибо.

– Не за что, – Йен позволил себе улыбку.

Он распахнул передо мной дверь своего кабинета. Стандартное помещение два с половиной на четыре метра. Белые стены, яркий свет. Типовая мебель. Ноль индивидуальности. Йен пододвинул мне стул и включил кофеварку. Когда кофе сварился, налил в две чашки и поставил на стол. Я только пригубила – мне нельзя кофе.

– Тебя с ходу обрадовать или как?

Йен застыл. Потом прищурился. Я отметила, что раньше у него не было такого взгляда.

– С ходу.

– У меня нет никакого, мало-мальски осмысленного плана работы. Вообще.

– А ограничения? – отрывисто спросил Йен.

– Как обычно. На нашей территории – федеральное законодательство. Считай, что я по-прежнему ассистент инквизитора.

– Ну, это еще не самое плохое, – выдохнул Йен. – Я боялся, что тебе, наоборот, навяжут какой-нибудь план, отвечающий всем стандартам армейского идиотизма.

– Прости, но та манера работы, какую от меня ждут, – и есть верх идиотизма. Это я еще Маккинби не обрадовала, что его ассистент ему больше не подчиняется, но отвечать за мои промахи, насколько я понимаю, именно господину инквизитору первого класса, и никому больше.

– Естественно, – Йен пожал плечами. – Начальство все такое. Нипочем не станет отвечать за свои ошибки, если есть возможность свалить ответственность на другого. И лучше, если этот другой – не из их ведомства.

– Причем формально он работает по другому делу.

– Проблема, – вздохнул Йен. – Тогда я не имею права показать тебе материалы по Максу.

– Имеешь, потому что моя работа ассистентом – только легенда. – Я положила на стол карточку. – Проверяй.

Йен сунул ее в сканер, развернул виртуальный монитор и быстро прочел. Приказ директора Агентства федеральной безопасности об оказании помощи Офелии ван ден Берг по всем вопросам, связанным с поисками погибшего Максима Люкассена.

– Отлично, – кивнул он и вернул мне карточку. – То, что надо.

– Есть и хорошие новости. Кид Тернер обещал, что работать будем все вместе.

– О! То есть я могу не бояться, что в один прекрасный день ко мне явится какой-нибудь лощеный Алистер Торн и заберет улики?

– Можешь. Кид на твои находки не посягнет. Если, конечно, ты не отыщешь что-нибудь по факту реальной измены. Это придется отдать.

– То есть поиски Макса – лишь повод, я верно понял? А что про действия, приравненные к измене?

Я отрицательно покачала головой.

– Ого, – у Йена заблестели глаза. – Похоже, кто-то кому-то сильно насолил, если даже корпоративная солидарность отложена до лучших времен… Отдать офицера гражданскому суду – какая утонченная месть.

– Я об этом не подумала.

– А о чем подумала?

– О том, что контрразведка банально перегружена. Помянутый тобой Алистер Торн конкретно утонул в деле Куруги и «Энимоушен», и вместе с ним – четверть всех наличных следователей. Сам понимаешь, туда оттянули все таланты.

– Как по мне, это даже лучше.

– И вот тебе персональный привет от Кида Тернера, – я положила вторую карточку. – Все материалы, которые на данный момент есть у него.

– Официально или так?

– Официально.

Йен просмотрел.

– Я все это уже видел. Показали для ознакомления, без права использования. Хорошо, что теперь можно использовать. Ты сама это читала?

– Нет еще.

– Потом прочтешь. Курить можно. Значит, смотри, что у нас есть. Есть чип коммандера Люкассена, есть бортжурнал, есть рапорты Рублева и Мимору. Есть бывший заложник Люкассена. И у нас есть триста три пассажира. Есть допросы всех свидетелей, которые видели Макса на Тору и базе «Абигайль». Допросы очень качественные, оснований не доверять им нет. По факту что-то знают заложник и три пассажира. Остальные не присутствовали, когда Люкассен совершил измену, и о мятеже узнали, когда началась перестрелка на борту. Пассажиры твердят, что вообще ничего не поняли, там две трети и не видело, и не слышало ничего. И есть рапорт механиков о состоянии корабля. У него выведены из строя системы бескосмодромной посадки и старта. Намеренно и необратимо. Чип в данный момент у нас, бортжурнал у контрразведки, заложник у военных, свидетели черт знает где. Ты все это прочитаешь сама. Я не хочу сбивать тебя с толку, мне важно знать твое мнение.

– У меня есть мнение, – сказала я. – Сразу. Чип проверяли?

– Да. Нам его, собственно, на дополнительную экспертизу передали. Никаких сомнений.

– Ты помнишь историю с чипами?

– Поэтому я и ждал, пока к расследованию подключитесь вы с Августом. Августа не будет, что ж, справимся сами.

– А без меня ты никак не мог попросить Хуана Антонио?

– Уже. – Йен помолчал. – Он не нашел, к чему придраться. Интуитивно – да, чует подделку. Но и только. Я связался с мастером Вэнем. Он в госпитале. Нашелся неравнодушный человек, оплатил лечение. Два дня назад Вэнь прилетел на Сибирь. Ему предстоит несколько серьезных операций.

– Он ведь слепнуть начал…

– Уже ослеп. Не беда, поправят. Но работать он не может.

Я побарабанила пальцами по столешнице.

– Ты ведь знаешь, кто такой Дмитрий Гаврилович Павлов?

Йен не сумел удержать смешок:

– Догадался. Я даже в госпитале у него был. Вчера. За час до того, как его забрали в операционную. Мне очень хотелось поглядеть, каков он в действительности, без маски.

– Разный. Даже без маски. На Сибири, на Земле – он один. А на Дивайне я увидела его настоящего. До сих пор ужасаюсь: это насколько же безрассудным надо быть, чтобы сунуть свои мозги в управляющий центр Чужих. Но Дима нас спас. Работать он, конечно, не сможет раньше, чем через неделю…

– Больше. Минимум две недели. Похоже, там идет речь уже о замене обеих ног.

– Тогда остается только Князев.

– Дел, ты меня недооцениваешь. И с ним я тоже говорил.

– И?

– Мне нечего предложить ему. Может быть, у разведки есть, чем его соблазнить?

– А-а, так он отказывается.

– Он не отказывется, он просто выше этого. Говорит, это все мирское, о душе надо думать. Целую проповедь мне закатил. Попробуй ты. У меня сложилось мнение, что он тебя уважает куда больше, чем всех остальных, кто работал по банде Бейкеров. Насколько Князев вообще, конечно, способен уважать тех, кто погружен в мирское. Похоже, у него защитная реакция такая, он теперь прячется в свою веру, чтобы его опять не соблазнили, как в прошлый раз.

– Хорошо. Эту проблему я решу. Бортжурнал?

– Подделан.

– Вот так.

– Да, и никто особо этого не скрывает. В материалах все есть.

Я снова постучала пальцами по столу.

– Где заложник?

– В военной тюрьме. Мимору посадил его до окончания следствия. Как важного свидетеля и вероятного соучастника.

– Можешь перевести его в федеральную?

– Уже дал запрос. Ответа пока нет.

– Что за секретный груз должен был доставить Макс?

Йен с деланым удивлением поднял бровь:

– Ты и это знаешь?

– Дик Монро сказал.

– Ах, Дик… Спасибо. Теперь я знаю, кто у нас сливает информацию. Используем. Дел, про этот груз ничего не известно. Его не должно было быть.

– Но…

– Обычная контрабанда. Ее в третьем округе возят все. Есть грузы «честные», это фактически снабжение незарегистрированных колоний. Есть «нечестные», это уже полный криминал даже по понятиям Фронтира… А тут – действительно ничего не известно. Знали двое. Оба погибли в ходе перестрелки на корабле. И все, что удалось найти мне, – единственная обмолвка одного из пассажиров, которому проболтался парень, впоследствии убитый. Утверждают, что застрелил его Макс. В упор. Безоружного.

– Версий две. Либо Макс хотел присвоить груз – в чем я, зная, сколько у него денег и как быстро он вынимает из воздуха еще больше, сомневаюсь, – либо он не хотел брать этот груз.

– Дел, просмотри все, что есть на данный момент.

– На жену Мимору у тебя что-нибудь есть?

– Работаю.

Я встала.

– Пойду изучать.

– Заходи, как будет, чем поделиться.

– И ты звони.

* * *

– Ну здравствуй, Василий Князев.

– И тебе не хворать, Делла Берг.

Нас разделял стол в зале для свиданий тюрьмы «Онтакама». Я смотрела на спокойного мулата, он смотрел на меня.

Талантливый, на грани полной гениальности, математик, умелый механик и удивительный раздолбай, Князев отдельно прославился тем, что его выгнал мастер Вэнь, а потом сказал остальным ученикам: будете валять дурака – закончите так же, как Васька. Мастер не ошибся: закончил Князев тюрьмой, и очень быстро. Исключительно по раздолбайству, вернее, слабоволию и склонности подпадать под дурное влияние. Может, это все к лучшему: подумать страшно, чего бы Князев натворил, умей он сам подчинять своей воле других. С его-то мозгами.

– Как тебе тут живется?

– Хреново. Не знаешь, моя бывшая жена вышла замуж?

– Нет. Родила мальчишку, назвала Беном, крестила в католичество.

– Вот зараза.

– Это жизнь, Василий.

– Все хотел спросить: а ты кто по вере?

– Агностик. Но крещеная – в лютеранской церкви.

– Православные с лютеранами ладят. В православии сейчас разрешено даже венчаться с протестантками без перекрещивания.

– Да у меня половина семьи такая, половина – такая… Любимый из моих кузенов – православный поп. Сейчас на Земле. Хочешь, попрошу его навестить тебя?

– Было бы хорошо. Здесь есть священник, но другой веры. Мне бы, конечно, православному батюшке покаяться… А твой как?

– Смотря о ком ты.

– Да с твоим боссом все понятно. Он никогда не женится. Даже на тебе. Хотя ты ему нравишься. Но у него та-акой соперник…

– Он погиб. Я вдова, Василий.

– Сочувствую.

– Спасибо.

Он помолчал.

– Тебе правда важно мое сочувствие?

– Правда.

– Почему?

– Потому что я засадила тебя в эту тюрягу, а ты мне сочувствуешь.

– Думаешь, я еще не совсем пропащий?

– Ты идиот, Василий Князев, но ты не подлец.

– Теперь тебе спасибо. Зачем ты пришла, Делла Берг?

– Чип.

– О-о, нет, не буду. Я дал обет, что больше никогда не прикоснусь к чипам.

Это обнадеживает, подумала я. Если он Йоханссону о духовном задвигал, а со мной – вот так по-простому, значит, есть шанс. Чипы Князева пугают, еще бы, они должны его пугать, он в тюрьму из-за подделки чипов угодил. Но это не повод совсем отрешиться от всего земного и потерять надежду. Йен просто не был похож на человека, с которым может связывать какие-то надежды раскаявшийся грешник. Йен слишком похож на следователя, на что с ним надеяться, кроме нового срока…

Я подалась вперед:

– Василий, когда на суде тебя обвинили в убийстве Соломона Герхарда, мы доказали, что ты ничего не знал. Помнишь?

– Ну.

– Макса обвинили в измене Родине. И мне важно знать, как он умер. Федералы твердят, что чип не подделан. Я хочу знать твое мнение.

– Нет, Делла Берг. Прости.

Так. Деньги ему сулить бессмысленно, он их теперь боится не меньше, чем чипов. Да и тратиться заключенному особо не на что.

– Что я могу для тебя сделать?

– А что ты можешь? – буркнул он уныло.

Я выдержала паузу.

– Ты хотел сказать, что может разведка?

– А ты оттуда?

– Капитан тактической разведки Офелия ван ден Берг.

– Иди ты. Хорошее имя, кстати. Мученицу одну так звали.

Мулат помолчал. Его пальцы выстукивали задумчивую дробь по краю переговорного стола.

– А знаешь, Делла Берг, есть у меня мечта. Хочу иконы научиться писать. Наши, православные. Но для этого надо жить в монастыре.

– Хочешь постричься в монахи?

– Хочу веры живой. Устал я от света. Одни соблазны. Хочу в монастыре встать лицом к лицу со своими грехами.

Ну-у, началось, вот и обещанная защитная реакция. Нет, я не имею ничего против, если ты это серьезно, но сначала, Вася, ты нужен мне.

А там поглядим, нужен ли тебе монастырь.

– Я скажу на днях, что могу для тебя сделать.

– Я буду ждать.

* * *

– Как договаривались, Василий Князев.

– Спасибо за то, что попросила батюшку. Приходил. И так мне на душе легко сделалось, аж слезы потекли.

– Насчет мечты не передумал?

– Какое там, еще больше стремлюсь. А ты?..

– Венера, Свято-Успенский монастырь в Калязине-Новом.

Мулат широко раскрыл глаза, потом нервно хихикнул.

– И что, меня туда прямо так возьмут?

– Там много таких, как ты. Грешников, которые идут спасать душу.

– А иконопись?

– Крупнейшая мастерская в Солнечной системе.

Князев помотал головой.

– Не верится, чтоб все было так просто.

– Просто, Василий, теперь не будет никогда. Ты же в монастырь собрался, это что, по-твоему, шуточки?

Князев быстро закивал.

– Я знаю, знаю… Но для меня это… Это служение, понимаешь? Это радость.

– Дорога к радости тоже не будет простой.

Он опустил глаза, набрал побольше воздуха и выдохнул:

– Слушаю.

– Ты подпишешь договор о сотрудничестве. Разведка и контрразведка. И выполнишь его. Попутно с тобой будут работать психологи. Потом тебя переведут на поселение в Дмитров-Новый, в ста километрах от монастыря. В поселении есть православные храмы. Через полгода безупречного поведения тебе разрешат поездки в монастырь. Если выдержишь два года, тебя проведут по амнистии, и ты сможешь стать послушником. А там – как обычно по монастырскому уставу.

– Я смотрю, ты уверена, что чип подделан. Иначе не обещала бы так смело.

– Я уверена, что Макс не мог стать изменником.

– Ладно, Делла Берг, договорились.

Уверена, по моему лицу ничего прочесть было нельзя, но Князев, видимо, готовился внутренне, что я удивлюсь – как легко он согласился, – а может, просто хотел выговориться.

– Мне батюшка все объяснил насчет обета моего. Сказал – если ради спасения другого человека, то можно. А для выгоды нельзя. Твой, конечно, погиб, но память обелить надо, тоже, если разобраться, спасение. Ибо всякое разоблачение лжи есть дело праведное.

Честное слово, я на батюшку не давила. Я просто в общих чертах описала ему проблему, и мы сошлись на том, что, в первую очередь, для самого Князева так будет лучше.

– Тогда жди. Завтра тебя переведут в изолятор Агентства федеральной безопасности. И будем работать.

– Будем. Раз ты со мной честно, то и за меня не тревожься: я не подведу.

* * *

– Ох ничего себе у вас тут оборудование! – Князев восхищенно оглядел лабораторию.

– Снимите с него наручники, – приказал Йен Йоханссон.

Князева освободили. Конвоиры удалились за дверь. В помещении остались Йен, я и Кид Тернер. Князев уселся за терминал, скомандовал:

– Заряжай.

Йен ввел чип в прорезь сканера.

– Ну? – спросил Князев, только глянув на первые строки кода. – Йен, ты меня совсем за идиота держишь?

– Проверка оборудования, – ответил тот и заменил чип на настоящий.

По монитору потекли столбцы цифр и символов. Василий отрешился от мира, глаза вспыхнули. Мы молчали и ждали. Князев вызывал и убирал дополнительные виртуальные мониторы, колдовал над клавиатурой. Я принесла Йену и Киду кофе, а себе и Князеву – чай с сахаром. Он кивнул не глядя, нащупал кружку, глотнул.

Через полчаса он остановил воспроизведение, выведя на большой монитор кусок кода. Чуткие пальцы потерли виски. Еще через десять минут Князев издал довольный возглас и выделил ядовито-красной подсветкой несколько строк.

– Подделка, – изрек он устало.

– То есть носитель чипа умер не так, как зафиксировано?

– Этого я не знаю. Просто информация, которая должна поступать в хронологическом порядке, писалась одновременно и в порядке нарастания размера файла, а при естественной записи так не бывает. Хотя сделано качественно. Я в свое время делал хуже. Вам как, полная экспертиза нужна?

– Сейчас я позову нашего программиста, – сказал Йен. – Составите рапорт под двумя подписями.

– Иди ты, – восхитился Князев. – Значит, меня как эксперта укажете?

– Ну раз ты эксперт, то укажем, конечно, – согласился Йен.

– Ничего, что я в программировании – самоучка?

– Главное, что подделку нашел, – резонно заметил Йен.

А Кид Тернер подсел к терминалу и уставился на код.

* * *

Сутки спустя мы сидели в университетской лаборатории связи на факультете разведки. Я, Йен, Кид Тернер. У всех были красные от недосыпа глаза. Но позволить себе отдых мы не могли: промедление сейчас было опасно.

Князев и федеральный программист завершили экспертизу. Результаты превзошли все ожидания. Индивидуальный чип, хранивший информацию о Максиме Люкассене, оказался стопроцентной фальшивкой. То есть данные не просто отредактировали – их сочинили.

– Что у нас есть, – говорил Кид Тернер. – У нас есть человек, который якобы видел труп Люкассена. Свои слова он подтверждает тем, что снял чип. Чип фальшивый. Значит, нет ни одного доказательства, что труп Люкассена видел хоть кто-то. Кроме того, у нас есть бортжурнал, который тоже подвергся более значительной редактуре, чем мы ожидали. Редактура затронула практически весь период от Тору-2 до «Кромвеля».

– Прямо даже жалко отпускать Князева в монастырь, – негромко сказал Йен. – Такой специалист.

– Чего сразу – жалко? – удивился Кид. – Это обычный православный монастырь, без каких-то особых запретов на сношения с внешним миром. Тебе даже проще будет, потому что все вопросы решаются через игумена. Игумен там договороспособный, иначе мне не удалось бы условиться насчет Князева так быстро.

– Интересные у тебя связи, – обронил Йен.

– У тебя они, представь себе, тоже есть. Вообще у всех есть. Этими вопросами занимается небезызвестный многим Скотт Маккинби-младший. Да, католик. Но как оказалось, хороший дипломат. Он и помог.

– Давайте не отвлекаться, – попросила я. – Итак, мы ничего не можем утверждать. У нас есть только два неоспоримых факта. Люкассен прибыл на Тору-2, где взял людей, и останавливался на базе «Абигайль», где его видел комендант. Мы не можем утверждать, что люди, прибывшие на базу «Кромвель», – те же самые, какие улетали с Тору-2. Мы не можем утверждать, что Люкассен был на Саттанге. Мы не можем утверждать, что на борту был мятеж вследствие измены коммандера.

– Мы даже не можем утверждать, что он мертв, – обронил Йен. – Трупа-то нет.

– Ну да, формально он пропал без вести. Кроме того, без вести пропали навигатор Ида Рафферти, индейцы Кер и Санта.

– Я запросил «черный ящик» с корабля, – вставил Кид Тернер.

– Почему это не было сделано раньше? – спросил Йен.

– Не было оснований. Заключение о подделке бортжурнала я получил только вчера. Себя вини в задержке.

– И еще у нас есть свидетели. Заложник, – напомнила я. – И пассажиры.

– Уже нет, – ответил Йен. – Заложник убит при попытке к бегству. Мимору сообщил, что приказал переправить задержанного в мое распоряжение, а тот решил, что это хороший момент для побега. Был убит. Фактически, случайно: конвоир стрелял на предупреждение, пуля срикошетировала и пробила левую почку. Мужика можно было спасти, если бы отыскался врач. Врача под рукой не было, а пока раненого довезли до госпиталя, он скончался.

– А пассажиры? – я прищурилась. – Только не говори, что тоже убиты. Или?..

– Нет, почему же. Порядка двухсот человек – на месте и доступны. Ничего не знают, ничего не видели. Они, кстати, не контрактники. Рядом с базой есть закрытая религиозная община, все они оттуда. Откуда взялась еще сотня – они не знают, впервые увидели этих людей на корабле. Так вот, двести голов у нас полным ходом направляются к другой общине своей секты, а те сто с лишним – растворились в воздухе.

Я покосилась на Кида Тернера:

– Кажется, Скотту-младшему подвалила работенка. Если мне не изменяет память, он ведь по должности обязан проверять деятельность религиозных организаций.

– Уже, – кивнул Кид. – Проблема в том, что эта секта – не зарегистрирована как секта и вообще как организация. Ничего, Скотти справится. Искать он умеет ничуть не хуже старшего братца. Я с ним уже работал.

Йен обхватил себя пальцами за подбородок, и этот жест почему-то резанул мне по глазам: точно так же делал Август.

– Трудная ситуация, – заметил Йен. – Я не про свидетеля. Нам опять нужен Князев. База «Абигайль». Люкассен что-то искал в архивах. Да, он работал со своего чипа, но какие-то следы должны были сохраниться. Теоретически, с этим может справиться другой специалист. Но на практике именно Князева проще отрезать от внешнего мира, чтобы не болтал. Кид, как сделать, чтобы Князев попал на «Абигайль»?

– Сделаю, – хмуро ответил тот. – Если он не заартачится.

– Князева беру на себя, – пообещала я.

– Тебе нужна команда, – обронил Кид.

Я подумала – и покачала головой.

– Кид, она не нужна.

Кид Тернер очень внимательно поглядел на меня. Похоже, мы думали одинаково. Если на Саттанге все так плохо, то у меня одной куда больше шансов выполнить миссию и выжить. Большая группа привлечет внимание. А индейцы, между прочим, умеют очень быстро и незаметно для нашей техники обмениваться новостями. А если на Саттанге все хорошо, то я и одна управлюсь.

– Груз, груз… – пробормотал Йен. – Пофантазируем? Да. Давайте пофантазируем. Макса мы все знали, кто-то лучше, кто-то хуже. Логику Макса мы можем смоделировать хотя бы приблизительно. Можем ведь?

– Пф, – сказал Кид, – я знал его как облупленного. Мимору, как все генералы Фронтира, возит контрабанду на военных кораблях. Это удобно. Макса сам подход удивить не мог, поскольку его мать тоже в свое время возила генеральскую контрабанду. Люкассен считался авантюристом, значит, служа под началом Рублева, он участвовал в операциях такого рода. Там просто нет другого повода по-настоящему круто полетать и показать себя лихим пилотом. Люкассен не находил эти операции бесчестными. Судя по обмолвке насчет груза, Макса привлекли для перевозки именно контрабанды, но уже для Мимору. У Мимору есть свои возчики, однако он запросил людей у Рублева. Значит, груз сложный, и у Мимору не было специалистов, способных его взять. А Люкассен к тому времени зарекомендовал себя человеком, пригодным для решения нестандартных задач. Раз в группе условных пассажиров были люди, знавшие про груз, значит, вся эта группа предназначалась для огневой поддержки. Да, там была сотня откровенных головорезов и две сотни сектантов. Мы об этой секте не знаем ничего, зато знает все Мимору. Не исключено, что он смело использовал их втемную, поскольку они управляемы и привыкли исполнять приказы без размышлений. Но тогда речь уже не о контрабанде, а о грабеже. Группа в триста и более человек – груз очень ценный, трудно добываемый. Я предполагаю, что Люкассену не сообщили подробностей. Он знал о том, что будет груз, но питал какие-то иллюзии на предмет пассажиров. Потом он их увидел, и кто-то вынужденно сдал ему полный план операции. Макс отказался, сочтя его бесчестным.

– Вот даже интересно, что такого можно взять на Саттанге, если для этого нужен федеральный крейсер и триста стволов?

Вопрос Йена повис в воздухе.

– Чтобы это было еще и бесчестным с точки зрения князя Сонно? – добавил Йен. – У которого предки еще сто лет назад с гордостью именовали себя пиратами?

– Работорговля отпадает, – сказала я. – Объем большой. Ну сколько индейцев влезет в трюм крейсера? Максимум тысяча, и то битком. Это хорошо для постоянных поставок на рынок, но разово – овчинка выделки не стоит. Что еще? Наркота? Да кому она нужна, брать ее с таким риском… Нет там никакой особенной контрабанды. Саттанг, в общем-то, пустой в этом плане. Ну, золото-платина. Этого добра полно и поближе, вон, в Ядре можно взять голыми руками. Причем для операции потребуется не триста стволов, а пара первоклассных навигаторов, чтоб потом уйти оттуда. Саттанг интересен только как форт, он же практически в тылу у диссиды. Если б не это, его бы не разрабатывали вообще.

Кид Тернер тяжело вздохнул.

– Я зайду к стратегам, – сказал он.

– Со мной, – уточнил Йен. – Мне интересна эта культура.

– В таком случае, господа, – я обвела всех взглядом, – работаем. Я еду в «Онтакаму» и уговариваю Князева. Потом навещу Рублева. Встретимся на «Абигайль».

– Вопросы есть? – спросил Йен. – На сегодня все. Приступаем, господа.

* * *

– Офелия ван ден Берг, – генерал Рублев медленно произнес мое имя и испытующе посмотрел. – Она же Делла Берг. Известная личность. Чем могу быть полезен?

У меня не было ни одного повода требовать хоть какую-то информацию от генерала Рублева. Он явно не имел отношения к смерти Фирса Ситона, а что касается Макса, то у меня не было полномочий допрашивать его начальство. Поэтому я решила просто попросить.

Генерал принял меня в общей приемной, и принял с прохладцей.

– Вам известно, кто такой Максим Люкассен?

Генерал приподнял брови.

– Я так и думал. Само собой. Он просил не распространяться об этом. Вот чего не знаю – с какого бодуна он вдруг отказался от всего, что имел. Дело интимное, и я не лез с расспросами. Полагаю, вы понимаете меня.

– Более чем хорошо понимаю. Верьте или нет, но я тоже не знаю – и тоже не лезла с расспросами.

– И что, даже повода не было? Вы, разведчик – да-да, про вас я наслышан, – и ассистент инквизитора, ничего не заподозрили?

– Ничего, кроме обычной его взбалмошности. Мы поссорились, он пообещал навсегда исчезнуть из моей жизни. Исчез. Потом ко мне внезапно явился его поверенный и сообщил, что отныне я управляю княжеством. А спустя еще несколько месяцев я узнала, что Макс погиб при попытке изменить Родине. Чушь какая-то.

– И вы ведете расследование? Верней, ваш босс? А вы ко мне приехали…

– Нет-нет, что вы. Я здесь для того, чтобы выяснить – есть ли вообще основания для расследования. У меня нет договора, нет ничего. Я нуждаюсь в любой зацепке, которая позволит вести это дело официальным порядком.

– То есть вы…

– Интуитивно я знаю, что основания есть, – я весьма невежливо, но очень искренне перебила генерала. – Они есть у всех, кто хоть немного знал Макса. Не тот человек, который способен изменить Родине. Но нет ни одного факта, позволяющего начать расследование.

– Ах вот оно что… Делла… вы позволите называть вас так? Я помогу вам, чем смогу. Но нам лучше перебраться в другое помещение. Погодите, я закажу вам пропуск на территорию базы.

– Не нужно, – огорошила его я. – У меня приказ министра обороны.

Генерал застыл. Я мягким движением положила перед ним карточку.

– Вот так вот, – сказал он. – Значит, в министерстве тоже у кого-то включилась интуиция…

– Мне очень жаль, но скорей это банальная предусмотрительность. Все-таки Макс – звездный принц, пусть и в прошлом. Семья может возмутиться, что его останки не найдены.

Генерал покивал. Вызвал адъютанта, поставил задачу. Через три минуты генералу подали машину, а еще через десять минут мы оказались на территории базы. Рублев провел меня в свой кабинет, попросил устраиваться с комфортом, сам снял фуражку и китель. Секретарша подала кофе для шефа и чай для меня.

– Люкассен, – сказал Рублев. – Люкассен прибыл на базу в феврале. Представился мне. Мы, кстати, до этого не водили личного знакомства, хотя были наслышаны друг о друге. Он выглядел неплохо, но… Знаете, как человек, которого приговорили врачи. Болезнь еще не проявилась, но она есть, и рано или поздно она победит. Ссора с бывшей женой? Возможно-возможно. Обычно мужчины на развод реагируют менее остро, но Люкассен не производил впечатления толстокожего. Женского общества он избегал, но с некоторыми работал. Навигатор Ида Рафферти плохо ладила с людьми, но с Люкассеном они сразу спелись. Я обратил внимание на его манеру обращаться с инородцами. В его команде было два индейца, и оба на него молились. Кер и Санта. В сущности, мне почти нечего сказать конкретно о Люкассене. О том, каким он стал после смены имени, если вы понимаете, о чем я. Скрытный человек. Дело свое знал великолепно. Совсем не так, как должен бы знать, если он три года после университета служил, потом жил на гражданке, потом еще годик служил и почти в сорок вдруг решил вернуться. Создавалось ощущение, словно у него и не было этого многолетнего перерыва в летной практике. Он хорошо знал материальную часть, убедил меня кое-что заменить на более современные образцы, причем не новейшие, нет. На проверенные, если вы понимаете, о чем я. Разумеется, он отлично ориентировался в реалиях биржи. Я немного играю… словом, он пару раз подсказал мне. Сам не участвовал. Не пил. Изредка я видел его с сигаретой. Мой адъютант заходил к нему на квартиру. Ничего индивидуального, кроме единственной фотографии. Пластиковая карта, не голография. Дорогая штучка. Когда адъютант зашел, Люкассен сразу положил ее изображением вниз. Уходя в рейд, он брал фотографию с собой. Держал очень мало вещей. Только самое необходимое.

– Когда вы стали доверять ему?

Генерал отвел глаза. Я усмехнулась:

– Бросьте. Я ж не федерал, я тактическая разведка. Все возят контрабанду. И вы тоже. Меня не касаются ваши трения с законом.

– Да я ничего такого и не возил, – сказал генерал. – Стрёмного, как говорим мы, русские… Когда? Да почти сразу. Я, конечно, понимал, что он легко зарывается. Это меня малость тревожило. Потребовалось некоторое время, чтобы нам с ним притереться друг к другу. Я убедился, что он адекватен и в рамках общих дел вполне управляем. У нас случился разговор, и Люкассен очень жестко поставил условие: он не возит рабов, наркотики и то, на чем кровь невинных. Признаться, он почти оскорбил меня таким заявлением. За кого ты меня принимаешь, коммандер, подумал я. Как бы вам объяснить… У меня твердые понятия о чести. Я еще спросил – а оружие для повстанцев? Он засмеялся: да откуда здесь повстанцы? Это я спросил только потому, что меня задел его тон. Я никогда не торговал оружием. Оружие можно украсть только у себя. Это крысятничество. Моя в некотором роде специализация – дефицитное оборудование. Вот его и возил Люкассен. Он мастер. Он сажал перехватчик просто в поле, в чистое поле. И потом ухитрялся взлететь оттуда. Командиры кораблей, тем более в ранге коммандера, редко бывают искусными навигаторами, у них уже совсем другие задачи, их дело – крепко держать корабль в руках и управлять своими людьми… Люкассен умел все. У него был навигатор, Ида Рафферти. Она в подметки ему не годилась. Ну а как вы хотите, Люкассен оканчивал Военный университет, а она – колледж в Схуне. Притом что среди моих навигаторов Ида – одна из лучших. Но Люкассен летал как бог. Ида в него буквально вцепилась, смотрела ему в рот и убить за него была готова, потому что где еще она возьмет такого учителя! Но все равно вела корабль только на маршруте. А как сложный маневр, так Люкассен выполнял его сам. Мои партнеры его обожали. Люкассен? Значит, товар придет точно в срок, минута в минуту, и неповрежденным. Был случай. Надо было доставить цех… ну вы понимаете, у человека нет лиценции, а все условия есть, и жить как-то надо… словом, был временной промежуток в пять часов. Допустим, в тринадцать через систему проходит федеральный патруль, в восемнадцать – контрразведка. Люкассен сказал – успею. А ведь ему с учетом всего на посадку-разгрузку-старт надо было уложиться в два часа. И он успел. Мой партнер до сих пор в эйфорическом шоке. Корабль упал в атмосферу, выгрузил товар, не глуша двигатели, контейнеры забрали роботы, для человека было еще слишком горячо, и взлетел вертикально в ту секунду, когда получатель пересек линию безопасности. Ровно два часа.

– И вы, конечно, рассказали об этом всем коллегам.

– Да. Мимору… у него была похожая ситуация. Чуть побольше времени. То же самое. Надо проскочить между патрулями. Я спросил Люкассена – сами понимаете, в таких случаях приказы не работают. Он согласился. И вот чем это кончилось.

– Вы не знаете, что за груз вез Мимору?

– Он не вез. Он брал. Золото. Десять кубометров радиотехнического золота. Отвезти заказчику он мог и сам. Проблема была в том, чтобы забрать.

– Да. Хороший куш. Где, вы не знаете?

– Приблизительно. Разумеется, поскольку экипаж мой, я должен знать, мне же нужно давать какие-то объяснения в случае чего. Где-то неподалеку от Спорсы.

– А-а, то есть это шестой радиус.

– Ну… Делла, я понимаю, что есть инструкции, запрещающие одиночные рейды на ту территорию. Но – вы же понимаете. Пограничный облет – раз в трое суток. Задача: проскочить между облетами. Туда-обратно плюс погрузка. Операция рассчитана поминутно. Я полагаю, что Мимору брал золото не на Спорсе, а на Крайне. Просто там больше ничего нет подходящего в вероятном радиусе полета. Но это, конечно, предположение. Я не знал плана операции. Возможно, там была перегрузка в космосе. Допустим, у Мимору корабль с золотом напоролся на патруль, спрятался, но дальше идти не может, он уже засветился, и надо было снять с него товар и людей.

– Как вы относитесь к версии, что Люкассен изменил?

– Да это бред какой-то. Нет, всякое бывает, я и не такое видел. Да и вы, наверное, тоже. В разведке иллюзии теряются быстро, я немного знаю, у моей жены племянник на первом курсе, хоббит. Уже была практика. И он уже распрощался с детством. Измена? Расчетливая, сознательная? Не-ет. С кем там изменять, там одни эти… крайцы. Мракобесие, религия, мессианские мечты, и ноль реальных шансов. Что там делать такому человеку, как Люкассен? – генерал даже посмеялся. – Из правдоподобных версий у меня только две. Во-первых, Люкассен мог сойти с ума. Он не производил впечатления человека, совершенно здорового психически. Да нормальному человеку в жизни не придет в голову выделывать такие трюки! Неспроста в него Ида втюрилась, у которой были проблемы общения, а с Люкассеном – как рукой сняло… Мог, мог слететь с катушек. Во-вторых, могла сложиться ситуация, несовместимая с его совестью. Я уже говорил, он отказался выполнять некоторые задания. У меня и так их не было, я разделяю эти его убеждения. Но Мимору… строго говоря, он не тот человек, с которым я стал бы дружить. Предположим, Мимору в последний момент приказал Люкассену избавиться от людей, сопровождавших груз. Может быть, чтобы замести следы, если золото краденое. Может быть, чтобы не расплачиваться за товар. Куш, как вы верно заметили, хороший. Я бы от соблазна взять даром удержался. Мимору – вот сомневаюсь. Нехорошо так говорить о коллегах, но он же погубил лучшего моего командира корабля. И даже не извинился. Еще и мне претензии высказал – ты кого мне дал?!

– Если бы вы знали столько, сколько известно мне, Мимору для вас стал бы в лучшем случае нерукопожатным.

– Вот как? – генерал посмотрел на меня в упор. – Мимору солгал, – сказал он утвердительно. – Так?

– Мне придется провести минимальную проверку.

– Ого… – он откинулся в кресле. – Да, я понимаю. Конечно. Пожалуйста, – он протянул левую руку чипом вверх и назвал код. – Подключайтесь.

Я подключилась, вывела на виртуальный наладонник кривую сердечной деятельности Рублева – вполне себе детектор лжи. А потом просто рассказала про Саттанг.

– Что? – недоверчиво переспросил генерал. – Саттанг? Быть того не может. Вы ничего не перепутали? Там же нечего взять! Послушайте, я все-таки на этих вещах собаку съел. Ну нечего брать на Саттанге! Там даже перевалку делать невыгодно! Ну ладно, что-то привезли от диссиды. Допустим. Но вы мне объясните, за каким чертом там командир уровня Люкассена?! Пиратов там нет, диссиды тоже, от нашей резидентуры там уйти ну просто как два пальца обоссать! Да бред же это…

– Зато есть с кем изменять, не так ли?

Генерал раздраженно отмахнулся:

– С Саттанга заколебешься выбираться. Туда бегут, чтобы просто скрыться. Если тут под расстрел, допустим, идешь – там можно сидеть хоть всю жизнь. Но если переходить к диссиде – ни в коем случае не Саттанг! Только через Тварь и Темный Лес! Маршрут через Саттанг потому и не охраняют толком, что это – тупик! Между Саттангом и диссидой – гравитационная аномалия! Ну вы поймите, это же азы большой навигации… Да, дилетантам кажется, что космос пустой, ходи где хочешь. А вот ни хрена! Где-то ты пройдешь, а где-то затратишь горючки в десять раз больше и будешь идти год четыре сраных парсека! А где-то вообще не войдешь или не выйдешь! За Саттангом пути нет! И сам Саттанг это ноль без палочки! Это место для тех, у кого ни мозгов, ни денег, потому что умный человек хоть на Хилире будет прятаться, лишь бы не на Саттанге! А богатый купит себе другую жизнь и будет жить на Земле! Да не может такого быть…

Я выждала, пока он отшумится, и добила, выложив полную версию.

Генерал Рублев больше не кричал. Он побледнел, широко раскрыл глаза. Потом крепко потер лоб ладонью. Посидел еще немного. Очень тихо и устало спросил, показав подбородком на чип:

– Еще проверять будете?

– Да нет, мне уже все ясно.

– Мне вот тоже. Знаете, я не очень принципиальный, а вы не федеральный агент. Вы уж сделайте вид, что ничего не слышали. Я убью этого мерзавца. У меня много индейцев служит, у которых корни с Саттанга. Они поймут. А им бежать потом на Саттанг – самое оно. Домой вернутся. Богатыми.

– Не стоит, – возразила я.

– Почему?

– Потому что смерть – это слишком благородно для Мимору. А если за дело возьмутся индейцы, то он еще и мучеником будет. Лучше посадить.

– Ага, он в тюрьме со своими замашками королем будет.

– Не будет. Вам знакомо такое имя – Ричард Монро?

– Еще бы. Треть контрабанды через его руки идет.

– Ричард Монро полагает, что вы, например, честный служака. А генерала Мимору он презирает.

– От так вот, – Рублев опешил. – Тогда вы правы. Лучше посадить. Если тут задеты интересы Монро – лучше, конечно, посадить.

Генерал внезапно замолчал. Потом встал, ушел в подсобку. Принес файл, вынул из него титульный лист. Стандартное досье коммандера Люкассена. Генерал повозился, устанавливая лист с фотографией вертикально. Снова ушел. Принес запотевшую бутылку водки, три стакана, черный хлеб. Распечатал бутылку, налил по полстакана. Один поставил к фотографии и накрыл горбушкой черного хлеба. Другой подал мне, третий взял себе. Сглотнул нервно:

– Помянем, Делла.

И залпом опрокинул водку в рот. Я незаметно бросила под язык таблетку и тоже выпила. Мне, конечно, лучше обойтись без алкоголя. Но если с таблетками, а потом быстро промыть желудок – то ничего страшного. Доктор Оршан вообще сказал, что если я разок, сугубо в интересах дела, напьюсь в стельку, не будет ничего, кроме, возможно, аллергии. Но если выпивать часто, спирт в сочетании с лекарствами быстренько прикончит мою печень.

– Лучше пить водку с женщиной, чем еще хоть раз оказаться в одной комнате с Мимору. Не обижайтесь. Водка это все-таки мужское пойло, женщине больше подойдет коньяк или текила… А водка – напиток для мужской неспешной беседы. Но я лучше поведу такую беседу с умной женщиной, чем буду общаться с Мимору. Вы умная женщина, капитан Офелия ван ден Берг. Вам нужна помощь? Я имею в виду, за пределами того, что разрешено формально. Эх… Люкассен был хороший парень. Возил хорошую контрабанду. Хорошо возил. Люди радовались. У нас трудные законы. Человек хочет заработать, а государство ему – нельзя. Тут нельзя, там нельзя, тут сначала заплати за лицензию, а откуда у человека деньги? Да еще проверки бесконечные… У меня под крылом восемнадцать планет. Все, конечно, незарегистрированные или зарегистрированные криво. Люди там живут. Люкассен возил им, возил от них. Все от этого получали копеечку. Ну вот пример. Есть колония. Там торчит какая-то безобидная религиозная община и живет еще куча народу без регистрации. Как они туда забрались – отдельная история, потому что космодрома на самой планете нет, есть только на луне. Нужны лекарства. Заказать официально – а они не могут! У них нет федеральной медицинской службы! Они сектанты, понимаешь ли, не тем концом крестятся… А люди болеют и мрут. Главное, врач-то у них есть. Хороший. Он до того, как в религию ударился, федеральный колледж окончил. А лечить ему нечем. И чего? Да ничего. Достали мне все, что надо. Забил восемь контейнеров. Люкассен повез. О да, заплатили нам за это хорошо. Давно видели натуральные рубины в палец величиной? Ящик таких рубинов. А зачем они этим раскольникам? Камни есть нельзя. Они нам ящик рубинов, мы им восемь контейнеров лекарств. Честно? Вот такую контрабанду Люкассен и возил. Туда хрен сядешь, а челноками не навозишься. Чтоб возить челноками, надо на орбите несколько суток висеть, патрули засекут. Только на корабле, чтоб быстро… Вот он садился. И взлетал. Что я теперь скажу людям? Скотина Мимору угробил человека, который делал вашу жизнь чуть лучше? Взял и пустил в расход! Как, я не знаю, пешку какую… А мне скажут – что ж ты, Рублев, ты же слюни пустил, услыхав, какая доля тебе за этот рейд причитается. Десять процентов, ага. Теперь ни денег, ни хорошего парня, ничего. Да ни хрена не бунтовал Люкассен. Мимору избавился от него как от свидетеля. Чтобы не платить.

Мы выпили еще. С фотографии в личном деле на меня устало смотрел Максимиллиан ван ден Берг. Коммандер Люкассен. Безвременно и глупо погибший князь Сонно. Макс все-таки нашел приключение, стоившее ему жизни.

– Что вы дальше собираетесь делать?

– Сначала пройду по его маршруту. Может быть, удастся узнать, что за груз. Это важно. Потом, конечно, Саттанг. Потому что тела нет, и надо его найти.

– Тяжелая работа. Я созвонюсь с вашим шефом, подумаем, что можно сделать в плане официального оформления. В конце концов, я пну кого-нибудь из родни Макса, пусть шевелятся. Хотя… Я так понимаю, вы это уже сделали?

– Да.

– Понятно… Ладно, подумаем. И вот что. Я поищу для вас проводника. Вы с инородцами как?

– С орками плохо.

– Индеец. Соглашайтесь, не думайте. Саттанг – дурацкая планета. Взять нечего, а проблемы на каждом шагу. А если коснетесь чего сакрального – труба. Без посредника ничего не добьетесь. Если вообще живы останетесь. Индейцы дико серьезно относятся к религии. И вот что. Коменданта базы «Абигайль» я знаю. Мы учились вместе. Ну как вместе – я на два курса старше. Я напишу ему, чтоб к вам отнесся с душой.

– На бумаге, – подсказала я. – А то мало ли. Я отдам бумажное письмо, он с вами свяжется, тогда и скажете.

– Мысль, – согласился генерал. – Вы отсюда когда? Сегодня, завтра?

– Завтра.

– Вас же надо на ночлег устроить?

Я подумала.

– А можно в квартире Люкассена?

– Да не вопрос. Я скажу адъютанту. И чтоб пожрать чего принес. Вы ведь еще посидите со мной? Как же мне тухло, Делла…

Я посидела. Мы выпили еще полторы бутылки. Генерал ушел спать в подсобку, чтобы подчиненные не видели его пьяным. А я была трезвая – таблетки помогли.

Адъютант генерала Рублева отвез меня к офицерскому общежитию, довел до квартиры, открыл дверь.

– Генерал сказал, что вы будете ночевать здесь.

– Вам кажется странным мое решение?

– У меня хорошая память. Я видел ваши фотографии в прессе. Люкассен и вы.

– Вы кому-нибудь об этом говорили?

– Нет. Даже ему.

– И не говорите пока никому. Это тайна. Личная. Увы, Макса больше нет, и сам он свои тайны охранять не может.

– Да, конечно. Вот карточка от дверного замка, – адъютант положил ее под зеркало в прихожей, – и моя визитка. Если что понадобится – в любое время суток. Осматривайтесь. Я заеду за вами завтра в восемь утра.

Я осталась одна. Огляделась. В квартире было тихо и сухо. Есть два вида пустых квартир – сухие и сырые. Оба вида одинаково тоскливые, но пахнет лучше в первых. Мои шаги звучали оскорбительно громко, я разулась и стала ходить босиком. Аккуратист Макс не подвел: даже через четыре месяца его отсутствия пол был чистым. Небольшая кухонька. Макс прекрасно готовил, но для себя одного палец о палец не ударил бы. Минимальный набор кухонной техники, такой же скудный выбор посуды. Все чистое и разложено по местам. Только на подоконнике стоит блестящая пепельница и рядом – пачка сигарет. Открытая. Я заглянула – одиннадцать штук.

Гостиная. Такая же типовая, как и кухня. Похоже, Макс прожил тут несколько месяцев, собирался прожить еще самое малое несколько лет и ничего при этом не поменять. Он стер свою личность вместе с именем. И новую заводить не захотел. В санузел я даже заходить не стала. Спальня. Вот спальня меня удивила. Вместо стандартной двуспальной кровати, полагавшейся офицерам по умолчанию, здесь была узкая одноместная койка увеличенной длины – на обычной Макс из-за своего роста не помещался. Тщательно укрытая пледом постель; я отбросила край пледа и опустила голову к самой подушке. Макс не менял белье перед вылетом, и подушка еще хранила очень тонкий, едва уловимый запах – его запах. За все годы, сколько я его знала, Макс ни разу не изменял любимым маркам косметики – и все они были без запаха. Когда, уже после развода, мы проводили маленький отпуск на берегу озера, Макс каждое утро купался в озере, а потом будил меня. И я на всю жизнь запомнила его аромат, усиленный чистой озерной водой.

Стенной шкаф, где хранились личные вещи. Только то, без чего офицеру обойтись нельзя. Гражданского платья нет. Вся одежда снабжена именными метками. Стол у окна, рядом простой стул. Стол пустой, и посередине лежит стило. Обычное, для бумаги. А бумаги-то я и не видела.

Я вздохнула, повесила куртку в прихожей, убрала в шкаф ботинки. И приступила к обыску.

Обыскивать помещения учат всех – инквизиторов, криминалистов, федералов и разведчиков. Смею утверждать, что нас этому учат лучше всего. В сущности, поиск спрятанной информации занимает половину жизни хоббита. Другую – доставка найденной информации. Я осматривала крохотную квартирку дюйм за дюймом. Мебель, пол, стены, потолок. Встроенная бытовая техника. Уборная, душевая – хотя там бумаги точно быть не может, там слишком сыро для тайника. Одежда, двери. Окна.

Я нашла его. Никаких сомнений, что квартиру уже обыскивали до меня. Но устраивать тайники Макса учила я. И он знал, что его дневник смогу найти только я. В сущности, это был не дневник. Это было одно длинное письмо.

Мне.

* * *

Вызов от Дика поймал меня, когда лайнер встал на дозаправку у Хилиры. Последний этап, когда технически была возможность говорить нормально, без задержек при передаче данных.

– У меня для тебя кое-что есть, – сухо и деловито сказал Дик. – Не удивляйся. Ты сама знаешь: бывает, когда сосредоточишься на цели, мир внезапно поворачивается к тебе лицом и начинает подавать информацию…

– Знаю. Только мир тут ни при чем. Голая психология, нисколько причем не феноменальная.

– Пусть. Я несколько лет ищу одного человека. Того, от которого моя внучка родила ребенка.

– Я думала, она от бывшего мужа… нет разве?

– Нет, конечно. То есть она хотела, чтобы все так думали. Но родила она от парня по имени Гай Верона. Юрист, причем хороший. Кэрол бросила его, потом жалела, а было поздно – он затерялся. Ходили слухи, что на Диком Западе, и вроде бы даже умер. А сегодня мне сказали, что он жив. Он на Саттанге. Жил в дикой индейской деревне, давал советы местным вождям. Особым уважением не пользовался, поскольку считался рабом. Но как раба его берегли, имущество показалось ценным. Два месяца назад в деревне объявилась пара пришлых индейцев. Муж с женой. Сами они с Земли – ну, ты понимаешь, на Саттанге все, что наша территория, уже Земля. Той деревней правит вождь, который дружит с другим вождем, а тот – родственник пришлой индианки. Индианка искала младшую жену своему мужу. У них это нормально, бабе одной тяжело тянуть хозяйство. С индейской точки зрения жених хорош и престижен, к тому же он собирался в скором времени вернуться на Землю. И обмолвился, что на Земле уйдет из армии, потому что имеет отличные рекомендации, с которыми пара пустяков устроиться в дом знатного вельможи. У него есть гражданство, есть федеральная пенсия, так что его жены будут жить очень даже хорошо. Вождь отдал ему одну из своих дочерей. А в приданое к ней – раба-землянина. Вроде как ей на Земле такое имущество пригодится. Сыграли свадьбу, и пришлые вернулись к себе, уведя дочку вождя и ее раба. Чепуховое происшествие. Вот только случилось это неподалеку от лагеря «черных археологов».

Так-так, подумала я.

– Я, конечно, решил – совпадение. Вот только у этого индейца жена – которая старшая – приметная. По именам там судить бесполезно, у индейцев их пачка на все случаи жизни, а по внешности – очень даже. У его жены – белая шерсть. Совсем белая. Притом она не альбиноска. И вроде бы бабка у нее – оркушка. Точно такая же жена, я узнавал, была у индейца Кера, который бежал с корабля вместе с Бергом. Санта. И она точно бежала вместе с мужем. Других подробностей я не знаю и сомневаюсь, что их можно вытащить из индейцев, там ведь в деревне надо разговаривать, а без языка этого не сделаешь. Я без понятия, говоришь ли ты по-индейски, но могу дать координаты. Имей только в виду: когда индейцы находят одиноких наших в лесу, особенно женщин, то считают, будто боги послали им лишнего раба.

– Давай координаты, – сказала я. – Разберусь.

Дик сбросил.

– Встретишь Гая Верону – напомни, что у него должок передо мной.

– После чего Верона куда-нибудь удерет окончательно.

Дик засмеялся:

– Ошибаешься. Иногда лучше задолжать человеку вроде меня, чем гнить в индейской заднице. Мне же, если вожжа под хвост попадет, и на Саттанг корабль послать не проблема. А при встрече любой умный человек – а Верона далеко не дурак – может и оправдаться… Благо, он болтать умеет профессионально. Так что никуда он не побежит. Для него мой интерес, каким бы он ни был, лишний шанс вылезти.

Я не стала с Диком спорить, хотя сильно сомневалась, что Верона настолько глуп. Какой смысл ему менять одно рабство на другое? Если только бытовых удобств захотелось… Марионетки Дика ничем по сути от рабов не отличались. Индейцы, небось, еще и поменьше давили на мозги.

Новость от Дика стала очередным камешком в мозаике. Макс, бежав с корабля, посадил челнок в горах. Место посадки челнока нашли. Сам челнок вернулся на корабль. Никаких следов беглецов не обнаружено. Загадка? Я все поняла, едва увидела карту. В трех километрах к северо-востоку стоял тот самый храм, в котором мой брат Крис сфотографировал Великую Мэри.

В ту экспедицию они ходили вдвоем – Крис и его друг Фирс Ситон. Ходили на двух челноках, но на маточный корабль вернулись на одном. Второй они бросили на Саттанге, потому что Фирс крайне неудачно приземлился: в ложбинку, выглядевшую так привлекательно. Никакой растительности, твердый грунт, и тебя совсем не видно. Через сутки ложбинка заполнилась водой из подземных ключей. И когда люди уходили, то второй челнок лежал под водой на глубине около пяти метров. Закрыли его герметично, так что сломаться он не должен был, но добраться до него нельзя. Поэтому его бросили.

Крис рассказывал Максу про свои приключения. Макс знал, где искать тот челнок. Да, в теории он недоступен. Но Крис сказал – озеро выглядело так, словно вода там появляется циклично, как приливы и отливы. И Макс запросто мог, например, дождаться отлива. Тогда в его распоряжении оказывался трехместный пассажирский челнок. Втиснуться туда вчетвером не проблема – и шестеро влезут. Вероятнее всего, беглецы сели как можно ближе к спрятанному челноку, потом перебрались на него и улетели куда-то в другое место, бросив заложника вместе с корабельным челноком. Зачем они поступили именно так – предстоит узнать. Но важнее другое: куда они улетели.

Если Дик не ошибся, то следы надо искать аж на другом континенте. Надеюсь, Рублев вспомнит про свое обещание дать мне проводника и его индеец не откажется сходить в деревню, поговорить с соотечественниками. Может быть, пришлые индейцы обосновались где-то неподалеку. Я почти не сомневалась, что Дик обнаружил именно Кера и Санту. В пользу этого говорило не только совпадение внешнего портрета женщины. Тот индеец собирался искать службы в богатом доме – потому что имел рекомендации. А откуда бы они взялись у заурядного солдата? Значит, солдату повезло служить вместе с человеком, в рекомендации которого будущие работодатели поверили бы. Макс такое поручительство дать вполне мог. Может быть, в качестве последней благодарности, перед смертью.

Но важнее всего мне показалось, что индеец собирался вернуться. Собирался без страха. А ведь на Земле он считался изменником, мятежником. Выходит, что измены не было ни в какой форме. Другой вопрос, почему он до сих пор не вернулся? Добраться до нашего консула – раз плюнуть, если у тебя есть хотя бы машина, не говоря уже о челноке. Консул обязан помочь с отъездом любому, кто имеет федеральное гражданство. Не может служивый индеец не знать таких вещей. Так почему он сразу не пошел в город? Объяснений может быть много. Самое простое – челнок вышел из строя, и индеец ждал оказии, когда в город пойдет попутный караван. Не одному же топать через леса, этак и за полгода не дойдешь. А может, он надеялся пробраться на корабль «черных археологов», ведь тот лагерь не мог жить без сношений с Большой землей.

Когда я осознала всю глупость этой версии, то поняла, что именно толкнуло Макса на бунт.

Все дело в чести.

* * *

База «Абигайль» выгодно отличалась от других прифронтовых поселений. Она была многолюдной, здесь кипела жизнь. На планете бурно развивалась промышленность, и гражданского населения было раз в десять больше, чем обычно можно увидеть на дальних планетах. Кажется, планета обещала стать одним из крупнейших центров дальней половины галактики – может быть, такой же, как Тварь.

Комендант базы оказался русским – впрочем, чего еще ожидать, Рублев, который с ним дружил, тоже был русским. Звали его Владимир Петрович Иноземцев, и с первого взгляда он производил приятное впечатление.

Я прилетела под псевдонимом и зарегистрировалась в отеле как Ева Браун, журналистка-натуралистка. Отель, на мой вкус, оказался весьма неплох. Случалось мне в ближних радиусах ночевать в местах и похуже. Легендарный танирский мотель, в котором мы с Августом провели первые сутки на курортной планете, был не в пример гаже.

Сутки я потратила на отдых и акклиматизацию. А потом записалась на прием к Иноземцеву, уже под настоящим именем. Не успела глазом моргнуть, как Иноземцев позвонил сам.

– Мисс Берг? Здравствуйте, здравствуйте… Рублев сообщил, что вы приедете. Вы уже на месте? Откройте секрет, как вам удалось проскочить незамеченной? Я же послал лейтенанта в порт, встретить вас…

Святая простота, только и подумала я. Вот и разводи конспирацию в таких условиях.

– …Мисс Берг, приемные часы у меня завтра, но, если не возражаете, я пришлю за вами машину сейчас. Вы сегодня свободны? Кстати, в городе есть ресторан, кухня великолепная. Что скажете?

А что тут можно сказать? Судя по всему, Иноземцев отчаянно скучал и радовался любым новостям.

Машина прибыла через полчаса. Огромный черный автомобиль, снятый с производства лет сорок назад, но все еще сверкающий и дорогой. В холле отеля меня встретил лейтенант с непроизносимым африканским именем, усадил в салон, как королеву, немедленно предложил бокал вина – так, дорогу скоротать. Я вежливо отказалась, уточнив, что предпочитаю обходиться без спиртного. Почему-то лейтенант жутко обрадовался и тут же сказал, что непьющая женщина нынче большая редкость. Я не стала уточнять, в каком захолустье он успел побывать, потому что на развитых планетах пьянство мало распространено. Да, конечно, на вечеринках народ, бывает, крепко надирается, только большинство позволяет себе такие выходы раз в полгода. А кто ходит чаще, пьет примерно как мой бывший шеф – бокал вина за весь вечер.

Иноземцев ждал меня на открытой террасе. Столик здесь был единственный, хотя места на террасе хватило бы на взвод терминаторов со всей амуницией.

Я отдала ему письмо Рублева.

– Ну что вы, зачем эти формальности, – засмеялся Иноземцев. – Я же просто посмотрел ваши снимки в сети, чтобы не ошибиться. Попробуйте вот этот салат, он целиком из местных продуктов. Разумеется, все натуральное.

Я отдала должное всем кушаньям и не пожалела. Поделилась новостями из «столицы» – каков собой новый министр, что слышно о расследованиях в четвертом округе, будет ли реформа в пограничных колониях…

– А вы, значит, разыскиваете Люкассена.

– Да.

– Мне звонили уже, и не только Рублев. Еще федералы. Не знаю, предупредили ли вас, а я жду гостей. Федерального агента Йоханссона и какого-то компьютерного гения.

– Да, я знакома с ними.

– Мисс Берг, а вы уверены, что вам удобно в отеле? Нет-нет, поймите меня правильно. У меня на базе есть гостевой комплекс. Ничего особенного, несколько коттеджей. Зато никакого воровства и прочих неприятностей. Обедать можно в офицерской столовой. Если честно, у меня договор с этим конкретно рестораном. Блюда, понятно, попроще, и сильно попроще, зато качественные. А если вам надо будет в город, так я за вами машину с водителем закреплю. Хороший мальчик, вежливый и водитель отменный. Здесь все тропинки знает. А ваши коллеги все равно будут жить на базе, договоренность уже есть. Что скажете?

От такого гостеприимства трудно отказаться. После обеда та же огромная машина доставила меня на базу в пятидесяти километрах от города. Коттедж до боли и слез умиления напомнил мне кампус Военного университета. Хотя с удобствами было получше – электричество и вода без лимита.

А на рассвете прибыл малозаметный корабль, доставивший Йена и Василия Князева. Само собой, Князев был под конвоем, но охрана – в гражданской одежде, а Князева везли хоть и в наручниках, но скрытых под манжетами обычного пиджака.

Я поехала встречать.

Князев плохо себя чувствовал и явно тревожился. Темно-карие, чуть навыкате глаза шарили по сторонам, во взгляде читалось отчаяние, оливковая кожа посерела.

– Делла Берг, – спросил он с тоской, – ты же меня не обманываешь? Скажи правду: меня ведь привезли сюда в тюрьму? Это уже навсегда, да?

Я пожала плечами. Дальние рейсы часто развивают панические настроения у пассажиров.

– Василий, ты отдохнешь и сам будешь смеяться над своими страхами.

– Нет-нет, – бормотал он. – Я чувствую.

Когда машина с ним въехала на базу и Князев увидал посты, заборы и вооруженных караульных, то совсем сник. Закрыл лицо ладонями и ушел в молчанку. Не сопротивлялся, когда его завели в коттедж, там сел на кровать и уставился в пустоту перед собой. Я вздохнула – и пошла к коменданту.

– Владимир Петрович, у меня к вам неожиданная просьба.

– Конечно.

– Видите ли, наш главный специалист – вообще-то осужденный.

– А, это бывает. Гений? Они часто влипают в неприятности.

– В городе я видела православную церковь. Может быть, удастся как-нибудь устроить, чтобы свозить его туда? Я знаю, режим секретности…

Иноземцев посмотрел на меня сочувственно.

– Делла, а гарнизонная церковь его точно не устроит? Она, конечно, простенькая. Зато туда я могу пустить вашего парня без наручников и охраны. У нас батюшка пять лет отслужил терминатором, справится, если что, с любым зэком. Хороший батюшка.

Хотя прошло часа полтора, Князева я нашла в той же позе. Йен отвел меня в сторону:

– Делла, похоже, нам без врача не обойтись. Мне не нравится его состояние.

– Погоди, – сказала я и вошла в комнату.

Князев никак не отреагировал на мое появление.

– Ну вот что, Василий, – бодро сказала я. – Тебе ведь надо помолиться? Благополучное прибытие, все такое. Я узнала, где церковь. Идешь?

Он словно бы включился. Взгляд обрел осмысленное выражение.

– Церковь… православная?

– Гарнизонный храм, – беспечным тоном ответила я. – Сам понимаешь, все очень просто, но батюшка славный.

– А… – Князев растерянно посмотрел на руки, все еще скованные наручниками.

– В церкви снимут. На выходе снова тебя зафиксируют. Здесь ведь не тюрьма, а заурядная военная база. Никто не позволит осужденному разгуливать просто так.

Князев порывисто встал.

– Да. Мне действительно нужно в церковь. Делла Берг, ты умная женщина. И деликатная. Спасибо.

В церковь его повели с большой помпой. Двое конвоиров, я и Йен. Я осталась снаружи, поскольку сплоховала, забыв какой-нибудь платок или шарфик на голову – в православный храм нельзя входить простоволосой. Йен заглянул в церковь, через минуту вышел, кивком позвал конвоиров. Еще через минуту он присоединился ко мне.

– А конвоиры?

– Они сами православные, я нарочно их запросил, – сказал Йен. – Васька фанатик, в хорошем смысле, но с такими надо держать ухо востро. Лучше, если его будут охранять парни, кое-что понимающие в его религии. Так что они там остались. Заодно и помолятся.

Напротив входа в церковь нашлась скамеечка, которую мы немедленно и оккупировали. Грело ласковое солнышко, я подставила ему лицо и закрыла глаза.

– Нина усыновила ребенка, – внезапно сказал Йен. – Она тебе еще не писала об этом?

– Нет. Сказала только, что хотела бы.

– Уже. Перед самым моим отлетом.

Йен замолчал, а я поняла, что в его голосе появились новые нотки.

– Как ребенок?

– Нормально. А он же малявка совсем. К тому же Нину знал едва не с рождения. Она дружила с Тори.

– Глупая история вышла. Не могу отделаться от мысли, что ее смерть была не случайной.

– Если ты имеешь в виду, не самоубийство ли это, – нет, точно нет. Я встречался с Тори буквально накануне. Она сама пришла в бюро. Хотела узнать, как сменить фамилию. Боялась, что жертвы Куруги отыграются на ней и ребенке.

– Были основания?

– Да. Ей угрожали.

– А что с той сумасшедшей, которая стреляла?

– Она действительно сумасшедшая. Конечно, с ней работают. Но пока результатов нет. – Йен щелчком сбил крупного жука, упавшего ему на рукав с дерева. – Нина назвала парня Джованни. Джованни Росси.

– Тоже, наверное, музыкантом станет.

– Может быть. Но если сам захочет. Нина его очень любит. Она не станет учить его из-под палки.

На площади перед церквушкой села машина. У меня оборвалось сердце: показалось, что в салоне какой-то крупный мужчина. Очень крупный. Такой же, как Август. Но тут открылись двери, и из машины выпрыгнул бодрый Иноземцев. А крупный мужчина в солдатской форме оказался его водителем. Почему-то я испытала лютое разочарование.

– Вот, нашел, – сказал Иноземцев, подходя к нам и протягивая Йену коробку. – Их сняли с производства, но одна-то штука у меня нашлась. Берите, это же лучше наручников.

Иноземцев принес ошейник-шокер. Такие использовали для транспортировки особо опасных преступников. Потом запретили – были случаи гибели.

– Я подумал: парень у вас спокойный, никуда не побежит. Значит, можно не думать, выгорят ли у него мозги от удара током. А на теле эта штука практически не чувствуется, ничему не мешает, можно сверху надеть свитер с высоким горлом, она и не видна будет. С учетом того, что парень не заставит эту штуку сработать, это будет погуманнее наручников, а?

Йен неспешно рассматривал содержимое коробки.

– Спросим, – сказал он. – У парня свои причуды. А он ведь сам по себе не опасен. Просто гениальный дурак, которого может использовать любой подлец.

– Сколько ему дали-то? – спросил Иноземцев.

– Сотку.

Иноземцев длинно присвистнул.

– Подделывал чипы для банды, которая отправила на тот свет кучу народа, – пояснил Йен. – Я сначала подумал: жестоко как с ним. Он-то сам никого и пальцем не тронул. И даже сдаться хотел. А потом сообразил: его надо держать подальше от соблазнов ради его же блага. Не сможет он жить на свободе. Мозгов много, а воли нет. Это бомба, которая, может, и мечтает о мире во всем мире. Только потом кто-то ее схватит и бросит в толпу. И она взорвется. Просто потому, что это бомба.

Иноземцев слушал, кивал.

– Видал я такого малого. Однажды. Лет двадцать назад. До сих пор сидит на Твари. Поспорил с приятелем, что вскроет любые двери. Сигнализация, охрана – наплевать. Тот и сказал: а слабо оружейный склад? Тому оказалось не слабо. А приятель не дурак, договорился с кем надо. Парень как сообразил, что на него сейчас кражу оружия повесят, сделал ноги. Его поймали. А он же любую дверь откроет. Ну и открыл. Три года его ловили. И мы, и диссида. Они успели первыми, да-да. Сделали за нас работу. Их-то взять проще, чем одного ловкача.

– И как вы его удерживаете в тюрьме? – удивился Йен.

– А! Это как раз проще всего оказалось. По своим каналам вышли на Манилова. Ну, того самого, который КСМ. Сибирских киборгов продавать запрещено, так мы в аренду взяли. Парень уже привык, что за ним повсюду две собаки ходят. Нам еще, как на подбор, красивых псов выдали – чисто белых. Парень их сам моет и вычесывает. Освоил две профессии – дрессировщика и ветеринара…

Иноземцев посмеивался, рассказывая, как они перехитрили взломщика. Йен слушал, поддакивал. Иноземцев обмолвился, что того гения на Твари тоже используют для нужд государства. Ну а чего такого, судебный приговор ведь не означает, что человек и его таланты вовсе не нужны государству.

А я куталась в жакетик, как будто мерзла. И яркий солнечный свет казался мне слишком белым и холодным. Где-то далеко-далеко отсюда, на красивой курортной планете Танире, осталась другая собака-киборг. У нее все хорошо. У нее есть муж, элегантный красавец Брюс, колли с родословной подлинней, чем у большинства звездных принцев. И у нее есть надежный хозяин. Брюса подарили мне – на память, решив, что я хочу вернуться к бывшему мужу. Теперь я возвращаюсь к нему – только чтобы похоронить. А Брюс остался в прошлой жизни.

Нет, я не жалела о принятом решении. Я не выношу лицемерия и притворства. Никакой работы у нас с Августом больше не получилось бы. Можно договориться о том, что это не повторится, – нельзя забыть. Некоторые отношения не нужно выяснять, потому что есть риск выяснить правду. Мне все вокруг твердили, что босс влюблен в меня. А босс держал меня на случай, если придется выбирать меньшее из двух зол. Он не хотел, чтобы в его жизни появилась женщина. И согласен был смириться со мной, потому что к моему присутствию притерпелся.

Конечно, я понимала, что мои тоскливые воспоминания объясняются одним: привычка. Мы три года работали бок о бок. Наше сотрудничество было плотнее, чем иной брак. Даже в командировках я созванивалась и списывалась с боссом по многу раз на дню. А теперь я одна. Мне некому звонить и писать. И, конечно, моя психика задает вопросы: а где, собственно, все то, что для нее стало нормой и обязательной частью жизни? Зато я на собственной шкуре прочувствовала правильность этики босса: никогда не заводи романов на работе. Кончается плохо. Я не заводила, просто обстоятельства сложились так, что я поверила в иллюзию. Иллюзия рассыпалась, а вместе с ней рассыпалась моя жизнь.

Честно говоря, в моих словах, мол, я найду себе место, было слишком много бравады. Да, меня действительно ждали в штабе первого округа. Да, мне уж точно всегда найдется дело на Сонно. В конце концов, у меня есть семья – родители, братья. Мой любимый брат Крис вернулся с того света и стал звездным принцем. Разве я буду лишней в его хозяйстве? Да там работы невпроворот.

Только все это было мне уже неинтересно.

Если бы Макс не погиб…

Если бы Макс не погиб, все было бы иначе.

Но Макса больше нет.

И тех обстоятельств, в которых я могла бы прожить свое горе, тоже нет.

Мне придется начинать все с чистого листа.

* * *

– Он точно не сработает просто так? – Князев пощупал горло, скрытое высоким воротом свитера.

Свитер ему выбрала я. Красивый, полосатый, зеленый с бирюзой. Князеву он был дивно к лицу. Кроме того, объемная вязка скрыла его чудовищную худобу.

– Точно, – уверенно сказал Иноземцев. – Только если вы самовольно, без сопровождающего, – он показал на Йена, – удалитесь на пятьдесят километров от базы.

– Да что я там забыл! – пожал плечами Князев. – Я не самый большой любитель лазить по первобытным джунглям. Меня все принимают за негра, а я же русский. У меня отец на Сибири родился.

– А по-русски говорите? – оживился Иноземцев.

– Пф. Конечно! Матом только не ругаюсь, это грех.

– Я вот что подумал. Незачем объяснять всем, что вы осужденный. Поползут ненужные толки… Ошейник не виден, никто и не поймет. Давайте мы скажем, что вы – приглашенный специалист с Сибири? Математик из КСМ, – предложил Иноземцев.

Мы с Йеном переглянулись. Князев почесал в затылке, потом вопросительно глянул на своих конвоиров.

– Телохранители, – объяснил Иноземцев. – Или ассистенты. А вы, к примеру, исследуете натуру для развертывания у нас одной из линий производства киборгов. По лицензии КСМ. Для гражданских нужд. У нас и вправду есть потребность, и даже инженеров обещали прислать… Справитесь?

– Владимир Петрович, – осторожно позвала я, – а есть причины так легендироваться?

Иноземцев смущенно крякнул.

– Ну, в общем, нет, но есть. Я перестраховщик и параноик, зато всегда избегал крупных неприятностей. Не нравится мне, что слухи поползли. И какие-то удивительно похожие на правду слухи… Давайте мы их опровергнем?

Князев посерел. Мы с Йеном еще раз переглянулись.

– Вот, – Иноземцев кивнул на Князева, – про него час назад спрашивали. Местный наш богатей. Скользкий тип. Сказал, дескать, мне под видом специалиста внедрят опасного преступника. А федерал, который с ним, – лопух. Сам не знает, кого ему подсунули. А для этого преступника особенная охрана нужна, обычные солдаты не управятся. Предлагал мне своих телохранителей.

Князев с ужасом глядел на нас. На всех по очереди.

– Ты о таком не говорила, – упрекнул он меня.

– Василий, Макса убили и обвинили в государственной измене. Его смерть подтвердили тем, что показали чип, якобы его. Бортовой журнал подделан. Но ведь кто-то должен был все это сделать, верно? Кто-то должен был послать Макса в ту экспедицию, подделать чип и журнал, выставить обвинение. Мы ничего не знаем об этих людях. Но поверь мне на слово: это занятие не для рядовых.

– Это точно, – вздохнул Иноземцев. – Даже не для командующих базами вроде меня. Мы пешки в таких играх. У меня, например, никакой власти не хватит вызвать командировочный экипаж из другого округа. Из своего – еще куда ни шло. Но не из другого. Эти вопросы, ребята, решаются на уровне штаба округа, не ниже.

– Но… И что, они могут вот так… Мы-то при чем? – недоумевал Князев.

– Василий, а ты думаешь, они хотят, чтобы их шашни раскрыли? – удивилась я. – Ты вспомни Адама Бейкера. Он хотел, чтобы его интрига провалилась? – Я помолчала и добила его: – Ты же помнишь, какие зверства творил Грант на твоих глазах.

Князев болезненно зажмурился.

– Я… я не мог ее спасти. Совсем не мог. Это она меня спасла. Но ведь там были бандиты! Паршивые бандиты! А здесь – нормальные военные…

– Которые бывают еще и худшими бандитами, – мрачно сказал Иноземцев. – Василий, вы живете в неведении, и благодарите Бога за это. А у нас тут по соседству – четвертый округ. И что творилось там… А ведь командующий там был – звездный принц. Причем не какой-нибудь младший сын, а граф Калипсо, владетельный… мерзавец. Я сам не видел, но слухи доходили… те еще. Там за неповиновение вырезали семьи.

– Именно, – с расчетливым спокойствием обронила я. – Электрической пилой. Привязывали к столу и расчленяли. Живьем. Под запись. Даже рты не завязывали.

Князева отчетливо затошнило.

– Я не наивный, не думайте, – пробормотал он. – Просто не знал… Имею же я право не знать, что люди бывают такими зверями?! Я… Ну хорошо. Я навру чего надо. На самом деле, если бы я вас не знал, все равно не согласился бы. Только потому, что про вас я знаю правду. А что будет потом? Ну вот что потом-то? Мы ж не будем всем подряд рассказывать, зачем мы сюда прилетели?

– Почему? – удивился Иноземцев. – Как раз и будете. Мы по традиции кормим приглашенных специалистов, даже гражданских – особенно гражданских! – в офицерской столовой. Поскольку вы не засекречены – то есть как раз засекречены, – то отчего бы не поговорить с господами офицерами? Почему я и спросил, владеете ли вы русским языком. Конечно, отнюдь не все сибиряки прилично говорят по-русски, но для достоверности было бы хорошо, если бы говорил хоть один из вас. Единственное, что меня тревожит, – признался Иноземцев, – нам придется хотя бы сделать вид, что вы понимаете в киборгах.

– Да чего там делать вид, – фыркнул Князев. – То есть я мало чего смыслю в механике, но запрограммировать киборга могу хоть сейчас. Это-то я как раз умею. Меня, уж простите, в банду не потому заманили, что я документы подделывать мог. А потому что я могу настроить андроида.

Иноземцев посмотрел на нас, потом позволил себе усмешку.

– Настоящего? – уточнил он.

– Ну, врали, что настоящего. Я их не видел. И думаю, что их и не было. Но дело-то не в том, были они или нет! Дело в том, что я-то в этом соображаю!

Иноземцев еще раз оглядел нас. Хмыкнул:

– Тогда у меня для вас есть сюрприз. Возьметесь?

– Шутите? – только и спросил Князев.

– Да какие шутки. Он сломан. Проблема не механическая – все, что могу сказать.

– Они же запрещены, – сказал Князев.

Иноземцев покачал пальцем:

– Запрещено производство и работы в этом направлении. Но их же некоторое количество выпустили. И куда их дели, по-вашему? На переплавку? – Он откинулся на стуле. – Нашему больше ста лет. Не ходит. С ним поработал один умелец, который клялся, что может исправить базовую ошибку в программе. Исправил. Только через год наш Федя перестал ходить. А при его работе это очень неудобно.

– Слушайте, а зачем он вам тут? – вмешался Йен.

– Как зачем? Музейный экспонат. Вообще-то он у нас сержантом-инструктором служит, учит новобранцев. Кстати, Люкассен о чем-то болтал с ним целый день, когда стоял на передержке.

Кажется, Князев все осознал.

И не только он.

* * *

С виду он ничем не отличался от человека.

Очень рослый, костистый блондин с квадратной челюстью и холодными голубыми глазами. Волосы выглядели малость искусственными, зато взгляд был дивно натуральный. Усредненно правильное лицо, кожа выглядит как у тридцатилетнего, вполне достоверная мимика. Ну правильно, ведь их внешность копировали с живых натурщиков – это проще, чем сочинять и моделировать с нуля на компьютере.

Он приехал на инвалидной коляске и доложился Иноземцеву:

– Сержант Добров по вашему приказанию прибыл, сэр.

Признаться, живого андроида я видела впервые. Думается, для всех остальных этот опыт тоже проходил по разряду ненаучной фантастики.

Зато у меня разом отпали все вопросы, почему их производство запретили. Да, ходили разные слухи и мифы… а ответ-то был налицо.

Андроиды получились слишком похожими на людей. И были ходячим упреком нам всем. А еще они вызывали легкий иррациональный ужас. Все-таки люди должны получаться естественным путем.

– Сержант Добров, вы в Бога веруете? – внезапно спросил Князев.

Спросил абсолютно серьезно.

– Да, – отрезал андроид.

– Считаете, что у вас есть душа? – прищурился Князев.

– Не знаю. Но это не помеха моей вере. Вы молитесь за спасение души, а я просто служу Господу. Служу верой и правдой.

– Напрашивается вопрос: мечтают ли андроиды об электроовцах?

Я так и знала, что кто-нибудь это ляпнет. Ляпнул Йен.

– Нет, – андроид окинул его презрительным взглядом. – Я мечтаю встать на ноги и проехать верхом на настоящей лошади.

А потом он уставился на меня. Я исследовала свои ощущения. Пожалуй, даже жаль, что их сняли с производства. Хорошенькое испытание для нервов. Ему было больше ста лет, а ведь андроиды – самообучающиеся машины. Он научился быть человеком. Ровно в той степени, которая нужна сержанту-инструктору.

– Капитан Берг, это сержант Добров, – сказал Иноземцев мне. – Сержант, вы ответите на все вопросы капитана.

– Есть, сэр.

Я вышла вперед, села на край стола так, чтобы андроиду было удобно смотреть на меня.

– Сержант, у нас есть специалист, который уверяет, что сможет исправить любую ошибку в программном обеспечении андроида. Мне бы не хотелось приказывать вам, как будто вы просто робот. Мне бы хотелось договориться. Мы лечим вашу неисправность, а вы отдаете мне все ваши записи, касающиеся коммандера Максима Люкассена.

– У вас должен быть допуск для работы с архивом андроида.

Я медленно улыбнулась:

– У меня его нет. У меня есть приказ военного министра о розыске коммандера Люкассена и установлении причин его гибели, а равно выяснении обстоятельств совершенной им государственной измены. Но не здесь, а на Саттанге. Никто не знал, что он общался с андроидом. Я могу получить такой допуск, но на это уйдет время. Но вы ведь можете отдать эти записи сами. На них нет грифа «секретно», и вы не получали распоряжений о сохранении этих сведений в тайне.

– Покажите мне ваш приказ.

Он протянул руку. Жесткую и прямую, как лопата. Я коснулась ее левым запястьем.

Все-таки, если приглядываться, отличий от человека много. У андроида была богатая, но механическая мимика. Думаю, даже если бы он улыбался, его взгляд отпугивал бы. Еще бы, там ведь не зрачок, а камера.

– У вас достоверный приказ и достоверные рабочие документы. Почему вы просите, а не приказываете?

– Потому что по приказу вы ответите лишь на те вопросы, которые я задам. А после просьбы вы скажете все, что сами считаете нужным. Вы ведь анализировали ситуацию? И только вы знаете, где в вашем архиве файлы, которые могут быть важными.

– Коммандер Люкассен не дал ни одного повода считать, что он готовится к государственной измене, – отрубил андроид. – Он искал доказательства измены других людей.

– Но ему предъявлено обвинение. Пусть и посмертное. Чтобы оправдать его память, нужны доказательства.

– Почему вы стараетесь купить меня?

– Потому что вас уже спрашивали о коммандере Люкассене. Ведь так? Спрашивали. И вы рассказали лишь ту часть правды, которая не несет угрозы. Никому. Ни вам, ни полковнику Иноземцеву. Я хочу знать остальное.

– Вас убьют.

– Это мой выбор.

– Хорошо. Тогда найдите и устраните неисправность в моих программах. Потом вы получите то, чего хотите.

– А вперед отдать не хотите, потому что после ремонта вы сами сможете защитить? Того же полковника Иноземцева, который держит вас на балансе как машину, но обращается как с человеком? Даже имя дал вместо регистрового номера.

– Я робот, капитан Берг. Мои действия продиктованы целесообразностью. Если я не смогу отбить атаку, в передаче данных нет смысла.

– Если, конечно, у меня нет надежного помощника, которому я успела бы переслать их.

– Капитан Берг, кто из нас робот? Я ничего не скажу, пока неисправен. Такое условие мне поставили. Исправить меня невозможно. Если я проболтаюсь, то в переплавку вместе со мной отправятся другие. И они, увы, не андроиды. Вы ничего не успеете сделать, а я не смогу предотвратить. Да, ваш помощник потом установит справедливость. Но за нее погибнут люди. Коммандер Люкассен уже мертв. Стоит ли его память жизней еще нескольких людей?

Я помолчала. Слезла со стола, прошлась по кабинету.

– Значит, на базе есть другие андроиды. Ведь человек вам не страшен, даже в вашем нынешнем состоянии.

– На планете, – поправил андроид. – Я из первой серии. Они – из следующей. Вы не распознаете их так хорошо, как меня. Но они из младшей линейки. Я смогу уничтожить их, хотя они моложе меня. Я ведь из старшей линейки.

– Федор, – внезапно позвал Иноземцев. – Сделай это. Я прошу тебя.

Андроид перевел на него взгляд правого глаза. Жесткого голубого глаза. Вторым он следил за мной.

– Время бесценно, – сказал Иноземцев. – Ты видишь угрозу нашей безопасности. А я вижу угрозу безопасности сотен и тысяч других людей. Они в опасности, пока мерзавцы на свободе. Нас могут накрыть единственной бомбой, узнав всего лишь, что тебя положили под лабораторный щит. Если так, я хочу, чтобы хорошие люди знали, почему мы погибли.

– Кто ваш специалист? – спросил меня андроид.

Я показала на Князева. Андроид уставился на него, что Князева ни капельки не смутило.

– Меня невозможно починить, – сказал андроид. – Неустранимая системная ошибка. Цена, которую пришлось заплатить за то, чтобы без сбоев функционировали мои интеллектуальные системы.

– Не знаю, кто тебя перепрошивал, – без смущения ответил Князев. – И когда это было. Судя по всему, давно. За это время математика шагнула далеко вперед. В крайнем случае, я просто напишу для тебя индивидуальные программы.

Андроид Федор молчал несколько минут. Потом поднял левую руку, сжатую в кулак:

– Капитан Берг, получите пакет. И отошлите его немедленно, чтобы я видел.

Я приняла увесистую посылку.

Кому отправить, я не думала. Я знала только одного человека, который на несправедливость шел как таран, в лоб, нисколько не беспокоясь о последствиях.

Я набрала код Августа Маккинби, инквизитора первого класса.

* * *

Андроид Федор ковылял по лаборатории, наматывая круги. Он разрабатывал узлы, бездействовавшие столько лет. Он старался. Он готовился к битве.

Князев возился несколько часов. Возился с упоением, вдохновенно и виртуозно. Ошибку, мешавшую Федору ходить, он отыскал мгновенно. Но решил: зачем ограничиваться малым? И полез в систему. Андроид Федор нисколько не возражал: ему, как и любому роботу, была свойственна тяга к самосовершенствованию. А еще он стыдился ошибок и сбоев в работе своих программ.

К вечеру андроид слез с лабораторного стола и сказал, что ему нужно двое суток. Он опросил свои системы и решил, что этого времени будет достаточно для реабилитации. Потом он сможет приступить к миссии. К какой? А какую дадут. Он универсальный солдат, справится с любой.

Мы помалкивали. Конечно, нас терзало ощущение, что мы выпустили джинна из бутылки. Но мы не произносили вслух таких слов.

Я получила короткий ответ от Августа: «Пришло, просмотрел. Передал в работу». Он не спрашивал, чем я занята. Но в лаконичных строках скрывалось напряжение. Пусть. Лишь бы не бездушие.

Интересно, а он без меня скучает?

Ничего особенного в роликах, слитых андроидом, не было. Макс расспрашивал о схеме контрабанды. То есть на самом деле там были длинные-предлинные срока для всех, начиная с Мимору и заканчивая последним штабистом. Алистеру Торну это бы понравилось. Но там не было ничего, что касалось бы Макса. Не было контрабандных рейсов на Тору-2, не было головорезов и сектантов. Саттанг упоминался, но в неожиданном контексте: Макс расспрашивал про знаменитую аномалию, превращавшую сектор Саттанга в карман, в галактический тупик. Оттуда не вернулась ни одна экспедиция. Макса, талантливого навигатора, этот тупик мог заинтересовать сам по себе.

Почти в полночь явился сонный Князев.

– Я пойду спать, – сказал он. – Завтра мы выясним, что тут произошло. Ты не беспокойся, я не подведу. И вот что, насчет Федора. Я всегда мечтал поработать с андроидом. Они вообще хорошие. Только их программировать на самом деле нужно индивидуально. Они хоть и с конвейера сошли, но все разные. А кому захочется возиться? Все хотят массового производства. Потому-то затея и провалилась. Федор всегда хотел жить так, словно у него есть душа. А я в школе интересовался всякими феноменами. Знаешь, что компьютер может завести себе псевдодушу? Это наши мысли, которые прилипают к компьютерным мозгам. На Федора за сто лет налипло много. Но его тут любили все, поэтому его псевдодуша – славная. Может быть, Господь на Страшном суде решит, что Федор заслужил настоящую душу, и превратит ее в такую же, как у нас.

– Вась, – сказала я, – иди спать, а? Вот только мне сейчас твоей мистики не хватало.

Князев смутился окончательно и ушел.

Утром меня разбудили ни свет ни заря. Иноземцев решил, что одного Йена для следствия недостаточно, мое присутствие жизненно необходимо. Я согласна, что оно нужно, но почему на рассвете? Однако все поняла, едва вошла в лабораторию.

Паршивец Князев так раздухарился, что не смог уснуть. И, естественно, пошел работать. Нет-нет, все честно. Он ухитрился отделаться от конвоиров, зато растолкал Йена. Сначала работа шла вяло, затем Князев додумался в качестве компьютера-усилителя использовать… андроида Федора.

– Вот, – с гордостью сказал мне Князев, показывая на шесть мониторов. – Вот что искал Люкассен.

На шести мониторах красовались пять рож самого бандитского вида и одна – подчеркнуто безвинная. Я надела линзы, на скорую руку проглядела биографии. Да уж, редкий случай, когда внешность отвечает сути. Биографии были мама не горюй. Руки по плечи в крови, ноги по колено в слезах. Особенно у безвинного красавчика. Все – в федеральном розыске. Все шестеро несколько лет назад пропали без вести.

– Люкассен дал в поиск не имена, а фотографии. На сопоставление, – объяснил Князев. – Получил довольно много результатов, но все кандидаты, кроме этих шестерых, известны. В том смысле, что их местонахождение он проверил тут же. Спустя несколько часов он снова полез в архив, уже с отпечатками пальцев всех шестерых. Полное соответствие. Для надежности можно еще проверить ДНК, но для этого ему пришлось бы обращаться к федералам или в военную полицию. А он почему-то никому ничего не сказал.

– Что характерно, эти шестеро – среди погибших на борту крейсера во время бунта, – меланхолично обронил Йен. – Я помню лица. Имена другие. Биографии чище не бывает. Не знаю, что и думать. Макс мог и просто застрелить их, во благо человечества. Что и привело к бунту.

– Вряд ли. Инсценировать самооборону он догадался бы точно, – сказала я. – А для этого его противники должны быть отнюдь не ягнятами. Дело-то на борту военного корабля. Все прекрасно знают, что бывает за нападение на членов экипажа. Их спровоцировать не так уж просто.

– Ну, Макс вообще-то роскошный манипулятор, – напомнил Йен.

– Только один на один. С группой он работать не умел, – возразила я.

Я смотрела на мониторы. Смотрела и пыталась понять, что меня беспокоит.

Даты, даты… Кто-то пропал пять лет назад, кто-то шесть. Ни одного, кто исчез бы позже, чем четыре года назад. Следы у всех терялись во втором, третьем, четвертом радиусе. Не дальше. Каким образом они оказались на Тору-2? Оттуда вывозили их на крейсере, но на чем они прилетели?

Я потерла виски. Ну, память, не подведи. Это, конечно, попытка ткнуть пальцем в небо. Но я же знаю один случай, когда из четвертого радиуса аккурат в нужные сроки в третий округ привезли сотню головорезов. И куда они потом делись?

Номер транспорта наконец выскочил из пыльных закромов. Я быстро написала на оборотной стороне пустой карточки номер корабля, две фамилии из шестнадцати членов экипажа, дату рейса. Протянула Иноземцеву.

– Владимир Петрович, это очень важно. Четыре года назад были учения в четвертом радиусе. На них выступала рота терминаторов с базы «Эстер». Согласно документам, она вернулась на базу вот на этом транспорте. Да, теперь известно, что на борту были совсем другие люди, следствие ведется. Но мне прямо сейчас нужен контакт с любым членом экипажа того транспорта при условии, что он видел пассажиров.

– «Эстер», «Эстер», – пробормотал Иноземцев. – В то время там рулил Салливан, потом его место занял Тэтчер… Сейчас проверю, к кому приписан транспорт. – Он протолкался к терминалу, полез в реестр. – А, ну я так и думал. К «Кромвелю». Мисс Берг, мягко говоря, не советую. Там комендант такой, что я тонуть буду, а к его руке не прикоснусь. К счастью, он не из тех, кто протягивает руку тонущим, а потому мне не придется решать важный этический вопрос… Мне жаль. Но если там творились странные дела, то мимо коменданта их провернуть невозможно. А от коменданта вы не узнаете ничего. Зато он мигом доложит куда надо.

– Без него узнать списочный состав экипажа – никак? – в лоб спросила я.

– Сэр, – позвал андроид Федор, – позвольте мне попробовать.

– Федор, это незаконно, – напомнил Иноземцев. – Ты же андроид.

– Да, поэтому я смогу взломать архив «Кромвеля» в сто раз быстрее любого человека. У меня в голове, – он коснулся виска, – компьютер.

– Погодите, – встрял Йен, – мы не имеем права использовать запрещенные приемы. Если следствие велось с нарушениями закона, то преступника могут оправдать. Мы же не хотим этого? Делла, я попробую запросить наши данные. Если честно, я не знаю даже, кто ведет расследование по этому вопросу, но… Да в крайнем случае побеспокоим Алистера Торна. Он-то должен знать.

Следующие полчаса я потратила на завтрак, состоявший из огромного зеленого яблока и чашки чаю. Догрызая яблоко, я с тоской думала, что половину дня буду привязана к гигиенической комнате в коттедже. Натуралка, конечно, полезна, только иногда она отвлекает организм от работы. Но есть уже хотелось так, что я съела бы тарелку слив, не то что яблоко.

– Вот, – объявил Йен, кладя передо мной карточку. – Шестнадцать кодов. Капитан на пенсии, еще два члена экипажа уволились в запас, но продолжают работать на гражданских судах. В четвертом радиусе. Федералы ими очень-очень интересуются. Остальные служат, но все – в разных местах. На том корабле не осталось никого из старого состава.

Я взвесила карточку на руке.

– Ну что? Капитан или стюард? Кого беспокоим?

– Того, кто сейчас не спит, – подсказал Князев. – Время-то раннее только по федеральному календарю. А еще можно того, кто ближе всех, чтобы задержек связи не было.

Выбор пал на стюарда. Я набрала его код на стационарном аппарате. Пришлось ждать с полминуты, когда на вызов откликнулся немолодой мужчина, непримечательный, у которого буквально на лбу было написано «год до пенсии, прошу не беспокоить».

– Хокни Крайс, – назвался он. Голос у него был надтреснутый, бессильный. – Чем могу быть полезен?

– Делла Берг, ассистент инквизитора Маккинби, в связи с расследованием обстоятельств гибели Фирса Ситона. Могу я задать вам несколько вопросов?

– Фирс Ситон? – изумился мой собеседник. – Это еще кто такой?

– Вы совершенно не обязаны водить с ним знакомство. Возможно, вы знаете кое-что, способное пролить свет на его смерть.

– А-а, – Хокни Крайс выглядел разочарованным. – Ну если только так. Потому что я впервые слышу это имя, а у меня память на имена абсолютная.

– А на лица?

– Тоже ничего так. Хотя, например, кое-какие физиономии из моего детства я забыл.

– Хорошо. Мистер Крайс, вам знакомы эти лица? – и я бросила в канал все шесть снимков.

Стюард помрачнел.

– Мисс Берг, хотите совет? Оставьте эту затею.

– Почему?

– Потому что они уроды. Моральные и физические. Я понятия не имею, каким образом эти подонки стали лучшей ротой округа. Хотя чего уж там, «не имею», ага. Небось, на зачистках прославились. Они ни перед чем не остановятся, если вы им помешаете. Ну, вы меня понимаете.

– Ваши слова надо понимать так, что вы их помните?

– Да отлично помню. Особенно того красавчика. Кристофер Слоник, да-да.

Мысленно я обругала последними словами покойника Куруги. Чтоб он, тварь поганая, в гробу перевернулся. Вот куда пошли чипы, которые его подчиненные снимали с рабов. Собственно, я знала это, но все равно противно.

– При каких обстоятельствах вы познакомились с этими людьми?

– Да при обычных. Пришел приказ: забрать людей и доставить на базу. Роту с «Эстер», которая каталась на учения. Ну, забрали. Почему они были в гражданском, я так и не понял, но это меня не касается. Погрузили. Во-первых, эти подонки пьянствовали весь рейс. Во-вторых, они вели себя так, словно… ну, словно с цепи сорвались. Этот их капитан, Слоник, он наводил порядок такими методами, что… Ну, в общем, я про них все понял. В этих зверях ничего человеческого не осталось. А еще религией прикрываются. Да была б у них религия, я бы понял еще. Только это не религия. Сектанты чертовы.

– И вы доставили их на базу «Эстер»?

– Да, конечно. И были очень рады сгрузить их наконец-то.

– Кто их встречал?

– Как обычно. Комендант. Салливан.

– Мистер Крайс, вы можете повторить свои показания в суде?

Тот удивился.

– О как. А что тут предосудительного, с точки зрения закона-то? – Помолчал. – Ну, могу, конечно. Положим, мне после этого в армии будет несладко, все-таки у нас не любят тех, кто роняет престиж войск. При этом считается, что престиж уронил тот, кто вынес сор из избы, а не тот, кто намусорил. Но если вы потянете с этим делом пару месяцев, то мне уже наплевать будет, я на пенсию выхожу.

– Спасибо, мистер Крайс. Я передам ваши слова мистеру Маккинби.

– Маккинби… Это не тот, который Энстона разгромил? Эк ему… понравилось-то, порядок в армии наводить. Ладно, передавайте.

Честно говоря, у меня не было ни малейшей уверенности, что Августу нужны эти сведения. Ничего, придумает им применение. Алистеру отдаст. Алистеру точно нужны. С этими мыслями я и сбросила Августу ролик с записью беседы.

Мои соратники призадумались. Иноземцев, глядя в окно, только и сказал:

– А вот про Фирса Ситона вам следовало спросить меня. Я его чуть не последним из наших видел. Да и насчет Криса Слоника… Этот, – Иноземцев пальцем показал на фото красавчика, – даже близко не похож. Да, впрочем, я новости-то слушаю. Знаю, что Крис нашелся аж в Ядре, зато при деньгах. Только я не понял, какая связь между Фирсом и Люкассеном.

– Узнаем? – предложила я.

– Ну, если вы считаете, что связь и вправду есть, я к вашим услугам.

* * *

– С чего вы хотите начать? – спросил Иноземцев.

– Вы ведь хорошо относились к Фирсу?

– И к нему, и к Слонику. Славные ребята.

– Я не ошибусь, если предположу, что свой корабль Фирс держал у вас?

– В определенном смысле. Это не коррупция, нет. Он арендовал стол на космодроме, в частном секторе. Просто все знали, что Фирс мой друг.

Повисло молчание. Я не спешила. Иноземцев тяжело вздохнул и предложил:

– Может быть, я лучше расскажу вам про Люкассена? Вы почему-то совершенно не спрашивали меня о нем. Как будто уже все для себя решили.

Вот оно что. Ладно, в чем он там замешан с Фирсом, узнаем потом. Но он уверен, что мне известно больше, чем кажется. Нельзя сказать, что это вовсе уж неправда. Однако и от истины довольно далеко.

– Я не могу отделаться от ощущения, что Люкассена уже где-то видел, – начал Иноземцев. – Он производил странное впечатление. Не на своем месте человек. Причем он это понимал. Он как будто наслаждался тем, что выдает себя за кого-то, а ему верят. Почему я, собственно, и решил сразу, что он позер, а не шпион, заброшенный к Мимору. Я понимаю, у вас вопросы… Да, я ждал, что рано или поздно это произойдет. У нас самый тяжелый округ после четвертого. Четвертым занялись всерьез, мы явно были следующие на очереди. Да и Мимору это понимает. Потому и гребет отовсюду. Недолго ему командовать, вот и спешит награбить. Куда он с этим награбленным денется, я без понятия. Если только действительно в Куашнару… Но кому он в Куашнаре сдался? В Куашнаре умные люди пошли на замирение с нами. И не будут они прятать наших воров. Им своих хватает. А бардака у нас много. Не такого, как в четвертом. Энстона распирало от власти. Мимору – не такой, нет. Он не облагает данью колонии, и вообще рэкет у нас не практикуется. Но у меня иной раз ощущение, что вся контрабанда наружу идет через нас. Через «Кромвеля» конкретно. Ну еще через «Эстер». Но «Эстер» – это скорее внутренние дела. Оттуда до фронтира далековато. Я вам скажу: есть планетка, где движение – как земной трафик. Туда приходят целые караваны. Из четвертого радиуса. Пиратские. У нас, кстати, здесь пираты не зверствуют. Они солидные и уважаемые люди, которые возят товар. Они избегают лишних конфликтов и ведут себя прилично. А Мимору – помогает. Он способен снять корабли с боевого дежурства и послать на охрану каравана, который никакого отношения к закону не имеет. А пограничные колонии у нас уже привыкли голыми жить. В принципе, диссида особо к нам не лезет. Хотя бывает. Ну так вот, грузы идут на заштатную планетку. Знаете, в чем вопрос? На ней ничего нет, кроме космодрома и складов. Ну то есть вообще ничего. Она даже не зарегистрирована. Ее нет в звездных атласах. А она есть. Это перевалочная база. А куда оттуда деваются грузы? То-то и оно.

Я молча пила чай. Иноземцев устал бояться, и понукать его не требовалось.

– Тору. Тору тоже загадочное место. В принципе, сама колония – обычная. А вот Тору-2, где строят базу, – это какой-то абсолютно бессмысленный проект. То есть я даже с точки зрения контрабанды не понимаю ее ценности. Но там сидит чокнутый комендант, на сто процентов преданный Мимору, и там сидит община его единоверцев. У меня такое ощущение, что все эти сектанты – на самом деле беглые преступники. Мимору дал им убежище. Поэтому от тамошнего коменданта вы ничего не добьетесь. Там идет какая-то ротация, я бы даже сказал, роение, но за пределы общины никакой информации не выплывает. И тут ко мне прилетает Люкассен. Вроде маршрут стандартный. Тору-2 – «Кромвель». То, что он дозаправился, на самом деле никого не удивило. Ну понятно, Мимору поставил его на длительное конвоирование. Опять пиратов как почетных гостей провожает. Чтоб ни одна федеральная блошка не укусила. И когда Люкассен заговорил про Саттанг, я даже и не знал, как реагировать.

Иноземцев достал сигареты, предложил мне. Я отрицательно покачала головой. Он закурил, затягиваясь глубоко и нервно.

– Саттанг – еще одна наша загадка. Его открыли двести лет назад, и никого он никогда не интересовал. Ну да, возили оттуда рабов. Да они сами бежали. Потом наладили эмиграцию. Вот каждый месяц оттуда уходит транспорт с желающими пожить у нас. Их религия поощряет путешествия, и считается, что индейцы едут на десять лет, мир повидать. Только никто из них никогда не возвращается. То, что мы признали их суверенитет, их государство – это мы им ба-альшой аванс сделали. Там родоплеменные отношения, их государством можно назвать только от неудержимого желания польстить. Да, есть письменность, ремесла, какая-никакая культура. Но для нас все это неинтересно. Они примитивны. Их изучали только фанатики вроде Фирса. Да всякие провидцы иногда рвались туда. Но провидцы – это такие ребята, что они вечно рвутся куда-то. Потом Фирс туда слетал с Крисом. Что-то нашли. Фирс сказал, что эта штука, которую они нашли, изменит картину мира. Вот как раз в этой комнате мы сидели и говорили. Наутро он улетел, а через месяц я узнал, что индейцы его казнили. И Крис пропал. Честно говоря, я верил, что он перевелся в другой округ. Ему здесь было тухло. Но Саттангом все равно никто не интересовался. И вдруг внезапно, два года назад, все как с цепи сорвались. Туда полезли «белые археологи», «черные археологи»… Только и разговоров стало, что про Саттанг. Потом индейцы снова завели себе царя. Патрик здесь бывает, раз в два месяца, наверное. Пользуется случаем вырваться хоть на несколько дней в цивилизацию. Его понять можно. Жалуется. Его задрали наши гробокопатели. Обнаглели. Они же там целую крепость построили. Сначала был лагерь на месте древнего храма, там подземные лабиринты, катакомбы. Потом соорудили подобие стартово-посадочного стола. Летают как к себе домой. Оружия – завались. Нет, вы не поняли. Речь не о ручном оружии. У них, простите, там корабельные пушки есть. И зенитки.

– И зачем? У индейцев нет никаких летательных аппаратов. А от нашей армии одними пушками и зенитками не отобьешься.

– О чем и речь. Там постоянно торчит несколько сотен головорезов. Или гробокопателей, я у них документы не проверял. Но это точно наши, а не диссида, как болтают. Зачем? Вот зачем они там? Да вся индейская мишура, вывезенная оттуда за все годы, не окупит и месяца содержания этого лагеря. Банда обходится дорого. Но она там сидит. И кто-то ее снабжает. Постоянно. При этом я точно знаю, что никакой контрабанды через Саттанг не идет. И идти не может. Это карман, тупик, к планете можно подойти только с нашей стороны. Диссиде туда попасть невозможно. Не будет никакого прорыва диссиды через Саттанг. И оккупация не планируется. И я не понимаю, что за интерес к индейцам. Но уже едут всякие ученые, пытаются разобраться в природе аномалии, из-за которой Саттанг недоступен.

– Действительно недоступен? – невинным тоном уточнила я.

– В том-то и дело. Знаете, что я думаю? Это проект эльдорадской разведки. Нам подбросили ложный след. Чтобы мы сосредоточились на нем и проморгали место истинного прорыва.

– А что Мимору?

– Вот это один из двух моментов, которые меня беспокоят. Мимору запретил работать на укрепление того маршрута. То есть он как был проницаемым, так и остался. Я сомневаюсь, что все поверили в эльдорадскую сказку, а он – нет. Значит, что-то другое. А второй момент – поведение Люкассена. Он на полном серьезе собирал сведения. О банде. Аномалией интересовался, но поверхностно. Узнал, что она непроходима, и успокоился. И вот еще что. Я позавчера вспоминал поминутно, что он тут делал. Память у меня не та, что в юности, поэтому я проверял себя по камерам. А их тут много, и не все явные. Так вот, на одной остался фрагмент разговора Люкассена и индейца из его экипажа, Кера. Люкассен спрашивал, готов ли индеец помочь ему. Обещал отблагодарить тем, что рекомендует его знакомым в богатый дом. Дело на полгода, уверял Люкассен, ну, на восемь месяцев, вряд ли дольше. Индеец сокрушался – долго. По индейским законам расставание с женой на такой срок равносильно разводу. А разводиться Кер не хотел. Он вообще думал оставить жену на базе, чтобы не рисковать, но придется, видимо, брать ее с собой. О чем они говорили, я не понял – они просто шли мимо той камеры. А под следующей, явной, молчали, пока не миновали зону уверенной записи.

– Вы не пытались расспросить индейского царя о том, почему казнили Фирса Ситона?

– Да спрашивал, конечно, – с горечью сказал Иноземцев. – Патрик сам ни черта не понимает. У него, как вы догадываетесь, свои фанаберии. Он же полукровка, получил у нас крутое образование, в общем, подготовился царствовать. Хотел поднять Саттанг. А в результате завяз в том болоте. У него власти нет. Никакой. Потому что полукровка. Всем заправляет Большой Совет старейшин. Конкретные старые пердуны, которым чем хуже живет народ, тем лучше. Потому что малейшие перемены, реформы – и эти динозавры останутся не у дел. Они только для музея годятся. А Патрик мечтал там конституцию ввести. Полный правовой кодекс. Взять кредит, завезти специалистов, построить космодромы, промышленность, инфраструктуру. В принципе, если обращаться с Саттангом как с земной колонией, то лет за двадцать его можно превратить во вполне современный мирок. Но для этого надо вводить войска, подвластные Патрику, и вырезать половину народа. Иначе никак. Но даже при таком положении дел Патрик сам не понял, почему казнили Фирса. Там даже по индейским понятиям полный беспредел произошел. Его просто схватили, несколько дней продержали в яме, а потом посадили на кол. Причем у Фирса была связь. Он запрашивал помощь. Никакой конкретики, он сам не знал, за что его казнят. Его не допрашивали. Он просил нашего консула. А что консул? Сам как на ядерной бомбе живет. Ничего не может. Фирс написал мне… Я сказал Мимору. Фирс ведь его родственник. Мимору мямлит: не могу, дескать, приговор по закону, не имею права вмешиваться, это суверенное государство. Да что за чушь?! Когда это мы бросали своих граждан?! Подумаешь, незаконно. Ну заплатили бы потом Саттангу отступного, кредит какой дали… Всегда так делали, всегда! Попал человек в беду, посылают диверсионную группу на выручку. А потом как-то утрясают конфликт. Ах-ах, нарушение границ. И что? Можно подумать, мы никогда разведчиков не забрасывали за кордон. Ладно… Я тогда не выдержал, говорю открытым текстом: тебе же пираты по гроб жизни обязаны, ну что, не можешь послать туда пару экипажей? Там всех дел – сесть куда надо, забрать парня и улететь. Никакого оружия у индейцев нет. Патрулям скажешь, чтоб отвернулись. Ну безопасно же! Родня у Фирса богатая и с законом особо не считается, заплатят они пиратам за жизнь парня. А с тебя по всем раскладам взятки гладки. Мимору глаза вытаращил – ты что, какие пираты…

Иноземцев сглотнул, отвел взгляд.

– Ладно. Все равно это всплыло бы. Я, конечно, на свой срок заработал, чего уж там. Превышение полномочий, нарушение суверенных границ, подделка документов и все такое. У меня стоял на передержке перехватчик. Капитан – славный парень. Я получил от Фирса письмо, мол, прощайте. А я знаю, как казнят. Индейцы не любят быстрой смерти. И я знал, что Фирс на том колу еще минимум двое суток провисит. И пошел к капитану. Объяснил ситуацию. Он меня понял. Я… вы уже догадались, что Федор – не просто сержант? Он взломал штабную сеть. Снял пароли для пограничных патрулей. Приказ я подделал. Отправил команду на выручку. И опоздал. Проклятье. Ребята прилетели, а на месте казни уже никого нет. Индейцы не охраняют трупы. Стоит чертов кол, на нем труп. Едва остывший. На несколько часов я опоздал. Мне бы на сутки раньше спохватиться, Фирс бы сейчас жил. Покоцанный и порванный, но живой. Официально его закопали на Саттанге. А вообще его могила – вон, за той самой гарнизонной церковью. Ребята привезли его. Даже денег с меня не взяли, самим было стыдно, что опоздали. Похоронили мы Фирса.

Я молчала.

– Чип его – он ведь вам нужен? – буднично спросил Иноземцев. – Само собой, я не мог его сдать куда положено. Но что-то мне надоело бояться. Сам под суд пойду и всех потяну. Нужно?

– Давайте, – хладнокровно ответила я. – Вы ведь не станете возражать, если я проверю этот чип на предмет подделки?

Иноземцеву явно полегчало.

– Нет. Даже буду настаивать.

* * *

С утра я наведалась в медсанчасть. У меня взяли кровь и все, что нужно врачу, запечатали в герметичные пробирки, уложили в контейнер. Я вернулась в коттедж, аккуратно вскрыла контейнер и уложила между пробирками чип Фирса Ситона. Потом сделала пояснительную метку и наклеила ее на одну из пробирок. Метка отзывалась только на пароль, которым служил номер моей истории болезни в клинике доктора Оршана. В метке содержалась привычная информация: где и когда сданы анализы. А кроме того – просьба передать чип Августу Маккинби. Затем я вызвала такси и поехала в город. Иноземцев предлагал служебную машину, но я хотела отдохнуть от его гостеприимства. В городе зашла в местное отделение федеральной почты и преспокойно отправила контейнер на Землю – в клинику, указав, что содержимое предназначено для медицинских исследований. Мне пора было сдавать анализы. Результаты я узнаю уже после возвращения с Саттанга.

На всякий случай я съездила на космодром и убедилась, что федеральный рейс ушел на Землю, увозя мое послание. У меня остался только чек. Из него можно было узнать, что я отправила кое-что в клинику, где лечат женское бесплодие.

Разумеется, я перестраховалась. Ну кому нужно искать чип в пробирках, если официально этого чипа не существует? Однако мне не нравился настрой Иноземцева. Кажется, ему хотелось действия. Когда военному хочется действия, надо готовиться к худшему. Но к тому моменту, когда противник узнает, какую информацию я успела отправить, рейс уже войдет в зону, где перехват невозможен. Отсюда до Земли лететь всего-то одиннадцать суток. И четверо – до территории, где заканчивается власть не только Мимору, но и его потенциальных подельников. Тем не менее, я сделала три копии. Одну записал Йен на свой браслет, другую я загнала в архив андроида Федора. Третью копию я отправила из города, открытым федеральным каналом, все тому же Августу. Доказательством в суде эти копии служить не смогут. Но информация на них в любом случае поможет расследованию.

Возвращаться на базу мне пока не хотелось. Я позавтракала в местном кафе – подивившись низким ценам на натуральные продукты. Похоже, здесь обстоятельства сложились удачно для сельского хозяйства. Потому что в любом случае, на любой дальней колонии дешевле и быстрее всего развернуть цеха для изготовления концентратов и синтетики. Главное ведь, чтобы голода не было.

Поев, я отправилась бродить по городу. И, когда в четвертый раз поймала себя на том, что любуюсь вывеской салона красоты, осознала, чего мне хочется.

Я никогда в жизни не носила короткую стрижку. В раннем детстве мне не разрешала стричься мама – она мечтала, чтобы ее доченька была хорошенькой куколкой, а какая же куколка без длинных локонов? Потом я решила стать офицером, но – в разведке. Я грезила подвигами нелегалов. А у нелегалов, между прочим, есть особые требования. Если в тактической разведке длинные кудри только мешают, то в специальной ты зависишь от моды страны, для которой готовишься. Меня учили на Эльдорадо. А в этой культуре, выросшей из латиноамериканских диктатур и патриархальной морали, коротко стриженная женщина привлекает внимание не хуже рекламного щита десять на десять метров. Потому что в Эльдорадо женщина должна быть женственной. Значит, длинные волосы. Конечно, и там были всякие особы. Но короткая стрижка означала, что женщина занимает не последнее место в «эскадроне смерти». Густым ежиком щеголяли офицерши, немолодые, тяжелые, с холодным жестоким взглядом. Когда жена очередного диктатора вздумала сделать себе модельную стрижку, в обществе ее не поняли. И вынудили носить шляпку или парик.

Можно удивляться, можно ужасаться этим причудам. Да. Когда ты дома и не собираешься там жить. А если ты разведчик-нелегал и твоя задача – раствориться в толпе, – ты должна принять для себя все глупые и дурацкие правила. Поэтому я с шести лет позволяла только подравнивать волосы. В университет я поступала с косой до талии. Потом я все же немного укоротила кудри и отрезала челочку – но такая мода считалась в Эльдорадо самой подходящей для простой девчонки моего возраста.

После армии я не стриглась уже потому, что волосы стали символом моей стойкости. Я работала на Большом Йорке, где на уход за кудрями уходила вся зарплата. Но я отказывалась жить по общим правилам. Мне не нужно было притворяться и прогибаться. Мне нужно было выстоять. И у меня хватило терпения до того дня, как мы встретились с Августом.

Август никогда не выставлял мне требований к внешности. Его все устраивало. Но я чувствовала, что длинные волосы ему нравятся. Он и сам носил довольно длинные – чуть ниже плеч, – потому что с таким каракулем, как у него, легче всего справиться при достаточной длине.

А месяц назад я испытала лютое желание изменить себя. Отрезать эти чертовы волосы вместе с прошлым, которое причиняло мне только боль. Сдержалась. Не хотела, чтобы кто-то углядел в моем поступке истерику.

Сейчас я стояла на широком тротуаре перед салоном красоты. И думала: мне больше никогда не доведется работать нелегалом в Эльдорадо. Мне даже в поле делать нечего, увы. Как ни печально, но нельзя исключать, что Август прав. Моя ценность как разведчика-практика близка к нулю. То, чем я занимаюсь сейчас, – это работа даже не оперативника, а следователя. А в разведке я могу служить только инструктором или штабистом. Жаль, но моя психика испорчена безвозвратно. Что и показала последняя экспедиция – на Дивайн. Я справилась со своей задачей, но не справилась с собственными нервами. А это равнозначно провалу. И то, что внешность для меня стала значимой, что любое серьезное изменение обрело статус символического действия – тоже симптомчик.

Плохой симптомчик, между нами.

Я шагнула в гостеприимно распахнутые двери салона.

* * *

– Когда вы в последний раз стриглись коротко?

Мне понравился мастер. Сразу. Он долго щупал мои распущенные и расчесанные волосы, взвешивал их на ладони, потом отрезал маленький кусочек и положил в анализатор.

– Никогда.

– Вообще?

– Да.

– То есть вы не знаете, насколько сильно вьются ваши волосы. Ведь они всю жизнь отвисали под своим весом.

– У меня была челка.

– Челка не показатель. Тогда для начала вот так, – он коснулся моего плеча.

– Но я хочу коротко!

– Понимаю. Они и будут казаться короткими. А если отрезать так, как вы хотите, то они встанут дыбом сверху и с боков. Лучше уж тогда стрижку из разряда «под мальчика» – спортивную, мужскую или военную.

Нет, к такому я еще не была готова. Поэтому согласилась.

– У вас отличные волосы, – заметил мастер. – Натуральные волосы такой длины дорого стоят. Не желаете продать?

– Нет. Желаю, чтобы все отрезанное уничтожили при мне. Не вынесу, если мои волосы будет кто-то донашивать.

Мастер взял ножницы. Я закрыла глаза.

На чип пришел вызов. Как всегда, не дадут мне побалдеть у стилиста… Посмотрела. Ладно, простим. Август наверняка скажет что-нибудь важное.

Он прислал два текстовых сообщения. «Все получил. Отличная работа. Гонорар могу перечислить сразу. Надеюсь, не откажешься». О-о, как это мило. Ответила: «Не откажусь». А второе сообщение будило любопытство. «В четырнадцать двадцать по федеральному прибывает транзитный военный курьер. Для тебя есть пакет из министерства. Стоянка двадцать пять минут, тебе надо подняться на борт».

Мои волосы тихо шелестели, опадая на пол. Я поглядывала одним глазом в зеркало. То, что я там видела, меня удивляло. Это была не я. По-своему привлекательная девчонка, но не я. Ладно, до прибытия курьера еще четыре часа. Успею усугубить.

– Что дальше? – спросил мастер, закончив стричь.

– Подсушите. Я хочу видеть, как буду выглядеть без ухода.

Получилась шапочка. Действительно, волосы смотрелись сильно короче, чем были на самом деле.

– Длину оставим?

– Пожалуй.

– Состриженные волосы уничтожать?

– Да, сейчас.

Мастер собрал их с пола и погрузил в термобачок.

– И покрасьте меня.

– Цвет?

– Русый. Посветлее. Что-нибудь а-ля Сибирь.

В конце концов, по фальшивому чипу я немка. Имею право побыть блондинкой. И наплевать, что мне светлые тона не идут. Может, с длинными не идут.

В свободное кресло рядом привели клиента-мужчину. Я лениво повернула голову и встретилась взглядом с Николаем Фомичевым, лицензированным хилирским провидцем с Таниры.

Вот кого не ожидала увидеть!

– Делла Берг? – неуверенно спросил он. – Боже мой, какая встреча!

– Могу ответить тем же. Кого-кого, а вас тут ожидать нельзя было.

Он смущенно хохотнул.

– Вы не поверите. Это такое удивительное стечение обстоятельств. Представьте себе, я вхожу в состав экспедиции, чья цель – изучение пространственной аномалии в секторе Саттанга. Но знаете, что самое невероятное? Проект финансирует Куашнара!

– Невероятно, – согласилась я.

– Разумеется, все формальности соблюдены. Есть все разрешения, заключены все договоренности. Все совершенно законно. Иначе бы нам не позволили дожидаться корабля здесь, рядом с военной базой.

– Но как вы попали в состав экспедиции? Вы же провидец!

– Да. Я оказался единственным в мире хилирским провидцем, который может похвастаться академическим образованием. Я же физик. И никогда не терял связей с научным сообществом. Да что уж там… Свою порцию излучения, изменившую мои мозги, я получил не на Хилире, а прямо в лаборатории и случайно. Хотя, конечно, когда я взял лицензию провидца, моя репутация понесла серьезный урон… – он засмеялся. – Теперь мне придется реабилитироваться!

Мне наконец нанесли красящий состав на волосы. Девушка-подмастерье шепотом спросила, с каким напитком я желаю скоротать время. Я ответила – чай. Через минуту мне подали чашку, мой мастер ушел, и я смогла развернуться лицом к Фомичеву, чтобы поболтать.

– Как быстро утрясли все сложности, – обронила я. – Ведь буквально два месяца назад вы никуда не собирались…

– О, нет! – воскликнул Фомичев. – Я получил приглашение полтора года назад. Руководители проекта – люди весьма и весьма основательные, неспешные. Но тут что-то произошло, сменился директор, и внезапно нам дали старт раньше времени. Потому-то я и оказался здесь. Изначально планировали, что старт будет с Земли. Я сам удивился, когда мне прислали билет до «Абигайль». Прилетаю – а ничего еще нет, остальные должны прибыть на двух федеральных рейсах – завтра и послезавтра. А корабль придет еще позже. Может быть, через неделю. Так что я пока скучаю. Вот, – он извиняющимся тоном кивнул на зеркало, – от нечего делать решил постричься покороче. Ведь в экспедиции не до этого будет.

Полтора года назад, отметила я. Иноземцев сказал, что два года назад внезапно все заинтересовались Саттангом. В том числе и ученые.

– Я подозреваю, – Фомичев понизил голос, – все дело в Эльдорадо. Там очередной кризис, его, как обычно, пытаются заткнуть войной. А война никому из соседей не нужна. В Куашнаре паника – там получили данные, что флот Эльдорадо маневрирует в глубоком тылу. Понимаете, дело в том, что вот эта аномалия – она в некотором смысле барьер, разделяющий страны и категорически запрещающий вторжение. Саттанг окружен ею, и она продолжается до границ галактики. До той зоны, где наши двигатели уже бессильны. Ни у нас, ни у Куашнары, ни у Эльдорадо нет совершенно ничего для путешествий вне галактики. Может быть, есть у Шанхая. Но Шанхаю ничего от нас не нужно. Если они найдут решение, то просто улетят отсюда, заняв для себя другую галактику, целиком. А все остальные заперты в пределах Млечного Пути. Куашнара находится в довольно выгодном положении, поскольку с трех сторон она окружена соседями, которым экспансия не нужна. А с четвертой она голая. Именно потому, что там аномалия. Представляете, это как дом, пристроенный к скале. Богатый дом. Три стены есть, а четвертая создана самой природой. И что будет с жильцами, если скала внезапно исчезнет? Куашнаре придется срочно решать важные вопросы. Либо им строить свой военный флот, либо приглашать наш. В первом случае они не успеют отразить атаку из Эльдорадо, во втором – распрощаются с фактической независимостью. На бумаге она останется, а на деле там будут торчать наши базы. Ни то, ни другое решение не нравится. Куашнара хочет с нами торговать, но не хочет ложиться под Землю. Но если ее захватит Эльдорадо, даже видимости суверенитета не останется. А для Эльдорадо оккупация Куашнары выгодна. И даже не с точки зрения геополитики. Куашнара неплохо обеспечена ресурсами. Она превосходит Эльдорадо не в процентном даже, а в количественном отношении. Притом что сама намного меньше. В общем, не ту страну назвали Эльдорадо. А у диктатора – мощные современные производства, у него огромный флот, ему надо как-то обеспечить страну. Как? Наши ресурсные базы далеко, а дальше пограничья диктатор не пройдет. А вот Куашнара под боком. И она легкая добыча, в отличие от нас.

– Я смотрю, вы неплохо осведомлены. Странно даже, ведь вы совершенно из другой среды.

– Меня же проверяли. Как и всех участников экспедиции. У нас только руководство импортное, а вся рабочая группа – земляне. Конечно, наши контрразведчики каждого едва не под микроскопом изучили, не перебежчик ли. Когда меня вызвали на первое «собеседование», я пошел спокойно. Надо – значит, надо. Но когда меня дернули в третий раз, из-за какой-то чепухи, я возмутился. А я, должен вам сказать, умею возмущаться. В результате мы нашли компромисс. Я человек любознательный, и мне в виде компенсации очень много рассказывали про отколовшиеся страны. В конце концов меня, что называется, завербовали. Ничего такого, нет. Просто я обязался все научные данные, какие получит экспедиция, передать контрразведке. Я согласился, потому что исходно такое требование выставили нашему руководству: все результаты только общие. Я не думаю, что кто-то попытается что-то утаить, Эльдорадо ведь общий враг. Но если параноикам из контрразведки так будет легче жить – хорошо, я могу дать обещание. И даже сдержать слово. Так что теперь я еду в экспедицию подготовленным не только в научном, но и в политическом смысле. Конечно, я отдаю себе отчет в том, что никаких настоящих секретов мне не выдали. И любой разведчик просто посмеется над моей наивностью. Но для обывателя я подкован очень даже неплохо.

Разведчик в моем лице не собирался смеяться. Разведчик мотал на несуществующий ус и думал, кого бы сведущего расспросить на эту тему.

– То, что вы рассказываете, очень интересно. А какое отношение ваша экспедиция имеет к политике?

– Все очень просто. Мы должны исследовать эту аномалию и точно установить, проходима ли она. В зависимости от наших результатов будет принято политическое решение в Куашнаре. И боюсь, однозначное: войну с Эльдорадо Куашнара не выдержит, значит, начнется торг с Землей о степени ее влияния на внутреннюю политику Куашнары.

– Знаете, а это ведь добрая новость. Я тоже невеликий специалист в таких вещах, рассуждаю как обыватель. Но мне кажется, если у нас одним врагом станет меньше… Да, я понимаю, что Куашнара из всех – самый спокойный сосед. Туда даже можно слетать по туристической визе. Но все-таки спящий вулкан остается вулканом. Если наступит прочный мир, многие на фронтире будут спать спокойнее.

– Да, конечно. Это одна из причин, почему я согласился. Вторая – мне, конечно, хочется изучить эту аномалию. Я как физик не вижу ни одного природного механизма, который позволил бы формирование такого явления. Хочу пощупать руками, что называется. Может быть, найду то, чего глазами не увидишь, – пошутил Фомичев. – А третья – это личное. Экспедиция рискованная, поэтому в качестве премии мне пообещали двухнедельную туристическую поездку в Шанхай.

– О! – только и сказала я. В Шанхай я и сама бы съездила. – А что, уже есть договоренность с Шанхаем о каких-то контактах?

– Нет. В том-то и дело, что у нас – нет. Есть у Куашнары. Есть полунезависимый порт, в котором граница между Куашнарой и Шанхаем нарисована прямо по планете. По одному из меридианов. Это единственная точка соприкосновения. Касательно этого порта были составлены тонны договоров, за ним признали особый статус. Туристов из Куашнары пускают на шанхайскую территорию совершенно свободно. А для самых ценных людей есть уникальная услуга: путешествие по трем планетам Империи. В том числе – двое суток в столице. Можно даже издали полюбоваться на императорский дворец, а если повезет – увидеть выход монарха. Разумеется, все время поездки иностранец находится под постоянным контролем двух специально подготовленных сотрудников шанхайской госбезопасности. Но они охотно хвастаются своими достопримечательностями и могут переводить. Конечно, разговоры с местными в большинстве случаев пресекаются, но некоторые допустимы. С торговцами сувенирами, например, или с владельцами кулинарных лавок. Я так понимаю, настоящих торговцев там нет, там тоже госбезопасность, но мне что за разница? Я колорит увидеть хочу.

– Я почти завидую вам.

– Вот-вот. Моя жена очень хотела бы поехать, но ей не разрешили. Она славная женщина. Другая извернулась бы, но не пустила бы мужа. Ну а чего он будет получать то, что ей не дано? Моя не такая. Сказала – езжай, постарайся только сделать побольше снимков. И привези сувениров.

Я ответила улыбкой.

– А как вы, Делла? Я помню, вы искали человека…

– Нашли, – спокойно ответила я. Сообразила, что именно беспокоит Фомичева и добавила: – Живой.

– Да, – кивнул Фомичев. – Мне тогда показалось, что он жив, но в такой ситуации… честно говоря, побоялся говорить это вслух. Все-таки положение его казалось таким, что лучше не обнадеживать. Так что это за загадочное место, в котором обрывались следы? Я ведь не смог понять.

– Его называют по-разному. Хилирский тоннель, проход за Хилирой – кто как.

– Ого… – у Фомичева округлились глаза. – Постойте. В новостях же говорили, что Хилирский тоннель наконец открылся и вроде бы кто-то прошел, обнаружив, что он ведет к подлинному раю. Какая-то невероятно чудесная планета, причем созданная искусственно… Честно говоря, после таких заявлений я решил, что это очередная утка. Или кому-то в бреду привиделось. Я даже помню, что тот райский уголок – отныне частная собственность, зарегистрирована на некоего Кристофера Слоника…

– Это мой брат. Тот самый молодой человек, которого мы искали.

– Удивительно, удивительно… Делла, и вы ведь там сами побывали?

– Да, конечно. Я бы не сказала, что это рай – в том смысле, в каком его представляют верующие. Дивайн – очень хорошая, очень чистая планета, богатая всем, что нужно для жизни цивилизации. Но на подходе к ней видно, что она уже была колонизирована. И не землянами, просто потому, что у землян таких технологий никогда не было. Честно говоря, мы тогда были уставшие, нас еще буквально по пятам преследовали, словом, я не осознала чудесности происходящего. Там – да, много странного. Флора и фауна привозные как бы не полностью, одни только леса из хилирского древовидного папоротника чего стоят… Да-да. Леса, по которым бродили земные слоны рядом с какими-то мелкими динозаврами.

– Но явных признаков деятельности именно Чужих вы не обнаружили? Или обнаружили?

– Да сколько угодно.

– Даже так… И никаких сомнений?

– Совершенно никаких. Там все – признаки. Сам тоннель явно искусственный, да что тоннель… Чужие стащили в Хилирский сектор массу планет, которых там быть не должно. Это ведь планеты с окраин галактики. И система Дивайна – она прямо-таки вылизана. Там ни мусоринки нет. Три великолепных твердокорых планеты, земного типа, у очень молодой звезды. Вы ведь понимаете, случайно такого не бывает.

– Я бы не спешил. Все-таки это еще не показатель. Природа допускает иной раз такие совпадения, что…

– А приводной маяк, центр управления, космодром и громадные подземные хранилища с техникой и роботами – тоже природные совпадения?

Фомичев побледнел. Потом откинулся на спинку кресла, не замечая, что мешает своему мастеру. Впрочем, мастер не спешил. Он не смотрел в нашу сторону, но ловил каждое слово.

Я люблю салоны красоты. Это лучшие информатории в любой точке Вселенной, где разум желает прихорашиваться. Такое ощущение, что туда все приходят послушать и порассказывать секретные сведения. Выполняя миссии в Эльдорадо, я каждый день ходила в салон красоты. Объясняла, что хочу замуж за богатого, поэтому всю зарплату вкладываю во внешность. Мне верили – а что, там все молодые девчонки были такими, независимо от социального статуса. В салонах куда быстрей, чем в сетях, проскакивали актуальные новости. А если повезет с маникюрщицей… Мне повезло. Эта женщина когда-то работала в обслуге диктатора и знала все мелкие тайны эльдорадской элиты. Кстати, ее сведения не устарели до сих пор…

– И как все это выглядело?

– Приводной маяк я не видела. Крис, по-моему, тоже. А в центре управления мы были. Огромное яйцо, внутри – лестницы, которые протягиваются как нити, как нейронные связи в мозге, если хотите сравнение. В середине – площадка. На ней две толстые стойки, просто палки, на каждой – вогнутая пластина, чем-то напоминающая ухо, на высоте чуть выше головы. Встаешь между стойками, уши подстраиваются под твой рост, сдвигаются вплотную к голове, но не сжимают ее. Из стоек раскладываются подлокотники под руки. Наш инженер рискнул. Собственно, если бы он не рискнул, мы бы с вами, наверное, сейчас не разговаривали. Он сумел дать определенный приказ центру управления. Но домой мы его привезли в состояние полутрупа. И он отказался рассказывать, что это такое, хотя уверял, что все понял.

– И никак нельзя уговорить его?

– Увы, никак. Сами понимаете, если он не проболтался моему боссу – это действительно «никак».

– Какая жалость, – Фомичев тяжело вздохнул и отодвинулся, так что едва не напоролся затылком на ножницы. – Дело в том, что по некоторым данным, Саттангская аномалия родственна Хилирскому тоннелю…

– У вас индейцы в экипаже есть? – перебила я.

– Нет, а что?

– Пока есть время – ищите. Без них ничего не получится. Если только случайно, но шансы слишком малы. Ищите почтаря или парня, который самую малость недотянул по способностям до почты. У нас в экспедиции такой был. Если бы не он, мы бы не прошли тоннель. Он просто услышал приводной маяк.

Фомичев помрачнел.

– Значит, все-таки телепатия. Делла, вы знаете, я провидец. Я давно перестал удивляться, что наш мозг способен на большее. Но в телепатию – не верю! Ей не на что опереться в нашем теле.

– Это не телепатия, – терпеливо сказала я. – Я не знаю, что это. Но когда мой брат проходил тем тоннелем, его инженер поймал сигнал того самого маяка обыкновенным радаром. Что важно – неисправным. Поймал и распознал существующей аппаратурой. А значит – никакая это не телепатия. Но что именно – спросите не меня.

– Даже так… Делла, а насколько засекречены эти сведения?

– Да вообще не засекречены. Хотите, свяжу вас с Крисом? Он и как владелец планеты, и как человек, проживший там год, и как человек, который довольно много знает про историю именно этих Чужих в нашей галактике, сможет вас проконсультировать. Правда, готовьтесь к тому, что он не физик и даже не инженер.

– Это нисколько меня не пугает, – заверил Фомичев. – Природа, знаете ли, со мной тоже не на языке терминов общается, а ведь как-то я понимаю ее! Ну а человека пойму тем более.

– У вас ведь есть какой-либо документ, подтверждающий ваше участие в экспедиции? – спросила я серьезным тоном. Люди почему-то обижаются на подобные вопросы, причем сильнее и искреннее всего обижаются не мошенники, а те, кому скрывать нечего. И практика показала: на серьезный тон обижаются меньше и реже.

– Да, конечно…

Фомичев меня удивил: он не обиделся, а даже испугался.

– Вот, пожалуйста, мой контракт… – он сбросил мне на чип длиннющий файл. – И на всякий случай – код моего куратора-контрразведчика. Это открытый код, можно обращаться без стеснения.

Я отправила Крису сообщение, чтоб он не пугался, если позвонит незнакомец с вопросами об устройстве Дивайна. К сообщению прицепила данные Фомичева.

– Надеюсь, вам это поможет, – сказала я.

– Да проходима эта аномалия, – вдруг брякнул мастер, стригший Фомичева.

Мы оба молча уставились на него.

– Извините, я слышал ваш диалог. Да вы и не шептались, наверное, не тайны обсуждали. Я думал-думал и решил сказать. Проходима она. Шесть дырок есть. И еще седьмая, но куда она ведет, никто не знает. Парень один был, он сюда ходил стричься. Болтал много. Он на археолога какого-то работал. Года три или четыре. Потом археолога убили, а команда рабочая осталась. Пять людей и два индейца. Один, в точности как мисс Берг указала, чуть недотянул до почтаря.

– И что же, где они сейчас? – очень дружелюбно спросил Фомичев. – Я имею в виду, можно ли с ними связаться? Полагаю, мое руководство согласится, что их опыт весьма ценный…

Мастер с горечью рассмеялся:

– А нет их. Никого. Вот как они два года назад вернулись, их пригласили доклад для военных сделать. Всей командой пригласили. Наобещали золотые горы. Снарядить новую экспедицию, заплатить за работу. Больше этих ребят никто не видел. Я слыхал, вроде как каждому дом на Земле подарили. Врут, я считаю.

– Думаю, да, – покивал Фомичев. – Если бы так, то в моей экспедиции отпала бы нужда. Печально. А вы не помните подробностей?

– Да какие подробности? Я в этом не разбираюсь. Центральный ствол, вроде бы, виден хорошо, только куда он ведет? Там жизни нет, куда он ведет. Чуть ли не за пределы галактики. А еще шесть дырок – они боковые. Какие-то к диссиде ведут. Но не все. Может, там еще дырки есть, только их не нашли.

– Вы ведь по именам их помните, этих ребят? – незначительным тоном спросила я.

Мастер прищурился:

– А вам они на что? Любопытствуете?

Я сбросила ему свою рабочую визитку.

– Тот археолог, на которого они работали, – ведь Фирс Ситон? И одну из дырок нашли еще при нем?

Мастер внимательно изучил мою визитку. Потом еще внимательнее осмотрел меня.

– Он самый. Хороший человек был, но чудак. А вы, значит, серьезно к вопросу подошли… А мне что? Тут полгорода убивать надо, чтобы всех свидетелей уничтожить. Если только ядерную бомбу сбрасывать. Парень, который у меня стригся, – Стеллан Брог. У него язык во рту не помещался. Болтал направо и налево. Поищите – найдете тыщу человек, которым он похвастался. Остальных не знаю. Ну да это не проблема для людей вроде вас. Если вы официально, то хоть состав экипажа запросите, он должен сохраниться. И вот еще что: тот цвет волос, какой вы выбрали, вам не идет. Сделайте три-четыре рыжих или золотых пряди над лицом, будет хорошо.

– Спасибо.

– А будете следы искать – опасайтесь двоих. Они близнецы. Высокие, молодые, шатены. Стрижки как с подиума. Только кто их стрижет, не знаю. Они никуда не ходят. Ни в салоны, ни на дом мастера не вызывают. Где живут, тоже непонятно. Их не видели в кафе, магазинах, на рынке. Нигде. Никогда не проходят через рамки, всегда ждут на улице. Они наша местная достопримечательность. Их весь город видел. Но никто не знает, как их зовут. Два года назад они стояли и ждали на улице, пока я стриг Стеллана Брога. Он сказал, это его телохранители, военные выдали. Чтоб ничего с ценным специалистом худого не случилось. Я видел, он вышел и сел к ним в машину. Я последний, кто его видел. Через месяц ко мне пришел стричься залетный вояка, не с нашей базы. Завел беседу, мол, Стеллан Брог его друг. Я вообще не спрашивал про него, он сам завел. Он и сказал, что Стеллан теперь на Земле живет, у него все хорошо. Родней его интересовался, мол, надо же помочь им переехать к Стеллану. Да ну какая у него родня, может, и есть где, он ведь приезжий. Назвался Федором Добровым. Полковник. А я случайно знаю, что Федор Добров – сержант-инвалид, на коляске ездит. И стричься у меня ему не по карману. Может, и совпадение, мало ли в мире тезок.

– Этот салон принадлежит вам? – спросила я прямо.

– Да. Мастер, который вас стриг, – мой учитель.

– Он сильно обидится, если я попрошу не его, а вас докрасить мне несколько прядей?

– Нисколько не обидится, – усмехнулся мастер.

Фомичев выглядел смущенным.

– Делла, мне даже неловко оставлять вас одну… Мне уже пора, но я не могу бросить вас в опасности.

– Не беспокойтесь, я могу постоять за себя. Лучше держите меня в курсе – чем закончились ваши переговоры с Крисом. Если я что узнаю для вас интересного, практического, – дам знать.

– Да, спасибо.

Фомичев поднялся, расплатился и направился к выходу. Мастер проводил его до двери, вдруг замер. А потом прикрыл дверь и метнулся к мониторам внешних камер.

– Мисс Берг, скорей идите сюда!

На мониторе навстречу Фомичеву шли двое. Братья-близнецы. Шатены, дорого и модно одетые. Со спокойными лицами. Вот они поравнялись, остановились, что-то спросили. Фомичев напрягся, но вопрос удивил его. Отрицательно покачал головой. Пошел дальше. Я выдохнула – братики отпустили его. Их интересовал салон.

А на противоположной стороне улицы остановилась большая машина. Большая и знакомая. Кажется, она возила Иноземцева. И в салоне смутно просматривался силуэт очень крупного мужчины за рулем.

– Что будем делать? – с тревогой спросил меня мастер.

– Разумеется, приводить мою голову в надлежащий вид. Вы ведь сказали, эти двое не заходят внутрь? Пусть подождут.

– Но из салона нет другого выхода.

– Ничего страшного. Мне хватит гигиенической комнаты. И не отключайте там камеры.

– Вы бесстрашная женщина.

– Ну что вы. Просто хочу быть красивой.

Доработка стрижки заняла пятнадцать минут. Я любовалась результатом. Да, пожалуй, получилось интересно. Я не узнавала себя, но результат меня радовал. Рыже-золотые пряди оживили скучный русый цвет, и мои глаза, вообще-то серые, заиграли оттенками голубого. Да и румянец какой-то обнаружился.

Я расплатилась, попросив увеличить сумму на двадцать процентов. Мастер удивился, но выполнил просьбу. Ничего, через десять минут он узнает почему. Потом я зашла в гигиеническую комнату. Проверила новые сообщения. Отлично, Фомичев отписался, что братцы осведомились у него, скоро ли выйдет мисс Браун, Ева Браун.

Взвесив на руке шокер, я подставила стул под первую камеру. Один разряд – камера выключилась. Еще три штуки. Потом я бросила стул в окно и туфелькой выбила самые крупные осколки. А потом я надела рабочие линзы – те, которые искажали рисунок сетчатки глаза.

Когда я вернулась в зал, мастер опешил. Наверное, он думал, я давно уже вылезла в окно и сбежала. Я помахала ему рукой и беспечно вышла на улицу.

Да, они ждали меня.

Холодный взгляд в глаза. Камера вместо зрачка. Федор Добров совершенно напрасно думает, что андроидов сложно отличить от человека. Даже таких навороченных.

– Простите, миз, – обратился ко мне один из них. – В салон вошла девушка, Ева Браун. Она журналист, описывает новые маршруты для туристов, а мы с братом сотрудники агентства «Фронтир-Тур». У нас для нее очень интересное предложение. Не подскажете, она еще там?

– Брюнетка? – уточнила я. – Да, была там какая-то… Я видела, что она пошла в гигиеническую комнату. Должна скоро выйти.

– Не хотите пообедать со мной? – внезапно спросил второй близнец. – Вы очень красивая и нездешняя, я могу показать вам самые красивые места колонии.

– О, парень, только не сегодня, у меня уже назначено свидание. Пока-пока!

И я, помахав им рукой, быстро пересекла улицу. А то еще помогут мне сходить с ними на свидание… на какой-нибудь океанский берег, где мне так понравится, что я утону от восхищения.

В машине полковника распахнулась пассажирская дверь. Я нырнула внутрь.

– Привет, Федор.

– Добрый день, мэм.

– Это и есть ваши другие андроиды?

– Именно так, мэм.

Он тронулся. Молодчики проводили его взглядом. А потом внезапно побежали к машине, оставленной чуть дальше по улице.

– Федор, кажется, у меня проблемы…

– Я андроид, мэм. У вас нет проблем.

– В таком случае, через двадцать пять минут я должна быть на космодроме. Причем – не в зале, а на стартовом столе. Пропуска на поле у меня нет, и времени обходить через терминалы – тоже.

– Будет, мэм. Пристегнитесь дополнительно, мэм.

И он вывел двигатель на форсаж.

* * *

Не могу сказать, что боюсь полетов. Но полет на максимальной скорости в десяти метрах над землей, между зданиями – тот еще адреналиновый аттракцион. Федор рассчитывал повороты и виражи с минимальными зазорами, салонная обшивка стонала и хрипела от перегрузок, я мечтала только о том, чтобы машина не развалилась в воздухе.

Попутно Федор взломал базу космодрома и сделал мне пропуск на стартовый стол. Хороший служебный пропуск, можно пройти через технический вход.

– Ты на все руки мастер.

– Универсальный солдат, мэм.

– А мне казалось, твои инженерные навыки – уже твоя заслуга.

– Я повышал образование. У меня было достаточно времени. Но кое-что – базовые программы.

Впереди показался космодром. Федор внезапно бросил машину вниз, на дорожное полотно, и вильнул на парковку.

– Дальше вы сами, мэм. У вас еще пятнадцать минут. Я задержу погоню.

– Федор?

– Не беспокойтесь за меня, мэм. Я знаю, что делаю. У вас есть оружие? Впрочем, оружия много не бывает. Сейф под вашим сиденьем. Возвращайтесь затем на базу. Я доберусь самостоятельно.

Мы поменялись местами. Федор обошел машину и, слегка поднатужившись, выволок из багажника пулемет. С такими ходят терминаторы, из расчета одна единица на отделение, и совсем не жалуются, только вот у них пулеметчик в усиленном экзоскелете… Странно, я почему-то думала, что андроид использует более изящное решение, вроде перехвата управления. С другой стороны, он всегда ратовал за эффективность и целесообразность.

Я была уже в воздухе, когда за спиной послышалась стрельба, а затем раздался взрыв. Что ж, эффективненько. Но это не повод расслабляться. Никто не обещал, что не будет других препятствий.

Я едва успела сесть, когда грохнуло второй раз. Мимо пронесся сорванный щит с рекламной стойки, полетели ветки деревьев. Я на секунду застыла, вцепившись в штурвал. Хороший был парень Федор Добров… Столько взрывчатки слишком много даже для андроида.

Интересно, что такого особенного мне должны прислать из министерства, если началась откровенная охота за моей головой?

Я шла по длинным служебным переходам, выходящим к столу. Пропуск, сделанный Федором, имел высший приоритет, меня не задержали ни на секунду. Термошлюз – дорогое изобретение, позволявшее войти в корабль сразу после посадки, когда стол еще раскален. В термошлюзе мне пришлось ждать целую минуту. Потом открылся люк, и дежурный сообщил:

– Мисс Берг? Вас ожидают на мостике. Если у вас есть оборудование, позволяющее вести съемку, прошу его снять: борт военный, съемка внутри запрещена.

Почему-то мне показалось, что под видом пакета из министерства приехал сам Август. Сердце застучало, я даже успела убедить себя, что такой «пакет» представляет реальную опасность для Мимору, или кто там на меня охотится. Ну а зачем еще, если это не Август, мне получать почту, простите, на мостике?!

Сняв линзы, я шла за дежурным.

– Мисс Берг? – протянул руку моложавый блондин в капитанском кителе. – Я Шерлок Маккинби. У вас найдется для меня четверть часа?

– Пожалуй. Если ваше расписание позволяет.

– Мне дадут дозаправку только через сорок минут. Увы, в дальних колониях не умеют работать по расписанию. Прошу вас, – он жестом показал направление.

Мы перешли в каюту, разделенную надвое – на спальню и крохотный кабинетик. Стюард подал чай. Капитан Шерлок Маккинби дождался, когда мы останемся одни, открыл сейф и вынул два конверта.

– Вам.

На одном были печати министерства. Второй был чистый, хоть и заклеенный.

– Официально вот это, – капитан показал на министерский пакет, – вы получите через две недели. А вот этого, чистого, вообще не существует. Оба пакета я получил из рук Августа Маккинби. Видите ли, мы хоть и родственники, но весьма отдаленные. Тем не менее, я знаком с ним. Я пять лет отслужил во внешней обороне Клариона. Август хотел, чтобы вы получили эту информацию поскорей. И так, чтобы пакетов не касались чужие руки. Поэтому попросил меня.

– А вы не удивились такой просьбе?

– Ну что вы. Конечно же, нет. Три года назад я своими глазами видел пакет из налогового департамента, битком набитый взрывчаткой. Это Фронтир, здесь такое бывает. И я бы сам попросил вас вскрывать эту почту во взрывобезопасном сейфе. Разумеется, все меры были приняты, но… береженого бог бережет.

– Благодарю.

– Не за что. Обратно я лечу через две недели. Если управитесь, могу взять вас на борт.

– О, – я улыбнулась, – как это любезно с вашей стороны.

– Не стесняйтесь. Чай плох? – он показал на чашку, к которой я не притронулась.

– Ну что вы. Судя по аромату, великолепен. Но, капитан Маккинби, – я поднялась, – я и так отняла у вас слишком много времени. Мне пора возвращаться.

Он огорченно покачал головой.

– Поверьте, мисс Берг, я не одобряю такие методы.

– Что?

Я успела только упасть на пол, уходя от выстрела.

Второй был в спину.

* * *

– Мисс Берг! Мисс Берг! – кто-то легонько хлопал меня по щекам. Потом в лицо брызнула холодная вода. – Мисс Берг, очнитесь!

Я поморгала и села. Тело затекло. С изумлением оглянулась.

В чувство меня приводил полковник Иноземцев. За его спиной торчали два парамедика и отделение солдат. А я лежала на заднем сиденье той же большой машины, на которой приехала на космодром.

Лихорадочно ощупав себя, я убедилась, что ничего не пропало. В сумочке два пакета – якобы из министерства и от Августа. Одежда в порядке, ну с поправкой на то, что я некоторое время провалялась в машине. Сама машина мирно стояла на пригорке, откуда открывался вид на город.

Да, потерь не было. Зато обнаружились «приобретения». У меня теперь было два сопряженных браслета. Один – мой, привычный. А второй мне не понравился сразу. Широкая лента с металлическим глянцевым блеском, плотно обнимавшая запястье. Стыков я не увидела. Лента не тянулась, и стащить ее не вышло.

Я знала, что это такое, хотя видела только однажды. Браслет тотального контроля. Вещь абсолютно запрещенная в федеральном производстве, но весьма популярная у рабовладельцев. В зависимости от модели может работать шокером – если человек, который его носит, совершает запрещенное действие, – или соглядатаем. Тот, у кого есть код от такого браслета, будет получать рапорт о каждом моем действии. Вся информация обрабатывается на чипе – и дублируется на этот браслет. А при попытке разрезать эту штуку она просто взорвется, в лучшем случае отрывая руку. В худшем… ну, это зависит от того, сколько взрывчатки в нее засунули.

Проклятье.

Иноземцев сочувственно глядел на меня.

– Тоже знаете, что это такое? – спросила я хмуро.

– Видал. Кто это вас так наградил?

– Вот бы знать! Парня, с которым я встречалась, звали Шерлок Маккинби. Но я сильно сомневаюсь, что он Шерлок, особенно Маккинби.

– Если бы Федор остался в строю, можно было бы попробовать засечь передачу. Узнали бы, кто надел ленту. Говорят, хозяин может снять ее. Но Федор…

– Всё? – с грустью спросила я.

Иноземцев пожал плечами:

– Мне кажется, да. Ваш парень, Князев, пытается что-то сделать. По крайней мере, есть надежда снять данные. С Федора и тех двоих.

– Ого… А те двое, между прочим…

– Да. Мне жаль Федора. Но в одном он прав: тех ребят надо было уничтожить. И никто не сделал бы это так аккуратно, как он. Жаль, что он немного не рассчитал. Он справился, просто по нему – и тем останкам – ударили ракетой.

– Кстати, Князев… – я с сомнением поглядела на свою руку. – Князев! Может быть, он что-то придумает.

– В таком случае, его придется всю жизнь держать в федеральном бункере. Потому что до сих пор никому не удавалось подрубить систему, используемую в этих лентах.

– Попробуем. – Я вскочила. – Мне нужно работать. А Князев и так в тюрьме, ему терять нечего.

* * *

– Это какой-то самопал, – изрек Князев, внимательно изучив мою ленту. – Не федеральная штука точно. Взрывчатка если и есть, то очень мало. Руку не оторвет даже. А ее на самом деле и не нужно отрывать. Кости поломать, кожу сдернуть, кровотечение, опять же, будет – и все, не боец и не беглец уже.

– Куда идет передача? – спросил Иноземцев.

– А никуда.

– В смысле?

– В смысле, ее нет. Лента-то молчит. Чего-то, сдается мне, ее включить забыли. Она вообще ни на что не реагирует. Там нет тока. Ну, самопал же. Может, она вообще нерабочая.

– Это уже какой-то фарс, – я уронила голову на ладонь. – Мне надели чертову ленту, а она оказалась неисправной… Вась, так не бывает.

– Еще как бывает. Вон, ошейник мне выдали? А он тоже неисправный!

– О как! – нехорошо удивился Иноземцев.

– Ну да. Но я же не собираюсь убегать. У меня и так все хорошо. Церковь есть, батюшка светлый очень. Работа интересная. Людям пользу приношу. Зачем мне дергаться-то? – Князев честно похлопал глазами.

Мы с Иноземцевым переглянулись.

– Вась, а спровоцировать эту штуку на передачу можно? Нет шанса, что она выходит на связь периодически, а не постоянно?

– Делла Берг, ты убиваешь меня своим невежеством, – вздохнул Князев. – Я молчу, что для накопительной передачи должно быть какое-то устройство для хранения данных. А его нет. Но дело даже не в этом. В конце концов, как накопитель может работать и корпус ленты. Но у этой штуки нет связи с твоим чипом! Понимаешь? Что она будет передавать, если не идет копирования?!

Мы замолчали.

– Тогда я ничего не понимаю, – признался Иноземцев. У него звякнул браслет, он проверил данные. – Та-ак… Мисс Берг, вам это будет интересно. Борт, который вы посетили, – это курьерский корабль спецсвязи. Он действительно сегодня дозаправлялся. Вот только никакого капитана Шерлока Маккинби на борту не было. Такой человек существует, но он давно вышел в отставку. Постоянно проживает на Кларионе. Вот так он выглядит, – Иноземцев показал мне фото из досье.

На фото был кряжистый седой мужчина, довольно сильно похожий на Августа. С моложавым блондином в капитанском кителе, которого видела я, не имел ничего общего.

– Кому подчиняется спецсвязь?

– Разумеется, командующему округом, как и везде. Но я понял, о чем вы. Приказ мог отдать и начальник разведслужбы округа.

– Поработаем с фотороботом? Попробуем опознать этого типа.

На составление фоторобота по моим воспоминаниям ушло около часа. Иноземцев глянул на результат, покряхтел.

– Надо же. А я считал его честным человеком.

– И кто он? – спросила я.

– Ежи Духанофф. Начальник разведслужбы округа. Сейчас в отпуске по состоянию здоровья.

Он вызвал публичное досье. Да, это тот самый человек. Выпускник Московской академии войск специального назначения – второй по значимости университет после Военного. И что толкнуло его на преступление? Хотя вопрос-то глупый. Деньги, деньги. Зато понятно, на что надеялся Мимору: если Духанофф его сообщник, то у них, небось, уже готово укрытие за кордоном.

Стоп, сказала себе я. Все не так. У этого человека менталитет – похожий на мой. Это разведчик. И совершенно не обязательно его действия означают то, на что похожи.

Ему могло быть интересно то, чем я занимаюсь, но он не хотел выдавать свое участие. Возможно, он сам не может влезть в интригу – слишком заметен, поэтому я нужна ему в качестве глаз и ушей. Хотя нет, у меня же лента неисправна. И я не поверю, что разведчик мог прошляпить такую важную деталь. Значит, знал. Повесил на случай, если кто увидит меня воочию и удивится: почему нет ленты? Ну и для того, чтобы я сама была осторожней. А курьерский корабль шел на Тварь. Зачем Духанофф летел на Тварь, будучи в отпуске? На Твари, между прочим, Алистер Торн. Который уже известен тем, что валит армейские интриги, не опасаясь возмездия. Но если не будет передачи, заказчик удивится… точней, про отсутствие передачи он может и не знать, но он захочет сведения…

– Полковник, вы можете без шума провести розыск? Где-то в городе есть женщина по имени Ева Браун. Или, не исключено, Делла Берг. Или даже Офелия Гвиневера ван ден Берг.

– Сделаю, – кивнул Иноземцев. – Думаете, Духанофф на нашей стороне?

– Понятия не имею. Слишком мало данных.

Иноземцев ушел.

– И что дальше будем делать? – спросил Князев.

– Работать. Ты тут уже освоился?

– Вполне.

– Где взрывобезопасный сейф, знаешь? Мне кое-что проверить нужно. И твое присутствие обязательно: будешь контролировать, не пойдет ли передача с ленты.

* * *

Взрывчатки не было. В двух конвертах мне прислали именно то, что нужно для работы. В министерском были документы, разрешавшие мне пересечь границу, с соответствующим распоряжением для Мимору – не пешком же я пойду, мне корабль нужен и посадочный челнок. Иноземцев увидел, сказал, чтобы челнок я у Мимору не брала, лучше здесь, на базе, у него в загашнике такая игрушечка есть, пальчики оближешь.

В том же министерском пакете был подарок и от Августа. Несколько карточек с ценнейшей информацией. Карточка с копией договора о поиске Максима Люкассена, Иды Рафферти, индейцев Кера и Санты. Клиентом Августа выступил отец индейца Кера. Отлично, теперь у меня полностью прикрыты тылы. Детальные карты Саттанга, собранные Августом, я немедленно загрузила на свой основной браслет. Расшифрованный дневник Фирса Ситона – в нем отсутствовали только сведения за последние месяцы жизни, поскольку Фирс не столько дневник вел, сколько составлял отчеты по возвращении. В тот раз он не вернулся…

Этот парень был педантом и перфекционистом. Я в жизни не видела у гражданского такого подробного и точного описания как местности, так и событий. Загадочный храм, гравитационные аномалии, странные поверья индейцев – у него все сложилось в стройную систему.

Чужие были. Они построили тоннельный мост между двумя галактиками. Мост, опиравшийся на две планеты – одну там, другую здесь. В нашей галактике опорной планетой стал Саттанг. Да, на нем уже была своя цивилизация. Чужие стали для индейцев богами. Они не собирались уничтожать народ, нет. Напротив: сначала индейцы стали бы учениками, а затем и равными. Почему нет? В галактике ведь достаточно места для всех.

Фирс Ситон своими глазами видел вход в этот межгалактический тоннель. Но заходить не рискнул. О проходах внутри нашей галактики он не знал ничего. Их нашли уже после его смерти. Или – после того, как он внес в дневник последний рапорт.

С Крисом он дружил. У них было много общих интересов, очень много. Собственно, Крис дал ему недостающую часть картины – рассказ о Чужих.

Какую ценность эта информация имела для нас, я не понимала. Чужие планировали переселяться тысячу лет назад. Или около того. Но не пришли. Похоже, приходить уже некому. И та галактика, куда уводил тоннель, наверняка мертва. Нам там делать нечего. То есть никакой практической, пользовательской ценности эти данные не имели. Так, для общего развития.

На другой карточке был отчет мастера Вэня, которого Август попросил восстановить поврежденный дневник Ивана Кузнецова. Мастер Вэнь отметил, что отсутствующие страницы были изъяты недавно, от силы три-четыре года назад. Восстановлению поддались не все. Но даже оставшегося было достаточно, чтобы понять многое.

Сара Сэйер, маленькая девочка, ставшая пилотом Чужих, улетела с Земли на «тарелке», обещав вернуться через месяц. Не вернулась никогда. Но время от времени она присылала весточки маме – мол, все в порядке, тут так интересно. Мама, кажется, смирилась с тем, что дочка сама того… немного Чужая. Те Чужие, которые побывали на Земле, были биороботы. Серые малыши, как называл их Кузнецов – а вслед за ним Крис. Сара довела их корабль до другой планеты, но выяснилось, что это лишь перевалочная база. И пилот требовался именно там. Это там, в истинном экипаже Чужих, произошла беда, и серые малыши помчались по галактике в поисках помощи.

Сара взахлеб рассказывала об этой другой планете. О разумных человекообразных медведях, об их обычаях и быте. Она даже привела несколько слов из их языка. Привела как сумела.

Одно из них было индейским.

Понятно, почему Крис зацепился за Саттанг. Разумные медведи – это, конечно, сильно сказано, нужно обладать недюжинным воображением, чтобы сравнить индейца с медведем. Но что мы знаем о фантазии маленькой девочки, единственной на Земле, кто сумел управлять кораблем Чужих?

Восстановленные лакуны обрывались на записи, имевшей отношение уже не к Саре, а к Билли Мбабете. «Билли решил попробовать. Я пытался отговорить его. Ничего не хочет слышать. Он три года жалел, что упустил тот шанс. Этот не упустит…»

Я посмотрела на даты. Да. Билли вцепился в свой шанс. И пропал без вести.

Черт, что же такого важного в этой информации?

Пришел Князев, хмуро глядя на свои ладони.

– Делла Берг, – позвал он, – эта штука, которую на тебя налепили, пачкается.

Я не сразу поняла, о чем речь.

– Лента, – пояснил Князев. – Я вроде руки вымыл, а тут случайно под лампу встал – а руки светятся. Я почистил, как надо обработал, – все равно светятся! Короче, я с кожи выцарапал немного этой дряни. И в анализатор ее. Это умная пыль. Жуткая штука. И вот она-то излучает.

– Ты не мог бы выражаться пояснее?

Князев вздохнул:

– В этой твоей ленте нет ничего. Ни взрывчатки, ни передатчика. Она битком набита умной пылью. Пыль вцепляется в кожу, и ее ничем не снимешь. Как только попадает на кожу, начинает излучать. Излучение слабое, да. Но если детектор хороший, то он ее с орбиты почует.

– И что это даст?

Князев пожал плечами:

– Не знаю. Зависит от того, какой у нее приказ. У пыли, в смысле. Но зато можно узнать, где эта пыль.

– И смысл?

– Вот! – обрадовался Князев. – Этот парень, Духанофф, он умный. Он подсунул тебе ленту, а ты будешь ходить, прикасаться к сомнительным людям. А он узнает, где они бывают. Ну вот смотри: ты, например, встретишься с пиратом. Испачкаешь его пылью. А у Духаноффа на мониторе – весь маршрут пирата.

– Знаешь, по-моему, слишком навороченно. Умная пыль – очень дорогая вещь.

– Ты как будто в армии не служила. Тебе Иноземцев рассказывал про парня, который любые двери открывал? И вскрыл склад оружия? Тогда нашли все – кроме контейнера с пылью. Я думаю, что контейнер вообще первым нашли, только вся пограничная разведка растащила ее на свои нужды. Ну а когда еще так повезет, верно? И вот еще. Я сказал, что лента ничего не пишет и не передает, потому что не может. Не хочу, чтобы ты думала обо мне дурно, мол, Князев не умеет признавать ошибки. Я все умею, что надо. Короче, я ошибся. Я не подумал про умную пыль. Она-то все может. Она вообще может не с твоего чипа данные писать, а сама по себе. Тогда корпус будет работать накопителем. Насчет передачи не скажу, не понял еще. Но, наверное, при каких-то условиях может и передавать.

– Хм. Знаешь, а в этом что-то есть.

– Есть-то есть. Только как мне теперь работать? Я хотел в андроиде покопаться, в этом, которого Федор убил. Но если пыль попадет внутрь, могут быть сбои. А в перчатках работать не могу.

– Жаль, но я не знаю, чем тебе помочь. А что, есть шансы? Иноземцев сказал, что никаких.

Князев смущенно отвел взгляд.

– Вот я и об этом хотел поговорить. Ты же всемогущая?

– М-м… Стараюсь.

– Короче говоря, с Федора я все снял, но разбираться буду год. У него такая система размещения файлов, да еще и шифрование… разберусь, конечно, но не скоро. Если бы его починить, он бы сам разобрался. И с собой, и с теми двумя.

– В чем проблема?

– Проблем две. Я фиговый механик, это первая. Вторая – нет деталей. Их можно взять только в Куашнаре.

– Та-ак… Князев, тебя никто в Куашнару не выпустит.

– Да я туда не хочу! Послушай, я тебе одну вещь скажу. Тебе мастер Вэнь что-нибудь рассказывал про то, как бежал из Шанхая? Ну, хотя бы в общих чертах? Что его там спалили, сунули в тюрягу, напарника его на двенадцать частей распилили и домой послали, а у Вэня успели только… в общем, неважно. Жить без этого можно, хотя и скучно. А он удрал и утащил с собой ценные сведения. Так вот, почему все получилось: эти сведения – они в голове у человека. У живого. Вэнь из Шанхая не один бежал, а вместе с китайцем. Но это государственная тайна, потому что китаец – спец по китайской кибернетике. И он, я точно знаю, рукастый перец. Можешь его достать? И договориться, чтоб детали из Куашнары привезли?

Я с сомнением глядела на Князева.

– Вась, не пойму – у тебя фантазия богатая или амбиции непомерные?

– Да при чем тут я?! Тут же измена, а у этих ребят в мозгах – конкретный приговор для всей шарашкиной конторы!

– Отлично. Тогда я дам тебе рабочий код Алистера Торна. Звони сам и убеждай его. У тебя это получится лучше, чем у меня. Ты ведь сможешь объяснить, какие там неисправности?

Князев вытаращил глаза:

– Алистер Торн? Я слыхал про него. Он большой человек в контрразведке. И что, я вот так, сам, могу ему позвонить? А как я ему объясню, как вообще оказался в этом деле?

– Словами, Вася. Исключительно словами. Ну, можешь еще мимикой и жестами. Алистер отлично знает твою историю.

– Ну… – Князев поскреб в затылке. – Ну хорошо. Ты права, я действительно объясню лучше, чем ты. Давай код.

Я с некоторой опаской полезла в свою контактную книгу на браслете. Князев с любопытством вытянул шею.

– Ты свой сканер далеко спрятал?

– Да нет, я его вообще выключать не стал. Не волнуйся, если что, он мне сообщит сразу.

Я сбросила код. Князев кивнул.

– Я пошел тогда, звонить.

– Погоди, – послышалось от дверей, и в лабораторию вошел полковник Иноземцев. – Есть три новости. Одна так себе, две плохие. Из плохих непонятно, какая хуже.

– Давайте начнем с той, которая так себе, – попросила я.

– В городе есть и Ева Браун, и Делла Берг, и Офелия ван ден Берг, – выпалил Иноземцев.

Я аж крякнула.

– Все три – приезжие. Ева Браун – журналистка-натуралистка, живет в отеле. В том самом, где вы остановились по приезде. Ее видят каждый день. Здоровенная спортивная тетка, лет сорок. Пару дней назад к ней кто-то пристал, хотел странного, она его одной левой с лестницы спустила. Поломался бедолага – весь. За ним явились какие-то непонятные парамедики, мне горничная сказала – один точно из контрразведки, она его видела раньше. Делла Берг – просто туристка. Приехала на отдых и лечение. У нас тут дюже специальный курорт есть, она там и живет. Молодая девчонка, шатенка, повыше вас ростом, но со спины похожа. У нее бурный роман с нашим новым комиссаром полиции. Хороший парень, неженатый, молодой совсем, лет тридцать пять ему. В городе бывает часто, но только с комиссаром. Теперь Офелия ван ден Берг, исполняющая обязанности княгини Сонно. Остановилась в частном доме, арендованном за три дня до прибытия. Эту не видел никто. Но она приехала со своим персоналом, по делу: какие-то закупки. Менеджера ее видели, действительно ведет переговоры, пока ни с кем не договорился – то объемы его не устраивают, то качество. Особняк, где она живет, охраняется – она своих ребят привезла. Крутые ребята. Да, прибыла на собственной яхте. У нее их две – одна старая, вторая новая, вот на новой. Знаю, что модель – «Кипр-835».

– У княгини Сонно никогда не было такой яхты, – только и сказала я.

– Мне-то откуда знать?

– Слушайте, я вовсе не имела в виду, что вы ошиблись.

– И как это понимать? – спросил он с надеждой.

– Не знаю, – протянула я. – Похоже, кто-то отвлекает внимание от моей персоны. Устраивает неразбериху. А что у нас плохого?

– Новость первая. Послезавтра должен прибыть корабль, который доставит вас на Саттанг. Корабля не будет. По личному приказу командующего округом переведен на патрулирование в секторе Тору-2, там начались беспорядки.

– Та-ак, – только и сказала я.

Значит, придется вспоминать молодость и выбираться за кордон в трюме у контрабандистов. Ведь кто-то же снабжает банду, окопавшуюся на Саттанге. Впрочем, есть и другие варианты.

– Ну и последнее. На ваше имя пришло приглашение. От командующего округом.

Князев с Йеном уставились на меня так, словно я получила приглашение на казнь. Иноземцев даже удивился:

– Нет-нет, что вы, это совершенно безопасно. Но, скорей всего, командующий прекратит ваше расследование.

– Разберемся. В конце концов, тут полно контрабандистов. И что, все они попадают на Саттанг исключительно с ведома и разрешения командующего?

– Да, я подумал о том же, – согласился Иноземцев. – Конечно, я кое-кого знаю. К сожалению, сейчас никого из моих знакомых нет, порекомендовать вам некого. Но если вы сами найдете – у меня есть челнок. Неучтенный. Отличный челнок. Я говорил уже про него. Думаю, если вы будете договариваться, чтобы вас высадили на поверхность, желающих найдется мало. А если вы попросите доставить вас до орбиты – с этим проблем не возникнет.

– Спасибо, полковник. Но сначала я все-таки побеседую с командующим. Вдруг у меня найдутся достаточно убедительные аргументы?

Иноземцев только обреченно вздохнул и махнул рукой.

Тем же вечером я вылетела в штаб округа.

* * *

На космодроме меня встречал адъютант Мимору – хорошенький отглаженный хлыщ лет двадцати пяти от роду.

– Капитан Берг? – он показал на выход. – Машина подана. Прошу.

Ехать пришлось полтора часа. Штабной комплекс располагался в живописнейшей долине, среди невысоких гор, на берегу чистого озера. Картинка, а не штаб. Почему-то вспомнилось, что штаб генерала Маккинби выглядел подчеркнуто функционально, а штаб Энстона – как крепость. Никаких игрушек, это для войны, а не для забавы.

Машина проехала по вылизанной дороге с подстриженной по обочинам травой, через парк, замаскированный под лесок, обогнула гигантскую клумбу с лилиями, источавшими убийственный аромат, и остановилась перед крыльцом явно жилого здания. Понятно. Командующий решил принять меня в неофициальной обстановке. Показатель, однако.

Это был личный особняк. Небольшой, Мимору как бы сообщал всем, что он человек скромный, но привык к комфортной жизни. И вкус к роскоши у него есть, а как же. Лестницы с деревянными перилами, оконные переплеты под свинец, шерстяные ковры с народным узором, явно ручной работы. Кокетливо расставленные вазы а-ля Шанхай и статуэтки а-ля Африка. Кукла в индейском женском наряде, в мой рост. Очень натуралистично выполненная, кстати.

Домашний кабинет генерала располагался в библиотеке на втором этаже. Стеллажи, заполненные книгами, – надо полагать, десяток аутентичных томиков там есть, но остальное просто переплеты. Камин с железной решеткой и настоящей кочергой. Два кресла, на спинке одного небрежно брошенный плед в латиноамериканском стиле. В глубине – большой стол на вычурных ножках-лапах, рядом – бар с прекрасным выбором напитков. И сам командующий – высокий, тонкий блондин, в кителе, но не затянутый.

Адъютант доложил обо мне и удалился. Мимору шагнул навстречу:

– Добро пожаловать, капитан Берг. Рад знакомству. Присаживайтесь. Хотите что-нибудь выпить?

– Спасибо, я не употребляю алкоголь.

– И, как большинство выпускников Военного университета, не курите постоянно? Понимаю, понимаю… Весьма похвально. Может быть, кофе?

– Лучше чай.

Он позвонил в металлический колокольчик. Явилась горничная с подносом, быстренько сервировала чай – прямо на рабочем столе. Я из вежливости взяла чашку, хотя пить не хотела.

– Мне слишком поздно доложили о вашем прибытии, – сказал Мимору. – Должен сказать – и это мое мнение, которое я готов отстаивать у министра, – что в вашей миссии нет смысла. Я постоянно говорю: оставьте Саттанг в покое. Нет там ничего и не будет. Наше государство получило бы куда больше пользы, если бы направило средства на другое. На развитие пограничных колоний, в конце концов. На замену устаревшей техники. С чем мне воевать, не приведи Господи? У меня самый обширный округ. И самый запущенный. Положиться не на кого, мне сюда присылают сплошные отбросы, простите за прямоту. Офицеров, которые купили диплом, солдат, которые выбрали армию, чтобы избежать тюрьмы… Слыхали поговорку: «Патриотизм – последнее убежище негодяя»? Вот это про контингент, с которым мне приходится работать. Вор на воре. Невежи, неумехи, лентяи, саботажники – и воры. Я здесь заменяю и государство, и полицию, и суд – потому что если я не буду этого делать, округ попросту развалится! Никто не хочет работать. Никто! И когда в очередной раз присылают специалиста, только не мне, а на Саттанг – мне хочется рыдать. Две группы, две прекрасные группы сгинули ни за что. А ведь они были нужны мне как воздух. Теперь вы. Столичная девочка, притом обстрелянная и награжденная. Вот что тянет вас на Саттанг? Вы же нужны здесь. Вы могли бы обучить сотню рядовых разведчиков. Разве Родине от этого пользы меньше, чем от вашей дурацкой смерти?

– У вас же есть отличный разведчик. Я наслышана о нем. Ежи Духанофф.

– О! – Мимору с горечью рассмеялся. – Красавчик Ежи. Дамский угодник, картежник, ценитель антиквариата. Да, я тоже слыхал, что он хороший разведчик. Вот только за десять лет я ни разу не видел результатов его работы. Серьезных результатов. Где, где его таланты? И где, наконец, сам Ежи? Последний раз он осчастливил меня своим присутствием три месяца назад, когда явился с кучей справок от врачей и прошением об отпуске. По состоянию здоровья. Переутомился, бедолага, надорвался. Надо полагать, очередная любовница оказалась слишком горячей. Что? Вы не знаете? Ежи обошел буквально все офицерские спальни. Кажется, устояла только моя жена, и то я не поручусь. Ежи дьявольски обаятелен. А мужья местных красавиц слишком много работают – вернее, прикидываются, будто работают… Вот что такое Ежи. И я ведь терплю его! Терплю! Потому что он хотя бы не болван и не казнокрад! Но, капитан Берг, чего я могу добиться с такими людьми?! И тут вы. В самом деле, почему бы вам не отказаться от заведомо бесполезной миссии? Я предложил бы вам место замнача по разведке. Да, вам придется работать под Ежи. Но он весьма обходителен с дамами. В конце концов, он не женат, вы тоже свободны…

– Много чести, – сказала я.

– О! Я понимаю вас. И не сомневайтесь, поддержу. Мы ведь не все время служим, бывают у нас и светские мероприятия… Вы вращались в хорошем обществе, что ж, моя жена давно скучает без достойных подруг… А насчет Ежи вы правы. Он король в деревне, но вас он решительно не достоин.

Эк его корежит-то.

– Сэр, я не выбирала себе миссию. Вы забываете, что я получила приказ высшего командования.

– Была бы проблема! Ваше согласие – и я подаю рапорт. Не беспокойтесь, обоснованный. Разумеется, я ни словом не умалю ваши способности. Наоборот. Я докажу, что округу необходим специалист в вашем лице.

– А кто будет работать на Саттанге?

– Да найду я кого-нибудь… – отмахнулся Мимору. Тут же спохватился. – Я прекрасно знаком с обстановкой на Саттанге. Вы ведь слышали о Фирсе Ситоне? Он дальний родственник моей жены. Здесь, где мы оторваны от дома, даже столь дальнее и сомнительное родство считается кровными узами. Господи, кто бы знал, сколько крови мне выпил этот паскудник! Он же вообще никого не желал слушать. Сколько раз я говорил ему: Фирс, не лезь, сейчас опасно. Он лез. Мне приходилось посылать диверсионные группы, чтобы выручить его. Да, в испорченных отношениях с индейцами повинен и я тоже. Диверсанты с ними не церемонились. Потом Фирс втянул в свои игры Слоника. Был у меня такой капитан, да, я слышал, он все-таки жив… Вот это – пример разумного человека. Мне было очень жаль, я прочил его в коменданты базы, а все разговоры, мол, я избавился от потенциального конкурента в будущем… ну, вы же понимаете. Слонику пришлось бы служить минимум десять лет, чтобы претендовать на мое место. Да к тому моменту я сам уйду в отставку, не собираюсь я всю жизнь сидеть в этой помойке! Так что я говорил? Ах да, Фирс. Он сумасшедший. Вся эта семейка – я про Говардов – не отличается хорошим психическим здоровьем. Да и крепкой моралью тоже. Эта их врожденная тяга к воровству… Фирс нашел для нее законное приложение, стал археологом. Но зачем он лазил по храмам?! Зачем?! Взять хоть последнее его озарение. Да, я про аномалию. Сто лет мы жили не тужили, тут Фирса осенило. Слухи разлетелись мгновенно. Так быстро, что я не успел их пресечь. Результат? В Эльдорадо волнения и кризис. А их кризисы для нас – хуже яда, потому что хунта всегда использует единственный выход: война. Сейчас на нашей границе скапливаются их войска. А если они перейдут границу? И все потому, что идиот Фирс не умел держать язык за зубами. Ну ладно, что идиот. Ну ладно, что идиот он чокнутый. Но мог бы молчать!

– И в конце концов вы устали и отказали ему в помощи.

– Да не отказывал я ему, – отмахнулся Мимору. – О, конечно, я тут добрый волшебник, всемогущий, и если я чего-то не сделал, то исключительно потому, что не хотел. Вы в это верите? А что я мог сделать? Дурака схватили за руку прямо в храме, откуда он пытался вынести какую-то реликвию. Чуть ли не саму Великую Мэри. И чем я мог помочь? Магическими пассами и проклятиями на головы судей? Конечно, я связался с нашим консулом. Конечно, я исхитрился и вышел на влиятельных стариков. Я предлагал баснословную цену за живого Фирса. Но это индейцы. Они, в отличие от наших, неподкупны. А послать спецназ на выручку я попросту не успевал. Вы ведь понимаете, я еще и официальный приказ отдать не мог. Это превышение служебных полномочий. Только по личным каналам. Ну не было тогда свободных специалистов, все заняты. А снимать их с другого задания… под каким предлогом, простите? Да, я смирился. Это не я виноват, что Фирс доигрался. Теперь еще этот Люкассен… Он мне сразу не понравился. Не знаю, как он втерся в доверие к Рублеву. Честно говоря, я вызывал его для другого задания. Но поглядел – и передумал. Послал другого человека. А этого поставил на обычный маршрут. И нате вам! А ведь я хотел просто отправить его назад… У него на лбу было написано – пират. Большими буквами. Вот зачем он пошел на Саттанг? Пакет ему якобы от меня передали? И кто этот пакет видел? Да, я отдал ему приказ. Как раз на середине пути, когда окончательно удостоверился, что он ненадежный человек. Приказал срочно возвращаться на базу «Кромвель». Вот то, что было. И что вы хотите найти на Саттанге? Доказательства его невиновности? Я вам говорю – у меня есть доказательства виновности. Есть копия того приказа, который отдал я и который был нарушен. Вам этого мало?

Как удобно, однако, врать – если уверен, что все улики сгинули на Саттанге. Фирса казнили, пирату Люкассену не поверят – ведь он никто и звать никак. Похоже, Ежи Духанофф как минимум умный парень – если его командующий не знает, где могила Фирса Ситона и кто такой Максим Люкассен. Небось, сейчас доволен, как слон в речке: так подставил генерала!

– Я ничего не решаю. У меня есть приказ. В отличие от Люкассена, я намерена выполнить его. Вы дадите корабль?

Мимору насупился.

– Нет. Я же говорю – меня слишком поздно уведомили. А у меня тут не личный космопарк. Есть планы работы. Все корабли на боевом дежурстве. Через четыре недели будет корабль. Можете подождать. В конце концов, Люкассен уже мертв, от задержки на месяц ровным счетом ничего не изменится.

– Что ж, – я встала, – спасибо за аудиенцию, сэр.

– А над моим предложением все-таки подумайте. Я про должность замнача.

– Непременно. У меня будет достаточно времени на это – пока я буду ждать обещанный вами корабль.

– Да, – Мимору просветлел. – Конечно. Четыре недели. Фрегат второго класса, отличное суденышко. Обращайтесь.

Я с трудом вытерпела рукопожатие. И зачем генералу приспичило жать руку капитану? Переволновался, бедняжка.

Тот же адъютант отвез меня на космодром. Рейс на «Абигайль» был ночью, но повезло – шел транзитный корабль, которому не помешал лишний пассажир. Мне выделили удобную каюту, обещали кормить с экипажем и предоставить доступ к сети с борта.

Два часа спустя корабль стартовал.

* * *

Я совершенно не обязана разбираться, командующий дурак или предатель. Я тактический разведчик, а не аналитик. Для анализа информации есть специально обученные умные люди, а мое дело – вовремя стукнуть кому следует.

Я дождалась, когда корабль встанет на маршрут, и набрала код Алистера Торна. Связь была отличной – ну еще бы, в непосредственной близости от штаба округа.

– Здравствуй, Алистер.

Он посмотрел на меня оценивающе. В этот момент я поняла, насколько сильно он похож на Скотта Маккинби. А раньше мне казалось, что он уродился скорей в свою мать, Памелу Торн-Маккинби.

– Алистер, у меня проблемы.

– Ну еще бы у тебя и не было проблем.

Мне не понравился его тон.

– Я нахожусь здесь с миссией. В рамках подготовки я встретилась с командующим округа. Он отказывается выполнять приказ министра…

– Я в курсе. Редкий случай, когда я полностью согласен с Мимору. Несмотря даже на то, что цели у нас разные.

– Тебе придется объясниться.

– Строго говоря, не обязан. Я ну ни капельки не должен ставить тебя в известность о своих планах и, тем более, проводимых операциях. Тем не менее, учитывая твой характер, кое-что скажу. Какое задание ты получила? Установить обстоятельства смерти Максима Люкассена. Делла, на сегодняшний день у нас нет ни одного основания говорить о его смерти. В челноке, на котором он бежал с корабля, остались следы его крови. Но их не столько, чтобы с уверенностью говорить о смертельном ранении.

– И это, конечно, повод считать, что он жив? Он не мог умереть?

– Нет, конечно. Это повод говорить о том, что его бегство было инсценировкой. Как минимум двое его спутников живы.

– И почему, по-твоему, Макс до сих пор на Саттанге? Ты не хуже меня знаешь, что он-то оттуда выберется на счет раз. Хотя бы в силу знакомства с царем.

– Вот-вот. И я о том же. Может быть, тебя ждет?

– О! – я позволила себе ироническую усмешку.

– Конечно. Верную супругу, безумно его любящую, которая обеспечит самое главное – приведет корабль. Делла, о том, чтобы эту миссию поручили тебе, позаботился Ник ван ден Берг, двоюродный брат Макса. Я ни капельки не сомневаюсь, что ты точно знаешь, где искать «пропавшего». Ты получаешь от командования корабль, он ждет тебя на орбите, ты спускаешься и забираешь людей, после чего вы захватываете корабль и уходите в Эльдорадо. На Саттанге есть кое-что, представляющее стратегический интерес для Эльдорадо, а у тебя есть связи. Ты ведь помнишь свою последнюю миссию? Я видел твой рапорт. Тебя раскрыли. Ты ушла только потому, что тебе помог человек из хунты. Сын этого человека влюблен в тебя. Сейчас этот парень – третий в Эльдорадо и потенциальный будущий диктатор. Соперники есть, но если вы с Максом доставите объект, интересующий Эльдорадо, его победа обеспечена. Скажи, что это невозможно.

– Это глупо, Алистер.

– Аргумент просто убойный, – он засмеялся.

– Аргумент – то, что Макс князь. Неважно, княжество у него или у меня. В Эльдорадо ему не смогут предложить ничего, что было бы лучше.

– Как знать? Макс вообще-то славится вспышками бешенства, после которых он ничего не помнит. Да, вроде сейчас их нет. Но были же? Докажи мне, что во время такого приступа он никого не убил. Срок давности по убийству – двадцать пять лет.

– Ничего не выйдет. Убийство в состоянии аффекта, вызванного заболеванием головного мозга.

– Тогда его признают недееспособным. И право на княжество он потеряет железно.

– Оно останется у меня.

– Вы в разводе. И ваш брак, если вы поженитесь второй раз, не будет законным.

– Но это не помешает мне, к примеру, стать матерью наследника.

– И какой от этого прок Максу? Его-то в лучшем случае запрут в клинике. Надолго. В Эльдорадо он получит и деньги, и влияние. Да, куда меньшее, чем здесь. Зато на свободе.

Я покачала головой.

– Делла, любой непредвзятый следователь обратит внимание на ваши связи. И примет за основную версию, что вы в сговоре. Ник ван ден Берг за помощь забирает себе княжество – да, с виду они с Максом враги, но кто поручится, что это не игра? Ты получаешь любимого мужа, он – высокое положение в Эльдорадо. Я допускаю, что в этой игре два мерзавца используют тебя втемную. Отчего же не допустить. Но у тебя-то мозги должны быть! Ты сама не видишь?

– Не вижу, представь себе.

– Делла, в любом случае Макс – дезертир. Это-то бесспорно. Он самовольно покинул место службы. Если таковы были обстоятельства, то он обязан был приложить все усилия, чтобы вернуться. Времени прошло достаточно. Он мог добраться и до царя, и до нашего консула. То же самое относится к его спутникам. Никто из них не позаботился сообщить о себе.

– Не могут?

– И почему же? Они не в плену. Ни по официальным данным, ни по данным индейской разведки. Я запрашивал их почтарей. Делла, как минимум двое из четверых – на свободе. Их видели.

– И ты считаешь, что это повод отказаться от розыска?

– Я считаю, что было ошибкой поручить миссию тебе. Ты останешься здесь. На Саттанг полетит другой человек. Не менее подготовленный, чем ты.

– Уж не Ежи ли Духанофф рекомендовал его тебе? Я слыхала, он летал на Тварь, может, тогда и предложил свой вариант?

– Допустим. И что тебе не по нраву?

Я подняла левую руку, показав ленту на запястье.

– Вот это. Подарочек от Ежи. Надетый с нарушением всех норм законодательства, без приговора суда.

– А зачем приговор суда, это гражданская версия. Я имею полное право снабдить таким девайсом кого угодно. Кого угодно, кто рискует, например, потеряться в лесу. Или вляпаться в дурную историю.

– Ах это твоя работа.

– Делла, тебе мои объяснения кажутся недостаточными? Ты под подозрением. Скажи спасибо, что я решил вопрос так мягко. Мне нужно знать все о твоих перемещениях и встречах. Кстати, ты ведь хочешь доказать свою невиновность? Ты получила девайс, которым вполне можешь пользоваться в своих целях. Он удобен тем, что никто не заподозрит, будто ты ведешь передачу. Она дискретна. Запись идет постоянно и независимо от твоего чипа, поэтому засечь ее проблематично. Всякий раз, когда ты оплачиваешь покупку, любую покупку в любом месте страны, лента отправляет собранные данные. Имей в виду.

– Спасибо. Учту.

– Молодец.

– Ничего, что эту ленту надели мне без моего согласия, да еще и с применением силы? Это тоже по закону?

– Нет, – Алистер вдруг широко улыбнулся. – Совершенно незаконно. Не волнуйся, я уже устроил выволочку Духаноффу. Когда все закончится, ты имеешь полное право подать на него в суд. Я не отдавал приказа поступить с тобой именно так.

Я прикусила язык. Сейчас спорить бесполезно. Да и не стоит закатывать истерику, мол, меня обидели-использовали. Не те обстоятельства, когда истерика – хорошее оружие.

– Где ты сейчас?

– Возвращаюсь на «Абигайль».

– Вот и возвращайся. И сиди там. Меньше навредишь.

– Алистер, между прочим, у меня есть официальное место работы и связанные с работой обязательства. Я ассистент инквизитора. И действую в рамках заключенных договоров.

– Да, я в курсе, – отмахнулся Алистер с пугающей беспечностью. – Ты бы лучше спросила, где сейчас тот самый инквизитор. А он, между прочим, под домашним арестом. Действие его лицензии приостановлено, ведется следствие.

Я не поверила своим ушам.

– Ч… что?

– То, что ты слышишь, – Алистер подался вперед. – Август, кажется, решил, что в кругу равных ему все дозволено. Не знаю, что он вытрясал из Ника ван ден Берга, но Ник остался сильно недоволен его методами. Подал в суд.

– Давно?

– Достаточно. Думаешь, это все? Август еще и в Сенате выпендрился. От всей души. Сенат с правительством до сих пор опомниться не могут от его выступления. Как ты догадываешься, я поручил Ежи решить твою проблему именно в связи с этими событиями. Август как инквизитор больше не существует. А я на месте семьи очень серьезно подумал бы, не нужен ли нам другой герцог Кларийский. Надеюсь, дорогая, ты все поняла?

Меня хватило только чтобы кивнуть: дар членораздельной речи я временно потеряла.

Хорошенький разговор получился, ничего не скажешь. Но Алистер-то?! Каков говнюк…

Что предпринять, я не знала, но и не суетилась. Сначала надо долететь до базы. Не исключено, что меня арестуют прямо на космодроме, и это один расклад. Причем арестовать могут как по приказу Мимору, так и по приказу Алистера. Сильно сомневалась, что они заодно. Даже если цели у них одинаковые – исходим из худшего варианта, да? – все равно они враги. Будь у меня чуть больше времени и иные задачи, я могла бы сыграть на этой вражде. Времени, к сожалению, нет, и задача не предусматривает расследования деятельности что Мимору, что Алистера.

А если меня не арестуют, то расклад другой. В принципе, слова Алистера означают неофициальный домашний арест. То бишь он не может отдать формальный приказ о задержании меня. Думаю, не потому, что власти не хватает или повод отсутствует. Алистер – это контрразведка, контрразведка в любую секунду высосет повод из пальца и будет права. Как он верно заметил, достаточно и того, что я бывшая жена Макса, а Максу приписали государственную измену. Доказывай теперь, Офелия, что ты не заодно с предателем. Тем не менее, Алистер не спешил с решительными мерами. Хочет выманить на меня рыбку покрупней? Не исключено.

Зря он так. Не стоило ему использовать в качестве наживки опытного разведчика. Соблазн переиграть его, показав, кто из нас чего стоит, велик. Но я не поддамся ему.

У меня своя миссия. И я ее выполню.

* * *

– Делла, боюсь, вам надо уже что-то предпринимать.

Иноземцев выглядел озабоченным, и я прониклась.

– Сегодня ночью прибыл парень. Индеец, совсем молодой. Его нашел и прислал генерал Рублев, вам в помощь. Он без гражданства, перемещенный – родители уехали с Саттанга, когда ему было уже десять. Отлично знает язык, обычаи, правила вежливости. Всей душой готов помочь вам.

– Прекрасно. И где он?

– Он сейчас спит. Рейс был нелегким, да и прибыл ночью, так что парень отдыхает. Есть и вторая новость. Через двое суток с Твари прибывает Алистер Торн.

Ого. Вот это уже серьезно.

– Не буду скрывать, он велел задержать вас. Но это не приказ, он мне не командир, так что все неофициально. И с оговоркой, что вам не должны грубить. Из чего я делаю вывод, что запретить вам выполнить миссию никто не может.

– Вот именно.

– Я вот о чем подумал. Следующей ночью стартует большая научная экспедиция. У них в планах изучение Саттангской аномалии, есть все разрешения и так далее.

– О! – воскликнула я. – Фомичев! Как же я могла забыть!

– Вы там кого-то знаете?

– Да, одного из ученых.

– Это прекрасно. Видите ли, я шапочно знаком с начальником экспедиции. Это очень строгая дама. И очень правильная. Она ни за что не возьмет на борт ни контрабандиста, ни беглого преступника, ни тем более шпиона. Но вот тут я мог бы вам помочь – моей рекомендации она поверит. Если в экспедиции есть еще кто-то, кто вас знает и может засвидетельствовать, что вы не собираетесь вредить Родине, – замечательно.

– Когда?

– Как вы смотрите на то, чтобы сейчас?

Мы поехали в город. Начальница и правда выглядела строгой, но была, по сути, просто ответственной и деловитой, так что разговор с ней удался, тем более что присутствовал Фомичев, который мне неподдельно обрадовался. Прямо оттуда мы поехали на космодром и проследили за тем, как на корабль грузят челнок, обещанный Иноземцевым.

– Мы ждем вас в одиннадцать, – напомнила на прощание начальница. – Постарайтесь прибыть чуть раньше, тогда мне легче будет провести вас на борт. Ваш индеец – он как, вполне понятливый?

– Я еще не видела его. Но его выбирал генерал Рублев, лично.

– О, наслышана об этом вояке. Одного не отнять: в солдатах он толк знает. С офицерами, бывает, промахивается. А солдаты у него всегда безупречные. Хорошо, мисс Берг. До вечера.

– До вечера, – сказала я.

* * *

Моего индейца звали Тан. Обычное для них имя. Нативные индейские имена считались тайными, их нельзя было произносить – духи услышат и непременно навредят. Поэтому у каждого взрослого индейца был псевдоним. Традицией было мужское имя из трех-четырех букв, женское – из пяти-шести. Иногда они брали известные, человеческие имена, иногда – слова, звучание которых нравилось, а иногда – просто звучное сочетание нужного количества букв. Никаких значений в имена не вкладывали, даже если брали конкретное слово. Просто идентификатор.

Мой спутник оказался совсем молодым, почти мальчишкой. Наверное, еще не был женат. У индейцев любопытная традиция брачных связей. Они признавали постоянный моногамный брак, но в виде исключения. А нормой было многоженство. Достигнув определенного возраста, индеец предлагал какой-то женщине стать его женой. Спустя три года брал вторую жену, младшую. Спустя пять лет отдавал первую родственнику или другу. Через год после этого оставшаяся жена считалась старшей, а он брал новую младшую. Но такая простая система была доступна только состоятельным индейцам. У тех, кто победнее, система была понавороченней. Жен бывало по три-четыре, но у каждой – по два-три мужа. Как они различали детей, кто чей, непонятно, но отцовство тоже регулировалось традицией. Жених брал невесту со всем, что у нее есть, а значит, если она уже беременна, то и будущий ребенок будет числиться потомком ее актуального мужа. Никакого поражения в правах у таких полуприемных детей не было, ребенок вообще считался хорошим приобретением, а нисколько не обузой. Он же вырастет, станет помощником, а потом и добытчиком. А были еще пробные браки – как правило, для женщин старше сорока пяти и для мужчин старше семидесяти. Такая женщина могла стать временной женой, на год, для юноши не старше семнадцати лет, а такой мужчина на год-два брал совсем юную девочку. Но если он так поступал, то обязан был потом дать ее старшему внуку.

Перемещенные индейцы быстро отходили от традиции. Как правило, со старшей женой не расставались, но если средства позволяли – заводили себе еще одну или даже двух.

– Тан, ты женат?

– Нет, мэм.

Индейцы больше других инородцев сходны с людьми. Интеллектуально они нам точно не уступают. Чистокровный индеец легко получает полное школьное образование федерального уровня. Может и в колледже учиться, но это у инородцев в целом не принято. Чего ради здоровый лоб будет за партой сидеть? Пусть работает! Хотя богатые родители уже потихоньку начали перенимать наше отношение к возрасту. И все больше и больше инородцев появлялось в колледжах. Эльфы – полукровки и квартероны, а вот индейцы попадались и чистые.

Цивилизационно они от нас отставали, конечно. Вопрос, критично ли? На Саттанге была письменность, развитые ремесла – вплоть до обработки железа, – традиции, равные закону, и даже искусство. А еще полноценное государство: наследственная монархия, с массой пережитков родоплеменного общества, зато уже с традицией суда и налогообложением. В сущности, мы обогнали индейцев максимум на три тысячи лет. По сравнению с эльфами, отставшими на пятьдесят тысяч и замершими в развитии, или орками, отставшими на полмиллиона, – индейские три тысячи сущий пустяк. Три тысячи лет назад у нас уже были Гомер, Аристотель, Гиппократ и Венера Милосская. Римляне считались дикарями. А египтяне считали дикарями греков. Иудеи уже имели писаную Тору. Как вчера было. Смело можно считать индейцев братьями по разуму. Младшими.

И биологически они были совместимы с нами. Да и вообще они почти такие же. Пожалуй, если бы не богатое оволосение, – чем не люди? Шея, плечи, спина, ноги их были покрыты густым волосом. С подшерстком, между прочим. А вот на животе волос не было никогда. На шее и груди, от ушей через кадык до линии ключиц, у мужчин вырастал целый воротник. Сзади он сливался с волосами на голове. Воротник они холили и лелеяли, однако на федеральной службе мигом сбривали. Ниже ключиц волос скуднел, на уровне сосков вовсе исчезал и появлялся лишь в паху. И передняя сторона конечностей слабо покрыта шерстью. В сущности, видишь индейца сзади – ну медведь, и все тут. А спереди – человек как человек, только борода растет ниже подбородка. Мужчины и женщины одинаково рослые – около ста восьмидесяти сантиметров, – стройные, гибкие, очень подвижные. Половой диморфизм выражен если только в густоте волоса: у женщин его почти не было, а перемещенные индианки часто сводили шерсть полностью и наслаждались, когда их путали с человечками. Ну еще, пожалуй, в сложении – типичный индеец производил впечатление очень плечистого мужчины.

Тан выглядел как типичный перемещенный. Воротник он брил начисто, щеки тоже сверкали белизной – индейцы чаще всего рыжевато-песчаной масти, а она подразумевает очень светлую кожу. Что у него на спине, под одеждой не видно, но я подозревала, что и там волос нет: шерсть хорошо хранит запах, а от Тана почти не пахло. Слабо-слабо. Если не принюхиваться, моментально привыкаешь и перестаешь замечать.

– Мне сказали, ты родился на Саттанге.

– Да, мэм.

– Почему твои родители переехали?

– Духи поощряют тех, кто путешествует, мэм.

– Называй меня по имени, хорошо?

– Хорошо, Делла. Раз ты разрешила, я скажу тебе: на Саттанге нельзя говорить настоящее имя. Духи сильны. Им не интересно, что происходит здесь, но на Саттанге они видят и слышат все. Тебе следует взять еще одно имя.

– Это не настоящее.

– Ты очень предусмотрительна, Делла.

– Я знала, куда лечу.

– Это правильно. Надо чтить традиции того места, куда едешь. Так меня учили.

– Я уважаю ваши традиции. И чтобы я по незнанию не сделала ошибку, генерал Рублев отрядил тебя. Ты молод, но ты должен давать мне советы, как не оскорбить Духов.

– Я сделаю так, Делла. Я знал коммандера Люкассена. Он был хороший человек. Он никогда не говорил, что индейцы – животные.

– Какие ж вы животные? Люди, просто выглядите иначе. И мы, бывает, та-ак выглядим, что лучше и не глядеть…

– Коммандер Люкассен так говорил. Он знал, что мы, индейцы, умные и дальновидные. Он слушал наши советы.

– Ты вот что скажи, Тан: как тебе эльфы? Я слыхала, вы их не выносите. А мне они нравятся.

– Мне не нравятся эльфы. Они угодливые, вороватые, никчемные существа. Индейцы не уважают слабых. Но есть два вида эльфов. Люди мало о том думают, а мы знаем. Есть эльфы такие, как я сказал, их большинство. А есть другие. Они вроде эльфийской знати. Повыше ростом и смелые. Высокие эльфы – они из родов хороших охотников. Если эльф охотник, он не слабый. Таких мы уважаем.

– Что ты сказал бы про эльфа, чистого эльфа, который пошел служить в армию, честно отслужил снайпером, и кстати, неподалеку от Саттанга?

– Он высокий или низкий?

Я показала – чуть пониже меня.

– О, это очень высокий. Знатный.

– Он в четвертом поколении перемещенный.

– Ничего не значит. От предков зависит. Если предки охотники, значит, ели много мяса. И добывали его. А мясо бывает с когтями, зубами, рогами и копытами. Смелость нужна. Потомки охотников всегда рослые и смелые. Такому я не дал бы в жены ни сестру, ни дочь, ни жену. Но если бы он пришел в мой дом и попросил еды – я накормил бы его. И сказал бы: завтра мы пойдем на охоту вместе. Ты хочешь взять в команду такого эльфа?

– Нет. Его убили в прошлом году. Он не попросил бы у тебя родственницу в жены – он женился на человечке, растил детей. Не воровал и зарабатывал один на всю семью.

– Хороший эльф. Надеюсь, его убил не индеец. Это было бы некрасиво.

– Человек.

– Совсем некрасиво. У тебя много таких друзей?

– Нет, не очень. Есть еще один – но он не человек и не эльф. Квартерон. Прекрасный стрелок и безудержный охотник.

– Четвертушки всегда умные получаются. Они берут лучшее от двух родов, всегда. Я знаю одного орка – у него дедушка индеец. Он умный. В моей школе учился и окончил ее. Сейчас телохранитель. За очень большую плату служит. У него ум, как у дедушки-индейца, а сила и ловкость – как у орков. А Кер, который с коммандером Люкассеном пропал, взял в жены Санту. У Санты бабушка – оркушка. Санта ничего не боится и умеет ходить так тихо, как умеют только орки. И умная. Очень умная. Большая удача была Керу, что он в жены ее взял. Красивая. Волосы белые совсем. Квартеронов от эльфа не видел. Наверное, должен быть умный, как человек, и хороший охотник, как эльф. Если бы он пошел с нами и слушал меня, как надо вести себя на Саттанге, я показал бы ему хорошее место для охоты и пошел бы с ним.

– Тан, это какой-то вежливый оборот?

– Да. И нет. Вежливость в том, чтобы так сказать и потом так сделать. Духи не прощают, когда говоришь и не делаешь.

– Понимаю. Тебе сказали, как умер коммандер Люкассен?

– Да, Делла. Сказали. Мы найдем его тело, отвезем в священное место, попрощаемся с ним и отомстим за его смерть.

– Я хочу, чтобы его похоронили дома. Там, где он жил до армии. Там живет его семья, там похоронены его предки.

– Это хорошее место, – уважительно сказал индеец. – А там ходят посторонние, которые могут оскорбить память мертвых?

– Нет. Это большой дом из камня, называется склеп. Он заперт, и туда могут войти только родственники и друзья. Еще священники.

– Я помогу тебе. Тогда коммандер будет спать спокойно. А потом я найду убийц и скормлю их самым жадным Духам.

– Я сама отомщу.

Тан посмотрел на меня с восторгом. Кажется, он решил, что я знаю толк в пытках.

– Ты тоже будешь мстить?

– Он был моим мужем. Давно.

Тан посерьезнел.

– Женщины не мстят. Но… Ты смелая женщина. Тебе можно. Если ты будешь мстить, я пойду с тобой, и тогда твоя месть будет совсем праведной. Но по нашим законам женщина, которая мстит, потом никогда не становится женой.

– Я не хочу другого мужа.

– Тогда ты все верно делаешь. Тебя совсем не приходится учить, ты почти все знаешь.

Нет, не знаю, подумала я.

Я просто не слишком обременена гуманизмом.

* * *

Мы стояли у челнока. Фомичев переминался с ноги на ногу, чувствуя неловкость. Ему отчего-то казалось, что он принял слишком малое участие в моей судьбе. С другой стороны, он устал бояться – пограничников, патрулей, словом, всех, кто имел право досмотреть корабль и мог бы обнаружить на нем лишних пассажиров и дополнительный челнок.

– Через минуту, – сказал Фомичев, получив из рубки сигнал о готовности.

– Увидимся, – сказала я.

– Да, не прощаемся, – как-то очень скованно ответил он.

Я насторожилась: помнила, что Фомичев провидец.

– Что-то не так?

– Да нет… – Он пригладил волосы на макушке. – Нет. Просто мне кажется, для вас это будет очень трудной миссией. Неоправданно трудной. И опасной.

– Николай, если вы как провидец подозреваете, что я погибну, – так и скажите.

– Да в том-то и дело. Я не знаю. Это слишком далеко и туманно. Но смерть будет рядом с вами. Очень близко. Я в таких ситуациях советую отказаться от затеи. Потому что провидец чувствует вероятность, а не стопроцентное будущее. Бывают подвижки. И не всегда в желательную сторону. Примерно месяц – еще терпимо. А потом вероятность уже угрожающая.

– Спасибо, – сказала я. – Учту. Я не самоубийца. Просто риск – часть моей профессии. Не беспокойтесь. Я уверена, мы с вами еще увидимся. Удачи!

– И вам тоже, – пробормотал он, отступая.

Мы с Таном погрузились в челнок.

Фомичев быстро ушел, а перед нами распахнулся шлюз. Я люблю эти моменты при высадке – когда под тобой открывается планета в голубой ауре атмосферы. Несколько минут невесомости – а потом начинается работа. Долгий спуск, за время которого ты успеваешь осознать, что воздух умеет быть твердым.

В полном молчании мы падали в атмосферу Саттанга. Потом челнок встряхнуло, поволокло в сторону. Ну, поехали. Я ввела в бортовой компьютер координаты места, где предположительно видели спутников Макса. И повела маленький хрупкий кораблик.

Час спустя мы сели.

* * *

– Кажется, нам не доверяют, – сказала я, когда мы снова уселись в челнок.

Нужную деревню мы отыскали быстро. Собственно, ее нашел бы и ребенок: едва ли не самый крупный населенный пункт в радиусе двадцати километров. Но разговора с местными не получилось. Индейцы неприязненно косились на нас, на нашу военную форму, на оружие. Вождь, с которым мы пытались найти общий язык, на вопросы ответил уклончиво. Да, у него была младшая дочь. Да, отдал ее замуж за пришлого индейца. Да, у дочери был раб-чужак. Нет, он не знает этого индейца. И никто ему не советовал быть с ним радушным. Нет, никаких общих знакомых с ним нет. Совсем чужой. Да, пришел со старшей женой. Выглядели? А обычно выглядели. Как все. Нет, женщина была не с белой шерстью. Обычная женщина. Почему отдал? Потому что обычай такой. Мужчина дал хороший выкуп, два золотых кольца. В деревне за эту девушку все равно никто не дал бы хорошего выкупа. Потому и отдал. Куда ушли – не знает.

– Да. Нас сочли плохими людьми, из тех, кто поселился на Большом Поле. Хотя я слыхал, что среди них нет ни женщин, ни индейцев. Они крадут для потехи женщин в деревнях, но не дают им оружие и быстро убивают. Но еще один старик сказал, что им помогают какие-то индейцы, они живут не на Поле, где-то далеко. Поэтому пришлым тут не верят.

– Но при этом вождь твердит, что отдал дочь замуж за вовсе незнакомого мужика. Отпустил неведомо куда и даже не интересуется ее жизнью. Наверное, он считает, что я вовсе не разбираюсь в ваших обычаях.

– Такое бывает, – сказал Тан. – Но в маленьких, совсем отсталых деревнях. Если в семье много женщин, их отдают любому, лишь бы взял. Может быть, дочь была плохая.

– Может, и так… – протянула я. – Ладно. Зайдем с другого боку. Давай-ка глянем на этих плохих парней с Поля. Может, они вполне вменяемые люди и что-то знают.

– Ты в это веришь?! – с ужасом спросил Тан, которому местные уже расписали в красках землян с их замашками.

– Нет. Но полагаться на веру не имею права. Нам нужны только факты.

Я не имела иллюзий насчет ребят с Большого Поля. Дик сказал, это «черные археологи». Среди таких парней нет ангелов. С другой стороны, они вовсе не обязаны быть кончеными мерзавцами. Люди не любят тех, кто роется в могилах, и склонны приписывать им все мыслимые пороки.

Тан насупился и промолчал. Я подняла челнок как можно выше, на восемь километров. Отличная высота для тех, кто желает осмотреться. Аппаратура у нас не самая сильная, но для наших задач ее хватит вполне.

До базы археологов оставалось двадцать пять километров, когда я поняла, что индейцы не преувеличивают, а преуменьшают пороки землян. У меня не было никакой возможности уклониться от снаряда, выплюнутого зениткой. Вот так, без предупреждения, без переговоров – пальнули, и все. Хотя отлично знали, что на челноке могут лететь только земляне.

Я успела дать команду катапультироваться. Нас с Таном выбросило одновременно, долей мгновения позже челнок опорожнил багажник, а еще через полсекунды в него пришел снаряд. Я падала, не спеша раскрыть парашют, и видела, что Тан последовал моему примеру. Если по нам открыли стрельбу, то парашют становится удобной мишенью. Пусть думают, что мы трупы, трупы не надо добивать.

В пятистах метрах над землей парашюты раскрылись автоматически. Я засекла направление, куда снесло ветром наш багаж. Терять его нельзя, там оружие. Хуже не придумаешь, чем остаться посреди саттангского леса с голыми руками.

Приземлились мы точно в заросли. Тан запутался в парашюте, мне повезло больше. Хотя, конечно, оба мы потеряли купола. Я с тоской глядела на деревья, в вершинах которых осталось столько непромокаемой ткани. Какая шикарная палатка получилась бы из парашюта! Но купола не снять. Придется ночевать под открытым небом. Ну или строить шалаш из веток. Местные деревья в этом плане не внушали особой радости: преобладали хвойные, с оголенными от старости нижними ветвями. На костер сгодятся, на укрытие – нет.

Багаж мы разыскали лишь к вечеру. Грузу повезло меньше, чем нам: от удара о землю контейнер рассыпался, и часть вещей посыпалась в ручей. Оружие не пострадало, а вот аптечка уплыла. Как хорошо, что свои специфические лекарства я хранила в вещмешке!

Мы развели костер, поужинали концентратами. Таблетки для очистки воды были в аптечке, и я с сомнением поглядывала на речную воду. Проточная, выглядит неплохо, пахнет даже вкусно. Но кто знает, что в ней найдет простейший анализатор? Тем не менее, без воды не обойтись. Мы вскипятили литр в маленьком котелке. Удивительно, я довольно много работала в поле, но впервые мне пришлось воспользоваться стандартным набором для выживания. Ужасно неудобная вещь – походный котелок из стандартного набора. Но другого нет.

На рассвете я сверилась с картой, которую хранила на браслете. До базы археологов двадцать семь километров. Конечно, никаких переговоров я вести не собиралась, но мне нужна была отправная точка. Искомые пришлые индейцы могли находиться там – в плену или добровольно. Ну а почему бы нет, в конце концов, они могли надеяться улететь на их корабле. Да что вообще мы знаем о тех индейцах?

На закате мы встали на ночлег. Здесь были выходы очень старых гор, и Тан нашел приличную пещеру. Пещера оказалась кстати, потому что пошел дождь.

Я сидела у самого выхода, смотрела в костер. Мой деланый оптимизм перешел в стадию стойкого равнодушия. Говорить не хотелось. Я разглядывала контролирующую ленту на своем запястье. Зачем она понадобилась Алистеру Торну? Не мог же он всерьез подозревать меня в измене. Не мог и считать, что я такая дурочка, позволю использовать себя втемную. Так зачем?

И тут меня осенило. Ну да, это единственное объяснение. Лента не причиняла вреда, не могла искалечить. Она всего лишь собирала информацию. И позволяла моментально отыскать меня. Умная пыль дорого стоит, но у меня есть знакомые, которым эти расходы – как семечки. Эти люди покупают дом, если собираются прожить где-то хотя бы три месяца, а не платят за аренду. Эти люди по планете летают на собственном самолете и держат на Лунном космодроме постоянный ангар для своей яхты. А самое главное – они в близком родстве с Алистером Торном и могут просто по дружбе попросить задержать меня.

Август. Август-Александер Пол Николас и еще двенадцать имен Маккинби.

Нет, в его действиях не было ничего противозаконного. Я формально его сотрудник. И если я вышла из-под контроля, он вполне может принять соответствующие меры. Для предотвращения разных неприятностей. Лента не военного или полицейского образца. Она гражданская. Такую можно надеть ребенку. А что Алистер приказал мне не покидать базу – так он тоже в своем праве. Он отвечает за порядок на этой территории. Он не обязан объяснять мне причины своих решений.

Я погладила ленту. Ладно, Августа я прощаю.

У него проблемы, сказал Алистер. Мама не горюй какие проблемы. Я могла бы написать Августу пару слов. Я не стала. А с Саттанга уже не напишешь – если только у тебя на орбите не висит корабль, обеспечивая связь. У меня корабля не было. Даже челнока уже не было. Ничего. Когда я пойму, что жить осталось считаные минуты, наговорю прощальное письмо прямо на ленту. Умная пыль запомнит мои слова…

Утром мы затоптали тлеющие угли и пошли к опушке, до которой оставался километр. Над головой звенели птицы, нас активно ели местные кровососы, разнообразию которых порадовался бы любой энтомолог. Когда между деревьями замелькали просветы, мы удвоили осторожность. И наконец, залегли, прикрытые лишь лиственным кустарником на самом краю леса.

Большое Поле выглядело страшно. Километров десять абсолютно голого пространства. Здесь, похоже, и раньше было негусто с крупной растительностью, а люди еще добавили от себя. Я видела пни. Здесь раньше были рощицы, которые просто вырубили под ноль ради хорошего обзора. До базы около полутора километров с нашей позиции, и на всем протяжении – ни кустика. Подойти незамеченным – дохлый номер.

Я дала максимальное увеличение на линзах. Да уж… Лагерь выглядел как крепость. Обнесенный двухметровой стеной, с вышками, с системой автоматического огня на периметре, с караульными. Нич-че себе археологи…

Снаружи торчали столбы. В их назначении сомневаться не приходилось: на двух висели индейцы. Мужчина и женщина. Их привязали за запястья и так оставили вялиться на безжалостном солнце. Никакой одежды. У мужчины в паху запекшаяся рана. У женщины в крови все, что ниже талии. Лиц не видно, они превратились в сплошную опухшую маску. Еще живые. Но даже если их сейчас снять, они умрут. Здесь нужен арсенал нашей медицины, а не допотопной индейской.

Мы с Таном переглянулись и молча отползли назад, в лес.

– Что дальше? – спросил индеец.

Я изучала карту. Похоже, остался единственный путь. Фомичев уверял, что у меня должно получиться. Если место достаточно мощное по энергетике и если я отброшу собственный скепсис.

А не получится – так не беда. Буду работать конвенционными методами.

– Туда, – я показала направление. – Попробуем нестандартные решения.

Тан встал и пошел первым.

* * *

– Дальше нельзя.

– Тан?

– Нельзя, – терпеливо повторил индеец. – Храм.

– Я знаю. Мне туда и нужно.

– Нельзя.

– Потому что я женщина? Или ты боишься, что я иной крови и оскверню святилище?

– Храм нельзя осквернить. Там живут Духи. Можно войти любому. Духи не выпустят.

– Но мне нужно обратиться к ним с просьбой.

– Нельзя.

– Совсем?

Индеец замялся.

– Можно, – сказал он неохотно. – Кто зашел в Храм, того Духи берут себе. Плохой человек – сразу съедают. Он быстро портится. Хороший человек хранится долго, всегда. Его не едят, ну если только голод. Хорошие люди – для обмена. Если ты – Дух и у тебя есть сто хороших людей, ты не узнаешь голода сто лет. Поэтому на хорошего человека можно много выменять. Один хороший человек стоит три плохих. Можно войти в Храм и попросить о чем хочешь. Возьми с собой одного хорошего человека или трех плохих. Оставь там. Тогда Духи поймут, что ты заплатила, и не будут тебя брать. Они возьмут то, что ты им принесла.

Он замолчал. Я ждала.

– Я хороший человек. Ты можешь войти в Храм со мной. Но хорошего человека нельзя заставить. Плохого – можно. Можно заставить, можно обмануть. Хорошего нельзя. Только сам. Я не хочу, ты не можешь взять меня.

– Да зачем я буду убивать тебя, можно подумать, в мире мало всяких мерзавцев.

Тан успокоенно выдохнул.

– Значит, мне нужно привести трех мерзавцев, – дожимала я, – и тогда я получу то, что прошу. Так?

– Если много просишь – тогда четыре.

– Хорошо. Достаточно просто привести или надо убить?

– Если не знаешь Слова, то убей. Тогда Духи быстрее поймут, что это для них. Ты можешь просто привести, ведь я буду с тобой, и я знаю Слово. Духи возьмут сами.

– А если не возьмут?

Тан задумался.

– Значит, Духи сытые. Тогда они могут и бесплатно помочь тебе.

– То есть для нас ничего не изменится? Наше дело – заплатить, а если Духи не возьмут плату…

– Да, – кивнул Тан. – Старики говорили, такое бывает. Что ты хочешь просить?

– Один человек научил меня видеть сны наяву. Я хочу, чтобы Духи показали место, где лежит Люкассен.

Индеец поцокал языком.

– Большая просьба, очень большая. Ты хочешь человека.

– Я хочу забрать то, что от него осталось. Тан, это нельзя назвать человеком.

– Нет, ты хочешь человека. Ты возьмешь то, что осталось, а с ним будет то, что Духи берут себе. Люкассен был хороший человек. Он стоит три плохих. Тогда три плохих за себя и три плохих за Люкассена. И три за меня, я знаю все Слова, чтобы поговорить за тебя с Духами. И еще я буду охранять твой сон наяву.

– И думаешь, все получится?

– Духи честные, – с гордостью ответил Тан. – Не обманывают. Никогда.

– Что ж, тогда наша задача становится чисто инженерной. Надо добыть девять живых негодяев и притащить их в Храм. Может быть, ты знаешь, где на Саттанге водится всякая сволочь?

Тан ощерился:

– Я не знаю. Но я знаю как выманить тех, кто засел в лагере на Большом Поле. Они точно мерзавцы. Но они твоей расы.

– Если бы индеец совершил преступление, ты пожалел бы отдавать его людям?

– Нехорошо отдавать другому своего сородича. Я не оставил бы его безнаказанным, нет. У нас тоже есть суд. Но если бы до наших стариков было далеко, я убил бы негодяя сам. Или отдал бы людям. Но у вас плохой суд, вы всех жалеете.

– Здесь нет нашего суда. И вашим старикам я людей отдавать не хочу. Я думаю, будет справедливо отдать людей не старикам, а Духам.

– Да, очень справедливо.

– Так мы и поступим.

– А еще их не надо тащить. Мы покажемся из лесу, они сами пойдут. Они войдут за нами в Храм и не выйдут, потому что не знают, сколько надо платить Духам. Они придут, мы заплатим Духам, и Духи отдадут нам Люкассена. Три за одного – это хорошая мена, честная.

* * *

Мы бежали так, что со склонов сыпались каменные ручьи.

До границы храмовых земель оставалось полкилометра.

Накануне мы забросили нашу поклажу на храмовые земли. Тан уверял, что украсть оттуда нельзя. Местные и шагу не сделают. А пришлые не смогут уйти. Религия религией, но Тан служил в армии, и я подозревала – дело не во всесилии Духов. Похоже, храмовая стража хорошо защищает свою территорию. Стража быть должна, ведь кто-то же убивает случайных путников.

Десять. Десять отборных мерзавцев. Полевая пехотная форма без знаков различия, хорошее оружие. Мерзавцы, точно мерзавцы. Тан сказал, они появились тут пару лет назад. С неба упали. Засели как медведь в берлоге. Не брезгуют радостями оккупантов – ограбить индейца, живущего на отшибе, изнасиловать его женщин, пожечь на дрова священное дерево. Мы вышли на опушку, я дала неприцельную очередь в сторону лагеря. Оттуда донесся шум, на дороге показалась машина. Готово. Погнались.

У них был классический наземный пикап, большой, почти грузовик. Двое в кабине, восемь человек в кузове. Вооружены до зубов. Я практично думала: как хорошо. Жизни – Духам, снаряжение – нам. И машина. Правда, у меня не хватало веры во всесилие Духов, и я подозревала, что снаряжение придется добывать своими руками. Так что впереди нас ожидала другая инженерная задача: убить всех. По пять на нос. Будь я молодым лейтенантом, мне бы все это казалось чертовски увлекательным.

Есть! Мы пересекли храмовую границу.

Дорога делала петлю. Можно и срезать, хоть дух переведем. Но тогда есть риск, что подонки остановятся, рассыплются по лесу – искать нас. Лови их потом, ага, и тащи поодиночке на алтарь.

Темная громада Храма вынырнула из лесу внезапно. Вот еще густая, почти непроницаемая для глаза поросль – и уже поляна, скала, а к скале прилепился Храм, сам похожий на скалу. Не снижая скорости, мы нырнули под входную арку, в последний миг заметили, что вниз ведут ступеньки, сумели не скатиться кубарем. Тан громко прокричал что-то на своем языке и повел за собой. Лабиринт переходов, низких лазов, галереи и мостики над высоченными подземными залами, и передо мной открылся, видимо, алтарь. Круглая пустая комната, в сводчатом потолке – отверстие для дневного света. Черная от времени статуя, убей не видно кого. А храм-то, ребята, давно заброшенный. Нет здесь никаких служителей. Эхо подхватило наше шумное дыхание и отразило от стен многократно.

Я посмотрела на Тана.

– Дальше что?

– Жди.

– Будет какой-нибудь знак?

– Обязательно. Я сказал Духам, что мы привели для них плохих людей. Мы услышим, когда Духи их возьмут.

– Сдается мне, надо будет помочь Духам взять их.

– Не-ет. Но если плохие люди быстро бегают, они могут прибежать сюда раньше, чем Духи возьмут их. Тогда мы будем защищаться. Это можно.

Я огляделась. С двух сторон от входа были удобные ниши. Похоже, именно ими и пользовались стражники лет пятьдесят назад, прячась, чтобы убить путника. Повозила мыском ботинка по каменному полу. Грязно, и вполне возможно, что от крови.

– Первых берем по-тихому, ножами, остальных валим как получится. Но помни, что здесь кошмарное эхо.

Тан кивнул.

Мы встали в ниши, зажав ножи.

Было тихо.

Я закрыла глаза и сосредоточилась. Глупость, конечно, но что мы знаем о работе мозга? Духи, мысленно шептала я, отдайте Макса. Если надо, я вам приведу еще жратвы, там ее полным-полно.

В абсолютной, могильной тишине вдруг раздался вопль, второй, потом сочный чвак – и снова тихо. Только издали донеслось нежное «кап, кап». Я скосила глаза на Тана. Он стоял бледный, зажмурившись.

– Тан, – шепотом позвала я.

– Они взяли их.

– Духи?

– Да.

– Как?

– Там ловушка есть. Колодец. И плита над ним. Они вступили на плиту, она качнулась, кто-то закричал. Тогда плита опрокинулась и раздавила их. Это были настоящие мерзавцы. Только совсем плохих людей Духи берут так.

– Надеюсь, что стоили они как обычные подонки. А то сейчас выяснится, что они идут по шесть за одного и кого-то из нас не выпустят.

– Тогда я попрошу Духов подождать, а ты приведешь из лагеря еще таких. На машине съездишь. Это быстро.

Где-то высоко над головой грохнули два выстрела.

– Это снаружи, – сказал Тан. – Звук приходит через окно в потолке. Значит, в Храм вошли не все. Но Духи взяли и тех, кто остался снаружи. Я говорил тебе, что Духи не отпускают.

– Какие-то они у тебя слишком прогрессивные. Нет чтоб кровь высосать или отравить – стреляют!

– Может быть, они заставили двоих выстрелить в себя или друг в друга.

В зале внезапно стало темно. И я услышала чье-то дыхание. Шумное, глубокое. Жуть взяла такая, что я до боли сжала кулаки.

– Эй, вы! – крикнул потолок. – Живые есть? Двое, кто бежал от машины! Вы с Земли? Сейчас у алтаря? Ждите там, я вас выведу!

И опять стало светло. И тихо.

– Тан, по-моему, это не Духи. Это самый обычный человек, даже не индеец.

– Как знать.

– Да как ни знай. Он на федеральном говорит без акцента. Как бы это не была ловушка… Мы ж не знаем, сколько человек из погони погибло, а сколько выжило.

– Никто не выжил. Я… я слышал этот голос. Раньше.

Я заметила, что Тана трясет. Подумала, что надо бы как-то успокоить парня. А как успокоишь, если его охватил религиозный ужас?!

Шаги я услышала минуты через три, а Тан еще раньше. Потом по полу запрыгал светлый кружок – пятно от фонаря. У самого входа пятно застыло.

– Вы тут? – позвал голос. – Выходите.

У меня остановилось сердце. Я тоже слышала этот голос. Раньше.

– Да выходите же! Я с Земли. Застрял на этой чертовой планете. Мое имя – Максим Люкассен.

Тан глядел на меня, в его глазах сиял священный восторг. Чудо! Духи отдали мертвеца!

– Слушайте, парни, если боитесь – оставайтесь там. Выход завалило. Второй выход вы в жизни не найдете. Не верьте, оставайтесь. Вы сдохнете через несколько дней от жажды.

Я крепко зажмурилась. Наверное, я сплю наяву. Ну и хрен с ним, буду спать дальше.

Я отклеилась от стены и вышла в проход.

– Максимиллиан ван ден Берг, тебя когда в последний раз били по морде?

* * *

Он был похож на чудовище. На грязное, заросшее бородой до глаз чудовище. На басмача, какого-то душмана. Абрека. Душегуба. Только глаза остались прежними. Изумленные голубые глаза, сиявшие на медной от загара коже.

– Делла? – переспросил он хрипло. – Господи, Делла?!

Тан с ужасом поглядел на меня. Кто-то произнес мое настоящее имя! Быть беде.

Со всей любовью, какая была в моем сердце, со всей силой истосковавшейся души я заехала Максу по роже.

После третьей пощечины он попятился, закрылся свободной рукой – во второй был автомат.

– Ах ты мерзавец, – с невыразимой нежностью шипела я, оскалив зубы. – Ах ты скотина.

– Делла, прекрати, – бормотал Макс. – Делла, ну пожалуйста.

Ага, щаз, уже прекратила. Я, может, столько лет мечтала отлупить его как щенка. Сдачи он мне, конечно, не давал. И даже не отбивался. Только начал хохотать. А потом бросил автомат и сгреб меня в охапку, поднял и закружил. Наверное, смотрелось глупо – два человека, грязных и потрепанных, ликуют у подножия индейского алтаря…

– Делла. Делла, – повторял Макс. – Господи, Делла. Как я тосковал по тебе… Делла.

– Паршивец, ты хоть знаешь, что тебя уже похоронили?!

– Да наплевать…

– И в измене обвинили!

– А-ай, какое мне до всего этого дело…

В нише у входа стоял Тан, опустив руки и вытаращив фиолетовые индейские глаза. Молчал, боясь упустить хоть мгновение чуда. Подлинного чуда.

– Пойдем отсюда, – наконец сказал Макс.

– А то поедем? – предложила я. – Мы сюда десяток бандитов заманили, вроде все сдохли, надо бы стволы и машину забрать.

– Машину туда не подгонишь. Ничего, сюда все равно никто не сунется. Гиблое место, – Макс рассмеялся. – Как ты догадываешься, я позаботился, чтобы репутация гиблого места у этого храма укрепилась.

– Ты придурок, тебя ж индейцы порвут, если поймают здесь.

Макс отмахнулся:

– Они сюда даже носу не кажут. Сюда могут залезть только отморозки вроде твоего парня. Как его зовут?

– Тан.

– А отморозки нам лучшие друзья. Ну, идемте. Здесь два шага буквально. Если знать дорогу.

Макс повел нас в подземелье. Тан оглядывался и стискивал зубы, но вскоре заинтересовался: снизу было отлично видно устройство ловушек. Поплутав по подвалам, Макс в полной темноте безошибочно нащупал лесенку, поднялся и распахнул низкую дверь. В глаза ударило солнце.

Мы были на заднем дворе. У каждого храма есть задний двор – там жрецы размещают свое хозяйство, которое стоит прятать, чтобы оно не затмевало блеск религиозных церемоний. Двор окружала высокая каменная стена, что мне понравилось. Мы обогнули главное здание, и нашим глазам открылся домик. Деревянный, старый, чуть покосившийся, но достаточно просторный, чтобы принять под крышу несколько человек.

Нас уже ждали. Широкогрудый, казавшийся даже немного коренастым индеец лет сорока, белокожая и беловолосая индианка чуть помоложе. Совсем юная ярко-рыжая индианка, очень смущенная. Бородатый худой мужчина неопределимого возраста. И некрасивая, грубо сложенная, с тяжелым низом женщина.

– Делла, – коротко представил меня Макс. – И Тан, ее помощник.

Женщине я не понравилась сразу. Ну понятно почему: зачем ей соперница? Тут двое таких шикарных мужиков, а она единственная женщина их крови. В этих условиях многие думают: плевать на внешность, когда выбирать не из кого. Любая корова за красотку сойдет. И нате вам, появляюсь я.

Макс прошел в дом мимо нее, хлопнув по плечу чисто дружески, словно она была бесполая. Беловолосая индианка улыбнулась мне, по-земному протянула руку:

– Я Санта. Это Кер… – она показала на коренастого индейца, потом на юную девушку: – …и Моника. Кер мой муж, Моника – его младшая жена. У нас есть фамилии, нам помещик придумал, когда отпускал служить в армии. Если ты захочешь их знать, скажи.

– Гай Верона, – представился мужчина. – Адвокат.

Удивительный народ эти юристы. Ты его из навозной ямы достанешь, и он первым делом представится: здрасте, вы только что вытащили из дерьма не кого-нибудь, а целого адвоката.

– Наслышана, – кивнула я и пояснила: – Я знакома с Диком Монро.

– Да, неприятная история с ним вышла, – согласился Гай Верона.

– Не знаю, успокоит вас или взволнует, но Дик вас не забыл.

Мужчина ответил короткой улыбкой. В улыбке радости было больше, чем страха. Черт, а Дик отлично разбирается в людях…

В избе все выглядело обыденно – большой стол посередине, углы отгорожены занавесками, хлипкой стенкой из сплетенных прутьев выделена комнатушка. Готова спорить, что в комнатке спал Макс. Князь может жить в казарме, но – в офицерской. А от солдат он постарается дистанцироваться. Хотя бы символически.

Молчаливая Моника принялась таскать с уличной кухоньки горшки, пока Санта расставляла тарелки. Я с изумлением унюхала запах каши.

– У вас тут даже крупа есть?!

– А мы вообще неплохо ладим с местными, – ответил Макс. – Ты одна?

– С Таном, – удивилась я.

– Да нет, я не то имел в виду. Честно говоря, в храме ждал, что вот-вот из-под земли вырастет Маккинби и прочитает мне занудную нотацию.

Почему-то мне было неприятно упоминание Августа. Точней, неприятно, что Макс отозвался о нем так насмешливо.

– Я больше не работаю у него.

Макс поразился так, что несколько секунд молчал.

– Не понял. Погоди, он тебя выгнал? Или что? А-а… черт. Извини. Совсем забыл, что я оставил тебе доверенность. Конечно, ты ушла из-за этого.

– Нет. Княжеством занимается Скотт Маккинби-старший. А я вернулась в армию. Меня восстановили в звании.

– Ого… Ну, рад приветствовать вас, капитан Берг.

– И здесь я не сама по себе. Меня отправили искать твой труп, потому что две группы уже погибло.

– Ох ты черт… А они, наверное, сунулись на тот материк? Куда мы поначалу сели? Там больше часа находиться нельзя, если жить охота. Потом объясню.

– Макс, – я подалась вперед, – пока тебя не было, многое переменилось. Ты не поверишь, как мало тебе придется объяснять мне. И как много – мне объяснять тебе. Я не поняла одного: чего тебя понесло на Саттанг? Ты ведь еще на «Абигайль» понял, с кем – и чем – имеешь дело.

– Потому и понесло, – кивнул Макс. – Иначе я не смог бы предотвратить.

Санта разложила обед по тарелкам, все сели. Женщина, которую мне забыли представить, была той самой Идой Рафферти – навигатором со сложным характером. Характер она уже показывала, усевшись напротив Макса и сверля его взглядом.

– А я все понял даже не на «Абигайль», – рассказывал Макс. – Еще на Тору. Когда мне загрузили триста голов этого сектантского отребья. Я не знал всего задания. Привез груз на Тору, мне дали пакет. Ага, дозаправиться на «Абигайль». Там я получил второй пакет – рейд на Саттанг. Я взял список своих пассажиров и выяснил, что никто из них никогда не числился не то что в контингенте Тору, а в армии вообще. Шесть морд в федеральном розыске – после побега из тюрьмы. Еще за четверыми гоняются полиция с федералами – там убийства и грабежи. Я походил по базе, навел справки. И сообразил, на что меня подписывают. Ну так, примерно. Понятно, что будут брать груз, на котором еще кровь не обсохла. Ладно, думаю, выкрутимся. С Кером поговорил – он меня поддержал. Я на всякий случай систему бескосмодромной посадки вынес и прилетел сюда. И мне их вожак приносит очередной пакет. Я охренел, когда вскрыл. Мы не ведем войну с Саттангом. И я не собираюсь отвечать за гибель мирных жителей и грабеж. Сказал этому деятелю, что он никто, он левый, и с чего я должен верить, что приказ не поддельный? Он за пистолет, я тоже. Со мной были Ида, Кер и Санта. Когда пробивались к спаспалубам, нас обстреляли. Мы, правда, тоже не церемонились. Санта осталась на ногах, она нас вывезла. Еще и заложника взяли. Заложник нужен был, чтобы погоню со следа сбить. Сели на том материке. А я знал, где там лежит старый челнок. Заложнику по затылку дали, чтобы не отследил нас, и ушли. Эти звери, на крейсере, помыкались-помыкались на орбите, сесть не смогли. Улетели несолоно хлебавши. Я, понятно, уже в таком положении, что терять нечего, надо добывать доказательства, потому что Мимору на форменную государственную измену пошел. Теперь я охочусь за доказательствами, а они охотятся за мной.

Ида рассматривала меня очень хмуро.

– Самое лучшее доказательство – что ты живой. Ладно, Тан кинет сообщение по индейской почте, корабль за нами придет максимум через неделю.

– Не спеши, – осадил меня Макс. – Куда он сядет-то? Ты учти, что банда его собьет. У нее чего только нет в тамошних катакомбах.

– О как. Нет, я знаю, что у них зенитка, мой-то челнок сбили. Но корабль?..

– О чем и речь. Но у меня есть кое-что на такой случай. Наш челнок в порядке, просто горючки нет. Мы с Идой смотались в горы, там есть старый корабль. Его можно поднять. Уйдем на нем. Сбить его проблематично, горы загораживают. Надо только сообразить, как до него добраться, потому что пешком мы тысячу километров не пройдем.

– Не проще в город? Все-таки триста, не тысяча.

– К консулу? Он обязан сообщить патрулям, кого отправляет. А патрули доложат Мимору. И какая звезда станет нашим крематорием, я не возьмусь и гадать.

– Тоже верно. А тот пикап, что у храма остался, подойдет?

– Как минимум до середины пути – точно. О нем и подумал. Но лучше бы разжиться чем поудобней. Например, горючкой для челнока. Он маленький, но я в два приема всех перетащу.

– Если банда сбивает, может, лучше по земле?

– Да фиг они меня собьют. Тебя сбили, потому что ты не была готова. А я-то знаю. Я про этих ублюдков много чего знаю. Одного только не понял: что за груз я должен был забрать. Он там, в лагере, но что это – без малейшего понятия.

– Завтра помозгуем, – решила я. – Сегодня отдыхаем, завтра за дело.

После обеда Макс спросил:

– Ну что, ты же хочешь, чтобы я сбрил эту бороду?

Я рта не успела открыть, вместо меня ответила Ида:

– Кто тебе сказал? Ничего подобного я не хочу!

Макс удивился.

– Сбрей, конечно, – очень спокойно сказала я. – Хоть на человека похож будешь. И на кой черт ты постригся?!

Макс смерил меня гневным взглядом и ушел. Я отправилась проверять, что у них с удобствами. Помыться – только во дворе, зато есть теплая вода. Здесь же, во дворе, Макс пристроился бриться. Я нашла чистое ведро, сбросила одежду. А что? Это армия. На крыльце тенью застыла Ида.

– Ты похудела, – заметил Макс.

– Это рабочая форма.

– Ничего, вернемся – я тебя снова откормлю.

Он строил мне глазки с каждой секундой все откровеннее. А я была не против. Черт подери, он жив. Он жив и даже здоров. Он похож на чудовище, но быстренько сбрасывает с себя эту грязную шкуру.

– У нас проблема, – обронил Макс незначительным тоном, когда мы, чистые и влажные, сидели в избе, а за окном темнело. – Нет свободной постели.

Ида смертельно побледнела.

– Теоретически могу положить тебя с Идой или какой-нибудь женой Кера.

– А на практике я буду спать с тобой.

– Тогда чего мы ждем?

Макс распахнул дверь своей комнатушки:

– Прошу, княгиня!

– Макс, какая я княгиня? Я твой временный управляющий.

– В моей постели ты – всегда княгиня.

И я почему-то вспомнила, именно сейчас вспомнила, что точно так же Макс сказал в первую нашу ночь. Я не знала тогда, что он князь, и фраза выглядела как шутка. Такое чуть ироничное уважение к партнерше. А месяц спустя я стала княгиней уже без шуток.

Макс пропустил меня вперед, зашел сам и плотно притворил дверь. Опустил ладони мне на плечи, и я почувствовала себя маленькой. Он нежно гладил меня, целовал за ухом, а я мечтала сорвать с себя одежду и оседлать его. Даже без предварительных ласк. Хотела просто ощутить его в себе.

Он поймал мою волну. Я сдирала с себя куртку, пока Макс расправлялся со штанами. Потом он толкнул меня на кровать. Я села на край, широко разведя ноги. Макс встал на колени, одним мощным движением вошел в меня. Я ахнула, обвила его руками, потерлась сосками о заметно волосатую грудь.

– Дел, не спеши так, я же соскучился по тебе, – шептал Макс, – ну что ты, я же тоже хочу… я так мечтал… я нежности хочу, а ты как норманн в захваченной деревне…

– Я тоже хочу тебя, и прямо сию секунду, ну Макс, успеем еще понежничать…

Три часа спустя мы все еще не спали. Макс, опираясь на локти, скользил во мне – уже медленно, с глубокой чувственностью. Я ласкала его затылок с непривычно короткими волосами, обнимала бедрами, удерживая в себе на самых сильных толчках. Макс склонился над моим лицом, осыпая его мелкими, нежными поцелуями.

– Делла, милая, родная моя, – шептал он. – Дел… я люблю тебя…

Я отвечала. Конечно. Завтра наступит завтра. А сегодня мы вместе.

– Делла, какую же ошибку мы совершили, что разошлись… да черт с ним, с твоим Маккинби, мне надо было купить дом по соседству, и дело с концом, Господи, какой я был дурак, что отпустил тебя… Дел, я эгоист, но я просто умер в тот день…

Губы, его губы. Ласковые, требовательные. Его руки. Его горячее тело, к которому я старалась прижаться еще крепче. Его запах. Его шепот.

Уснула я прямо под ним – он, наскучавшись, никак не мог насытиться. И как мы к утру не склеились намертво, до сих пор не понимаю.

А утром идиллия кончилась, так и не начавшись.

* * *

Она рыдала всю ночь. Я ненавижу таких баб. Елки-палки, она ж навигатор, офицер. Она ударилась в слезы, едва за нами с Максом закрылась дверца его комнатушки. Пока мы занимались любовью, я ни на что не обращала внимания. Потом, уже засыпая, я дала себе волю понять, что это за звуки раздаются за перегородкой. Понятно, что слышала я их с самого начала, но имею я право хоть изредка становиться глухой?

Иде Рафферти было глубоко наплевать, что своими рыданиями она мешает спать всей группе. Она выставила свое мелкое женское горе напоказ. Ее бросили. Пусть теперь все увидят, как ей больно. И вот же наградил ее Господь здоровьем – проснувшись на рассвете, я опять услышала рыдания.

Я кое-как выползла из-под Макса, подобрала с пола одежду – свою и его. Прошла через избу, даже не оборачиваясь в сторону лавки, на которой ничком стенала Ида. На крыльце застыла, в очередной раз восхитившись красотой индейского рассвета. Потом слева послышался легкий шум, и я пошла на звук.

Индианка Санта стирала в корыте. Увидев меня, оценила сверток в руках, жестом показала на второе корыто. Я налила воды из колодца, нашла кусочек мыльного корня и принялась за стирку. Индианка искоса следила за мной.

– Я говорила ей, – обронила она без приветствий. – Говорила: если хочешь быть женой, возьми его рубашку и постирай. Так делают все женщины, которые хотят быть женами. Она ответила: так делают ваши самки, а я человек и офицер, коммандер сам отнесет свое барахло в прачечную, пусть стирают машины.

– Я тоже человек и офицер, – равнодушно уточнила я.

– Но ты стираешь. Поэтому ты – жена.

Я промолчала.

– Он часто смотрел на твою фотографию. Я спросила. Коммандер мало говорил с людьми, но с нами, индейцами, говорил больше. Он сказал – жена. Я вижу, что ты и вправду жена. Ида хотела, чтоб он на ней женился. Но она презирает нас. И что? Теперь она плачет, а ты стираешь рубашку мужа.

– Не думаю, что даже стирка спасла бы ее мечты.

– Кто знает? Если бы она была умной, она была бы другой. Почему бы тогда и коммандеру не глядеть на нее другими глазами?

– Санта, а ты ведь не перемещенная, как написано в твоем досье.

– Нет, – с гордостью ответила индианка. – У нас много имен, поэтому бывает, что нас путают. У меня есть сестра, двоюродная. Санта было ее имя. А я родилась в поместье. На Хорде. Наш помещик был хороший человек. Я ходила в школу одиннадцать лет.

– То есть у тебя еще и полное общее образование?

– О да. Я была завидная невеста. Лучшая в нашей деревне. Кер был лучшим женихом. Когда он объявил на празднике, что хочет взять жену, все девушки в деревне стали бегать за его рубашками. Так принято. Выбирает мужчина, но если девушка хочет, чтобы он не пропустил ее, надо прийти на рассвете, взять его рубашку с веревки у двери, постирать и повесить у своего дома. Он придет обязательно и рассмотрит, кто хочет быть его женой. Девушки в деревне вставали очень рано и бегали наперегонки – кто первая успеет взять его рубашку.

– Но женился он на тебе.

– Да. Он решил это до того, как объявил, что хочет жениться. Но я все равно стирала лучше всех. Я все умею, что должна уметь жена, хотя моему отцу говорили – зачем ты даешь дочери учиться, она загордится и перестанет делать то, что должна жена. Мой отец – умный. Он сказал: не загордится. Так и вышло. По обычаю, Кер мог отдать меня в жены своему дяде еще три года назад. А он не отдал. Я с ним восемь лет. У нас есть сын и дочь, оба ходят в школу. Кер уже дал клятву, что не отдаст меня другому мужу, мы вместе навсегда. Когда мы сюда прилетели, было трудно, и я сказала: Кер, нам нужна еще одна жена. Кер ответил – хорошо, выбирай. У нас принято, что если муж дал клятву не отдавать старшую жену, то она выбирает ему младших жен. Кер сказал: ты сама знаешь, как выбрать умницу, а я хочу, чтобы она была красивой, но не такой, как ты, потому что ты особенная. Я выбрала Монику. Моника – это ее новое имя, я сама придумала, на свадьбе. В деревне она считалась глупенькой, но я-то знаю: мы вернемся на Землю. На Земле Моника будет умненькой, ведь там от жены нужно другое. Моника должна уметь служить в доме вельможи. И я подумала: она красивая, но не похожа на меня – Керу понравится. Еще она умеет шить по-индейски, умеет как никто, и если Кера возьмут на службу, Моника станет шить для жены вельможи и его детей, и они будут особенные. Люди любят быть особенными. Еще Моника знает наши травы и умеет ухаживать за красотой. Она пригодится в богатом доме, где будет служить Кер. Да, она совсем не ходила в школу, потому что жила на Саттанге. Ну и что с того? У нее есть раб, ее приданое. Он научил ее языку, и все еще учит ее всему, что должна знать индианка на Земле. Моника говорит на федеральном, учится читать, считать и писать, а еще Гай объясняет ей законы. У нее есть ум. Она подрастет и будет славной женой. И вот поди ж ты: все подруги в деревне над ней смеялись, только Моника будет жить так, как им и не снилось. И ведь не в рабстве – а на службе за деньги. За деньги служить не стыдно. И почему? А потому, что послушала меня, а не своих подружек.

– Санта, а ревности у вас совсем нет?

– Как же нет? Конечно, есть. Она везде есть, где есть глупость. Ведь ревность – она от того, что ума недостает. Я умна, и я правильно выбрала младшую жену своему мужу. Ему жену, себе – сестру. Так умно. Поэтому между нами нет ревности. Вот Ида – та всегда ревнует. Даже к нам, индианкам, хотя все индианки видят – коммандер не женится на женщине другой крови. Я говорила Иде: ты все неправильно делаешь. Но разве она будет кого-то слушать? Она думает, что умная. А умный всех послушает. Глупец – нет. Она хороший пилот, но очень глупая женщина. Когда мы нашли этот дом, Ида стала говорить, что Духи хотят жертвы, и всем сказала, что пойдет к алтарю, пусть Духи возьмут ее и спасут коммандера. Она так громко говорила, что коммандер пришел в ее комнату ночью, лишь бы она успокоилась. Она и успокоилась. Коммандер был очень недоволен. Потом привык, но не женился. Я подумала: Ида просто не умеет стирать, но твердит, что это унижает ее, и ночью она тоже ничего не умеет. Она вообще ничего не умеет. Но чтобы над ней не посмеялись, она твердит, что всех презирает.

– Бывает, – согласилась я с прохладцей. Черт бы подрал индейскую этику, согласно которой мне выложили эту историю. Санта считала, что Макс не совершил ничего предосудительного, но я должна знать, кто набивается ему в младшие жены.

– Тебе надо это знать, – Санта словно мысли прочитала. – Потому что если ты не разрешишь, коммандеру нельзя взять Иду в младшие жены. Не разрешай. Пусть найдет другую. Ида не хочет работать. Зачем тебе такая? Она будет сидеть на лавке и говорить глупости, а все будут уважать ее как жену, хотя всю работу будешь делать ты.

Я успела развесить выстиранное на солнце, пока Санта бесхитростно вводила меня в курс событий. Индейское солнце жгучее, и когда пришло время завтракать, все уже высохло.

На крыльцо выползла опухшая Ида. Лицо уже и на лицо не похоже, но по-прежнему мокрое от слез. Шумно всхлипнув, она сообщила в пустоту:

– Как мне плохо… я, наверное, умру…

Если кому тут и было по-настоящему плохо, так это мне. Макс никогда не отличался верностью, мы несколько раз ссорились из-за того, что я заставала его с другой женщиной. Я привыкла воспринимать его невоздержанность как данность. Ну вот такой он человек, не способен ограничиться одной партнершей. Все бы ничего, но его любовницы и разовые подружки непременно пытались выяснить отношения со мной, а Макс обыкновенно самоустранялся, мол, бабы сами разберутся. И я, конечно, не ждала, что в армии он станет жить аскетом.

Но Ида Рафферти меня подрубила. Макс, как и все представители его сословия, имел какие-то предрассудки, которые заканчивались на пороге спальни. Макс мог склеить принцессу и нищую, причем в один день. Но прежние его подружки были привлекательны. Среди них встречались талантливые музыкантши и художницы, хваткие бизнес-леди и опытные брачные аферистки. Были милые простушки и дамы с учеными степенями. Не обязательно яркие красотки, но всегда, как говорится, с изюминкой. Со смыслом. А вот таких, как Ида – никаких, – извините, не было, Макс их просто не замечал. Да, по словам Санты, Макс спал с Идой вынужденно. Из-за ее шантажа и от общей безысходности. Но, простите, кому мы врем? Мужчина не сможет овладеть женщиной, если совсем не хочет ее. Значит, хотел.

И это открытие заставило меня иначе посмотреть на Макса. Любил ли он меня? Сомневаюсь. Если мужчине настолько безразлично, с кем спать, он не способен любить. А слова… я тоже их много знаю. И умею составлять в красивые фразы. Макс относился ко мне как к вещи. Как к своей собственности. Неважно, каковы ее свойства – лицо, характер, жизненные цели, – Максу важно держать ее при себе. И только. Потому что, как большинство мужчин такого типа, он больше всего боялся оказаться брошенным.

А я? Любила ли его? Сейчас я сомневалась уже и в этом. Мне было неполных девятнадцать, когда мы поженились. Макс был самым красивым и самым желанным из всех. Наверное, я была увлечена им, увлечена до слепоты. Но разве это любовь?

Почему-то мне подумалось, что даже Дик Монро, гордившийся своим бездушием, по-своему любит меня. Любил тогда, когда вчерашняя школьница оказалась в его постели, любит сейчас. Дорожит мною. Сочувствует, старается помочь. Мы долго не виделись, мне донесли, что Дик очень-очень мною недоволен, я ведь бросила его. Но при встрече он сказал: «Делла, у меня есть кое-что интересное для тебя». И то, что он поведал, было не просто интересно – крайне важно. Макс считал, что меня должны интересовать только наши отношения, причем в определенном ключе – когда мы снова обвенчаемся. Ругался, когда выяснялось, что у меня другие приоритеты. Но ничего не менял. А Дик твердил – Делла, я к тебе хорошо отношусь, мы были друзьями, это ценно, – но ни разу не заговорил о возобновлении романа. Притом давал понять, что я нужна и интересна ему. А ведь он знал сотни женщин, половина из которых была намного красивее меня. А что Макс? Ничего. Его не волновало, чем я дышу.

Зря я понеслась через всю галактику спасать его. Проклятье, когда ж я научусь слушать Августа… Мне стало больно, когда я вспомнила его. Очень больно. Наверное, Август с его гениальными мозгами с самого начала понял, что Макс жив и превосходно может выбраться сам. Не сказал мне – как обычно, потому что не было доказательств. Август терпеть не может делиться предположениями. И неважно, что его предположения, как правило, совпадают с истиной на сто процентов. Август не мог знать, что здесь есть старый, но исправный корабль. Но зато он знал, что мне здесь делать нечего. Мне нисколько не было обидно из-за того, что Август намного умнее меня. Мне было стыдно, что я так поступила с ним. Я ведь его предала. Вот его – предала. Я же знаю, как он зависим от ближайшего окружения, как тяжело переносит малейшие перемены. И пусть он не видит во мне женщину. Ей-богу, когда в тебе видят человека, совершенно неважно, хотят ли тебя.

Я дура, я просто дура. Рядом со мной был прекрасный человек. Очень сложный. Очень глубокий. Один из немногих, кто действительно заслуживал – быть понятым, принятым и одобренным. Если кто и стоил душевных усилий, так это Август Маккинби. А я променяла его на иллюзорную мечту. Обиделась, как школьница, что меня отвергли. Притом, что меня толком и не отвергли. Просто объяснили, что мной дорожат, но это не любовь. Это дружба. А я не умею дружить. Права была Мелви, сказав, что я слишком маленькая. Не умею еще понимать ценность дружбы. Верю в романтические сказки. Ищу какой-то неземной страстной любви. И того не понимаю, что любовь определяю по словам и позам. А ведь истинные чувства очень негромкие. Зато сильные и надежные. Как Август…

Из-за угла, куда потащилась Ида, донеслись странные звуки. Кажется, ее рвало. Но как-то натужно, неестественно. Санта подняла голову, прислушалась, потом вернулась к домашним хлопотам.

– На ранчо у моего деда служил объездчик, – ровным тоном сказала я. – Старый и мудрый. Он в таких случаях говорил: не хочешь срать – не мучай жопу.

Санта согласилась.

Ида, придерживаясь за стену, вышла к крыльцу. Выглядела она еще хуже, чем пять минут назад. Но на лице появилось странное выражение – то ли злорадства, то ли торжества.

– Мне было плохо, – объявила она. – И вчера тоже. И позавчера. Просто я ничего не говорила, не хотела беспокоить. Я поняла: наверное, я беременна. От коммандера. Он благородный человек и не бросит женщину, которая носит его ребенка. Пойду, скажу ему об этом.

И быстренько шмыгнула в дом. Мы с Сантой переглянулись.

– Не повезло тебе, – только и сказала индианка. – Если беременна, ей надо замуж. Коммандер должен найти ей мужа или жениться сам.

– Она не захочет другого мужа, ты же слышала.

– Да мало ли чего хочет она? Ты можешь запретить своему мужу жениться на ней.

Я пожала плечами:

– Санта, у нас другая мораль. И в ней я – его бывшая жена. Мы развелись много лет назад. Он вправе жениться на ком захочет.

– А зачем тогда ты ходишь к нему в постель?

Я помолчала. Потом рассмеялась:

– Хороший вопрос. Действительно – зачем?

Санта собрала еду для завтрака.

– Индианки такие же, – негромко обронила она. – Ты не думай. Мы не умнее вас. Моя сестра пошла с парнем до свадьбы. А он не сдержал обещания. И что? Мой отец срочно искал ей мужа. Не успел найти. Она уехала на другую планету, где вообще индейцев не было, никаких. Родила сына. Так и живет там. Ни с кем из родственников не общается. Я была молодая, думала – ей стыдно. Потом поняла: это нам должно быть стыдно. А она не простила нас, потому что мы ее бросили. Коммандер рассказывал про тебя, еще когда мы были на базе. Называл женой, говорил, что любит. По-нашему – он дал слово. Если он женится на Иде, значит, он нарушил данное тебе слово. Мы не будем уважать его за это.

– Санта, прекрати. Вы не родня ему, вы его подчиненные и должны судить о нем по тому, как он командует, а не как обращается со своими любовницами.

Санта пофыркала. Потом заглянула мне в глаза:

– Ты умная женщина, Делла. Ты знаешь: если мужчина плох с женщинами, он и с подчиненными будет жестоким. Дома, на базе, у коммандера не было женщин, никаких. Он дружил с Идой Рафферти, но не ходил к ней ночью. Другие офицеры унижали индейцев, говорили, мы обезьяны. Еще одни называли нас говорящими медведями, из-за шерсти на спине. Хотя наши лица – такие же, как ваши, они совсем не похожи на медвежьи морды. Коммандер Люкассен был не из таких. Он говорил одинаково с людьми и с индейцами. Он не смеялся над нашими обычаями. Но он никого не жалел, никогда. Когда Кер согласился лететь с ним, я сказала: хорошо, мы сильные, мы сумеем. Зато мы получим рекомендацию для службы в богатом доме. У нас закончился контракт, пока мы были в рейде. Сейчас мы без службы. Коммандер сказал, что даст рекомендацию, когда мы вернемся. Мы хотим служить у вельможи. Тогда Кер пошлет нашего сына в колледж и даст хорошее приданое для нашей дочери. Мы уже служили в армии много, у нас есть пенсия. Надо думать о детях. Если у нашего сына будет диплом, он найдет себе хорошую службу и не будет десять лет жить в армии. Он получит гражданство. Поэтому мы согласились. И что же? Коммандер в пути якшался с пассажирами, а нам сказал, что они бандиты, нам с ними не нужно. Потом нам пришлось стрелять в них. Мы прилетели сюда. Кер сказал: надо сходить в деревню, к почтарю, – пусть сообщит за небо, что мы здесь. Индейский почтарь есть в любой деревне, и за небом тоже. Да, почтарю запрещено говорить с людьми. Но он скажет другому индейцу, или полукровке, или даже квартерону. Тогда тот доложит генералу Рублеву, что мы здесь, и генерал пришлет корабль. Генерал Рублев – хороший человек и хороший офицер.

– Да, я видела его.

– Но коммандер сказал: нет. Он сказал, что мы должны больше узнать про людей с Большого Поля. Мы с Кером пошли говорить в деревни. А он полетел в горы, с Идой. Потом вернулся, сказал, что мы застряли на Саттанге и надо устраиваться, спасатели придут не скоро, если придут. И тогда я поговорила с родней. Я нашла Керу младшую жену. Потому что выжить здесь без большой семьи – нельзя. Я боялась, что, когда мы пойдем на свадьбу, коммандера узнают. А ведь его искали. Но он не пошел на свадьбу. Вместо того он снова полетел в горы. Мы вернулись, привели Монику и Гая. И он вернулся, с Идой. Он ничего не сказал нам. А вчера я услышала, что они нашли корабль. Он далеко, но мы взяли бы кобыл у родни Моники и уже прошли бы половину пути. А то и весь. А мы сидели здесь. Ради чего? Кер говорит, коммандер готовится отнять краденое у банды, что на Большом Поле. Но, Делла, я похожа на глупенькую? Да, я просто стюард, но с военного корабля. В случае потери интенданта я должна временно заменить его. Поэтому стюарды изучают все нормативы по личному составу, вооружению и расходу боеприпасов. Я точно знаю, сколько нужно людей и оружия, чтобы решить задачу. Нашими силами – не решается. Мы не можем ничего отнять у банды. Так зачем мы сидим тут? А ты говоришь – хороший офицер. Глупый он офицер. Умный не пойдет на опасность, если точно знает, что не сможет одолеть ее.

– Значит, вы не все знаете о его ресурсах.

– Да уж, – согласилась Санта. – Все знает только Ида. Ей коммандер верит. Потому что она его крови, она его любит и все для него сделает. Моника много молчит, а вчера сказала мне: коммандер подбивал ее поговорить с отцом. У Моники отец – вождь. Коммандер хочет собрать мужчин, дать им оружие и пойти на банду. Где же это оружие? Я его не вижу. Так неправильно: нельзя утаивать важное от соратников.

– Санта, ты ведь еще утром хвалила его.

– Нет, я не хвалила. Я тебя хвалила, а про него ничего не сказала, плохого или хорошего. И еще я сейчас слышу, что он проснулся. Он не поставил Иду на место. Это плохо. Он говорит с ней ласково.

Из избы вышмыгнула Ида и быстренько юркнула за угол. В толстых пальцах она сжимала какие-то коробочки. Еще минута – и появился Макс. Совершенно голый. Он спокойно ополоснулся водой из ведра, потом взял с веревки свои вещи и оделся.

– Делла, – позвал он меня, – кое-что произошло. Я еще не знаю наверняка, сейчас Ида уточнит. Но я надеюсь, что ты отнесешься к происшествию разумно. Санта, ты долго еще будешь тянуть с завтраком?!

И ушел. Санта поглядела на меня, я промолчала.

Из-за угла выплыла Ида. Сияющая и горделивая. Ну, все понятно.

– Я ношу ребенка, – объявила она. – Пойду, обрадую коммандера.

Когда она удалилась, Санта вздохнула, а я спросила:

– Санта, у вас что, есть тесты на беременность?

– Да, в аптечке были. Когда мы уходили с крейсера, я взяла побольше лекарств, ведь коммандер и Кер были ранены. На Иде не было ни капельки крови, но она твердила, что тоже ранена, в психику, и поэтому ничего делать не станет. Тогда я схватила большой ящик и сунула его в челнок. Там много лишнего, но у меня не было времени выбрасывать его. Тесты там были, я помню.

В избе поднялась суета. Выскочила Моника, испуганно стрельнула оленьими глазами в мою сторону и присела за плечом Санты.

– Делла, ты понимаешь по-нашему? – уточнила Санта. – А то Монике трудно много говорить на федеральном.

– Понимаю, но не все, конечно.

– Ничего, Моника жила в деревне, она знает не так уж много слов. Моника, говори.

– Коммандер попросил меня уйти. – У Моники была быстрая, журчащая, чрезвычайно приятная на слух речь. – Он хочет поговорить наедине с Идой. Зачем, я ведь плохо понимаю, что она болтает. И кто же будет накрывать на стол? Завтракать пора. А Кер и Гай там. Гай спит еще, вот лентяй! А Кер сказал, что не пойдет никуда, потому что Санта забрала его рубашку стирать, он не может выйти голым. Пусть ему дадут рубашку, тогда он сможет уйти. Но коммандер сказал, что пусть тогда лежит в постели и залепит уши воском, потому что ему надо поговорить с Идой, и в это время никто не должен приходить в избу. И послал меня сказать вам об этом.

Санта выпрямилась во весь свой немаленький рост и подбоченилась.

– Он – послал?! Да как он смеет приказывать мне на земле моих предков!

Она успела сделать буквально два шага к крыльцу, когда показался Макс. В руке он держал очень знакомую мне коробочку. И вид имел прокурорский.

– Делла, – сухо позвал он, – нам надо поговорить. Очень серьезно.

– Говори, – я пожала плечами.

– Ты не хочешь отойти?

– Нет. Говори-говори, что уж тут скрывать.

– Тогда изволь объяснить мне, что это такое, – он продемонстрировал коробочку.

Ишь ты, губы поджал, глаза мечут молнии, ни дать ни взять – оскорбленное величие. Оскорбленное в лучших чувствах и до глубины души.

– А я должна знать, что это?

– Обязана, – выплюнул Макс. – Ида случайно задела твой мешок, и это выпало оттуда.

Та-ак. Извините, из моего мешка ничего не могло выпасть случайно. Я барахло пакую профессионально, так, что его можно швырять, из него даже пылинки не вылетит. Ничего не потерялось даже после катапультирования из челнока, с высоты в восемь киломентров.

– Макс, а кто позволил Иде копаться в моих вещах?

– Оставь Иду в покое. Я хочу знать, что это значит, – отчеканил Макс. – Ида сказала, это лекарство от бесплодия. Очень сильное. Ты что, бесплодна?

– Да, – равнодушно ответила я.

Он покачал головой. С тем характерным для эгоистичных людей выражением, которое сообщает вам, какая вы сволочь.

– Значит, ты лгала мне. Столько лет. Ты лгала мне в глаза. Все это время. Ты знала, что я хочу детей, что мне нужен наследник. И собиралась за меня замуж. Как ни в чем ни бывало!

Я приподняла брови:

– Я? Собиралась за тебя замуж? Макс, ты в своем уме?

– Ты обязана была сказать мне!

Понятно. Слышит он только себя. А для себя он все решил. Что я паршивка и негодяйка. Сейчас еще скажет, что я обманом выманила у него княжество. И загнала бедненького на Саттанг своими интригами.

Да-да, и церковь тоже я разрушила.

– Не обязана. Это мое личное дело.

– Значит, так. – Он оглянулся, убедился, что Ида за плечом не торчит. – Пока она не слышит… Я обещал ей жениться. Не женюсь, конечно. Родит – заберу ребенка. Обвенчаемся и будем его воспитывать.

– А ты меня не забыл спросить, хочу ли я с тобой венчаться? И воспитывать ребенка Иды?

– Да какая тебе разница? Раз сама родить не способна, будешь воспитывать чужого. Потому что мне нужен наследник.

– Дай сюда, – я показала на коробочку.

– На кой? Она пустая.

Тут я оледенела.

– То есть? А где таблетки?

– Понятия не имею. Делать мне больше нечего, как искать твою химию. Где просрала, там и ищи. Все поняла? И не вздумай трепать нервы Иде. Мне нужен здоровый и доношенный ребенок. Точка.

Я медленно встала.

– Ты обещал ей жениться? Вот и женись. Про меня забудь, пожалуйста.

Макс скривил губы.

– Истерики-то устраивать не надо, – посоветовал он. – Посиди тут, остынь. Чтоб я больше твоих выкаблучиваний не видел.

Я подошла вплотную. Макс и не подумал отстраняться, чтобы я могла войти в дом. Что ж… Два коротких удара – в бедро и в подбородок снизу – и Макс сверзился с крыльца. С надлежащим грохотом.

– Поздравляю с помолвкой, коммандер Люкассен, – насмешливо сказала я, глядя на него сверху вниз. – Вы сделали прекрасный выбор. Навигатор Ида Рафферти – идеальная жена для вас. Именно то, чего вы достойны.

Макс не ответил, разумеется. Я вошла в избу. За столом горделиво восседала Ида Рафферти и наворачивала из миски вчерашнее мясо. Одна, как королева. Ну да, она беременна, ей надо. Остальные могут и подождать с завтраком, покуда она тут свои личные дела утрясет.

На полу было грязно, в пыли попадались довольно крупные, с миллиметр, светлые кусочки. Я нагнулась, проверила. Ну да. Мои таблетки. Старательно растоптанные. А мешок, оставленный в комнатушке Макса, сейчас валялся под окном, вывернутый наизнанку. Немногочисленные вещи раскиданы.

Ида таращилась на меня с вызовом. На ее низком лбу отчетливо читался срок, который я получу, если уделаю заведомо беременную женщину, не угрожавшую моей жизни.

В такие моменты понимаешь глубинный смысл фразы «Закон суров, но это закон». До дрожи понимаешь, до мурашек по спине и металлического привкуса во рту. Почему Закон охраняет эту тварь? А потому что он суров.

В избу вошли Санта и Моника с горшками и тарелками. Санта заглянула за занавеску, бросила туда сверток с одеждой Кера. Я спокойно собирала в мешок свои манатки.

– Так тебе и надо, – с удовольствием произнесла Ида. – Ты шлюха. Это тебя Господь наказал за то, что на чужих женихов вешаешься. Ты развратная тварь. Я честная женщина. Я пошла к хирургу и сделала клиторэктомию, чтобы не быть развратной, как ты. Я отдала коммандеру свою девственность. И ношу его ребенка. Я заслужила эту награду. Я буду женой благородного человека и матерью его наследников. А ты – никто. Знаю, знаю, что ты мечтаешь, как бы довести меня до выкидыша. Попробуй мне только слово сказать – засужу. Тюрьма – отличное место для таких, как ты.

Тут мне, пожалуй, слегка полегчало: стало не больно, а противно и горько. Ну свихнулась баба, что с нее возьмешь. Еще через секунду я оценила ситуацию как профессионал: черт побери, ребята, у нас большие неприятности. С нами сумасшедший, а мы на чужой территории. Псих непредсказуем, он может нас всех подставить под удар. Случись такое в диверсионной группе, командир был бы вынужден действовать, что называется, по обстановке. Если можно накачать человека наркотой и оставить лежать в тихом месте, а на обратном пути подберем, это почти нереальная везуха. А реальная жизнь означает устранение проблемы – со скупой мужской слезой по возвращении на базу, всеми положенными воинскими почестями и убедительной легендой о потере бойца. Надо ведь пенсию родственникам оформить.

В психику ее, значит, ранило. Ну-ну.

– Ты плохая женщина, – вдруг старательно выговорила Моника. – Ты всех унижаешь. Я тоже беременная. И я не твоя служанка, а ты хочешь мне приказывать. Теперь я тебе приказываю: замолчи.

Ида, выплевывая ругательства, поднялась. Она была хоть и ниже, зато в три раза шире Моники. Я успела схватить индианку в охапку и оттащить, и смачный удар деревянной миской пришелся по моему плечу. Я развернулась, перехватила Иду за запястье. Она визжала и осыпала нас площадной бранью. На помощь подоспели Кер и едва проснувшийся Гай, они оттащили Иду.

И только тут изволил заглянуть Макс.

Увидел меня, «все понял», гневно сдвинул брови.

– Твоя женщина бьет мою жену! – возмутился Кер. – Если Ида твоя жена, скажи ей сам!

Макс растерялся. Зато Ида ощутила поддержку. Она мигом объяснила Керу, что он никто и звать никак, недочеловек, обезьяна, вчера с дерева спустился, а она – будущая мать и офицер. Он обязан обращаться с ней вежливо, и не сметь прикасаться своими грязными лапами, это оскорбление ее достоинства…

– Ида, помолчи, я разберусь, – сказал Макс.

Я тоже все поняла. Обняла плачущую Монику и повела ее наружу, к ручью. На берегу мы сели на бревнышко, Моника доверчиво ткнулась лбом в мое плечо и замерла, всхлипывая.

– Я тоже беременная, – шептала она по-индейски. – Я плохо говорю по-вашему, ну и что? Кер взял меня в жены, теперь я беременная, хорошо. Санта добрая, жалеет меня. У нас женщин жалеют, только когда живот большой уже, а так – не жалеют. А Санта говорит, мне мало лет, надо жалеть, а то скинуть могу. Мне повезло, что у Кера такая славная старшая жена. А Ида совсем не жалеет. Я вчера воду несла, а она на крыльце отдыхала. Я ей говорю – отойди, я воду несу. А она мне говорит, что ждет коммандера, волнуется, там стреляют, она никуда не пойдет, ей с крыльца лучше видно. Я стала обходить, а она меня толкнула. Сильно. Сказала, от меня плохо пахнет. Почему от меня плохо пахнет, я каждый день в ручье моюсь, нам так положено. Она не моется и думает, от нее хорошо пахнет? И одежду мы стираем каждый день, а она нет. Нам Духи велят быть очень чистыми. А она меня толкнула. Я воду разлила и еще упала. Больно было. Она и встать мне не помогла. Я не жалуюсь, младшей жене нельзя жаловаться на старших, но она ведь не старшая жена. Я и Санте ничего не сказала. Хотя живот вчера болел. Но уже прошел. Почему ей можно говорить плохие слова, оскорблять других? Старшая женщина может шлепнуть младшую, рукой. А она меня ударила, предметом. Предметом нельзя шлепнуть, им бьют… Она и в первый раз так себя вела. Когда коммандер к ней ночью пришел. Она утром всех унижала. А теперь он в жены ее берет, и она совсем злая станет…

Я гладила ее по рыжей голове, молчала. Из дома пришла Санта с большой миской.

– Позавтракаем здесь, – сказала она, усаживаясь рядом. – Делла, тебе можно кушать из одной миски с инородцами? Твой Бог разрешает?

– Мой Бог говорит, что перед Ним все равны, все Его чада и творения.

– Хороший Бог, – согласилась Санта. – Тогда кушай. Моника, и ты кушай. Потом поплачешь, сначала покушай.

Мне кусок в горло не лез. Но я не могла показать, как глубоко задета и унижена. Поэтому я запустила пальцы в миску, вынула горсть жареных мясных полосок и принялась жевать. Индейская национальная кухня чрезвычайно проста, но при этом узнаваема. Основа – мясо и каши. Овощей индейцы выращивают мало, два или три вида, но очень их любят. Почти не используют соль на столе, зато отлично разбираются в разных видах сладких трав, и блюда щедро сдабривают смесью пряностей, которые делают буквально из всего: из сорных корней, из древесных почек, из рыбьих кишок, из содержимого зоба некоторых птиц…

– Делла, это было дорогое лекарство? – спросила Санта.

– Очень, – бесстрастно ответила я.

– Ай-ай-ай. Как жаль. И оно помогает?

– Говорят, да. Я не успела вылечиться.

– А если бы ты выпила все те таблетки, у тебя был бы ребеночек?

– Да, был бы. Когда я встретила бы достойного мужчину, то родила бы от него.

Санта поцокала языком.

– Какая же Ида дурная женщина. В деревне ее выгнали бы, чтобы она не позорила других женщин. Разве ж так можно поступать? Помешала тебе стать мамой. В старой деревне, если одна женщина отнимает у другой материнские травы или дает отраву, от которой скидывают плод, мужчины сразу ее отводят в лес и привязывают к дереву. А потом приходят старухи и бьют преступницу камнями до смерти. Но старых деревень уже нет, поэтому преступниц выгоняют в лес. И почтой говорят всем: ее нельзя пускать в дом, она беду под крышу принесет. Они сейчас не умирают, нет. Можно стать храмовой рабыней, тогда твои преступления прощаются. – Она прожевала пару полосок мяса. – Я родила Керу сына и дочку. А больше не могу, хотя еще не старая. Ходила к доктору, он сказал, надо лечиться, тогда смогу. Я вот не знала, верить или нет. Но Керу сказала: давай, я тебе хорошую младшую жену найду? И мне будет не одиноко, и у тебя еще дети родятся. Вот, Монику нашла. Делла, как она шьет, как шьет! Славная девушка. Для брака молода, но мы уговорили ее отца. А можно я тебя спрошу о таком, о чем стыдно говорить?

– Да спрашивай.

– Ида сказала, она сделала что-то, из-за чего не может быть развратной. Это как?

– Отрезала себе один маленький орган.

– У человечек есть особый орган, который делает их развратными? – изумилась Санта. – А меня в школе учили, что мы одинаковые! Но у нас такого органа нет!

– Есть. Только к разврату он отношения не имеет. Это некоторые сектанты так думают, но они вообще секс ненавидят.

Я объяснила, что такое клитор. Санта недоверчиво уставилась на меня, потом быстро растолковала Монике. Моника застыла, посмотрела на Санту, потом на меня. И обе индианки расхохотались.

– И она отрезала себе шишечку?! – восклицала Санта. – Вот дура! Как же без шишечки замуж-то идти? Ведь она же ничего не сумеет для мужа! Будет как дохлая лежать, и все! А мужу-то надо, чтоб она как кобыла была – дерзкая и горячая!

– Ну вот некоторые считают, что приличная женщина должна лежать как дохлая.

– Глупые люди! Все равно, что женщине замуж пойти за мужчину, у которого мешочек отрезали. Грибок есть, может, еще и поднимется, если отрезать мешочек у взрослого, то бывает, что грибок работает. Так детишек-то уже не будет. Да и проку с одного грибка без мешочка? Уж лучше палочкой, она всегда твердая… Делла, а разве у людей можно брать в супруги людей без важного? У нас бывает, что девушка теряет шишечку. Ну там сядет куда неудачно или вовсе без нее родится. Так старухи ее перед свадьбой осмотрят и скажут, можно ей замуж или нет. Без шишечки – нельзя. А кто возьмет, тот слово ее отцу даст, что будет кормить жену до старости и никогда не попрекнет. За такими девушками очень большое приданое дают. Поэтому некоторые бедные мужчины иногда на них женятся. А если у девушки нет богатого отца, который даст ей приданое, то ей не разрешают идти замуж.

– Санта, ты не поверишь. У нас можно жениться всем. Можно, если у тебя нет вообще никаких органов. Можно двум мужчинам и двум женщинам. Никаких запретов.

– Двум женщинам и у нас можно. Но это не совсем так. Духи иногда пируют, а потом летают пьяные над землей и шутки шутят. От того рождаются странные люди. Вроде смотришь – мужчина. А он женщина. Или глядишь – женщина. А она мужчина – с грибочком и мешочком. А бывает, что совсем все как у женщины. Не отличишь. Только сердце – мужское. И если такая женщина докажет, что она мужчина, она будет по закону мужчиной. Ей жениться можно. Но им отдают таких девушек, как моя сестра. Которых обманули, и теперь они беременные. Или беременную жену от другого мужа. А если мужчина с сердцем женщины, то ему замуж нельзя. Только в наложницы. Как считаешь, Делла, у кого справедливей, у нас или у вас?

– Вообще-то у нас. Потому что кому какое дело, каковы супруги? Главное, чтоб они друг с другом были честны и знали, на что идут. Хотят они жить вместе – пусть живут.

– Тоже правильно, – сказала Санта. – Но теперь я понимаю, отчего Ида такая склочная. Конечно, как ей быть другой, без шишечки-то?

Из дома к нам шел парламентер – Гай Верона. Ну а кто еще, он же адвокат. Мы обернулись, замолчали, поджидая его.

– Доброе утро, – сказал вежливый Гай. – Простите, спросонья не успел поздороваться… Надеюсь, у вас все в порядке?

Мы переглянулись. Судя по тому, что Гай начал беседу издали, ничего хорошего он сообщить не может.

– Люкассен попросил вас не шуметь, – извиняющимся тоном сказал он. – Ида перенервничала, к тому же она не спала ночь. Она прилегла отдохнуть, а спит чутко. Не могли бы вы отложить дела в доме, если такие есть?

– Ида сама виновата, что не спала, – с достоинством возразила Санта. – Она так плакала, что никому не дала поспать. Отчего теперь мы должны сидеть на улице, как рабыни? Дождь пойдет, что же, нам мокнуть? Мы тоже не отдыхали из-за нее, а теперь должны расплачиваться?

– Санта, – мягко сказал Гай, – отчего бы тебе самой не поговорить с Люкассеном? Я согласен с тобой, что проблему можно было решить иначе. Но Люкассен защищает не Иду, а своего будущего ребенка. Он боится, что эта ваша ссора может отразиться на здоровье малыша.

– Глупый мужчина, – Санта встала. – Пойду, поговорю с ним. У нас, индейцев, так не принято, чтобы из-за ребенка, которого в животе еще не видно, мучить взрослых, которые не в рабстве.

Она ушла, горделиво развернув плечи и красиво неся узкую голову, украшенную густой белой шерсткой. Гай потоптался, но за ней не последовал.

– Вам тоже досталось? – догадалась я.

– Немного, – он поморщился. – Конечно, все женщины разные. Но это как-то чересчур. Надо совсем не знать анатомию, чтобы так психовать – это я про Люкассена. Он ведь образованный человек. Что за проблема в ребенке, не понимаю. Уж в наши-то дни…

– Не стойте над душой, – попросила я. – Вы позавтракали?

– Да какое там! – Гай расстроенно отвернулся.

– У нас еще осталось кое-что, – я протянула ему миску. – Садитесь с нами, заодно расскажете.

За моим плечом тихонько пискнула Моника.

– Он раб, – шепнула индианка. – Мое приданое. Рабу нельзя сидеть при хозяевах. Можно есть то, что они не доели, а сидеть нельзя.

– Моника, – сказала я по-индейски, – там, куда тебя привезут Кер и Санта, рабов нет. Закон запрещает. И у Гая прав будет больше, чем у тебя. Потому что у него есть гражданство, а у тебя нет. Тебе лучше загодя привыкнуть к этому.

– Делла, – вмешался Гай, – у нас с ее отцом был договор. Меня отдали Монике в придание именно затем, чтобы отпустить на волю. Но в компенсацию я выплачиваю ей сумму, равную стоимости хорошего раба на Саттанге, и помогаю получить гражданство.

– Да, я знаю, – совсем грустно согласилась Моника. – Гай хорошая вещь, я берегу его. Там, за небом, он будет человек, а я – бедная индейская жена. Санта уже объясняла мне. Но ведь мы еще здесь. Если кто-нибудь из индейцев увидит, что мой раб сидит рядом со мной, то моему мужу скажут, чтобы запер меня дома в наказание, а Гая убьют. Так принято.

Я обвела глазами лес, поднимавшийся за забором. Потом осмотрела берег ручья. Пощупала грунт. Сухой, уже прожаренный солнцем.

– Моника, ты ведь сидишь на бревне. А можно рабу сесть на землю ниже тебя? Ты всегда можешь сказать, что он сидит по обычаю рабов своей родины. У нас в древние времена рабам так можно было. Но обязательно ниже хозяев.

Индианка подумала:

– У нас так можно сидеть пленным. Они тоже рабы. Да, наверное, тогда ничего не будет. Ведь никто не сможет сказать, что я позволяю рабу то, что можно свободным. Гай, садись.

Не самый худший земной адвокат посмеивался, слушая наши рассуждения. Похоже, он давно решил для себя конфликт самолюбия и практического расчета. Необходимость сидеть на грунте, а не на бревне его ничуть не смущала. Казалось, он вообще относится к индейским заморочкам снисходительно – как взрослый к детским играм, в которые положено играть с самым серьезным выражением лица.

Моника очень церемонно спросила у меня, буду ли я еще есть. Когда я отказалась, она протянула миску Гаю со словами: «Возьми, я даю тебе эту еду». Гай жевал и рассказывал:

– Ида билась в истерике, а Люкассен ее утешал. Он уступил ей свою комнатку, пообещал, что никто ей и слова грубого больше не скажет. Представления о грубости у Иды, конечно, специфические. Она родилась в захудалой колонии, но с ощущением своей сверхценности для мира. Всю жизнь она с презрением отвергала любые компромиссы, ожидая принца на белом коне, который наконец-то вознесет ее на должную высоту. На ту высоту, для которой она, по ее мнению, и была рождена. Принца не было, но Ида терпеливо ждала. Поэтому все попытки окружающих поговорить с ней хотя бы на равных она воспринимала как грубость и хамство. Тут на горизонте возник Люкассен. Отпрыск пусть и младшей ветви, зато аристократической. Иде удалось забеременеть от него, а он проявил заинтересованность в ребенке. Перед Идой замаячил желанный трон, и вся ее истинная сущность тут же вылезла наружу. Она уже ощущает себя принцессой и на всех, кроме Люкассена, глядит свысока. Пробил час ее торжества, и она спешит наверстать упущенное. Она больше не желает терпеть иного отношения к своей персоне, кроме подобострастного.

Моника внимательно слушала, только глаза ее раскрывались все шире и шире, а взгляд наполнялся тревогой.

– Коммандер – царевич? – уточнила она.

– М-м… нет. Он кто-то вроде внука младшей сестры старейшины из Большого Совета, – объяснил Гай.

– О-о, – только и сказала Моника. – Это важный вельможа. Но почему он так скромно ведет себя? Это неправильно. Если вельможа держится как простой индеец, не требуя почестей и уважения, то индейцы перестанут уважать и других вельмож. А им это не понравится.

– В том и дело. Ида выросла в месте, которое можно сравнить с самой-самой глухой деревней. Там не было мудрых стариков, которые объяснили бы ей, как устроена жизнь. Она знает, что быть женой вельможи – хорошо, все должны ее почитать и уважать, потому что у нее великий муж. Но она не знает многого другого. Такие люди, как Люкассен, не могут случайно оказаться в армии в зрелом возрасте. Армия – это для молодых, которым надо показать себя и добыть свою славу. Некоторые остаются в армии на всю жизнь, но они в возрасте Люкассена имеют совсем другую власть. Моника, это как в храмовой гвардии. Ты не увидишь там взрослых мужчин – только молодые и неженатые. А взрослые мужчины – это главные командиры. Но чаще гвардеец в тридцать лет возвращается домой богатым и берет сразу две жены.

– Да, да. Но почему тогда Люкассен здесь?

– Потому что у него есть семья. Ида слишком много сказок слушала в детстве. А в сказках у царевичей есть только отец, и то не всегда. У настоящих царевичей много родни. И эта родня решает, достоин ли царевич жить как вельможа. Люкассена в армию сослали. Это наказание, которому его подвергла семья. И Иду примут плохо. Очень плохо. Если вообще примут. Она не станет вельможной дамой, потому что ее мужа лишили высокого статуса. Она этого не понимает.

– Гай, а вы не знаете, что ли, кто такой Максим Люкассен? – насторожилась я. – Вы не встречали его раньше?

– Меня немного беспокоил этот момент. Он показался знакомым. Я точно никогда не встречал его, но есть ощущение, что уже слышал об этом человеке. Я спросил его, но он отшутился.

– А-а, – я зло рассмеялась. – Тогда я расскажу. Вы поймете, в чем трагизм ситуации. Или комизм. До февраля этого года Максима Люкассена звали Максимиллиан ван ден Берг.

Гай длинно присвистнул.

– Восемь лет назад князь Сонно женился на девушке из простых. Вскоре развелся. На развод подала его жена, даром что была простушка и на одиннадцать лет моложе князя. Но отношения между ними не прекратились. Они ссорились, мирились. Его бывшая жена тем временем окончила Военный университет и пошла служить. Макс отправился за ней. Она отслужила два года, он – один. Они решили снова пожениться. Но тут с девушкой произошла беда. Неважно, какая, важно, что Макса она видеть уже не хотела, притом, что прямой его вины не было. Спустя несколько месяцев девушка устроилась на работу к его троюродному брату. Но брату не из Бергов, а из Маккинби – они родственники по общей прабабушке. Макс, узнав о том, наизнанку вывернулся, чтобы снова завоевать расположение бывшей жены. А она любила свою работу. В конце концов он выдумал: оставил ей все свое имущество, включая княжество и титул, в доверительное управление. Сроком на пять лет, если она не родит его биологического потомка. Если родит – княжество ее навсегда. После чего он сменил имя и ушел в армию. Его ближайшие товарищи – тот же Кер, Санта – видели у него фотографию бывшей жены. Возможно, видела и Ида.

– Так-так, – Гай прищурился. – Понимаю. Если Ида родит ребенка, и бывшая жена тоже, возникают два равноправных наследника. На стороне бывшей жены – завещание, а в пользу Иды может сыграть законный брак с предыдущим обладателем титула. Какое решение примет суд – неизвестно.

– Для завершения картины: бывшая жена – это я.

Гай долго смотрел на меня. Потом потер переносицу.

– А вы, значит, работаете у Маккинби. Я немного знаком с этой семьей.

– В основном судите по бывшему мужу Кэрол Монро?

– Да, конечно. Я виделся с ним несколько раз, он славный парень. Но я понимаю, отчего Кэрол развелась с ним. Для нее он слишком жесткий. Очень упорный. И самодостаточный. Мне сказали, что все Маккинби таковы. Медленные, инерционные, зато упрямые и не отступаются, если что решили.

– Как раз у Августа я и работала.

– О. Вам повезло. Но вам тогда не о чем беспокоиться. У Маккинби, сколько мне помнится, были незакрытые имущественные споры с Бергами. Если вы с ними в добрых отношениях, то можете попросить помощи. Подумаешь, вы их сотрудник, а не родственница. Главное, чтобы участие в ваших делах показалось им выгодно. А их штат юристов отдельно славится в нашей среде – и профессионализмом, и упорством в работе. Не думаю, чтобы Ида – да и Люкассен в нынешнем состоянии – могли позволить себе нанять людей, способных конкурировать с юристами Маккинби.

– Из этой затеи ничего не выйдет. Я уволилась. Уволилась, чтобы отыскать кости этого паршивца. У нас ведь объявили, что Макс погиб.

– Какая жалость. Что ж, тогда вам с удовольствием помогу я. Конечно, несколько лет на Саттанге сказались не лучшим образом на моей квалификации, но мне потребуется очень немного времени, чтобы восстановить ее.

– Спасибо, Гай. Думаю, мне это не понадобится. Я категорически не хотела взваливать на себя княжество. Лишняя ответственность. Так что пусть все получит Ида.

– Как знаете, – он не настаивал.

– Пожалуй, пока тихо, пойду искупаюсь, – сказала я и встала. – В ручье. Вода вроде не очень холодная.

Меня поняли правильно. Я хотела побыть в одиночестве. Я плескалась в ручье, оказавшемся ледяным, стучала зубами и старалась ни о чем не думать.

Дорого бы я заплатила, чтобы повернуть время вспять. Чтобы оказаться снова в том дне, когда я говорила с Кидом Тернером. Мне надо было отказаться.

А я, дура, согласилась.

* * *

Потянулись бесконечные дни. Мы собирались ехать к кораблю. Но собирались больше на словах. Нам нужны были припасы – и для пути, и для перелета. Каждый день мужчины уходили в лес, охотиться. Далеко уходить было нельзя, а поблизости всю дичь давно распугали. Что-то они добывали, но этого не хватило бы и на трое суток. Мы с Сантой и Моникой ловили рыбу в ручье. Наш скудный улов почти сразу подъедала Ида, у которой «организм требовал, для ребеночка». Вообще, пожрать она оказалась здорова. Она целыми днями только и делала, что ела. Санта однажды заикнулась, что нельзя столько есть и совсем не двигаться, ребенок слабым будет – и снова пришлось разнимать драку. За три недели Ида, и так нехуденькая, порядочно растолстела. Токсикоза у нее не было, хотя по утрам она любила поныть, жалуясь на тошноту. Завтрак, плавно переходящий в обед, снимал ее тошноту как рукой. Я смотрела и думала: да уж, хороша княгинюшка. Похоже, ее представления о жизни аристократии ограничивались мечтами о еде и всеобщей лести окружающих. Ну правильно, а зачем еще становиться князьями? Не для того же, чтобы пахать с утра до ночи.

Макс теперь ходил спать на чердак, потому что в его комнатушке поселилась Ида. Я подумывала о том, чтобы построить себе шалаш: атмосфера в избе стала невыносимой. Во всех смыслах, потому что мыться в ручье Иде было холодно, а нагреть для нее воды было не в чем.

Я старалась поменьше думать. Чем быстрей мы отсюда улетим, тем быстрей я избавлюсь от этой пытки. Я переключилась в режим спасателя, и Идино хамство не задевало меня. Куда важней казалось, что у нас на руках такая обуза, не переносившая даже мысли о дискомфорте.

Однажды мы почти уехали. Пикап, доставшийся нам с Таном, был исправен, заряжен и вместителен. Но до самых гор топлива не хватит, часть пути нам придется идти пешком. Ида закатила истерику, узнав, что ей придется топать ножками. Ну как же, а вдруг ребеночка растрясет? Будущего князюшку? Похоже, до нее не доходило, что если сидеть на ровной попе, то этот самый будущий князюшка родится на Саттанге, без гражданства. До нее вообще с трудом доходили какие-то очевидные вещи. Даже Макс пожаловался, сказав, что она спятила. Она считала, что раз беременна, то ее спасать обязаны, и обязаны спасать со всем комфортом и уважением к ее персоне.

В челноке горючего было, что называется, на донышке, и это меня даже радовало. Иду нельзя бросать без присмотра. Ее пришлось бы везти в первой партии, и кому-то с ней сидеть на корабле. Ни на кого, кроме Макса, она не соглашалась. А оставлять на корабле Макса с Идой побаивалась уже я. Кто их знает, с них станется улететь без нас. Может, я и приписывала Максу лишние недостатки, только веры ему у меня не было ни на грош.

Прошло три недели. У меня не наступила менструация, чему я ни капельки уже не удивилась. Лечилась-лечилась, а попалась на моем пути одна-единственная придурочная дрянь – и все надежды пошли прахом. Что ж, в конце концов, я могу усыновить сиротку, если станет одиноко. Мне неважно, будет ребенок моим биологическим потомком или нет.

Но с каждым днем мои планы уехать поскорей выглядели все более и более несбыточными. Санта сказала, что скоро зима, снега в этих местах много и проехать будет нельзя. Совсем. О пешем пути даже мечтать нечего. Если не успеем сняться до холодов, придется зимовать в храме. И ждать лета – потому что весной будут паводки, все болота превратятся в озера.

А потом к нам пришел гонец.

* * *

Во двор вошли двое – Кер и незнакомый мальчик-индеец. Мальчик испуганно озирался, кажется, он едва дышал от ужаса: ведь ступил на храмовую землю!

– Он за помощью, – объяснил Кер.

Мальчик оглянулся на него и подтвердил:

– Меня послал отец. Велел даже осквернить храмовую землю, если понадобится.

– Ничего, мы за тебя потом жертву принесем, – великодушно пообещал Макс. – Мы за всех приносим жертвы. Духи не обидятся.

Мальчик просветлел.

– На пастбище пришли двое. С Большого Поля. Приехали на самоходной телеге. Хотели украсть кобылу. Убили пастуха. Но из леса возвращались наши охотники. Чужаки так шумели, когда гонялись за кобылой, что не заметили охотников. Наши их убили, стрелами. Те и пикнуть не успели! – похвастался мальчик. – А отец сказал: плохо. Теперь за этих придут мстить другие с Большого Поля. И послал меня к вам. Он сказал так: деревня даст вам еды на всю зиму, и много одежды, и если кто без жены, то жену. Он слыхал, у вас есть раб, который целый, так рабу тоже даст жену. Что захотите, то деревня и даст. Он сказал: как колдунам даст, вот. Если вы придете и поможете. Вы же помогали другим деревням.

– Где ваша деревня? – спросил Макс.

Мальчик повернулся и показал пальцем на восток:

– Там. На другом краю Большого Поля. Раньше мы ходили через Поле, за половину дня доходили до Горы-Головы. А теперь там чужаки, и мы обходим Поле. Я шел вчера половину дня, потом поспал в лесу, и сегодня еще половину дня шел.

– У вас речка есть? А дорога? – спросил Кер.

– Да! И речка есть, она потом выходит из лесу и становится большой-пребольшой. И дорога есть. По ней в город ходят.

– Километров двадцать отсюда, – сказал Кер для нас. – Я знаю эту деревню. Большая, крепкая деревня. По лесным меркам богатая.

– Думаешь, бандиты пошли туда, потому что мы далеко? – спросил Макс.

– Да. А еще там большая дорога, им на машинах удобно налетать. Нам идти не очень удобно. Если по дорогам, там все сто километров выйдут. Если нужно быстрей, то половину пути можно проехать, но дальше машина не пойдет, там и кобыла не пройдет, не то что машина.

Мальчик внимательно слушал.

– Иди в избу, – велел ему Макс. – Скажи женщинам, пусть накормят тебя.

Мальчик без спора ушел в дом. Макс поглядел на меня, на Тана.

– Мы всегда заступались за индейцев, – сказал он. – Все, что у нас есть тут для жизни, нам дали в деревнях – за заступничество. Но обычно надо было завалить троих-пятерых бандитов. Сколько будет сейчас, я не знаю. Мы с Кером и Гаем пойдем. За себя решайте сами.

Тан молчал и переминался с ноги на ногу. Я взглядом спросила его.

– Ты командир, – сказал он, – я должен подчиняться.

– Я думаю, Тан, что это рискованная затея. Нас могут ранить или убить. И за это не наградят – потому что у нас другая миссия. Но еще я думаю, что мы не можем бросить твоих сородичей. Им нечем отбиваться от бандитов. В деревне есть старики, дети, женщины, которые для бандитов – легкая добыча.

– Да, – согласился Тан, – это так.

– Я хочу, чтобы ты принял решение за себя сам. Я пойду.

– Да, Делла, – Тану явно полегчало, – я тоже пойду. Я ведь воин. А еще я знаю нужные слова, чтобы все убитые нами сразу достались Духам и нам не пришлось бы везти их в храм.

– Отлично, – сказал Макс. – Давайте собираться. Полпути хотя бы проедем, дальше поглядим.

Мы погрузились быстро. Сытого мальчишку посадили в кабину, чтобы показывал дорогу Керу, а сами запрыгнули в кузов.

Дороги как таковой не было. Более-менее комфортно мы проехали три километра, затем широкая дорога свернула к полю, а мы – в лес. Ориентиром служила пешая тропка, такая узкая, что пикап ломал кустарник, росший по сторонам. Через несколько километров кончилась и тропинка, раздвоившись: одно направление вело к маленькой деревушке, второе – все к тому же полю. А перед нами стеной встал девственный лес. Индейцы, как и все разумные существа, шли по пути наименьшего сопротивления. Зачем прорубать дороги в лесу, когда можно пройти полем? Теперь поле оккупировали бандиты, и сообщение между деревнями почти совсем прервалось.

Мы бросили пикап и дальше пошли пешком.

– Между прочим, – заметил Гай через пару километров, – была бы машина потяжелей, можно было и проехать. Почва не болотистая, а подлесок молодой совсем. Пикап сквозь него не проломится, а грузовик – запросто.

– А бронетранспортер еще проще, – буркнул Макс. – Мечтать не вредно, ага.

На бездорожье скорость шага всегда ниже, чем на утоптанном грунте. Мы были в виду деревни через четыре часа.

И сразу поняли, что опоздали.

Крики разносились далеко по округе. Стелился жирный черный дым.

Мальчик, позвавший нас, только распахнул глаза и рванулся вперед, Макс едва успел поймать его.

– Не смей! Выдашь нас.

Мы разделились и зашли на деревню с четырех сторон. Я пошла с Гаем, как с самым слабым в боевом отношении. По кустарнику мы подобрались к околице. В трехстах метрах от нас стояла машина бандитов – тоже пикап, только куда больше нашего, уже грузовик практически. Двое бандитов пытались закинуть в кузов тушу кобылы. Один сидел в кабине.

Триста метров открытого пространства. Нет, не пробегу.

У нас не было снайперской винтовки, вот что плохо. Только обычные штурмовые со стандартными прицелами. Я хорошо стреляю, но с трехсот метров не обещаю, что завалю всех троих раньше, чем они успеют залечь.

– Гай, ты сможешь положить хотя бы одного?

– Сомневаюсь, – честно ответил он.

– Тогда… – я оглянулась, увидела подходящее место в полусотне шагов. – Ляжешь там. Твоя задача – просто отвлекать внимание.

Гай уполз. Я выждала. Наши не спешили вступить в бой, как будто ждали сигнала. Я начала считать до ста. Бандиты тем временем почти запихнули тушу в кузов.

Наконец в дальней половине деревни ударили очередью. Я тут же свалила водителя пикапа. Бандиты засуетились, но очень вовремя открыл огонь Гай. А неплохо, неплохо. Он, конечно, мазал, зато не позволял бандитам отойти за пикап. Второго я быстро ранила, а вот на третьего у меня ушло верных полмагазина. Совсем уже навык потеряла. А я не виновата, меня уже сколько лет все стараются отправить перекладывать бумажки.

Я махом добежала до пикапа, выбросила наружу труп водителя. Раненый бандит опасности не представлял, я не стала добивать его – пусть индейцы зарежут, их право. В кузове кто-то попискивал. Я залезла, увидела двух молоденьких индианок, связанных, с кляпами во рту. Разрезала веревки, девчонки тут же выскочили и скрылись. До машины добрался Гай, он тяжело дышал.

– Бегать могу, но не на короткие дистанции, – сообщил он. – Дыхание сбиваю мигом.

Я быстро осмотрела пикап. Отлично. Крепкая полноприводная машина на базе грузовика, заряжена по самое не могу, подготовлена для бездорожья, только лебедки нет, да нам и не надо, в болото не полезем. Именно о такой машине Гай мечтал, ковыляя по лесу.

По дороге гигантскими прыжками несся человек. К нам. Я секунду промедлила, Гай меня опередил. Срезал его очередью и как-то странно сжался.

– Что? – нахмурилась я.

– Да… – он скривился. – Я стрелял раньше, но не попадал. Вот, попал…

– А-а, понятно. Первый скальп. Не подходи к нему. Сейчас зайдем в деревню, тебе нальют кумыса, вечером поистеришь, к утру пройдет.

– Да я… Делла, я в порядке. Просто сам не ожидал. А так-то я был готов морально. Вон, уже стрелял в людей.

– Это не люди, это сволочи. В конце концов, ты большой мальчик, справишься.

– Справлюсь, – Гай выдавил улыбку.

Перестрелка в деревне утихла. И крики прекратились. Через минуту я увидела Кера – он выглянул из-за угла и помахал рукой – с осторожностью, вдруг засада. Я высунулась из-за пикапа и дала ответный сигнал.

Пришел Макс. Деловито проверил карманы одного из убитых бандитов, нашел сигареты, жадно закурил.

– Пять человек, – сказал он мне. – Троих мы взяли живьем.

– У меня было четверо, один жив.

– Ты героиня. Одна – Гай не в счет – приняла на себя столько же, сколько мы на троих.

– Гай еще как в счет. Ты у его скальпа сигаретами разжился.

– О! – только и сказал Макс. – Машина на ходу?

– Я в ней только стекла побила, когда водителя снимала.

– Стекла-то вытряхнем, – пробормотал Макс, обходя вокруг пикапа. – А что, нам такое пригодится. Сдается, на нем-то мы домой и поедем. Потом.

Он так выделил голосом слово «потом», что я приподняла бровь.

– Они приехали на трех машинах, – сказал Макс. – Две уже ушли. С пленными женщинами и жратвой. Эти задержались, недограбили.

– Давно ушли?

– Минут за десять до нас. Перестрелку если и слышали, то могли списать на своих. Мало ли в кого захотелось пальнуть бандиту.

– Не догоним.

Макс очень выразительно промолчал, ощупывая взглядом облака.

– Макс, в лагере – самое малое двести морд. И у каждой по три ствола.

– Я просто думаю: они не знают, что эта машина захвачена. Подпустят вплотную.

– Подпустят – это фигня. Вопрос, выпустят ли.

– У местного вождя двое внуков. Мальчишка и девчонка. Тринадцать и двенадцать. Обоих увезли. А отец вождя – местный почтарь. Вернем детей – нас повсюду будут встречать как дорогих гостей. Мы сможем не запасаться жратвой и водой. Ну, возьмем на пару дней, этого хватит. Ночевки по пути – в любой деревне, под крышей, с теплой водой для мытья, горячими ужином и завтраком. Захотим проводника – будет проводник. На корабль жратву и воду нам принесут буквально к трапу.

– Заманчиво. Но если нас расстреляют, нам все это счастье не понадобится.

– На подъездной дороге пушки не автоматические. Достаточно снять операторов.

– Откуда знаешь?

– А мы на самом деле четверых взяли живыми. Просто одному я кишки уже вымотал.

– Уверен, что он не наврал?

– Так я не его спрашивал. Я спрашивал троих других. Обещал, что если вернемся живыми, я их в заложники возьму, а отпущу в городе. Наврал, конечно.

Я молчала, прикидывая наши шансы быстро налететь, всех перепугать, сделать дело и удрать живыми. В принципе, это ведь не армия…

– Дел, это ведь не армия, и даже не частная военная компания, – сказал Макс, будто прочитав мои мысли. Хотя, чему удивляться, он ведь тоже офицер, о чем ему думать сейчас… – Там наверняка есть отставники, но в целом это просто банда. У них плохо с дисциплиной, и вообще они жить хотят. Им надо отправить груз, который я не взял, а остальное побоку. Они не станут переть на рожон, а для начала отступят в глубь лагеря и откроют беспорядочную стрельбу. Для нас главное будет не поймать шальную пулю и как можно быстрее смыться. Ну?

Я решилась.

– Ладно, в темпе.

Макс обернулся и залихватски свистнул, подзывая Кера и Тана.

* * *

Пикап вел Гай. Вел как сумасшедший, на пределе скорости. Мы сидели в кузове, держась за все, что можно, и мечтали только не откусить себе язык, клацнув зубами на очередной кочке.

Десять километров до цели. В какой-то момент Гай свернул с дороги и тупо врубился в лес, решив срезать угол. Я думала, мы там, в этом лесу, и останемся навеки, особенно когда Гай с разгону нырнул в реку, казавшуюся такой глубокой. Ничего, вода даже до крышки капота не дошла. Вот ведь чутье у парня на трассу… Из него бы отличный раллист вышел.

Выскочив на поле, мы увидели лагерь. И – две машины, как раз проезжавшие ворота.

– Ходу! – рявкнул Макс.

Гай сидел в кабине и слышать его не мог. Но ходу прибавил минимум вдвое. Я старалась не думать, что он видит из кабины. Штурмуя реку, он, естественно, забрызгал стекло, потом на него налипла грязь. Протирать его щетками Гай не стал: сквозь заляпанное лобовое фиг разглядишь, кто сидит за рулем. Бандиты спохватятся, когда мы будем уже в пяти метрах. А в пяти метрах поздно спохватываться, это я как тактический разведчик с полной ответственностью заявляю.

Мы сжались в кузове. У нас было всего два гранатомета и три гранаты для них. Макс отдал две мне – сказал, что разнесет пушечный пульт с одного выстрела, а вот я могу и промазать. Я не стала спорить, потому что уже придумала, куда девать лишнюю гранату.

Гай перед воротами только ускорился. Я успела сунуть в рот предусмотрительно скрученный жгут из майки. Удар. Ворота отлетели. Нас швырнуло на дно кузова. Мы с Максом тут же вскочили, синхронно нажали на спуск. Попали оба. Пульты управления пушками у ворот перестали существовать. Со стороны Макса из-за пульта выпал оператор, с моей полетели кровавые ошметки.

На небольшой площадке собралась толпа вокруг двух пикапов. Оттуда тащили груз и пленных. Я, не колеблясь, разрядила гранатомет в толпу и выбросила за борт пустой ствол. Макс с пулеметом лег на крышу кабины, просто тупо паля в белый свет как в копеечку. Гай заложил немыслимый вираж, разворачивая машину. От этого виража едва не выпал за борт Кер.

Как и предсказывал Макс, бандиты не горели желанием умирать, и для начала отступили в глубь лагеря, то есть бросились врассыпную. Очень хорошо, очень правильно. Но следующим номером в программе шла беспорядочная стрельба, и это я тоже помнила.

Тан выпрыгнул, схватил пленную индианку, буквально забросил ее к нам в кузов. Схватил вторую. Кер опомнился и стал помогать ему. Мы с Максом прикрывали огнем. Десять секунд – и наш кузов заполнился, а Кер с Таном подскочили к бандитским машинам, не до конца разгруженным. Я ухватила краем глаза, как Тан вышвырнул из кабины водителя, который очень зря решил там залечь – выкинул уже со сломанной шеей. Губы Тана шевелились – не забывал, что надо пожертвовать убитого Духам?

Двигатели взревели, и сквозь адский грохот стрельбы я скорей почувствовала, чем услышала крик:

– И я! Меня возьмите! Вы меня забыли!

Я дернула головой.

Она бежала из глубины лагеря. Высокая, рыжая. Землянка.

Машина тронулась с места, когда она уже почти коснулась ее. Макс метнулся вперед, схватил женщину за руку. Машина набирала ход, женщина повисла на руке Макса. Индианка, из спасенных, молча кинулась к Максу, перегнулась через борт, схватила женщину за вторую руку. Рыжую втащили в кузов.

Началась обещанная беспорядочная стрельба, пули забарабанили по кузову. Мы отстреливались. Все это чепуха, хотя некоторые пленные уже были в крови. Главное – успеть, пока не опомнились пушки.

Мы на верных сто метров углубились в лес, когда они очнулись.

Еще через триста метров застрял намертво в чаще один из угнанных пикапов. Через километр, в виду реки, заглох второй.

* * *

Нас встречали за околицей.

Все выжившие после налета индейцы выстроились вдоль дороги. Наш пикап едва не среб по земле брюхом: в него пришлось загрузить всех пленных. Ехали почти что на головах друг у друга, но не жаловались. Среди индейцев ярко-рыжим пятном выделялась голова землянки, которую мы забрали с собой. Совсем молодая, тридцати нет.

Гай остановил машину. Пленные посыпались за борт, а с другой стороны полезли их близкие и родные, торопясь быстрей обнять своих. Вождь прижал к себе внуков. Гай выбрался из кабины, серый от усталости, с трясущимися руками.

– Ну вот теперь мне точно литр кумыса не помешает, – сказал он.

– Отлично водишь по пересеченной местности, – Макс хлопнул его по плечу. – Ралли увлекался?

Гай посмотрел на него дикими глазами:

– Да я даже правила за всю жизнь ни разу не нарушил. Я же адвокат.

– М-да… Будь я по-прежнему князем Сонно, взял бы тебя в штат, – сказал Макс. – Потому что адвокат, способный ради общего дела на риск, мне пригодится. Впрочем… – он посмотрел на меня.

– Дику Монро такой лихой адвокат тоже нужен, – ответила я. – И судя по тому, что я слышала от Дика, Гая никто пальцем не тронет. Если, конечно…

Гай пожал плечами:

– Мне все равно. Кэрол и я вправду любил. У нее непростой характер, но она из тех женщин, в которых сложно разочароваться. И с Диком я полажу.

Естественно, мы сняли с заглохших машин только людей. Вождь отправил в лес мужчин – забрать оставшийся груз. А нас повели в деревню.

Для нас поставили большой навес, скамьи, застеленные индейскими коврами из шерсти кобыл, грубые столешницы на козлах. На столешницах скоро появилось угощение – мясо, сыр, лепешки, каша и травы, фрукты и печеные овощи. И, конечно, кумыс.

Женщины на пиру садятся отдельно от мужчин. Ко мне подошел вождь и сказал:

– Ты выглядишь как женщина, а бьешься как мужчина. Как воин. Я не знаю, кто ты. Выбери сама, где тебе сесть.

Я села с нашими мужчинами. Естественно.

Небольшая заминка возникла с Гаем. Формально он был рабом. Кер сказал вождю:

– Я взял его как раба, как все, что принадлежит моей жене. Это было по закону. Значит, Гай теперь мой раб. Но Гай ходит в бой. Я дал ему оружие. Он убил плохого человека. Когда рабу дают оружие для боя и он бьется смело, как свободный, то он больше не раб, а слуга по слову. Я дам за него своей жене два золотых кольца. Это добрая цена за раба. Те кольца будут ее, я не спрошу, как она потратит их. А раб пусть считается свободным, который служит по слову.

– Ты хорошо сказал, – одобрил вождь. – Я видел того врага, какого он убил. Тот враг был и моим врагом. Скажи ему сам, где сесть на пиру, и пусть будет так, как принято в твоем роду.

Гай, узнав об этом, сумел усмехнуться:

– Ого! Меня повысили.

Я спросила, что означали формулировки Кера.

– У индейской жены, в сущности, нет своего имущества, – объяснил Гай. – Но при этом считается очень уж неприлично распоряжаться ее приданым, ничего не оставляя взамен. Конечно, если речь о мелочи, то на это не обращают внимания. В частности, обычного раба Кер мог и забрать. Если муж платит жене за ее приданое, это означает уважение к имуществу. Плату дают за хорошо выученную боевую кобылу или за оружие. За раба женщину обычно повышают в статусе дома. Если дают плату за раба, то это очень, очень ценный раб. Ну и цена. Два кольца стоит жена. Боевая кобыла стоит одно кольцо. Раб, даже хороший, стоит полкольца – столько же, сколько жеребчик. Индейские кобылы интересный вид, у них самки в полтора раза крупней и сильней самцов. Жеребчик годится только на мясо и на племя. При случке кобыла ложится на землю, иначе жеребец просто не достанет до ее органов. Та цена, какую за меня объявил Кер, – это цена выкупа за девушку из хорошей семьи. Свободную девушку. Кер проявил уважение к семье Моники, выразил свое довольство женой, ну и меня косвенным образом похвалил. Два кольца – это примерно сто хардов. По нашим меркам мало, но на Саттанге на эти деньги можно жить год припеваючи. Строго говоря, примерно из стоимости жизни цена уважения и рассчитывается. Год – это по индейским поверьям столько времени, сколько может прожить без чувства голода Дух, которому отдали хорошего человека.

– А что такое «слуга по слову»?

– Слуги здесь – те же рабы, только временные. Есть три категории слуг. Слуга за долги – в том числе и долги чести, – слуга за деньги или слуга по слову. Слуга за долги – самая презираемая категория, с ними порой обращаются хуже, чем с купленными рабами. Слуги за деньги – это наемные работники. Если так смотреть, то вся царская гвардия, например, это слуги за деньги. И есть еще слуги по слову. Со слугами за деньги и по слову обращаются как со свободными. Фактически, как с младшими родственниками. Их не унижают, все наказания – как для свободных. Слугу за деньги или по слову нельзя кастрировать без повода, как раба или слугу за долги. Должен быть очень веский повод – как и со свободным. Слуга по слову или за деньги может жениться, ему достаточно только принципиального разрешения хозяина, а конкретную персону он выбирает сам. Когда вождь обещал жену для раба, он имел в виду рабыню. А слуга по слову может жениться на свободной девушке. Наконец, у него могут быть свои деньги, и хозяин не вправе их отнять.

– Да ты теперь, получается, настоящий индеец!

– Ну… Скорее приравненный в правах, – уточнил Гай. – Все равно мы для них чужаки. Но определенно хорошие чужаки.

Вот же зануды эти адвокаты.

Пир получился очень веселым. Индейцы хохотали и плакали на радостях, танцевали и пели. Нас старались угостить самым лучшим. Никто не боялся, что бандиты придут мстить в деревню. Макс сказал, что теперь они будут охотиться за нашими головами, а про индейцев забудут надолго. Да и побоятся они лезть на рожон – в деревню, где осталось немало трофейного оружия.

Четверых живых пленных индейцы действительно зарезали. Хотели казнить как положено, но мы возмутились. Попросили быстрой смерти. Поскольку мы были определенно хорошие чужаки, индейцы проявили уважение к нашим чувствам. Тан прочитал над пленными нужные слова, после чего вождь и трое лучших охотников деревни попросту закололи бандитов.

Гай выпил самое малое два кувшина индейского кумыса. Кумыс по крепости чуть-чуть превосходил пиво, но кувшины были что надо, литра по два. Гай уснул прямо на столе. Вождь позвал четырех молодых, велел отнести Гая в дом, в комнату для хороших слуг. Гая положили на толстый тюфяк из сена и накрыли лоскутным индейским одеялом. Во сне он посапывал и улыбался.

На всякий случай мы задержались в деревне на сутки. Бандиты не появились. Тогда мы на рассвете погрузились в большой пикап и поехали домой.

Рыжую землянку мы забрали с собой.

* * *

– Меня зовут Дженни. Джейн Ивер. Я родилась на Калопе, мне двадцать девять лет. Я гражданка, только у меня отобрали чип.

Она была красивой. Очень. Высокая, тонкая, с прозрачной бело-розовой кожей и копной рыжих волос. С зелеными глазами и маленьким ярким ртом. В тонких пальцах она держала чашку с индейским чаем и рассказывала. Руки у нее дрожали.

– Спасибо вам. Спасибо. Господи… – она закрыла глаза. – Поверить не могу. Боюсь, что это сон. Мне часто снилось, что я убегаю. А потом я просыпалась и видела эти столбы, на которых умирали женщины. Нет, мне Белка пообещал, что не станет мучить. Просто застрелит. По-своему он любил меня. Жалел. Ни с кем не делился.

Белка. Так звали главаря бандитов. Дженни была его наложницей целый год.

– Я уволилась с работы, поссорилась с начальницей. Было немного денег, захотелось отдохнуть. Поехала на курорт. Там же, в нашем штате. Познакомилась с парнем. Он был такой… такой правильный. Кругом одни балбесы, тряпки, а этот правильный, надежный. Верующий. Правда, не христианин, но я всегда гордилась своей терпимостью. Я вообще не поняла, какой он веры. Какой-то своей. Он говорил, я должна сначала доказать, что достойна, тогда он расскажет мне об этой вере. Потому что все спастись не могут. Рай – только для достойных. Я ему верила. Старалась заслужить уважение. Наверное… Наверное, была влюблена. Не знаю уже. Когда у нас случилась первая ночь, он наутро отругал меня за распущенность. Представляете, мне это понравилось. Мне казалось, это настоящее, от сердца, от души. Потом он предложил выйти за него замуж. Я согласилась. Он сказал, его семья живет далеко, я ответила – да хоть на краю света. Он не стал брать билеты на лайнер, сказал, что транспортными линиями правит зло. Его знакомый был там проездом и взял нас на свой корабль. Мы занимались любовью и молились. Три недели. Пересели на другой корабль. Я даже не знала, где мы. Да, я дура. Я ему верила. Потом корабль сел, мы сошли с трапа, и я увидела жутких людей. Одни мужчины. Мой жених потрепал меня по щеке и сказал: ну что, милая, вот такая у меня семья, теперь докажи, что ты меня любишь, мои близкие соскучились по женщинам, порадуй их. Я хотела уехать. А мне сказали – дура, это Саттанг. Отсюда не ходят рейсовые лайнеры. Забудь. Пришел Белка. Мой жених стоял рядом и смеялся, когда Белка насиловал меня. Я все поняла, но поздно. Потом он улетел. А я осталась. Белка решил, что я буду его женщиной.

Она не была похожа на тех жертв насилия, к каким я привыкла в полиции. Дженни отупела и больше не осознавала насилие как трагедию. Обычная защита психики.

– Я прожила так месяц. Привыкла даже. Потом пришел индейский караван. Привез груз. Белка позволял мне много. Я могла ходить по всему лагерю. Он рассказывал, чем они занимаются. Грабят индейские храмы, ищут сокровища и продают их богатым людям. Но тот груз был особенным. Белка сказал: кто им владеет, тот держит в кулаке весь Саттанг. Реликвия. Самая важная реликвия Саттанга. Я не знаю, что это. Большой контейнер, нашего производства. Куб со стороной в полтора метра. Его поставили в крипту, или как там это у индейцев называется. На месте лагеря когда-то был храм, давно развалился, остались только подземелья. Вот прямо под развалинами храма груз и стоит. Белка сказал, должен прийти корабль, тогда все бандиты улетят. С грузом. А пленных и рабов убьют. У них и кроме меня были женщины. Я спросила Белку: меня тоже? Он ответил: да, но тебя я убью быстро, застрелю, не бойся. Потом над нами прошел корабль. Белка очень радовался, а меня связал и запер в подвале. Я сидела и ждала, когда меня убьют. Но вечером пришел Белка и сказал, что корабль не смог сесть. И вообще там на борту чертовщина какая-то произошла. Надо ждать, когда придет следующий корабль. Непонятно когда. Может, через месяц, а может, через полгода. Это же нелегальные перевозки. В ту ночь он трахал меня в крипте, рядом с тем грузом. Я не знаю, что это за реликвия, но она не похожа на наши. Я читала, в древности люди верили в колдовство, в то, что предметы могут сами по себе творить волшебство. Той ночью я сама чуть не поверила. Днем от груза ничего не исходило. А ночью… Мне не было тяжело, а Белка страдал, его прямо всего перекосило. Я как будто видела свечение от контейнера и слышала голос. Женский. Он куда-то звал. Я после сосчитала время – одиннадцать часов подряд. Потом одиннадцать часов молчал.

Одиннадцать часов. Таких совпадений не бывает.

– Белка приводил в крипту пленных индейцев, пытал их. Они тоже слышали этот женский голос. Но даже под страшными пытками не сказали, что это такое. Правда, сказали, что реликвия исполняет все желания. Знаете, она и вправду исполняет. Однажды я дождалась, чтобы голос появился, пошла и попросила: сделай так, чтобы я спаслась. Представляете, на следующий день, вот прямо на следующий, приехали вы!

Я оставила Дженни на попечение женщин и отозвала Макса. Приказала себе забыть временно, что он говнюк, и вспомнить, что он неплох в деле. Отвела его подальше в лес, чтобы нас не подслушали. Рассказала ему про Хилирский тоннель, про базу Чужих на Дивайне, и про то, что ученые заинтересовались Саттангской аномалией.

– Знаешь, что украли эти бандиты? Приводной маяк Чужих.

– А смысл?

– Смысл, что на Саттанге тоже есть база. Ею можно управлять. Но если вывезти приводной маяк, она так и останется в законсервированном состоянии, а аномалия – запертой.

– И?

– Эльдорадо.

– Ах ты блин… Ну естественно.

Навигатору такие вещи не надо долго объяснять. Он сам понял: если аномалию открыть, Саттанг уже не тупик, он – дверь, через которую наши войска преспокойно заходят в тыл диссиде, как к себе домой. У диссидентов с этой стороны никаких опорных пунктов, пусто и глухо, а перегруппировать силы они не успеют. Мы берем Эльдорадо тепленьким, красиво берем, с минимальной кровью, решаем проблему раз и навсегда.

Самый простой способ оставить тыл прикрытым – убрать с Саттанга маяк.

Вот такие нам попались «черные археологи».

Макс больше ни о чем не спрашивал. Он просто долго-долго смотрел мне в глаза.

– Понятно. К сожалению, в лагере рыл двести, и нас там очень не любят.

– Да.

– Завтра собираемся, послезавтра снимаемся и уходим в горы, к кораблю. Пусть эту проблему решают федералы, контрразведка и все остальные.

– Думаю, это самое разумное.

Макс покивал. Потом еще покивал.

– Идем, – сказал он мне. – Пора уносить ноги.

* * *

– Дом, прощай! – сказала Моника и полезла в кузов.

Кажется, у нее выступили слезы. Трогательная девочка. Каково ей придется там, за небом? Она родилась в глухой лесной деревне, прослыла дурочкой. Ее старшие сестры выгодно вышли замуж, а Моника не годилась в жены. Да, красивая, да, здоровая, да, все умеет по хозяйству. Но – дурочка. Слишком много мечтает. Грезит о несбыточном. Лесному индейцу ни к чему романтическая жена, которая хочет учиться грамоте, водить детей в школу и ездить на машине. Моника однажды, в детстве, увидела настоящую машину чужаков – и с тех пор буквально бредила огромной страной, которая расстилалась за небом. Ей повезло с родителями. Другой отец выпорол бы дочку-чудачку, а другая мать запретила бы ей даже думать о машинах и тому подобных глупостях. А мать Моники, мудрая женщина, пришла к ее отцу-вождю и сказала: ищи ей жениха, который согласится поехать туда, в ту загадочную и далекую страну. Монике в ту пору исполнилось едва ли тринадцать лет.

Папа, даром что вождь, согласился с женщиной. Поехал на ярмарку, купил самого никчемного раба. Тощего, белесого. Прежний его хозяин честно сказал: для работы слаб, не годится совсем, если только по дому его использовать. Вождя волновало другое. Он спросил, может ли раб научить девочку чужацкому языку и обычаям. Вождю понравилось, что раб некастрированный, да еще и держится так, словно свободный – в глаза смотрит открыто, на вопросы отвечает сам, не дожидаясь, покуда за него скажет хозяин. Раб услышал, о чем говорят вождь и продавец. Сам подошел, сам ответил: ты, вождь, мудрый и дальновидный, и еще ты добрый. Конечно, я могу научить твою дочку и языку, и грамоте, и обычаям. Там, за небом, сказал раб, я был законоговорителем. Вождь подавил желание немедленно научить раба покорности, ишь ты, еще хвалить осмеливается. Зато отметил, что раб не превознес свои умения, а ведь мог сказать, что был величайшим законоговорителем, ну кто тут проверит, правдив он или лжет? Купил. Привез домой. Сначала за рабом приглядывали, не оставляли его наедине с ученицей: мало ли, все-таки некастрированный. Но он оказался неглупым, этот раб-чужак. Совсем не глупым, не то что другие рабы, которые суть вещи, животные. Он отлично справлялся с обучением индейской девочки. Прошло немного времени, и к рабу привыкли. Однажды он нахально дал совет вождю, как выгодно решить спор о земле с соседями. Соседи были посрамлены, и все это без войны, одними словами. Вождь с тех пор слушал раба – конечно, пока никто не видел. Он позволял рабу много, даже слишком много. Раб не ходил в поле, не ухаживал за скотиной, не носил грязные горшки. Всех рабов кормили тем же, чем и скотину, – только чужак доедал то, что осталось от трапезы хозяев. Округлился, стал сильным.

А потом в деревню пришли двое. Муж и жена. Взрослые. Сказали: мы живем там, за небом, у нас есть дом, есть смешные чужацкие деньги, которых никто не видит, но за которые можно купить что пожелаешь. Нам сказали, у тебя есть дочь, которая знает чужацкий язык и обычаи, это хорошо, нам такая нужна. И вождь отдал дочку пришлому индейцу в жены. А в приданое к ней – раба-чужака.

Наверное, Монике было очень страшно. Но она вытерпела первый испуг. А теперь ее мечта стала сбываться. Да, она еще не умела ездить на машине чужаков. Но муж уже бросил в кузов пожитки семьи, и помог ей залезть, в самый угол, между Сантой и чужацкой рыжей женщиной, которую отбили из плена. Моника застыла, глядя огромными глазами. Еще немного, и она окажется в стране своей мечты. Совсем немного…

Я посмеивалась, глядя на восторженную девушку. Я тоже радовалась, что мы возвращаемся. Меня никто не ждал, и возвращаться было некуда, но я не пропаду. Возьму армейский контракт или устроюсь в федеральную безопасность. У меня появятся новые друзья, и, кто знает, может быть, новая жизнь окажется лучше прежней. Да если и хуже – это не повод жалеть об отъезде. На Саттанге жизни нет вовсе. По крайней мере, в моем представлении.

Первые двадцать километров, по бездорожью, по пешим тропкам, машину собирался вести Макс. Два дня назад, подгоняя пикап к храму, мы уже пробили колею, но, конечно, ее было недостаточно для неопытного водителя. Тут могли вести машину только мы с Максом. Гая решили приберечь для реально сложных участков – неизученных. За недавно спасенной нами деревней, где начиналась дорога, Макса должна была сменить Ида; я была против того, чтобы пускать за руль эту ненормальную, но кто ж меня послушает… Через двести километров Иду сменяла я. Меня – Кер. Потом – стоянка, отдых. И второй бросок, уже до самого корабля.

На сиденье-диване в кабине пикапа помещалось трое. Макс вел машину, рядом с ним восседала Ида, а я притулилась с краешка. Честно говоря, я бы лучше поехала в кузове. Но я терпела. Терпела, глядя в окно и поставив между колен винтовку. Ида сопела, меня подташнивало от ее запаха, меня крючило от того, что она толкается бедром, – но я смотрела в окно и молчала.

Перед самой деревней, когда началась тележная колея, Макс поменялся местами с Идой. Стало легче, хотя говорить мне по-прежнему не хотелось. Не о чем. Ида развеселилась, Макс перебрасывался с ней шутками, а я думала: не к добру.

Мы проехали деревню, переползли через шаткий, не рассчитанный на трехтонную нагрузку мостик через узкую речку. Нас ждали сотни километров пути.

И тут появились верховые индейцы.

– Храмовая гвардия! – выдохнул Макс.

Проклятье. Храмовые гвардейцы схватили Фирса Ситона и уничтожили две группы наших разведчиков. Мы все отлично понимали, что означает их появление. Если нас возьмут, дальше будет только мучительная смерть. Спастись не удалось пока никому.

Они неслись навстречу нам, в лоб, с копьями наперевес, понукая рогатых кобыл. Много, едва ли не полсотни. Нас разделяло метров триста, не больше.

– Гони! – рявкнул Макс.

Это единственный выход. Просто разгонять машину и врубаться в толпу, сминая и калеча всех, кто попал под колеса. Машина это оружие. С хорошим демотивирующим эффектом. Если повезет, можно тупо проехать по трупам и даже оторваться от погони.

Жаль, что за рулем был не Гай. Он бы справился. У Иды хватило хладнокровия ровно на сто метров. Потом она завизжала и зажмурилась, намертво вцепившись в штурвал.

Кажется, я не успела подумать вообще ни о чем. Только переглянулась с Максом. Глаза у него были бешеные.

Макс выбил кулаком люк в крыше, схватил пулемет.

В лобовое прилетело копье, точно между нами с Максом, вынеся стекло к чертовой матери.

Ида завизжала на вовсе уж непереносимых нотах, дернула рулем, машину занесло. Ида дернула в другую сторону, пикап завихлялся, его стало «разматывать», захрустела система стабилизации, пытаясь удержать машину на курсе, а идиотка Ида в панике все крутила и крутила руль. Что она творит, сейчас электроника просто зажмет тормоза и остановит нас.

– Прямо, дура! – рявкнула я.

Мы с Максом открыли огонь.

Первые три ряда индейской гвардии мы снесли, их просто сдуло, только копыта в воздухе мелькали. Но тут машина, скользя боком, влетела колесом в рытвину и опрокинулась. Я чудом не разбила себе голову. Ида выкатилась на дорогу, забегала взад-вперед, непрерывно визжа. Я успела поймать взгляд Макса. Мы оба знали, что такое индейский плен для женщин. И оба понимали, что шансов отбиться – никаких. Даже с нашим оружием против копий. Индейцев слишком много.

– Беги! – крикнул Макс.

Я рыбкой вылетела в проем лобового окна и опрометью кинулась в лес, в самую чащу, в заросли, куда кобыла не пойдет. Каким-то угловым, а может, и затылочным зрением увидела, что Санта, Моника и Дженни тоже побежали. По дороге к деревне, потом свернули в лес. Все втроем. Кучкой. По свободному от кустарника пространству. Жаль Монику, она так хотела за небо. Жаль Санту, которая вряд ли увидит своих детей. Жаль Дженни, которая попала из огня да в полымя. Дуры, подумала я, скатываясь кубарем в овраг, обдираясь о камни и сучья. От боли за девчонок у меня скрутило внутренности, но я только прибавила ходу. Нельзя бежать группой. Нельзя бежать по открытому пространству. Нельзя беречь лицо. Беречь надо только ноги.

Я остановилась, когда отбежала на три километра, если не больше.

Было тихо. Ни топота, ни стрельбы.

Я присела на корточки, зажмурившись, чтобы не заплакать. Все кончено.

При мне только нож. Мой любимый складной нож, с коротким и прочным клинком. Ничего больше. Пистолет я потеряла, когда сыпалась в овраг – от кобуры остались одни лохмотья. Впрочем, я и с голыми руками опасна.

Наверное, разумней всего было дождаться ночи, вернуться на дорогу и попробовать как-то поставить машину на колеса. Но я пошла сразу.

Я кралась так тихо, что сумела не обеспокоить мелких пичуг. Я пряталась за каждым стволом, за каждой кочкой.

Я подошла на двести метров. Нашла удобное дерево, толстое, с прочными ветками, и, не задумываясь, полезла вверх.

Лучше бы я этого не делала.

Гвардейцев было больше нас, тупо больше, намного. Мы их славно покрошили, но храмовой гвардии наплевать, сколько погибнет, главное – выполнить задачу. Если гвардия хоть раз в жизни даст слабину, на Саттанге пошатнутся самые основы, встанет под вопрос и смысл традиций, и власть старейшин вслед за этим. Нынче гвардия не дрогнула, ломанувшись с копьями на пулемет. Она, может, и хотела бы повоевать с нами умно – например, как с теми диверсионными группами, что искали останки Макса; спецназ мясом-то не завалишь, никакого мяса не хватит. Но умничать некогда, раз на тебя прет железная самоходная телега: бодай ее, и все дела. Забодали. В живых осталось два десятка. Похоже, никого из индейцев это не удручало…

Я увидела Кера, Тана, Гая Верону. Их привязали к деревьям. Макс лежал за машиной, лицом вниз, неподвижно. Его топтал сапогами гвардеец, топтал уже равнодушно, без огонька. А другие чуть поодаль насиловали женщин.

Два дня назад мы отбили у бандитов индианок с детьми. Мы убивали своих же, землян. А теперь гвардейцы издевались над теми, кто спас их сородичей. Не над бандитами, а над защитниками.

Индейцы любят высоких рыжих женщин. Поэтому Ида Рафферти просто тихонько выла, она уже никого не интересовала. Ползала по земле, пытаясь натянуть порванные штаны. Санта на индейский вкус была старовата, ее тоже оставили в покое. О надругательстве свидетельствали только обрывки юбки. А к Монике и Дженни выстроилась очередь. Бедная Моника, она ведь беременна. Ей всего-то семнадцать. Дженни, Дженни. Она была похожа уже на кусок мяса.

Удовлетворенные гвардейцы потрошили наши сумки, рассовывая по своим мешкам все, что показалось ценным. Между делом они лениво пинали пленных. Я видела, как огромный бугай, только что слезший с Дженни, подошел к Гаю Вероне и несколько раз ударил его ногой в пах.

Все кончилось часа через два после того, как мы встретились на этой узкой дорожке, будь она проклята. Гвардейцы собрали трупы, положили их поперек седел на кобыл. Туда же побросали и пленных. И уехали.

Я выждала еще полчаса и слезла.

Я была одна.

И только от меня зависело, останутся ли пленные живыми.

Надо ехать за помощью.

* * *

Я обошла машину. Лежала она под углом, навалившись бортом на холмик. Кажется, толкнешь как следует – встанет на колеса. Но только кажется. Здесь больше двух тонн. Когда едет, управляется буквально одним пальцем, а вот прилегла на бочок – уже суровая мужская игрушка, без домкрата не подходи.

Очень вдруг захотелось, чтобы появился откуда ни возьмись андроид Федор Добров, сказал «у вас нет проблем, мэм» и, слегка поднатужившись, все поставил на место. Иногда ужасно не хватает таких людей, как Федор. Или Август… Стоп, отставить лирику.

Я не удержалась: толкнула машину плечом. Разумеется, тяжелый пикап и не шелохнулся. Кто бы сомневался… Наш багаж валялся по всей полянке, втоптанный в грязь копытами этих лосих, то бишь рогатых кобыл. Кровь, везде кровь. Обрывки одежды. Я искала сумку с инструментами, а ее-то и не было. Мне нужен домкрат, просто домкрат. Лучше бы «хайджек», но сойдет и обычный. Лопата нужна, пускай саперная. Согласна на полиспаст, и еще буксирный трос пригодится. Мне сейчас все пригодится.

Дайте хоть что-нибудь! Я не буду переворачивать Землю, надо всего лишь приподнять машину.

Сумку я нашла в сотне метров от полянки. Пустую. Зачем этим дикарям, которые даже трех федеральных слов не знали, наши инструменты? В храме на алтарь положить, в виде рождественского подарка очередному божку?

Проклятье. Ножом, единственным моим оружием, дерево не свалишь. То есть за неделю я свалю, конечно. Но за неделю ребят казнят. Придется возвращаться в деревню, добывать топор, веревки, а в идеале – мужчин в помощь. Будем надеяться, моих познаний в индейском хватит, чтобы объясниться. И будем молиться, чтобы не приняли за легкую добычу в отсутствие моих спутников. Положим, добыть меня не выйдет, но и помощи я не получу.

Мостик развалился, и вовсе не случайно – проклятые дикари разрушили его. Была бы проблема, речка-переплюйка, ее перепрыгнуть можно, не то что переплыть в два гребка. Я выбралась на другой берег, отжала волосы и стряхнула воду с одежды. Ну вот, заодно и помылась.

Два с половиной километра, отделявшие речку от деревни, я прошла по лесу, скрытно. Храмовая стража шла нам навстречу, и вряд ли, раскатав мост по бревнышку, проверила, не оставили ли мы кого позади себя. Но осторожность не помешает.

Я шагала, чувствуя, как нарастает смутное беспокойство. Осознав, что в мире происходит нечто неправильное, я машинально скользнула сначала за толстое дерево, а потом – в кустарник. Легла. Застыла.

В лесу было тихо. В том-то и дело. Между деревьями уже виднелись просветы, то есть до жилья метров двести. Но я не слышала никого, кроме птиц. Никого и ничего. Я понюхала легкий ветерок – нет, гарью не пахнет. Индейцы на всякий случай ушли в заросли и попрятались, заслышав стрельбу на речке? Давно пора вернуться. Выслать пару разведчиков-мальчишек – проверить, нет ли засады в деревне, сбегать к мосту – и вернуться. К слову, навстречу мне никто не пробирался, но это ни о чем не говорит: индейцы могли отложить поход к мосту до завтра.

Через минуту все стало ясно. Я выползла на опушку и наткнулась на широкую колею, пробитую копытами. Свеженькую колею. Значит, гвардейцев было два отряда. Один зашел нам в лоб, другой – преследовал. И оказался в деревне… Ой, плохо дело.

Скрываться смысла уже не было. Я брела по узкой улочке между домами и отстраненно думала, что стала плохим разведчиком. Потому что надо было найти топор и веревку, а я искала лопату.

Их надо похоронить.

Мужчины, женщины, старики, дети. Домашняя птица, скотина, собаки. Две кобылы, одна жеребая. Брюхо распахано, рядом с издохшей матерью в пыли лежит недоношенный жеребенок. С отрезанной головой. Не понимаю. Зачем скотину-то? Зачем отрезать голову выкидышу, который и так не выживет? Зачем убивать все живое?

Трупы, трупы. Порубленные топорами, заколотые копьями, затоптанные копытами. Детские трупики с размозженными головами. Женщины все до единой с распоротыми животами. Мужчины с отрезанными гениталиями. Отрезали всем, даже младенцам. Над трупами густо гудели крупные мухи, облепляя раны и копошась в лужах крови.

Эти звери окружили деревню, согнали жителей к центру и методично их перебили. Затем прошли по домам, отыскали спрятавшихся и тоже убили. Спрятавшихся убивали особенно жестоко. Ничего не взяли. Ушли.

Я повидала многое. Я была на штурме пиратской базы, шла с терминаторами. Это только обыватели думают, будто пиратская база – мужчины бандитской наружности, водка рекой, наркотики горой, шлюхи в ассортименте, одна другой гаже. На самом деле пираты выглядят точно так же, как остальные люди, алкоголь там дороговат, его дешевле купить в обычной федеральной колонии, и наркотики они не едят, а продают. Шлюхи есть, как везде. Но большинство мужчин живет с постоянными подружками, те рожают детей, занимаются их воспитанием, ведут дом. Ну а почему, собственно, пираты должны так уж разительно отличаться от колонистов? И вот такую базу мы брали с боем… Я шестнадцать раз ходила в Эльдорадо. Страна, очень сильно ориентированная на смерть. Убийства, в том числе и изощренные, демонстративные, рассчитанные на то, чтобы деморализовать противника, там в порядке вещей. Там в ходу публичные казни – повешение. В конце концов, я сама не ангел. Далеко не ангел.

Но такое зверство меня оглушило.

Вот каков истинный Саттанг.

Космодром Чужих, федеральное консульство, выпускник Государственного университета Земли на троне, непролазные джунгли и хладнокровное уничтожение друг друга. Просто так, без суда и следствия. Не в бою. Карательная акция. В каждой деревне есть почтарь, он перед смертью доложил коллегам, что деревня уничтожена. Теперь на пятьсот миль в округе все боятся: вдруг их тоже? Методом случайного тыка решат, что этой деревне не должно жить?

Я поняла, что среди трупов не вижу девчушку, внучку вождя, которую мы вывезли из лагеря банды. Может, сумела спастись? Надо найти.

Я стала обыскивать дома и подвалы, любые схроны. Пусто, пусто… В скотном сарае под копной сена что-то лежало. Я приподняла сухую траву – и не сразу поняла, что это. Как будто крупный щенок. Мокрый, в кровавой слизи. С отрубленными лапками и выколотыми глазами, с крест-накрест разрезанным животом. Я присела над ним и увидела то, что лежало чуть дальше. Женщина. Младшая жена вождя. Она чудом убереглась от банды. Дохаживала беременность. В ее широко раскрытых глазах застыла боль, рот распорот от уха до уха. Руки связаны за спиной, ноги подтянуты к затылку. Живота не было. Его отрезали. А то, что было внутри, я приняла за щенка.

Господи. Этой девочке ведь оставалось всего несколько дней до того, чтобы родиться. Может, она даже успела вдохнуть впервые и закричать, после того как ее выдернули из матери.

К горлу подкатил комок, я зажала рот ладонью, от пальцев в нос ударило запахом крови. Я едва успела отскочить от двух изуродованных тел. Меня вырвало. Потом я стояла у выхода из сарая, тяжело опираясь на косяк, и дышала. Закрыв глаза. Я боялась обернуться, боялась смотреть вперед.

Потом зашагала прочь.

Я ничем не могу уже помочь мертвым. Я должна спешить, чтобы помочь живым. Чтобы Макс, Кер, Тан и Гай Верона не сидели на колу, оскопленные и с вырванными глазами. Чтобы Санта и Дженни Ивер не остывали в грязи с распоротыми животами. Чтобы Моника и Ида родили своих малышей, а не глядели, как звери кромсают их.

В доме вождя я нашла все, что нужно. Топорики, веревки, лопату, ножи… Уложила инструменты, обвязала их. Тяжело, но донесу. Простите меня, павшие, но я не буду возвращаться через деревню. Я обойду.

Вышла в сад и застыла. Потом села. Я помнила это дерево – вождь сказал, оно священное и хранит его дом. Плохо хранит: сейчас на нем висела гирлянда из трех детей. Обмотанная вокруг ствола гирлянда.

Я молча положила свой тюк наземь. Достала нож. Обрезала веревку, на которой висели мертвые дети. Уложила тела на траву. Сходила в сарай, принесла неродившуюся девочку. Сглотнула, вышла на улицу.

Я собирала детские тела и сносила их под дерево вождя. Их надо похоронить. Нельзя оставлять кости под небом, индейцы верят, что тогда они достанутся самым жадным и голодным Духам. Индейца можно закопать, сжечь, опустить под воду в закрытом ящике с камнями. Нельзя бросать. Я соберу всех, срублю священное дерево, засыплю сеном. Потом подниму машину и вернусь. Подожгу и уеду.

Я уже взялась за взрослых, когда на опушке что-то шевельнулось. Я мигом перекатилась за угол, но осторожность была излишней: два индейца. Мужчина и женщина. Незнакомые.

Какое-то время мы издали приглядывались друг к другу, прежде чем индейцы решились подойти. Встали рядом со штабелем тел. Потом мужчина спросил:

– Что ты хочешь сделать с ними?

Он говорил на федеральном, хотя слова подбирал с трудом.

– Предать огню, – ответила я по-индейски.

– Да, – сказал индеец. – Это хорошо. Долго копать яму в земле, чтобы все поместились. Огонь лучше.

Они помогли мне собрать все тела. Мы тщательно завалили их сеном, дровами, рухлядью из домов.

– Дерево надо срубить, – сказала я. – Чтобы огню хватило пищи, и все тела сгорели. Вам нельзя, я сделаю.

– Нет, – сказал индеец, – если дерево предало своих, его рубят чужие. Мы чужие, мы гостили. Поэтому живые. Я срублю.

Он умело взялся за топор. Мы с его женой отошли.

– Что здесь было? – спросила я, надеясь, что моего индейского хватит для понимания.

– Гвардия Храма, – ответила женщина. – Они сказали, деревня потакала осквернителям. Мы были в лесу. Многие были в лесу. Почтарю сказали: позови всех, кто живет здесь. Он позвал. Это особый зов. Почтари слышат друг друга, но когда особый зов, почтаря слышат все. Мы тоже. Он сказал, чтобы все пришли. Нас не позвал, мы не живем здесь. Их стали убивать. Мы видели. Издали. Мы боялись. Гвардия Храма может убивать, имеет право, но эти все делали неправильно. Нельзя убивать, если ребенок в животе виден. Тогда женщину обращают в рабство. Если убить, Мать Чудес разгневается. Тогда будет плохо всем. Кто убивал и кто не помог. Поэтому мы не убежали. Мы решили ждать, пока Гвардия уйдет. Потом всех похоронить. Это помощь. Увидели тебя. Ты тоже боишься гнева Матери Чудес?

– Я не знаю, кто это такая. Я чужачка.

– Мой муж видел таких, как ты. Я расскажу тебе про Мать Чудес. Всем женщинам надо знать про нее. Но ты должна запомнить: про нее нельзя говорить с мужчинами и так, чтобы они слышали. Только с теми, у кого все отрезано. Хотя вам, чужакам, наверное и не страшно это.

– А твой муж? Он близко, может услышать.

– Год назад он стал мне муж только по слову. Ему отрезали. Он долго не был на родине, потом вернулся, взял меня в жены. Мы жили, потом он нарушил закон. Ему отрезали. Теперь он может говорить о Матери Чудес.

Мрак, подумала я. Какой же мрак! Зверство, ставшее не то что законом – а обыденностью, нормой жизни, порядком вещей.

– Давно, – продолжала индианка, – Саттанг плохо жил. Все болели, умирали. Духи сошли с ума. Земля тряслась, горела. Сушь, на следующий год вода. Осталось мало-мало мужчин и женщин, а детей уж сто лет не рождалось. Ночью небо стало светлым, как днем. Все испугались. С неба упала лестница, и сошла Мать Чудес. Она сказала, что исполнит любую мечту, если мы станем жить по закону. Мы согласились. Тогда она набрала воды в руки и пролила ее наземь, и с той водой с ее рук слилось волшебство. Так много его понадобилось, что Мать Чудес превратилась в камень. Она не шевелится, но она живая. Она живет в храме, туда нельзя, но если кто войдет и выйдет живым – того нельзя трогать, он благословен. Если его тронуть, большие беды грядут на Саттанге. Но если за его смерть отомстить, то наоборот, большая радость будет Саттангу. Один раз в десять лет храм открывают, и тогда любой может войти и попросить у Матери Чудес всего, о чем хочет, но только один раз. Не за так. Мы говорим – надо платить долей своего сердца. Ты чужачка, я не знаю, как тебе объяснить.

– Я понимаю, – на всякий случай сказала я. – Но не могу объяснить, что я понимаю. А у других Духов тоже есть имена?

– Не-ет. Ни у кого нет. У Матери Чудес тоже нет. Мне говорила бабушка, а она узнала от стариков, что, когда Мать Чудес сошла с небес, то сказала: вот земля, где нет имен. Это звучит как «Саттанг». Это не наше слово, не индейское.

– А других слов от Матери Чудес ты не знаешь?

– Их нет. Только одно.

Равномерные удары топора прекратились, индеец свистнул, предупреждая нас. Послышался оглушительный треск – и огромное дерево упало, давя под собой мертвые тела.

– Теперь можно зажечь, – сказал индеец.

– Нет, – я покачала головой. – Куда вы пойдете отсюда?

– Домой, – ответил индеец. – Нам идти десять, нет, больше дней. К городу.

– Вы попадете домой быстрей, если поможете мне. У речки осталась моя машина. Она упала. Если ее поднять, я довезу вас до вашей деревни. А перед тем, как уехать, мы подожжем костер. Но если зажечь раньше, кто-нибудь увидит дым и поймет, что убиты не все.

Индеец поглядел на жену, потом на меня:

– Ты хорошо придумала. Я знаю, что такое машина. Покажи ее, я скажу, что делать.

До моста мы шли молча. Индеец иногда озирался, прислушивался, и я понимала: несмотря на внешнее хладнокровие, он насмерть перепуган. Но опасность ушла. Перебравшись через речку, мы вышли на лужайку. Индианка затравленно оглянулась, объяснять ничего не потребовалось.

– А ты? – только и спросила она.

Я показала на заросли:

– Там овраг, кобыла не пройдет. А спешиваться они не рискнули.

– Ты правильно сделала, – похвалила индианка. – Хоть и чужачка, а умная.

Индеец оглядел пикап, тоже попробовал толкнуть его плечом.

– Нет, руками не поднять. Надо думать. Закат скоро, ночевать надо. А утром подумаем.

…На следующий день к закату мы выехали. За спиной поднимался огромный черный столб дыма над погребальным костром. К утру мы добрались до родной деревни моих неожиданных помощников. Я поблагодарила их, но остаться на отдых не согласилась.

Ничего, до города не так уж далеко. Потерплю без сна.

К полудню я заглушила двигатель, остановившись перед зданием нашего консульства.

* * *

– Капитан Берг? – удивился консул. – Как странно, меня не поставили в известность.

– Вас всегда ставят в известность о секретных операциях министерства обороны? – парировала я.

Консул явно не привык работать. Приехав, я сидела в приемной добрых два часа, прежде чем он принял меня. Еще и извинился, мол, был на обычной своей прогулке. Уж конечно, это жуть как важно. Люди, которых увезли на казнь, могут и подождать, пока консул нагуляется.

– В плену у индейцев находится группа наших граждан.

– Вы имеете в виду, в частном владении?

– Нет. Я имею в виду, что люди схвачены храмовой гвардией.

Консул резко погрустнел.

– Увы, капитан Берг. Мы не должны вмешиваться в религиозную жизнь местного населения…

– Какая, к черту, жизнь?! Людей схватили на общей дороге, недалеко от деревни! Их избивали, над ними издевались, а потом увезли! Ваша задача – просто узнать, где их держат, все остальное сделают без вас! Мне от вас нужен только канал связи с «Абигайль».

– Вот как? Что ж… что ж… пожалуй, я могу узнать то, о чем вы просите. Конечно, вы правы. Если есть возможность спасти наших граждан… увы, обычно индейцы не выдают пленных, которых взяли гвардейцы. Гвардия это очень серьезно. Есть возможность только выкупить тех, кто попал в частное владение. Но, конечно, я приложу все усилия…

Где тебя только нашли, идиот, подумала я. Кому только в голову пришло отправить тебя консулом на Саттанг. Умные не захотели ехать в захолустье, опальные сказали, что лучше застрелиться, а из дураков будто специально нашли единственного, кто не способен представлять наши интересы даже самому себе.

Меня провели в маленький кабинет, почти целиком состоявший из окон. Я с сомнением поглядела на диваны со светло-бежевыми чехлами, потом – на свою одежду, всю в засохшей земле, крови и копоти. А-а, ладно, мои это проблемы, что ли? И уселась на диван. Секретарша консула, чрезвычайно ухоженная дама, разумеется, не сделала мне замечания. Но ее подчеркнуто офисное выражение лица говорило о многом.

– К сожалению, – прожурчала она, – у нас ограниченные технические возможности. Мы не сможем подключить вас к прямому каналу. Если желаете, можно воспользоваться аппаратной связью.

– Мне без разницы.

– Одну минуту, пожалуйста.

Она удалилась. Я машинально потерла левое запястье. Кожа под лентой была раздраженной, и зуд донимал меня уже несколько дней. Вместе с тошнотой. Меня рвало уже от одного воспоминания о запахе сырого мяса. И почему-то безумно хотелось лимона. Хотелось так, что я готова была попросить надменную секретаршу консула. В принципе, по этикету мне и так должны предложить чашку чаю, а лимон вроде как обычное дополнение, но мало ли…

Двери распахнулись, и вплыла секретарша. На подносе – чашка чая с каким-то ароматизатором и стационарный коммуникатор.

– Благодарю вас, – кивнула я и незначительным тоном уточнила: – Простите, у вас лимона не найдется?

– Да, конечно. Сейчас принесу.

Я набрала код Иноземцева. Канал тоненький, слабенький, но мне хватит. Прошла секунда, две, десять. Соединения нет. Я сбросила набор, повторила. То же самое. Очень интересно. Наугад набрала код брата. Нет связи.

Вернулась секретарша с блюдечком лимонных долек.

– О да, – сочувственно сказала она, – это у нас бывает. Здесь только один спутник, и если его закрыло облаками…

За окном сияло яркое солнце.

– Ничего, не беспокойтесь. Через несколько минут все восстановится.

Она ушла. Я попробовала снова. Дохлый номер. С диким наслаждением сжевала дольку лимона. Запила чаем. Еще попытка. Связи нет. Ладно, готова терпеть, пока лимон не кончится… Удивительный какой лимон, даже кислоты почти не чувствуется, а мне хотелось именно этой жгучей, сводящей челюсти кислинки.

Внезапно закружилась голова. Я попробовала встать, пройтись, но отказалась от затеи – в глазах потемнело. Только обморока мне сейчас не хватало. Надо сделать несколько вдохов-выдохов, опустить голову пониже, все пройдет.

Не прошло. Дурнота усиливалась. На всякий случай я попыталась вообразить кусок сырого мяса, его вид, запах, консистенцию – чтобы получить облегчение на приступе рвоты. Ничего не вышло. То есть мясо выглядело отвратительно, и меня подташнивало, но рвоты не было. У меня обезвоживание, подумала я, и махом допила чай.

Вот это я сделала напрасно.

Только допив, я поняла, отчего мне сделалось так худо.

Передо мной все еще стоял коммуникатор. Алистер сказал, при попытке расплатиться за покупку… а что происходит, когда платишь? Правильно, чип срабатывает, как кошелек. Не надеясь ни на что, я вызвала с чипа свой расчетный счет. Есть!

Уже теряя сознание, я бросила руку вперед, прижала левое запястье к сканеру коммуникатора – глупо, но вдруг поможет?

И на грани беспамятства я увидела, как открылась дверь, вошли консул с секретаршей.

– Вырубилась? – спросил консул.

– Доза достаточная, – ответила секретарша.

– Проверь.

Она ощупала меня, как курицу. И не сразу обратила внимание на коммуникатор. А когда посмотрела, было поздно.

– Ушел большой пакет, – растерянно сообщила она.

– Куда? Адрес!

– Кажется… да, точно. На ее расчетный счет.

– Что за чушь?

– Но это тот адрес, который она вызывала! Может, хотела за что-то заплатить?

– На Саттанге?! Да черт с ним. Если кто за ней прилетит, ему же хуже. Ребята справятся.

Я отключилась уже окончательно.

* * *

Голова раскалывалась от боли.

Комок тошноты намертво застрял в пересохшем горле.

Губы и щеки саднило.

Все тело затекло.

Я открыла опухшие глаза и увидела себя в багажнике машины. Впереди, за рулем, отделенный от меня металлической сеткой, консул. Больше никого.

Руки скованы наручниками, как и ноги. Рот заткнут кляпом.

Вот это влипла.

Консул заметил, что я очнулась.

– Зря ты сюда прилетела, – сказал он сочувственно. – Все вы зря сюда летите. Ты пойми, у меня нет к тебе ненависти. Вообще ничего личного нет. Здесь свои правила игры. Ты сама виновата, что влезла.

Если я что и ненавижу, так это слова «здесь свои правила игры».

Хорошо, что у меня заткнут рот.

Взгляд упал на левую руку. Ленты не было. Был след от легкого ожога, похоже, ее резали термоножницами. Роботизированными. Небось, рассчитывали, что там взрывчатка, и не придется инсценировать мою смерть. Ай-ай-ай, какой облом… Ты, мерзавец, еще не знаешь, какой облом. Ленту, небось, в ручках подержал? Да даже если нет. Там, где ты ее снимал с меня, осталось столько умной пыли, что тебя за парсек вычислят.

Очень хорошо, что у меня заткнут рот.

* * *

– Не пытайся с ними заговорить, – предупредил меня консул, вынимая кляп.

Мы стояли возле его машины, окруженные рослыми индейцами. Консул лично освободил мне ноги, затем снял наручники и вынул кляп.

– Они все равно ни слова не понимают на федеральном.

Я промолчала. Индейцы интересовали меня куда больше, чем трусливо-победительный тон консула.

Их было штук двадцать. Практически равного роста – под два метра – в синих юбках по колено и синих же плащах. Почему-то тканых. Храмовая стража в том лесу носила меховые. Пояс, подол, края плаща отделаны красным орнаментом. У одного по бедру змеилась вышивка белой шерстью. Сапоги из некрашеной кожи, по колено, туго обмотаны ремнями – надо полагать, чтобы не сваливались, поскольку по форме они были скорей кожаными чулками, чем обувью. Ремнями же крепились и деревянные подошвы. Оружие – только холодное. Разумеется. Пороха индейцы не знали, и традиция предписывала игнорировать его. Зато холодняка было завались, и он поражал разнообразием. У кого-то рогатины, у кого-то традиционные индейские алебарды, а у двоих я заметила луки. Ножи, короткие мечи, булавы, пращи… И каждый носил на себе целый арсенал. Достаточно убить одного, чтобы вооружить всю нашу группу. Если, конечно, она еще жива.

Консул бросил машину на холме, с которого открывался вид на огромный лагерь. В центре стояли высоченные шатры, по мере приближения к краям шатры мельчали, пока не превращались в палатки. Навскидку здесь тусовалось тысячи три индейцев. Судя по всему, это была какая-то временная стоянка, поскольку индейцы вообще-то прекрасно умели строить дома, и отнюдь не из шкур.

Ближайший конвоир грубо толкнул меня в сторону лагеря. Ну ладно, пойдем. Я зашагала по тропинке вниз. Время от времени меня тыкали в спину и плечи – и вовсе не древками, а острием. Консул семенил рядом, вздыхая и потея.

– Ты только не наглей. Борзость здесь никому не нравится. Веди себя смирно. Поняла, да? Не зли людей.

Людей, ага. Никогда не страдала ксенофобией, но что-то мне мешало признать свое окружение людьми. Причем в равной степени индейцев и нашего консула. Не наглей, ишь ты. Ну да, а то тебя потом выпорют. Наверное, публично. Индейцы любят публичность.

Меня провели через весь лагерь. Какая глупость – вести кадрового разведчика с открытыми глазами через лагерь. Впрочем, чего им тут бояться, они хозяева положения. Чужак, даже убежавший, обречен скитаться по Саттангу. Его найдут быстро – индейская почта донесет. Никуда не денется.

Конечно, если у него нет корабля.

Но индейцы жили другими категориями, они ходили пешком, ездили на кобылах и возили грузы на телегах. Поэтому они даже не рассматривали такую возможность – что у пленного где-то может быть спрятан челнок или корабль. Все равно как мы – не учитываем, что некоторые человекообразные запросто общаются телепатически.

Я внимательно слушала пароли. Вряд ли они меняют их тут каждый день. Этой расе не с кем воевать, а без войны осторожности не будет. Пароль на всех постах был один и тот же.

Меня подвели к самому большому шатру. Отлично, усмехнулась я, чем выше начальник, тем осведомленней его приближенные. И тем коварней. Ты можешь рассчитывать на слуг, если стал вождем в глухой деревне. Но если ты большой вельможа – жди предательства каждую минуту. Потому что твоим слугам всегда хочется повышения по иерархической лестнице.

Перед шатром случилась заминка. Кажется, консул то ли пароль забыл, то ли не по чину ему было являться так запросто. Пришлось ждать минут десять, потом нас пропустили внутрь. Я увидела полтора десятка очень старых индейцев, совершенно белых от седины. Богатые плащи всех доступных цветов, вышивка, золото. Сапоги с подметками – ага, все-таки умеют шить правильную обувь! – бахромой и шнурами вместо ремней. Роскошные пояса с короткими кинжалами. И – одинаковые для всех белоснежные набедренные повязки.

Все они сидели. Каждый на своем деревянном стуле с подлокотниками. Колени плотно сжаты, как у девственницы перед насильником. В центре, на самом высоком стуле, восседал старик с наручами на обеих руках. Из чего они были сделаны, я не поняла, у меня создалось ощущение, что из кожи. Расписные, разукрашенные наручи, закрывают руки от середины кисти до середины предплечья. Зачем-то я подумала, что появись я на вечеринке у Тэгги с таким сопряженным браслетом – все модницы сойдут с ума.

Сзади сильно нажали на мои плечи. Я переступила, уходя от давления. Консул прошипел:

– На колени встань, дура!

Мне сделалось весело. Он серьезно думает, я не в курсе, что меня ждет?

– А если не встану, что будет?

– Увидишь, – буркнул консул.

Я рассмеялась и лягнула одного из своих конвоиров. Возникло короткое замешательство. Похоже, здесь не знали, как поступать с обреченными пленниками, которые сопротивляются просто так, из куража. Гвардеец слева решил проявить инициативу, схватил меня за локоть. Замечательно. В следующую секунду он рухнул на землю, подвывая и держась за коленку. Интересно, у них тут предусмотрена пенсия по инвалидности?

Старик с наручами сказал:

– Оставьте ее.

Я прикинула – и решила пока не выдавать, что знаю индейский. Вместо этого я весело сказала:

– Ничего-ничего, я не устала, можете не предлагать мне стул, я постою.

Консул перевел. Спустя мгновение из-за спин старцев вынырнул индеец и перевел еще раз – потому что консул, естественно, не осмелился повторить мои слова. Старцы, как по команде, поджали губы. Консул аж дышать перестал.

– Ты… – едва слышно прошелестел он, – ты что творишь, нас обоих сейчас убьют…

– Боишься сдохнуть вместе со мной? Надеешься, что я пожалею тебя? – осведомилась я. – Извини, это Саттанг, здесь свои правила игры.

– Дура, – выплюнул консул. – Господи боже ты мой, какая же ты редкостная, уникальная, феерическая дура!

– И все потому, что знаю: два раза меня не казнят, только один. Могу делать все, что захочу. Хоть в лицо этому старикашке плюнуть. Кстати, достану.

– Не вздумай! – консул побелел. – Это же Хесс, глава совета старейшин! Ты… Из-за тебя нас всех поубивают тут!

– Так вам и надо, – засмеялась я.

Значит, Хесс. Реальный хозяин Саттанга, как считает Кид Тернер. О-очень сложный персонаж. И вдобавок – родной дед царя Патрика.

Парень-индеец тем временем пересказывал на ухо Хессу мою перепалку с консулом.

– Отойди от нее, – приказал Хесс консулу.

Голос у него был бесцветный, как и старое лицо. Между прочим, Хесс запросто может знать федеральный – у него ведь зять из наших. Но это не имеет значения, не он же пойдет к царю с доносом… Пойдет кто-то другой, кому Хесс мешает. Или просто хочется приподняться повыше.

– Женщина, тебя схватили на священной земле, – продолжал Хесс. – Ты осквернила наши святыни. За это ты будешь казнена.

– Мое имя – Делла Берг, – четко произнесла я по-индейски. – Царь заплатит любому, кто сообщит ему, где я. Меня схватили не на священной земле, а в консульстве Федерации Земля, схватили наши граждане, и сюда привез тоже гражданин Земли. Вы можете убить меня, но это будет убийство, потому что ваш закон я не нарушала. Федерация покарает вас за это. Спроси у своего внука, Хесс, как горит земля, леса и даже вода от нашего оружия. Такой будет месть за меня.

– Это… это неправда! – сдавленным голосом пискнул консул. – Она лжет!

– Правда, – я смерила его взглядом. – Потому что я ношу титул княгини Сонно. Потому что мой брат – принц Дивайна. Сюда придут частные армии и разнесут тут все в щебенку.

Я произнесла эти слова с такой убежденностью, что сама поверила.

– Уведите ее, – велел Хесс. – К остальным преступникам. Казним всех вместе. Приговор неизменен.

Не знаю, какой реакции он ждал от меня. Может быть, истерики. Потому что когда я спокойно кивнула и сделала шаг к выходу, на его лице мелькнула тень удивления. Консул, уже мокрый от нервного пота, остался. А я услышала все, что хотела. «К остальным преступникам» – значит, мои товарищи по несчастью еще живы.

А раз живы – у нас есть будущее.

* * *

Мой оптимизм сильно поубавился, когда я увидела «тюрьму». Пленников держали на самом краю лагеря, там, где местность сильно понижалась, переходя в обширное болото. В густом кустарнике индейцы вырубили пару полян. Та, что посуше, сейчас пустовала. Пленники сидели на второй – среди сучьев, оставшихся от кустарника. Под ногами чавкала черная земля, во вмятины от ботинок быстро просачивалась вода. Охрану несли восемь гвардейцев.

Конечно, это малость получше, чем ямы, откуда пришлось бы доставать людей поодиночке. С другой стороны, уйти отсюда можно было только через лагерь: насколько я понимала, болото служило отличной преградой для бегства.

Я не увидела следов костра. Худо. Значит, вечером и ночью не будет спасу от кровососов. На огромной куче из веток, прикрытых какой-то тряпкой, лежала Ида Рафферти, вальяжно набросив на себя мою плащ-палатку. Рядом, на индейской плетеной салфетке, валялись объедки. Довольно много.

Санта, Моника и Дженни держались поодаль. Индианок можно было различить лишь по цвету волос, так сильно они были избиты. Дженни выглядела самую малость лучше, лицо почти не пострадало, но взгляд стал мертвым. Такого у нее даже в бандитском плену не было.

Мужчины даже головы не повернули на шум. Но взгляды скосили, конечно. Макс, судя по тому, что сидел в вольной позе, отделался легко – без переломов и отбитых внутренностей. Удивительно, если вспомнить, как его топтали. Гай Верона лежал на боку, ему было очень худо. Кер и Тан невозмутимо играли кусками палочек, соорудив из них нечто вроде фишек.

Меня довели до сырой полянки, сильно толкнули в спину. Я удержалась на ногах, подошла к женщинам и молча села.

– В лесу трудно одной, – обронила Санта.

– Да, жаль, что тебе не удалось привести помощь, – сказала Дженни. – Не кори себя. Мы надеялись, конечно, но понимали: ты одна на чужой планете не справишься.

Моника всхлипнула.

– Наш консул – предатель, – ответила я. – Я доехала до него. Он-то и привез меня сюда.

– Чего и следовало ожидать, – негромко сказал Макс. – Вся эта воровская схема должна была опираться на консульство, им нужна была «крыша». Правда, я думал, что предал все-таки кто-то из сотрудников. Оказывается, сам консул.

– Его секретарша как минимум в доле.

– А они любовники, – сказал Макс. – Теперь понятно, как именно погиб Фирс Ситон. Вопросов больше нет.

– Эти, – я показала на стражу, – по-нашему понимают?

– Нет, – не поворачиваясь, ответил Кер. – Их нарочно таких подобрали, чтобы ни слова. Чтобы мы не соблазнили их обещаниями красивой жизни на Земле. Никто из тех, кого мы увидим до казни, не знает федерального. Многие даже старшего индейского не знают, говорят только на младшем.

– Я почему-то думала, у вас один язык.

– Восемь, – сказал Кер. – Шесть – это варварские, дикарские языки. Старший – это язык царского берега. А младший – он степной. Степняков мало осталось, из них всегда набирают воинов, и они не возвращаются домой, чтобы оставить детей. Раньше, когда мой дед был моложе меня, степняков и нас было поровну. Но еще была война, и степняков победили, многим все отрезали и сделали рабами царя. И сейчас, если у степняков рождается сильный мальчик, его с детства забирают в гвардию. Дома остаются только слабые, и степняки из-за этого стали другими, они часто болеют и рано умирают. Раньше говорили, что степной язык старше прибрежного, но степняков победили, а у побежденных не бывает старшего языка, только младший.

Наш разговор разбудил Иду Рафферти. Она отбросила полу плаща, высунула грязную кудлатую голову, уставилась на меня опухшими глазами.

– Явилась, – процедила она. – А притворялась такой крутой разведчицей! Я знала, что ты не справишься. Куда тебе!

Я внимательно рассмотрела ее и отвернулась. Ида являла собой разительный контраст с остальными пленниками.

– Она на особом положении, – пояснила Санта. – Она беременна. И понесла на священной земле.

– Да! – вякнула за спиной Ида. – Я достойна уважения, я офицер, жена и будущая мать! Даже тупые индейцы это понимают! Поэтому меня не казнят!

– Как я устала от всего этого… – пробормотала Дженни. – Ну ладно казнь, эту-то пытку я чем заслужила?!

Моника всхлипнула. Я вспомнила, что она ведь тоже беременна.

– Нет, – глухо сказала Санта, – уже нет. Ее побили, сильно, и теперь у нее нет ребенка в животе.

Над головой нудели комары. С каждой минутой их становилось все больше. Я смотрела в изуродованные лица женщин. У Дженни под бровью сидела муха и сосала кровь. Дженни, похоже, не чувствовала, хотя от укуса уже появилась легкая опухоль, и глаз стал заплывать.

– Джен, сними муху с левой брови, – не выдержала я.

Она потерла пальцами веко, нащупала опухоль.

– Ох ты… Впрочем, это уже не имеет значения. Может, даже к лучшему, хоть медведи лезть перестанут… – она осеклась.

Женщины дружно опустили глаза.

– Тебе лучше приготовиться заранее, – выдавила Санта. – Они приходят каждое утро. Туда, – она показала на сухую полянку. – Берут нас. Делают что хотят до полудня. Потом отпускают.

– Что? – я не поверила своим ушам.

– Да трахают их! – объяснила Ида. – А меня нет, потому что я не какая-то подстилка, я уважаемая женщина! И тебя будут! Чтоб ты лучше свое место запомнила!

Я смотрела на Санту. Она перебирала какие-то веточки и крошки у колена.

– Так принято, – сказала она. – Пленных женщин отдают на потеху. Всегда. На глазах у их мужчин.

– И вы что, терпите?! И мужики просто смотрят?!

– Так принято, – повторила Санта. – Женщина должна подчиняться мужчине. Или она не женщина. Если она не женщина, ее будут бить, как мужчину.

– Слушайте, а вам не все равно? Ну вот что с вами могут сделать, серьезного? И чтоб оно хуже казни было?

Санта вздохнула.

– Делла, смерть близко. Не нужно суетиться. Надо принять то, что свершилось.

Я несколько секунд молчала, выравнивая дыхание. Потом подалась вперед:

– Санта, принять неизбежное – не грех. Грех принимать за неизбежное то, что можно изменить.

Санта подняла голову. Взгляд у нее был спокойный, и я поняла, что эта женщина не подведет. Я только скосила глаза, показывая на Иду, и Санта чуть заметно кивнула, мол, потом и не при ней.

Макс очень внимательно следил за нашим разговором. Мы переглянулись, он тут же пересел ближе к Керу, делая вид, что следит за игрой. Что-то шепнул. Через пять минут Кер поднялся, и Макс занял его место, собрав палочки-фишки. Кер поманил меня:

– Пойдем, я покажу тебе, где оправляться.

Я пошла за ним, к самому болоту.

– Оправляться вон там, – он показал на хилый кустик и понизил голос: – Болото непроходимо. Совсем. В ту сторону берег топкий, но в другую еще хуже, хотя кажется, что можно пройти по корням кустов. Там очень глубоко, один раз наступишь – и все. Что ты хочешь сделать?

– Через лагерь. Я знаю дорогу.

Кер покачал головой.

– Оружие нужно.

– А у стражей взять никак?

– Я думал. Только утром, когда они разделяются. Часть остается с нами, часть уводит женщин. Когда они вместе, их трудно победить. Я могу драться, Тан может, коммандер может. Гай не может, его сильно ударили, он почти всегда лежит.

– Идти-то может?

– Захочет жить – пойдет и побежит. Не захочет – умрет. Я дам ему легкую смерть. Вчера он просил нас удавить его, так мучился от боли. Но утром ему полегчало.

– А женщины?

– Мои жены смогут. Дженни сможет. – Он весьма выразительно помолчал. – Коммандер сам пусть говорит со своей женщиной.

Меня даже не резануло это «со своей женщиной».

– Сделай вид, что оправляешься, – посоветовал Кер. – А то стража подумает лишнее. Я подожду.

– Это нормально, что ты рядом?

– Сейчас нормально. Мы очень чистоплотные. Мы не оправляемся на глазах у всех. Мы часто моемся в воде с мыльным корнем. Мы не едим руками. В каждом доме у двери стоит ведро, где можно ополоснуть руки, когда входишь. Поэтому когда индейца берут в плен, у него все отнимают. Его заставляют делать все наоборот.

– Чтобы сломать волю?

– Нет. Так показывают, что он больше не живой. Ты умеешь есть руками?

– Я все умею.

Я залезла в кусты, стараясь не наступить на отходы чужой жизнедеятельности, которых тут было уже довольно, присела в характерной позе. Ботинки утонули в черной жиже по щиколотку. Один из стражей как-то очень внимательно слушал, о чем болтают Санта и Дженни. Просидев минуту, я встала, с чваканьем выдернула ноги из болотной грязи. Страж тут же перевел взгляд на меня. Успокоился, снова уставился на женщин.

– Кер, вон тот парень знает федеральный, – сказала я, вернувшись на лужайку.

– Почему он тогда нас не выдал?

– Надеется получить награду. Поговорите при нем о чем-нибудь. Повздыхайте, мол, жаль, что умрем и наши сокровища, которые мы спрятали, так никто и не найдет.

– Я понимаю, – кивнул Кер. – Иди к женщинам.

Когда я вернулась на полянку, взгляды у женщин переменились. Мертвое отчаяние на личике Дженни сменилось робкой надеждой, Санта деловито осматривала свою обувь, и даже Моника чуть ожила.

Стража зашевелилась, Санта сказала:

– Еду несут.

От лагеря к нам направлялись три индейца, судя по одежде – рабы. Двое тащили котелок, третий – сверток из плетеной салфетки. Ида с кряхтеньем села, устроилась поудобней. Сверток отдали ей, а котел грохнули посреди полянки, да так, что он накренился. На землю пролилось немного варева.

– Это еще ничего, – пробормотала Дженни, – вчера почти все выплеснули. Делла, поешь обязательно, кормят один раз в день всего.

Варево не просто пахло – оно воняло. Воняло отвратительно, но, несмотря на это, я ощутила, как рот наполнился слюной. Когда я последний раз ела? Двое суток назад, кажется.

На вид еда была еще хуже, чем на запах. Я старалась не думать о том, какова она на вкус. Мужчины подтянулись ближе, даже Гай Верона подполз. Ида уже чавкала.

– Ее кормят нормальной едой, – сказала Дженни.

– Конечно! – тут же отозвалась Ида. – Потому что я будущая мать, мне необходимо хорошо питаться, чтобы ребеночек был здоровеньким! Даже индейцы это понимают!

Моника горько заплакала. Санта внезапно влепила ей подзатыльник:

– А ну слезы вытри и ешь!

– Я не могу… – простонала Моника.

– Можешь, – приказала Санта.

Варево было еще горячим. В жидкой каше плавали непонятные куски.

– Для пленных варят еду из самого нечистого, что есть на земле, – сказал Кер. – Ящерицы, змеи, жуки, черви. И заправляют плохой крупой, какой даже своих рабов кормить нельзя.

– Подумаешь, ящерицы, – бодро сказала я и пальцами выловила нечто. Ага, похоже, мне достался толстый червяк. Все выжидательно уставились на меня. В конце концов, а что такого страшного в червяке, подумала я, та же креветка, даром что сухопутная и без панциря. И откусила сразу половину. Моих товарищей по несчастью отчетливо перекосило. Я из чистого упрямства прожевала. Проглотила. – Н-да. Я думала, вкуса будет больше.

– А на что похоже? – с интересом спросил Макс. – А то мы тут червей не ели. К змеям я привык, а вот черви…

– На вареную куриную кожу, только без жира, – ответила я. – Да и по консистенции почти то же самое.

Макс хмыкнул и запустил руку в котел. Нашел червяка, съел.

– Фигня, – заявил он. – Но получше вареной змеи. Костей, по крайней мере, нет.

Через головы товарищей я видела ближайшего стража. Он глядел только на меня и с ужасом.

– Санта, а у индейцев есть поверья, связанные с людьми, которые едят червей?

– Есть, – она неспешно отхлебывала из пригоршни горячую кашу. – Если человек съедает червя и не сблевывает его, то это колдун. Колдунов так и испытывают – дают им червя.

– Зачем их испытывать?

– Чтобы недостойные не называли себя колдунами, конечно.

– И как индейцы поступают с колдунами?

– Мы сторонимся их. Они не той природы, что мы. Кто-то их так боится, что говорит, будто презирает. Их не пускают в дом, потому что, если колдуну не понравится, в саду засохнет священное дерево, и семье придется уходить в другую деревню. Но отказать колдуну в ночлеге нельзя, поэтому в каждой деревне есть шатер для такого гостя. Его ставят посреди деревни, колдун забирается в него, и каждый дом приносит к шатру еду, воду и чистую одежду. Если колдун не прикоснется к дарам, то жди засухи. Если попробовал от всего понемногу, а одежду забрал – будет хороший урожай. Если колдун хочет женщину, ему приводят ту, на которую он показал. Если она на следующий год не родит, потом десять лет не будет богатства, но не будет и бедности. Если родит одного мальчика – надо готовиться к набегу разбойников. Если родит девочку, то в тот год все браки будут богатыми и удачными. А если родит двойню, то рядом с деревней найдется золото.

– А что будет, если колдуна убить? – этот вопрос занимал меня больше всего.

– Дух, который помогает колдуну, отомстит за него.

– Полезная информация, – сказала я и доела червяка. – То есть колдуна нельзя казнить?

– Можно, если по справедливому приговору. Но надо задобрить Духа. А колдуны нарочно не говорят, какой Дух им помогает и как его задобрить. Поэтому Дух все равно мстит.

Макс кривился-кривился, потом встал и быстро ушел. Донеслись характерные звуки. Страж просветлел.

– Коммандер не колдун, – заметила Санта, – а ты колдунья.

– Давай подождем еще, – осторожно заметила я и выловила следующего червя.

Макс вернулся.

– Зря я утром рискнул болотной воды попить, – объяснил он. – Меня от нее сразу замутило. Я потом поем, когда желудок успокоится.

Стражи тихонько совещались между собой, поглядывая на меня. А я довольно быстро наелась и отошла. Небо стало хмуриться, вскоре посыпался легкий дождик. Страж выдал Керу глубокую плошку – собирать дождевую воду. Я поежилась, подумав, что мокнуть придется всю ночь, костра для нас не разведут, и к утру у всех, кроме, может быть, меня да Макса, начнется лихорадка.

К сумеркам дождь усилился. Ида ворчала и возилась под плащ-палаткой. Снова пришли два раба, натянули над ней легкий навес. Нам, естественно, укрытия не досталось, а Ида и не подумала нас позвать, хотя рядом с ней уместилось бы еще пятеро. Но куда там, ей же нужны удобства. Потоки воды не мешали комарам облеплять все открытые части тела, и я скоро устала сгонять их.

Мы сидели плотной кучкой, сохраняя остатки тепла. Спина к спине, бок к боку. В ямках на земле копилась вода. Раскисшая почва медленно просачивалась сквозь швы, и вскоре мне стало казаться, что под одеждой я грязнее, чем снаружи.

Стемнело. Ида захрапела.

– Вот же сука какая, – с чувством, но тихо сказала Дженни. – Макс, зачем ты с ней связался?

– Она не была такой, – за него ответила Санта. – Она была просто глупой и несчастной. А на Саттанге в нее вошел Дух и показал ее суть. На Саттанге в каждого входит Дух и показывает суть. Уж у кого какая есть.

Кер и Тан поднялись и отошли в сторону, поближе к стражу, который мог знать федеральный. Я услышала их жаркий шепот – несметные сокровища, и лежат удобно, жаль, что не удастся ими попользоваться… Я начала задремывать.

– Колдунья, – вдруг засмеялся Макс. – Я знал. Не зря тебя филологини ведьмой считали.

– Макс, – устало пробормотала я, – нас на практике учили есть такое, что ты от одного вида проблевался бы. И сырое, а не вареное. Думаешь, диверсанты таскают с собой месячный запас еды? Хрена. Лучше взять побольше боеприпасов. А жратва, она повсюду. Что найдешь по дороге, тем и сыт.

– Я все равно люблю тебя.

– Пошел ты…

Уснула я слишком быстро, так и не узнав, чем завершилась провокация Кера и Тана.

* * *

Разбудила меня муха, впившаяся в нижнюю губу. Я проморгалась, с трудом встала. Все тело затекло. Зато ливень прекратился, небо было чистым. Уже ни о чем не думая, я сходила до кустов, а потом стала делать зарядку. Сегодня я не имею права быть неуклюжей и неповоротливой.

В котле, залитые дождевой водой, на донышке лежали два червяка. А вот и мой завтрак. Черт, как же хочется лимона. Почувствовав чей-то взгляд, обернулась. Вчерашний страж едва заметно поклонился, мол, мое почтение. Я просто посмотрела ему в глаза. Он еще раз поклонился и отошел.

Ко мне подсел Кер.

– Его зовут Нун. Он из степняков. Отец не хотел, чтобы Нуна взяли в гвардию, поэтому спрятал и отдал на воспитание родне жены – те из города. Нун говорит на федеральном и хочет уехать в город, а лучше на Землю. Он сказал, что до казни минимум неделя, а то и две. Здесь скоро будет царь, он ждет в гости великих воинов, с которыми пойдет на битву. Пока гости не прибудут, нас не казнят. Потому что сейчас плохие дни для казни, а после битвы в честь победы надо приносить очистительную жертву, и после нее ждать еще несколько дней. Стража меняется через два дня на третий. Нун сейчас уйдет, а через два дня снова будет сторожить. Тогда он принесет сонного зелья для других стражей и проведет нас через лагерь. Он хочет убежать с нами. За это он хочет дом в деревне на Земле – для него все, что на небе, уже Земля, – жену и столько золотых колец, сколько убежит пленных. Еще он запомнил, что ты колдунья.

– Скажи ему, он получит, что просит.

– Но ты хотела уйти раньше.

– Запасной вариант не бывает лишним.

Кер тихо ускользнул. Я с тревогой следила за Гаем Вероной – он наше слабое звено. Но Гай выглядел не в пример бодрее, чем вчера, ходил и даже пытался улыбаться.

– Гнойник лопнул, – тихо сказал он Максу, – мне уже совсем хорошо.

Я ждала. Макс побродил туда-сюда и притерся ко мне.

– Сомневаюсь, что Гай после такого останется полноценным мужиком, – цинично заметил он.

– А лучше сдохнуть с колом в жопе и опять же не мужиком? – почему-то я разозлилась.

– Хуже, – согласился Макс. – Да, может, еще обойдется. Если не будет гангрены и мы хотя бы через месяц доберемся до врача.

– Если ты все еще планируешь идти в горы через леса – однозначно не доберемся. С таким-то балластом, – я указала подбородком на навес.

– А что предлагаешь ты?

– В город. Здесь километров двести. Тупо разносим консульство, и там должен быть челнок. Берем его и уходим в горы.

– Тоже вариант.

– Ты с Идой говорил?

– Нет пока.

– А чего ждешь? Чтоб у нее истерика от неожиданности приключилась или еще какая фанаберия?

– Делла, – Макс поморщился, – перестань. Она нормальная баба, мы же вместе служили, это мой второй пилот, все-таки. Просто у нее на нервной почве съехала крыша. Я знаю, как с ней обращаться. Это моя проблема, и я решу ее.

– Ну-ну, – только и сказала я.

Под мышкой свербило и зудело. Я сунула руку за пазуху, нащупала шишку размером с орех. Шишка была твердой и с нулевой чувствительностью. Странно. Я пошатала ее. Да нет же, это не мое. Ухватила попрочнее, стиснула зубы – и рванула. Шишка задергалась в пальцах. Я вытащила руку. Ну да. Овод-присоска, местный аналог земного клеща, только летающий. Надеюсь, он не разносит вредные для человека болезни. Я тщательно раздавила его, вытерла о штаны пальцы, испачканные в крови. Санта вздохнула:

– Их здесь тучи. Днем налетают, забиваются в одежду, ночью присасываются. Вас они любят меньше, чем нас, потому что у вас волосы на спине не растут. А мы с Моникой каждое утро снимаем с себя целые горсти. Спину скоро до мяса съедят. А еще тут есть маленькие белые болотные червяки. Если ходить умываться к болоту, то они залезают в обувь и прогрызают ходы в ногах. Поэтому всегда надо осматривать ноги. Если червяк уже прогрыз себе ход, он у тебя под кожей, и достать его оттуда очень трудно.

– Санта, а почему Моника не сказала, что беременна? Ведь она тоже понесла в храме.

– Мы не говорили, откуда мы и кто мы. Нас сначала как друзей приняли. Подумали, мы от той банды, даже гвардейцев всех оскопили за то, что они нас схватили…

Какая приятная новость, злорадно подумала я.

– Коммандер бы наврал с три короба, и мы бы выбрались. А Ида завопила, что она беременна, ее надо уважать, она зачала на священной земле… Это я виновата. Когда Моника понесла, я сказала при Иде: это особенный ребенок, его беречь надо. Ида запомнила. И всех нас выдала. Старейшины поняли и бросили нас в болото. А Иду берегут. Жаль, что я не все ей рассказала тогда. Женщину, которая носит особенного ребенка, не казнят. Ее обращают в рабство. Она рожает, кормит ребенка до года, потом его приносят в жертву. А мать душат и выбрасывают за ограду храма непохороненную. Потому что нельзя мужу брать жену на земле храма. И таких детей убивают. Но если ребенок уцелеет, он станет героем, а земля того храма, на какой его зачали, перестанет быть священной. Мои предки жили у одного храма, плохого, туда надо было относить половину всего, что добываешь, и тогда вождь велел моему прадеду тайком взять жену на храмовой земле. Прадед взял, и, когда жена сказала, что понесла, вождь собрал деньги со всей деревни и отправил прадеда с женой в город, а там он сел на корабль и улетел на Землю. Мой дед родился уже там, за небом. И когда моему деду исполнилось два года, тот храм загорелся и сгорел дотла. А дед служил в армии, был героем, и в жены взял оркушку. Я надеялась, ребеночек Моники уцелеет и тоже будет героем. А наш храм все равно пустой, никому не станет хуже, если он развалится. Но старики очень боятся, что земля перестанет быть священной, потому что тогда нельзя убивать землян, какие на нее приходят. А они не хотят, чтобы земляне приходили.

Проснулась Ида. Села, поморгала, потом вперевалочку пошла в кусты.

– Она как будто еще потолстела, – заметила я.

– Да, ее хорошо кормят. Как скотину для праздничного убоя, – ответила Санта. – Но она не толстая еще. Она распухла, потому что все время лежит и спит. В мокрых местах нельзя много лежать, тогда вода впитается в тело и будут болезни. Но Ида слушать не желает.

Ида вернулась, уселась, достала салфетку с остатками вчерашней еды и приступила к завтраку. В гордом одиночестве.

– Ей мясо дают, – вздохнула Санта, – и овощи, и травы, и хорошую твердую кашу, которую можно ломать руками на куски, такая она густая. Если бы Монике немного такой каши и овощей, у нее перестала бы идти кровь. Но Ида ни с кем не делится.

К нам снова сдрейфовал Макс. Присел на корточки, глаза блестели.

– Смена караула будет через десять минут, я уже видел, сюда идут. Делла, план?

– Нет плана. Я не знаю, как пойдет. Танцуй от меня.

– И ты называешь это – «нет плана»? – Макс засмеялся и ушел.

Санта поглядела на меня с суеверным ужасом:

– Делла, ты будешь драться с мужчинами?!

– А что? – удивилась я.

– Но женщине нельзя драться с мужчиной! Она должна подчиняться!

– Слушай, что за хрень, ты же в армии служила, там нет разницы – мужчина, женщина…

– Это там, – сказала Санта. – А мы здесь.

– Здесь совсем другие правила, да? – спросила я, чувствуя, как начнаю потихоньку закипать. – Знаешь, мне претит эта ваша индейская покорность. Думай обо мне что хочешь, хоть что я мужчина.

Санта даже отодвинулась. Долго разглядывала меня, потом изрекла:

– Наверное, ты действительно мужчина. Но если ты будешь драться, мы тебе поможем.

А с холма уже шла новая смена стражей.

* * *

С холма неспешно спускались восемь индейцев, один другого здоровей. Кажется, они были раза в полтора больше уходящей смены. Я смотрела и улыбалась. Мне было даже весело.

Военный университет, первое занятие. Пришел Кид Тернер, мы, такие радостные, приготовились к пафосной речи – нам же должны сказать, что мы будущие герои.

«Здорово, смертники, – начал Кид Тернер, и наша аудитория зашлась нервным смешком. – Друг дружку посчитали? Запомните лица. Три года вам учиться, и все три года будет отсев. Те, кого я выгоню, счастливчики. Остальные получат дипломы, контракты и поедут служить. Через пять лет службы от вашего курса останется половина. А до тридцати доживет только каждый десятый. Посмотрите друг на дружку – возможно, ваш приятель мертвец.

Ваша работа – грязь, кровь, лишения. И скромность. Ваших имен Родина не узнает. Вас будут помнить только на факультете. И даже тут никто не узнает, как и зачем вы погибли. Больше всех повезет тем, кто попадет в полевую разведку. Они погибнут под шквальным огнем противника. Другие станут диверсантами, и рано или поздно ошибутся, а напарник добьет, чтобы противник не взял вас живьем. А третьи пойдут в специальную разведку и окажутся в черной дыре диссидентских территорий. Вряд ли вас отправят в Шанхай, поэтому и похоронят не по частям, а целиком, но не дома. Вы кончите свою жизнь у грязной стенки, где до вас уже расстреляли десятки людей, и вы успеете разглядеть остатки их мозгов на каменной кладке. И вы будете рады концу, потому что он означает: пытки кончились.

Пытать вас будут. Каждый день. Вам нравится ваше тело, лицо? Внимательно рассмотрите их в зеркале. Все самое прекрасное будет изуродовано сразу и бесповоротно. Вас будут бить и рвать. Права человека? У вас их нет. Девушки, вас изнасилуют в первые же сутки, изнасилуют скопом, и будут насиловать каждый день. Молодые люди, к вам это тоже относится. И родное правительство не пошлет вам на выручку диверсионную группу. Никто не спасает провалившихся разведчиков.

Вы все еще хотите получить эту специальность? Добро пожаловать на факультет смертников».

Восемь индейцев. Ну-ну.

Либо я справлюсь, либо мне повезет быть убитой на месте, либо я получу все, что обещал нам, юным первокурсникам, мудрый Кид Тернер. Насчет смерти я не надеялась: эти умеют бить. Они избивают так, что живого места не остается, – но жертва притом вполне сохранна для полноценной индейской казни. Индейцы не любят, когда на колу вместо преступника оказывается шашлык. Им же интересно поглядеть, как оно, тело, корчится, как страдает. А какой смак в агонии шашлыка?

Уставшие стражи уходили. Их место заняли свежие, сытые, отдохнувшие дикари. Старший внимательно оглядел пленников, особое внимание уделил мне. Сделал знак своим. Четверо встали, отсекая мужчин, остальные пошли к нам. Ладно, пойдем, на сухой полянке, чай, и мне посподручней будет…

Я видела, как покорно легли на землю Дженни, Санта и Моника. Я стояла.

– Разденься и ложись, – велел мне старший индеец.

Я молчала и улыбалась. Он знаками показал – мол, делай то, что другие женщины.

– Перебьешься, – ответила я по-индейски.

Три его товарища уже отложили рогатины и сняли пояса, приготовившись к делу. Застыли, глядя на меня.

– Почему? – искренне удивился старший.

– Не хочу.

– Ты должна делать то, что делают все женщины, когда им приказывают мужчины.

– А ты мужчина?

Индеец рассвирипел. Я успела еще подумать – а справлюсь ли я с его рогатиной? – когда он схватил меня за плечо. Черт, тяжелый какой… так и спину сорвать недолго, с бросками тяжестей… Он грохнулся во весь рост, растянулся, и его соратники только-только поднимали головы, а я уже добралась до рогатины. А ничего, ухватистая, главное, чтоб достаточно острая оказалась. Стражник успел повернуться лицом ко мне, и лезвие вошло глубоко ему под челюсть. И тут же меня едва не снес Макс, метнувшийся к оружию индейца, уже взромоздившегося на Дженни…

Все было кончено в считаные секунды. Восемь трупов. Мужчины торопливо раздевали стражей, закутывались в их толстые плащи для минимальной маскировки, собирали оружие. Я поглядела в сторону Иды и поняла, что дело швах.

У нее медленно-медленно вытягивалось бесформенное лицо, разевался рот, выкатывались глаза.

– Макс! – крикнула я, показывая на Иду.

Все-таки она успела издать вопль.

Мы аж присели.

– Быстро! – опомнился Кер. – Делла, показывай дорогу!

Макс тащил упиравшуюся Иду, зажав ей рот ладонью. Ида тряслась в истерике. Ну да, я же глупенькая, чего меня слушать, а я говорила, что с ней проблемы будут. Но Макс же умный, он лучше знает… Ида всей тушей рухнула в грязь, Макс дергал ее вверх, а она каталась по земле, месила жижу кулаками.

– Надо уходить без нее, – неожиданно спокойно и трезво сказала Дженни. – Ее не убьют. А я умирать не хочу. Потом выручим.

Макс сумел-таки водрузить Идину тушку на ноги, сильно толкнул ее вперед. Ида пошла, пошла, ножки-тумбы заработали, но медленно, ужасающе медленно. Она разевала рот, как рыба на воздухе. Ну сейчас у нее еще и удушье на нервной почве случится. Господи, ну почему я все время жертвую собой, что за мазохизм, действительно надо бросить, а как бросишь, она заорет, как пожарная сирена, мы ста метров не пробежим, чтоб она не подняла по тревоге весь лагерь, и ведь будет еще считать, что мы гады, а она хорошая…

Пробежали мы целых двести метров. Я уже видела рощу с густым подлеском, вроде такую небольшую, только она прятала в себе глубокую балку, глубокую и длинную, заросшую колючками в мой рост, засыпанную валунами, по которым не пойдет индейская кобыла. До рощи оставалось каких-то полкилометра, можно одним броском достать, а там мы почти спасены, если не останавливаться, к ночи дойдем до леса, затеряемся, мы ведь сильнее мотивированы, чем те, кто рванет за нами в погоню, мы пойдем на пределе сил, потому что хотим жить…

– Я никуда не пойду! – взвизгнула Ида. – За мной прилетят спасатели! Я офицер и будущая мать! Это вредно для ребенка! Эта сука хочет меня убить! Я хочу, чтобы меня спасали нормальные люди! Я не собираюсь носиться по вашим дурацким лесам! У меня есть достоинство! Обращайтесь со мной как положено!..

Она спятила окончательно и бесповоротно.

Мы потеряли тридцать секунд. Те тридцать секунд, которые могли нас спасти. Потеряли на вразумление Иды Рафферти.

Нас нагнали верховые. Мы сбились плотной кучей, готовясь очень дорого продать свою жизнь. Нас окружили, но близко не подходили.

Прошло несколько минут. Показалась целая процессия – впереди ехал старец Хесс, за ним тянулась почтительная свита.

– Об одном жалею, – процедила Дженни, сжимая в руке нож. – Что у меня нет пистолета. Знаешь, кого я застрелила бы первым делом? Эту тварюшку Иду. Все беды из-за нее. И пусть меня потом судят за убийство заведомо беременной и психически неполноценной. Может, я никогда не доберусь до нашего суда. Зато она сдохнет вместе с нами.

Хесс остановился в двадцати метрах от меня. Интересно, что будет, если я сейчас метну рогатину? Достану ведь.

– Опять ты, женщина, – проскрипел он. – Тебя надо проучить. Положи оружие, женщине нельзя его носить. Все женщины пусть положат оружие.

– Размечтался, – вдруг выплюнула Моника. – Делла не женщина, а мужчина! И я мужчина. И Санта мужчина. И Дженни тоже мужчина. Здесь только одна женщина – толстуха. А мы не будем покоряться. Слезай с кобылы, я докажу тебе, что я мужчина!

К Хессу прискакал гонец, то ли уставший, то ли перепуганный.

– Они… они там убили всех!

– Убили, – повторил Хесс. – Значит, они не лгут и они мужчины. Накажите их как мужчин.

Он повернул кобылу и неспешно поскакал в лагерь.

* * *

Мы не сдались, нет. Мы еще подрались. Нас взяли сетями и притащили в самую гущу шатров и палаток. Туда, где в землю были вкопаны столбы. Всех, кроме Иды, привязали к столбам – за вытянутые вверх руки, спиной наружу.

– Санта, я не выдержу, – прошептала Моника.

– Выдержишь, – ответила ей индианка. – Ты сказала – ты должна доказать.

– А что мне делать?!

– Ругайся.

– Ругаться?! Но это же дурно!

– Ты уже не женщина, а мужчина. Мужчине не дурно.

– Хорошо, Санта, я так и поступлю, – пообещала Моника.

Бедный ребенок.

Плети. Нас выдрали плетьми. Без малейшей пощады. Моника быстро потеряла сознание, но так и не закричала. Я изобретала самые обидные оскорбления для палачей. Санта поддавала жару. Больно? Я быстро перестала осознавать боль именно как боль. Отупела.

Потом нас отвели на новое место – на вершину холма. Здесь было дерево с густой листвой, и под ним уже восседала Ида, укутавшаяся в мою плащ-палатку. Мы промолчали.

Еды нам не принесли, дали только немного воды для Иды. Она еще и возмутилась – почему не кормят, ей вредно голодать! Ей объяснили: за побег наказаны все, и если она недовольна, пусть скажет о том своим друзьям. Этим Ида и занималась весь оставшийся вечер. Она чехвостила меня на чем свет стоит. Твердила, что я завидую ей и стараюсь избавиться, потому что положила глаз на ее мужа. Макс валялся в полузабытьи, и спрашивать у него, когда успел жениться на этой дуре, было бессмысленно. А Ида обещала подать на меня в суд, когда за ней прилетят спасатели, так что лучше бы мне не возвращаться на Землю – там меня немедленно упекут в тюрьму. Потому что я пытаюсь спровоцировать выкидыш у почтенной дамы, дочери приличных родителей, жены, матери и офицера.

Мне казалось, я нахожусь в театре абсурда. Так не может быть. Не бывает таких злобных и ограниченных людей. Даже в дальних провинциях. Просто не бывает. А память подсказывала – еще как бывает. Те женщины, с которыми я служила в четвертом округе, ничем не отличались. Просто им не выпадало серьезных испытаний, и негде было показать свою сущность. А тем несчастным, кому выпало… Лучше не вспоминать. В конце концов, мне предстоит смерть ничуть не лучше той, какую приняли они.

Я то проваливалась в дрему, то выныривала. В лагере поднялся шум, но мне не было дела до него. Лишь к сумеркам я более-менее очнулась.

К холму во весь опор неслись трое верховых с кобылой в поводу. Подлетели к нам, остановились.

– Делла Берг! – отчеканил один. – Ты поедешь с нами.

– А если нет?

– Тогда мы привезем тебя силой. Царь хочет видеть тебя.

Так вот что за шум был днем! Патер явился. Ну ладно, повидаемся.

– Садись, – индеец показал мне заводную кобылу. – Говорят, ты мужчина, а мужчина умеет ездить верхом.

Тоже мне, придумал испытание. Я встала, спину опалило лютой болью, но я не подала виду. Индейская кобыла не так хороша для верховой езды, как обычная лошадь, но и не особенно от нее отличается.

– Для мужчины ты слишком мала ростом, – заявил индеец. – Может, ты карлик?

Примерившись, я вскарабкалась в седло. Стремян индейцы не знали, но мне-то что? Я в детстве без седла ездила – подумаешь, стремена… Мне бы в обморок не грохнуться, вот что важнее.

Индеец повернул свою кобылу и вскачь понесся вниз. Я скрипела зубами, у меня темнело в глазах, и я боялась только одного: упасть и свернуть себе шею именно сейчас. Именно тогда, когда есть шанс все-таки вылезти из западни. Не может быть, чтобы Патер хладнокровно послал нас на смерть.

Рядом с шатром старейшин появился еще один – в полтора раза выше и в четыре раза шире, с бунчуком на остром шпиле, с разряженной гвардией. Мои конвоиры объехали шатер и спешились у двух костров, на которых грели воду в огромных котлах. За кострами был шатер поменьше, и меня подтолкнули к нему.

Я вошла. Внутри были только женщины. Немолодые, судя по повязкам на шее – рабыни. Они наполняли водой большую бадью. Из-за их спин вышла старуха, придирчиво оглядела меня.

– Садись сюда, – она показала на бадью, – к царю нельзя грязной.

Я сбросила одежду. Старуха ничуть не удивилась, увидев мою располосованную плетью спину. Рабыни, поддерживая меня под локти, помогли забраться в воду. Когда горячая вода залила спину, я чуть не потеряла сознание. Старуха быстро сунула мне под нос горсть пахучих трав, в голове прояснилось.

– Я слышала, ты назвалась мужчиной. Ты стойкая, – похвалила старуха. – Моя сестра попала в плен и тоже была мужчиной. Ее казнили. Она не уронила своего достоинства.

Воду пришлось менять дважды, столько грязи с меня стекло. Старуха умело обработала мои раны, намазала каким-то холодным маслом, от которого кожа онемела, но боль пропала. Потом меня обрядили в индейское платье, новенькое, богато вышитое, зачесали волосы под тяжелый платок и накинули на плечи плащ.

Жаль, у них не нашлось зеркала. Но я и так чувствовала, что совершенно готова к аудиенции с любым монархом.

* * *

Что дело худо, я поняла с порога.

Царский шатер внутри был перегорожен ширмами и полноценными стенками из шкур. В самом центре оставалась большая круглая «комната» – не иначе, приемная. Или тронный зал. Посередине на возвышении стоял стул, на стуле восседало чудовище. Громадный индеец в маске-шлеме, полностью закрывавшей лицо, в плаще, поясе и сапогах. Ничего больше на нем не было. Золотая маска отделана рогами кобылы, драгоценными камнями и прочей мишурой. Пояс, плащ и сапоги тоже. Камни, естественно, тут гранить не умели, а потому богатство не поражало своим великолепием.

Индеец сидел, широко развалив колени и выставив на всеобщее обозрение мужские части. Высота его стула как нарочно была такой, что эти самые части оказались на уровне моего лица. Сильно пахло водкой. За плечом царя стоял Хесс, а с другой стороны юлой вертелся тот самый парень-переводчик, который был при первой моей встрече с советом старейшин. Кстати, они тоже тут были. Выстроились вдоль стен.

Боже мой, неужели вот это – Патрик Шумов?!

– Женщина, тебе оказана честь, – проскрипел Хесс.

– Я мужчина.

– Для царя женщина та, на которую он покажет пальцем. А какие у тебя органы, важно для твоих родителей, не для царя.

Хорошенькие у них тут обычаи, ничего не скажешь.

– Тебе оказана честь, – продолжал Хесс, – царь берет тебя в наложницы.

Я даже и не удивилась. Этот абсурдный день обязан был завершиться какой-нибудь космической глупостью.

– Прости, царь, но я отклоняю твое предложение.

– Ты не можешь отказаться, – встрял Хесс. – Царю не отказывают. Иди к себе, скверная женщина, и подумай. У тебя есть три дня, чтобы возрадоваться. Иначе тебя приведут силой.

Патрик не издал ни звука. Что ж, все понятно.

Хесс мигнул слугам, они подхватили меня под локти и практически вынесли из шатра. Там уже ждали верховые, те же самые, но без заводной кобылы.

– Иди, – велел мне старший, – обратно.

И я пошла. В дурацком длинном индейском платье, в неудобном плаще и толстом платке, в индейских шлепанцах, какие женщины носили только дома.

На нашем холме ярко горел костер. Меня встретили молча, одними лишь удивленными взглядами. Я не стала рассказывать. В любом случае, трое суток у меня есть. Завтра расскажу и посоветуюсь, что предпринять. Хотя думать тут не о чем: я ни капельки не сомневалась, что меня со всем моим «приданым» быстренько отравят. Оно, конечно, такая смерть легче казни, но не будет ли умнее подождать? Я еще не все возможности использовала.

Ночью у меня поднялась температура.

* * *

На утреннюю оправку меня практически несли – Санта и Дженни. Сама я идти не могла, падала. Мне безумно хотелось пить, губы потрескались. Воду давали только Иде, а она наотрез отказалась делиться. Потом мне немного полегчало – ровно настолько, чтобы я могла ясно видеть.

К счастью, земля на холме была почти сухой. Мужчины наломали для меня веток, уложили. Моей подушкой служили колени Макса, что, разумеется, вызвало взрыв негодования со стороны Иды. Она считала, я притворяюсь – на жалость бью, отвлекаю внимание от нее, такой достойной. Только сейчас я узнала, что мне досталось вдвое больше плетей, чем остальным, – за дерзость и призыв к мятежу.

– С Патриком ничего не вышло? – будничным тоном спросил Макс.

Я собралась с силами и рассказала. Санта поцокала языком. Макс рассмеялся, но усмешечка была кривой.

– Ну Патер… хваткий парень, своего не упустит. Улучил минутку, надо же. А потом, стало быть, можно и на кол со спокойной душой посадить.

– Нет! – гневно воскликнула Санта. – Ты не знаешь наших законов! Делла, если ты согласишься, тебя не казнят. У нас нельзя помиловать того, чья казнь уже назначена. Но пленника можно подарить. Тот, кто берет пленника себе, платит виру тем, кто поймал его, и тем, кто назначил казнь, и поступает с пленником как хочет. Еще пленник может отказаться.

– Мне сказали, что отказаться нельзя.

– Потому что царь, – согласилась Санта. – Поэтому по закону тебе дали три заката на раздумье, а потом придут и сделают так, как захочет царь. Если не царь, отказаться можно. Делла, я хочу тебе сказать очень важное. Когда за тобой придут, покажи на всех нас и скажи, что мы твои слуги.

– Зачем?

– Если господину дают жить, то его рабов не казнят. С рабами всегда поступают, как с их господином.

– Но вы ж не рабы.

– Слуги – те же рабы, только не навсегда. Тан и так твой слуга по слову, ему командир приказал, он послушался. А про нас скажи. А еще я тебе вот что советую. Когда мужчина берет женщину, он по закону берет ее со всем, что у нее есть: с ребенком, который еще не вышел из живота, со скотом, одеждой, золотом и рабами. Это все будет его. Если он женится, а потом захочет отдать жену другому, то все, что он взял с ней, остается у него, а он даст ей другое приданое – какое захочет. А если берет в наложницы, то через три года должен отпустить ее или взять в жены по закону. Если отпускает, то со всем, что у нее было, когда он брал ее. Если ты родишь ребенка раньше, чем через десять месяцев от первой ночи, то он считается твоим, и ты сможешь забрать его. Даже если ты родишь раньше времени, но от господина, все равно ребенок твой. А если позже – то ребенок останется с господином. Ты чужая, поэтому царю нельзя на тебе жениться просто так. Но если ты родишь ребенка, про которого все скажут – его отец царь, и он будет мальчик, то он будет царевич, а царь сможет жениться на тебе, и ты будешь царицей. А если девочка, то она будет царевна, но царю не разрешат жениться на тебе.

Мне люто захотелось удавиться.

– Понятно, – убито сказала я. – На одной чаше весов – моя гордость, достоинство и личность. На другой – жизни нескольких людей. Ничего, что я индейцев для краткости людьми называю?

– Нет, – ответила Санта серьезно, – у тебя нет весов. Потому что через три заката за тобой придут и уведут в царский шатер.

Я молчала. Я не ксенофоб нисколько, честное слово. Просто моя терпимость к инородцам и глубинная уверенность, что они такие же достойные и разумные, не распространяется на спальню. Спать я предпочитаю с мужчинами своего биологического вида. И вот хоть бейте меня – не только своего вида, но и своего цвета кожи. К возрасту и национальности я уже не так критична. Я ни капельки не осуждаю женщин, выходящих замуж за инородцев. Ну, любовь зла, полюбишь и козла, это всем известно. А вот про себя могу точно сказать: я сдохну от отвращения, если в меня вторгнется с понятными намерениями нечто чуждое. От отвращения к себе. Я прокляну свое тело, оказавшееся таким неустойчивым ко взлому. И за то, что оно делает мою личность беззащитной.

– Когда тебя приведут, царь спросит тебя, есть ли у тебя приданое. И ты скажи: есть слуги, они в плену с тобой были. Тогда приведут нас, и у каждого спросят: кто свободный, а кто слуга. Мы скажем, что мы твои слуги. Только если мы так все скажем, то нельзя лгать. Ничего, там, – она показала пальцем на небо, – мы будем твоими слугами за деньги. А Тана ты отпустишь, потому что у него контракт в армии. Но когда контракт кончится, он придет и тоже будет служить тебе за деньги. Тогда Духи скажут: хорошо сделано.

– Санта, проблема в том, что я не так уж богата и не могу содержать слуг.

– Так тебе царь даст много денег на прощание. Так принято. Ты будешь вельможей, а вельможе прилично иметь верных слуг-индейцев. Я умею вести дом, принимать гостей, воспитывать детей. Моника будет кухарить и убираться и еще шить. А Кер умеет водить машину, самолет и еще стрелять. Индейский мужчина – всегда хороший слуга. Он не соглашается служить, если не хочет, даже если его за отказ казнят. А если соглашается, то он хочет служить. Он будет почтителен к твоим старикам и безжалостен к твоим врагам. Тан будет слушать его приказы, потому что он младший.

– Так, секундочку, – спохватилась Дженни, – а что здесь делают слуги? Сказать-то не проблема, но нас же разоблачат!

– Не-ет, – Санта чуть улыбнулась. – Слуга делает то, что велит господин. Только спать на постели господина нельзя, и есть раньше него. Я научу.

– А что, выход, – сказала Дженни. – Дел, тебе лишняя служанка в моем лице не пригодится? Если что, я дипломированная медсестра с опытом работы. Запросто можно сказать, что ты – женщина-воин, а я знахарка из твоей свиты. А могу быть секретарем, стаж пять лет в корпорации, рекомендации в порядке. Образование у меня нефедеральное, но зато два диплома, а еще я старательная и быстро адаптируюсь.

Я не могла выдавить ни слова. У меня не было даже права упрекать их в том, что они не сомневаются: я обязана принять и вытерпеть грядущее унижение. Потому что для них это единственный шанс спастись от казни, несправедливой и жестокой.

– Хорошо, – проскрипела я, – когда меня спросят, я скажу, что вы пятеро – мои слуги.

– Я ослышался, или на женской половине полным ходом идет набор персонала? – слабым голосом окликнул Гай Верона. – А какие вакансии?

Я чуть откинула голову, чтобы слышали все:

– У меня нет особого выбора, что делать. Удавиться или лечь под царя. Но можно воспользоваться ситуацией и выторговать для всех помилование. Все, кто хочет назваться моим слугой и придумать, чем он у меня занимается, считаются моим приданым, а потому казни не подлежат.

– Ага, – заинтересованно протянул Гай и подвинулся ближе. – Я не ксенофоб, осуждать не стану, опять же, тут другие вопросы решаются…

– Даже не надейся, что я стану тебе прислуживать, – горделиво заявила Ида. – Я знаю, зачем ты все это затеяла. Готова даже индейской подстилкой быть, лишь бы меня унизить. Только не дождешься. Я из хорошей семьи и жена благородного человека. Не тебе, быдлянка, мной командовать.

Я вздохнула. Удивительный все-таки человек Ида Рафферти.

– Дел! – окликнул Макс. – Имей в виду. Хоть командиром личной гвардии, хоть навигатором. Правда, Патрик сильно пожалеет об этом решении. Я отсюда не стронусь, пока ты не уедешь. А держать в непосредственной близости от себя дерьмо вроде меня… опасно для царского здоровья.

– Макс! – оскорбленно воскликнула Ида. – Ты что?! У тебя совсем нет гордости?!

– Ида, помолчи, – осадил ее Макс. – Дел, за Иду не беспокойся, я объясню ей.

– Ты уже ей объяснил! – не выдержала я. – Сейчас были бы в сотне километров отсюда, если б ты умел объяснять!

– А если она такая гордая, пусть отправляется на казнь, – заявила Дженни. – Что за дела, она такая вся из себя, ее тут на руках должны носить и спасать, всячески ублажая ее самолюбие?!

– Меня, в отличие от вас, не казнят, – с торжеством сказала Ида. – Мне так и сказали. Потому что я ношу ребенка, зачатого на священной земле.

– Конечно, тебя не казнят, – ответила Санта. – Ты родишь, через год ребенка отберут и заколют на алтаре, а тебя удавят и выбросят в лес.

У Иды вытянулось лицо, пошло красными пятнами.

– Что вы меня тут запугиваете?! Да вы сговорились! Вы нарочно треплете мне нервы, чтобы я скинула ребенка! У вас такой план! Я в суд подам, как только прилетят спасатели! Я вас всех засужу! Всю жизнь по тюрьмам таскаться будете…

– Заткнись, – велела ей Санта таким тоном, что Ида действительно заткнулась. – Если кто-нибудь из пленных возьмет тебя в жены по нашему обычаю, то ты будешь принадлежать ему, а он – служить Делле. И Гаю не надо ничего говорить, потому что он был рабом и принадлежал Монике, потом Кер назвал его слугой по слову, а Кер будет служить Делле.

У меня внезапно закружилась голова, мир перед глазами качнулся и поплыл. Голоса женщин куда-то удалились, вместо них появился однотонный звон в ушах. Я вдохнула раз, другой…

На лицо упали капли. Я моргнула несколько раз, заставила себя вынырнуть из мглы, в которой не было ни боли, ни страха, ни дурноты, ни самого страшного – всепобеждающего идиотизма. Надо мной на корточках сидела Моника с баклажкой воды.

– Пей, – сказала она.

Я сделала несколько жадных глотков. Желудок отозвался коликой, но я заставила его удержать жидкость.

Чуть поодаль Санта, уперев руки в бока, ругалась со стражей. Она говорила так быстро и с такой экспрессией, что я не разбирала и трети ее слов. Слева, демонстративно сжав губы, восседала Ида с мокрыми от слез щеками.

– Санта отняла у нее воду, – рассказала Моника. – А коммандер не позволил ей драться. Теперь она плачет и твердит, что мы убили ее ребенка, которому нужна вода. Ты ушла в гости к Духам. Это опасно, если уходишь надолго. Если человек долго гостит у Духов, он может остаться там навсегда, и тогда его надо позвать обратно, и для этого нужна вода.

– Обморок, – односложно объяснила Дженни. – У тебя был обморок. А Санта рассердилась и пошла ругаться со стражей. Кажется, она хочет, чтобы позвали Нуна, того индейца, который знает федеральный. Не знаю зачем.

Зато Санта отлично знала, зачем ей Нун. Через полчаса ругани она добилась своего: охрана криком вызвала мальчишку из ближайшего шатра и послала его за Нуном.

Суета усилилась, потому что Иде принесли еду и свежую воду. Она с довольным ворчанием развернула салфетку, и я едва успела повернуться на бок. Меня вырвало. Господи, они выдали ей кусок непрожаренного мяса. Мяса с кровью, свежего, и меня от этого запаха вывернуло, как тогда в лесу.

– Что это с ней? – я обнаружила над собой одного из стражей.

– Мясо, – зачем-то прохрипела я. – Ненавижу этот запах.

– Мясо? – простодушно удивился индеец. – А что же ты ешь, если не мясо?

– Я тебе говорю, она колдунья, – затрещала Санта. – Ей надо все по-другому. Придет Нун, у него спроси. Ей нельзя мясо, а можно толстых червей, и овощи, и крутую кашу. А мясо ей Дух запретил, вот поэтому она не может даже нюхать.

Страж скривился.

Пришел Нун. Стража, которую никогда не дрючили Уставом, столпилась рядом со мной.

– Да! – твердил Нун. – Колдунья! Могущественная! Я сам видел! Она превратила женщин в мужчин, а мужчин в женщин! По одному слову сбылось так, что женщины стали мужчинами, а восемь сильных мужчин превратились в женщин и позволили себя зарезать! Те восемь даже не ранили никого, сами поглядите – на пленных нет ран от оружия! Да все уже знают, все старухи только и говорят, что надо задобрить колдунью!

– Ты лжешь как трус! – вопил в ответ страж. – Ты глупый степняк, не бывает женщин, чтобы колдовали как мужчины!

– Она мужчина, а не женщина!

– Так она в женском платье!

– Она делает то, что велит ей Дух!

– Никакой Дух не станет помогать женщине убивать мужчин!

И вдруг стало тихо. Очень тихо.

Нун прищурился:

– Совсем никакой? Ты уверен?

Страж выругался и отошел.

– Я созову старух, – сказал Нун Санте. – Это по их части. Я мужчина, мне не должно. Если она такая колдунья, как я думаю, должны собраться старухи и задобрить ее.

Санта пристально посмотрела на него и загадочно сказала:

– Я тоже думаю, что она такая колдунья. Потому что я видела. Много такого случилось, что указывает на ее Духа. Иди, зови старух. Но перед тем скажи, чтобы сюда принесли большую баклажку чистой воды для питья.

Нун ушел. Я продышалась и спросила у Санты:

– Зачем? Санта, я ж не колдунья на самом деле, и ваши старухи вмиг разоблачат меня.

Санта окинула меня долгим взглядом:

– А я думаю, что ты настоящая колдунья. Такие, как ты, рождаются редко. Очень редко. В других колдунов вселяются обычные Духи, а в таких, как ты, – Мать Чудес. Я думаю, тебя послала она.

– Ничего, что я не индианка?

– Она тоже сошла с неба, как и ты. Не спорь. Другие колдуны должны учиться, а такие как ты – нет, потому что их выбрала Мать Чудес и ведет своей золотой рукой.

Я смирилась. В конце концов, спорить бессмысленно. И терять мне нечего – когда на горизонте маячит палаческий кол, а надо спасти не только себя, но и товарищей, что угодно будешь врать и кем угодно притворяться. Подумаешь, колдунья. Не самое дикое из всех доступных-то вариантов.

– О чем ты думаешь? – отмахнулась Санта. – Если ты вправду избрана, то тебя не казнят. Мать Чудес – самая могущественная, она может брать людей откуда хочешь, хоть из-за неба, и посылать куда Ей надо. Не забудь только сказать, что мы – твои слуги.

– А если меня казнят, Санта?

– Значит, Матери Чудес ты больше не нужна.

Ну спасибо. Великолепная перспектива, ничего не скажешь.

* * *

Делегация старух в количестве двенадцати особей одна другой морщинистей явилась через полчаса. Старухи поражали не только седыми короткими космами и выраженными усами, но и роскошной одеждой. За ними прятались две девчушки – явно служки.

Старухи усадили меня, долго цокали языками, слушая рассказы о моем «подвиге». Похоже, если женщина убивала мужчину, это воспринималось как нарушение миропорядка.

– Она слабая, – изрекла одна старуха.

– Она голодная, – объяснила Санта. – Ей не дают еды. Ей нужна колдунская еда.

Старухи переглянулись.

– А что ты хочешь? – спросили меня.

Думать мне было не о чем.

– Я хочу простой еды. Вот этих толстых червей, но желательно подсоленных. Еще хочу кислого фрукта… – тут я поняла, что вряд ли старухи знают, что такое «лимон». – Санта, здесь растет что-нибудь, похожее на наши лимоны по вкусу?

Она удивилась:

– Ягоды жи-жи? Ты хочешь ягоды жи-жи?

Старухи аж попятились.

– Я не знаю, что это такое, – честно сказала я. – Если это кислое и сочное, но не ядовитое – да, хочу. И еще, Санта… Ты знаешь, что такое острый перец? Есть у вас пряности?

Санта оторопела. Потом отошла к старухам:

– Принесите ей червей, которых наловили в ручье, опустили в соленую воду и насадили на прутья еще живыми. Пусть они будут пожарены над углями очага. И еще принесите зеленых ягод жи-жи, и еще огонь-ягод. Огонь-ягод возьмите несколько, красных и зеленых, больших и маленьких. Делла, ты хочешь еще другой еды?

– Я хочу, чтобы накормили моих слуг. Дайте им каши с овощами и вареной рыбы.

Старухи переглянулись:

– Ты кормишь слуг сладкой рыбой из реки? Должно быть, это нужные слуги.

Я промолчала. Старухи отошли, а я тихонько спросила у Санты:

– И что не так с рыбой? Санта, извини, если что не так, просто не могу больше даже нюхать мясо, не выношу его вида, но вам нужно поесть, а рыба – она ничем не хуже… К тому же мы в храме ловили ее и ели…

Санта и Моника глядели на меня почтительно.

– Сладкую рыбу можно есть лишь тем, кто в храме служит Духам. Остальным можно кушать рыбу, но только сушеную, и зимой, когда нет овощей, – пояснила Санта. – В наших деревнях ловят рыбу, но то, что для себя, всегда сушат. А свежую отдают в храм. Да, мы в храме ели ее. Но это было не по закону.

– То есть я одним махом занесла вас в жреческое сословие? – мне стало весело. Ну, чудить так чудить. В конце концов, это языческий мир, в нем о человеке судят по тому, чего он требует для своего комфорта. Если он требует для своих рабов жреческой еды, то кто он сам? – Будем надеяться, что ваши червяки усвоятся у меня и в этот раз.

Сначала у нас появилась вода. Четыре ведра. Стражи уже и не вякали, похоже, они побаивались, что я могу превратить их в женщин. Их можно было понять: все они выросли в деревнях, где колдунов сторонились, но задабривали. Поэтому кроме воды у нас внезапно появились циновки, которых хватило на всех, и кусок полотна, которым отгородили отхожее место. Прибежал вовсе уж посторонний индеец, бросил мне к ногам тяжелый сверток и немедленно удрал. Развернув подношение, мы обнаружили, что это походный навес от дождя. Причем кожаный навес. Кольями для его установки нас обеспечили стражи.

Воды хватило не только для питья, но и для минимальной гигиены. Я зацепилась взглядом за Гая Верону. У Гая были проблемы, ему было плохо, но он старался улыбаться, хотя иногда серел от приступов боли. Почему-то я подумала: если он так хорошо терпит боль, может, он и перевязку без наркоза выдержит? Положим, я владею приемами только первой помощи, но ведь Дженни медсестра, да и Санта уже доказала, что умеет обрабатывать раны…

Передо мной присел стражник.

– Я верю, что ты великая колдунья, – сказал он. – Я не хочу обижать тебя. Но старики велели не выпускать тебя. Скажи, чего ты хочешь, чтобы не уходить отсюда, и моя семья даст тебе это.

– Еще ведро воды, но теплой, такой, чтобы руке не было больно. И еще полотна, чистого, куском и лентами. И еще спроси у Санты, какие травы нужны, чтобы очистить гнойные раны. Еще мне нужен острый нож. Нож потом отдам. И костер, разведенный на камнях. И чистая одежда для всех.

Индеец поцокал языком:

– Ты много просишь. Я подожду, чтобы снова пришли старухи. Хочу сам увидеть, что ты ешь колдунскую еду. Когда так будет, моя семья даст тебе то, что ты хочешь. А ты за то скажи обо мне Той, кому служишь, будешь ты живой или мертвой.

Я покосилась на Санту, она едва заметно кивнула.

– Я скажу о тебе, каков ты, не прибавив ни слова лжи, не утаив ни слова правды. И пусть Она решает, что дать тебе взамен.

У индейца округлились глаза, и его словно ветром сдуло. Санта негромко засмеялась:

– Ты как будто много лет вызнавала колдунскую науку. Такие обещания даешь…

– А что, это много?

– Нет, но такие слова говорит только настоящий колдун. Обычно говорят так: попрошу, чтобы твой скот был жирным. А ты большие слова говоришь. Он еще с Нуном перемолвится, узнает, что ты великая, и вовсе забоится. Ведь когда колдун говорит Духу правду, Дух и дает по правде. А еще страшно, что твой Дух – поистине велик. Никто, кроме Матери Чудес, не может совершить волшебство.

Я хмыкнула. Мне очень сложно вообразить себя в качестве колдуньи или жрицы.

– Эх, если бы все это было правдой… Нам бы только от казни уйти.

– А ты не думай о том. Придет время, Она проявит силу свою.

Я насторожилась:

– Санта, ты что, сама в это веришь? Ну, что я… как бы это сказать… ну, проводник воли твоих богов?

– Да, верю, – просто ответила индианка. – Потому что знаков уже было довольно.

Я не нашлась с ответом.

* * *

События разворачивались так, что я сама поверила в удачу.

Пришли старухи. Мне на куске чистого полотна подали обед – два десятка ровных, румяных, отлично пожаренных червей. Старуха опустила подношение к моим ногам, сама присела и ловко оторвала червям головы. Я попробовала. У жареных вкус был несомненно лучше, чем у вареных. Пропало ощущение, что жуешь куриную кожу.

Пока я ела, на меня глядели все – и старухи, и стража, и мои товарищи.

– Ну как? – не выдержал Макс.

– Да как тигровая креветка, – честно сказала я. – Только без панциря.

Он засмеялся:

– Я помню, ты любишь креветки.

– Очень вкусно, – сказала я старухам.

– Ты выдержала малое испытание, и мы видим, что ты колдунья, – сказала старуха. – Но тебя называют великой колдуньей. Мы хотим еще испытать тебя. Если ты выдержишь, то мы станем почитать тебя как великую. Если нет – как малую.

– И что за испытание?

Старухи не ответили. Вместо того они протянули мне нечто, завязанное в платок. Я раскрыла его. Внутри был розовый, толстый и сырой червяк. Я потрогала его, он дернулся.

– И что мне надо с ним сделать?

– Съесть.

– Отлично. Я не знаю всех обычаев. Как правильно его съесть?

Старуха поморгала.

– Ты можешь оторвать ему голову, она твердая, как кость. Тело ты должна взять в рот целиком.

– Жевать-то можно?

– Если ты сумеешь.

Ла-адно… Я решительно оторвала червю голову и поняла, в чем засада. Он начал бешено извиваться. Ну да, такое проглотишь, а оно в желудке начнет выплясывать. Сблюешь как миленькая. Я решительно засунула в рот эту гадость и прикусила зубами. На язык брызнул сок – сок как сок, напоминает рыбный бульон, только несоленый. Размолов зубами червя на такие кусочки, чтоб там точно нечему было шевелиться, проглотила.

Старухи ждали, внимательно следя за моим лицом.

– Можно кисленьким закусить? – осведомилась я.

– Теперь тебе можно все, великая колдунья, – изрекла старуха и отошла, поклонившись.

Старухи переглянулись – и выложили следующую порцию еды, побольше, но попроще, уже для «слуг». А мне, на другой салфетке, протянули горсть ягод странного вида. Я подозвала Санту, шепотом уточнила, что тут есть что. Ягода жи-жи была похожа на крупный волосатый крыжовник.

– Ее надо чистить?

– Как хочешь, – ответила Санта.

Я откусила. На язык попала кислота, губы и десны обожгло, и даже горло чуть-чуть схватило. Конечно, это был не совсем лимон, но, боже мой, какой приятный вкус! То, что я хотела.

Огонь-ягоды действительно напоминали перец, только отдушка была не как у паприки, а скорей как у соленого помидора. Отличная приправа, как по мне. Я попробовала и красные ягоды, и зеленые, нашла, что зеленые лучше – мягче и сочней.

Мои товарищи перестали задаваться глупыми вопросами и быстро разбирали рыбу. Моника налегала на кашу с овощами. Величественно подплыла Ида, я сжалась, ожидая, что сейчас она ляпнет какую-нибудь феерическую гадость, и я окажусь в дурацкой ситуации: меня же считают ее госпожой, а госпожа обязана наказать рабыню за дерзость. Но я ведь не могу этого сделать!

– В Средние века тебя сожгли бы за колдовство на костре из сырых дров, – заявила Ида. – Жаль, что сейчас нельзя этого сделать. Ты лжешь, ты на самом деле ничего не можешь. Вот приедут спасатели, и я подам на тебя в суд за унижение. Ты нарочно делаешь все, чтобы унизить меня. Потому что я офицер, жена и будущая мать, а ты никто, и ты мне завидуешь.

Я промолчала. На беду, одна из старух знала федеральный.

– Ты позволяешь говорить ей поносные слова?!

Я пожала плечами:

– Она носит ребенка, зачатого на священной земле. Духам нужен этот ребенок. Я терплю, потому что так пожелали Те, кто выше нас.

– Ах ты еще и моего ребенка хочешь отнять?! Да ты просто…

Ида схватила в горсть оставшихся у меня червей и тут же затолкала их себе в рот. Вскочивший Макс ничего не успел сделать, она уже жевала и торопливо глотала, выпучив глаза. Старухи оцепенели. Ида, которую Макс оттащил, вырвалась и схватила еще ягод. Я аж глаза прикрыла, представив, что сейчас начнется.

И точно.

Иду перекосило, из глаз полились слезы, она попыталась запить водой – но кто запивает водой лимон и перец?! В следующую секунду она неприлично резво побежала за дерево, ее вырвало.

Старухи переглянулись.

– Она сошла с ума, – тихо сказала я. – Давно, еще когда только узнала, что носит ребенка.

– Отдавать ребенка Духам тяжело. Наверное, Духи отняли у нее разум загодя, чтобы она не стравила плод и не спаслась через это. Чтобы она стала глупая и захотела родить. Да, Духи так делают, – согласились старухи.

Ида из-за дерева выкрикнула:

– Ты дрянь, извращенка! И вкус у тебя дурацкий!

– Конечно, – вдруг сказала ближайшая ко мне старуха, – ведь колдуны всегда едят ту еду, какую не могут другие. Потому они и колдуны. Скажи, великая колдунья, сыта ли ты, довольна ли? Мои рабы наловили много толстых червей, я поднесу их тебе.

– Да, – ответила я. – Принеси их. И два десятка птичьих яиц, от тех птиц, каких вы держите дома. Еще немного соли, меда и трав, какие вы едите обычно.

Черт, кажется, я начинаю входить в роль, потому что моя просьба не вызвала никакого удивления. Напротив, старухи обрадовались: ведь так легко, когда не надо угадывать желания колдуна. Опять же, насколько я поняла, моя просьба не казалась чем-то из ряда вон выходящим.

Давешний индеец, который все понял, уже укладывал камни для очага. Вокруг стало шумно, появились какие-то женщины и дети. Горка подношений у моих ног росла, мои товарищи повеселели, и стало казаться, что жизнь налаживается.

– Джен, – позвала я, – сейчас принесут теплую воду, тебе придется вспомнить медицинские навыки. Всем надо обработать раны.

– Я уже подумала об этом, – просто ответила девушка. – Как бы то ни было, надо пользоваться моментом. Неизвестно, что нас ждет завтра.

Она как в воду глядела.

* * *

Мы успели и наесться, и напиться, и переодеться в чистое. Наплевать, что оно индейское, главное, что свежее и не рваное. Ида, основательно поплакавшая, но не нашедшая сочувствия, уснула. Старухи натащили всяких мазей, Дженни обработала раны. Дольше всего пришлось возиться с Гаем Вероной. Он поначалу стеснялся, потом мы уговорили его, и я поняла, отчего он так упирался: пах превратился в сплошную рану, и Гай боялся услышать свой приговор.

– Ну, я не врач… – пробормотала Дженни, – но лечиться тебе придется долго. Очень долго.

– Есть ли смысл… – вздохнул Гай.

– Не знаю, – ответила Дженни. – Возможно, детей у тебя не будет.

– У меня уже есть дочь. Да разве в этом дело?

– А-а, – догадалась Дженни. – Нет, это-то вылечат. Шрамы останутся, но когда они кому мешали?

Старухи отчего-то забеспокоились. Та, которая знала федеральный, приблизилась ко мне и сказала:

– Великая колдунья, разреши наш спор. Люди говорят всякое. Говорят, что тебя взяли в плен на священной земле, в храме. И потому тебя надобно казнить со всем уважением к твоему сану. Другие говорят, что не в храме то было. Говорят, ты превратила восемь сильных мужчин в слабых женщин и велела убить их. За это положена казнь. Но еще говорят, что те мужчины знали – ты колдунья и тебя нельзя оскорблять. Ты убила их, потому что они оскорбили тебя. Но за оскорбление колдуна карают не только отцов, но и их первенцев. Мы не знаем правды. Скажи сама, как быть.

Я переглянулась с Сантой. В общем, терять нам нечего, нас уже приговорили.

– Я скажу. Я знаю обычаи. Я была в старом храме со своими слугами. За то, что Духи позволили мне там жить, я заплатила честную цену. Я привела туда много плохих людей, и я не прикоснулась к ним, Духи сами взяли их. А других плохих людей мы убили сами, но мой слуга знает слова, и Духи поняли, что мы убили плохих людей для них.

– Ты устроила Духам пир? Ты великая колдунья!

– Я нарочно брала плохих людей, чтобы Духи сразу захотели насытиться ими. Я ходила на Большое Поле, где поселились те, кого проклинают во всех лесных деревнях. Чужаки. Я выманивала их и приводила в храм. Еще я велела своим слугам стеречь лес. И когда плохие с Поля приходили в деревни, я и мои слуги убивали их, и всех забрали Духи. Духи теперь долго будут сытыми, так много плохих людей я привела им. Когда плохие увели в плен женщин и детей из деревни, я велела своим слугам отбить их у плохих, и всех отбили, и еще отбили вон ту рыжую чужачку, которая попросила меня, чтобы я взяла ее в служанки, и я взяла. Она умеет лечить раны и знает о других болезнях. Она рассказала мне про плохих людей. Они совершили святотатство, какому нет прощения. Они украли святыню из храма. И мой долг – вернуть ее народу Саттанга. Для того я и пришла с неба.

Старухи качали головами.

– Скажи, великая колдунья, кто еще может сказать про твои слова, что так и есть?

– Я могу! – живо воскликнула Дженни, которой на ухо переводила Санта. – Я видела! Пришли индейцы, много, и принесли большой-пребольшой ящик. Тех индейцев всех убили. И ждали, что придет лодка с неба, и заберет этот ящик. Лодка пришла, но слуга колдуньи, – Дженни показала на Макса, – сломал ее, и лодка не смогла опуститься на землю, так и улетела назад. А я видела тот ящик. Он стоит в подземелье. В нем нет щелей, совсем нет. Но каждую ночь после заката он начинает светиться, и всем плохим становится тоскливо, а ящик сияет до рассвета. Никто не знает почему. Я пошла туда и помолилась, чтобы мне можно было спастись. Как только я помолилась, на следующий день пришла великая колдунья и меня спасла. И она не просто посылала слуг в бой, она сама билась, как ваши мужчины не умеют.

Старухи слушали с окаменевшими лицами.

– Многие могут сказать, что это правда, – добавила Санта. – Много лесных деревень, куда ходили слуги великой колдуньи. Спросите у людей, и люди скажут правду. Они покажут вещи, какие остались от плохих людей, что вошли в храм и не вышли.

– Я скажу дальше, – продолжала я. – Когда я взяла в служанки Дженни, то поняла, что надо делать. Надо идти и звать на помощь наших воинов. Мы попрощались с Духами и ушли, похоронив за собой все, что остается после человека. Мы ушли далеко, в деревню. Там была простая земля. Мы пересекли реку, и тогда на нас напала гвардия. Моих слуг схватили, а я отвела глаза напавшим и спаслась. Я вернулась в деревню, увидела, что все убиты и брошены непохороненными. Я стала готовить их для похорон. Из лесу вышли еще двое, и они помогли мне. Я зажгла большой костер, в котором сгорели мертвые тела. Потом я поехала в город, к людям моей крови. Я зашла к ним в дом, попросила воды и еды. Они насыпали мне яд в питье, от которого я уснула. И проснулась здесь, где меня призвали к Хессу. Он произнес неправедный приговор. Когда меня привели к болоту, где держали в плену моих слуг, я догадалась, что один из индейцев чтит правду, и велела моим слугам поговорить с ним. Его зовут Нун, и спросите его. Он видел, какую пищу я ем, и сказал своим товарищам, что я колдунья. Утром он повторил эти слова тем, кто пришел ему на смену. Но они не послушали его. Они захотели получить от меня силой то, что обычно получает мужчина от женщины. Я убила одного, раздала оружие своим слугам, мы убили остальных. И пошли прочь. Жена моего слуги утратила разум по воле Духа, она кричала и делала глупости, поэтому нас поймали. Хесс наказал всех как мужчин, и все доказали, что они мужчины. Теперь ты знаешь мою правду.

Старухи ужаснулись.

– Хесс совсем спятил! – воскликнула одна. – Великие беды падут на Саттанг, если вожди да вельможи перестанут чтить заветы предков! Нельзя оскорблять колдуна. Нельзя хватать того, кого отпустили сами Духи.

– Какая страшная правда у этой колдуньи! – добавила вторая. – Только великую колдунью Духи пошлют в мир с такой правдой!

Они причитали, ворчали и ругались. Потом старшая сказала твердо:

– Надо привести сюда первенцев. Пусть великая колдунья сама скажет.

Господи, только этого мне не хватало. Я уже не питала иллюзий насчет Саттанга и всерьез опасалась, что мне предложат собственноручно провести резню первенцев.

Не сильно-то и ошиблась, к слову.

Пришла целая толпа. Женщины вели мальчиков – от года до десяти примерно. Восемь детей. Дети шли молча, с обреченными лицами, сжав губы. Матери поставили их на колени в ряд передо мной и застыли за спинами, придерживая детей. Старуха протянула мне нож:

– Вот. Решай. Можешь приказать своим слугам заколоть их. Дети плохих отцов тоже плохие.

Ну все, с меня хватит.

Я провернула нож в ладони – и протянула его старухе рукояткой вперед.

– Мое решение может быть оспорено?

– Нет.

– В том, что те мужчины были плохи, виновен весь род. Их отцы, братья, сестры и жены.

У старух окаменели лица.

– Несправедливо наказать лишь первенцев, как будто остальные не виновны. Я назначаю кару не только первенцам, но и всему роду, из какого произошли их отцы. И наказание кладу такое. Первенцы должны загладить вину своих отцов, которые оскорбили не меня, но высшие силы, каким угодно было привести меня на Землю-Без-Имен. Для того я запрещаю этим мальчикам становиться воинами. Пусть они пасут скот, пашут землю и растят зерно для каши, пусть ищут воду и золото, пусть торгуют и изучают законы. Я позволяю им браться за оружие лишь для охоты на дикого зверя, для обороны своего дома и для защиты жизни своей и родных. Я запрещаю им служить воинами за деньги и ради славы. А их родам я назначаю следить, чтобы эти мальчики не умерли, не попали в плен, не остались без потомства. Я запрещаю их родам продавать этих первенцев в рабство или отдавать за долги. Если первенец захочет уйти за небо, то весь род обязан последовать за ним, так, как будто им приказал вождь. Я запрещаю родам отдавать в другие роды матерей первенцев, как будто они худые жены, но коли сами захотят – пусть идут. А лучше пусть остаются в роду своего мужа, и пусть отцы их мужей кормят их как сестер. И как будет это сделано, с их родов снимется вина за плохих мужчин.

Стало подозрительно тихо. Я подумала, что назначила слишком тяжелую кару. Ведь индейцу проще всего добыть золото и славу в гвардии. Я же обрекла этих мальчишек на мирную жизнь, которую здесь не особенно уважали. С другой стороны, если бы их убили, то золота и славы точно не видать. Но, может быть, здесь считают – лучше быть мертвым, чем бесславным?

– Мудрое решение, – изрекла старуха. Оглянулась на товарок. – Мудрое!

– Да, по старому закону первенцев не закалывали, – поддержала ее товарка. – Их обращали в рабство.

– Точно! Точно! И еще Духам служить отправляли! Какое наказание Духи положат, такое и выполняли! Мудрое решение! По старине и правде!

– Да, – медленно и густо сказала главная. – Большое решение. Очень большое. Славное решение. Когда кара на весь род падет, никому уже не захочется воспитывать дурных сыновей. Правильное решение. Отныне и мы станем судить так.

Я смотрела на одну из женщин. Она прижимала к груди годовалого мальчишку. Совсем юная девчонка. Ее муж погиб, возможно, от моей руки. А теперь она привела ко мне сына. Скорей всего, единственного. И вряд ли ее кто возьмет теперь замуж – после первого-то мужа-неудачника. Что ж, пройдет немного лет, и у нее снова будет кормилец. Индейские дети рано взрослеют. Да и семья ее мужа вынуждена будет помогать.

Когда старухи ушли, Санта придвинулась ко мне:

– Делла, ты хорошо знаешь наши законы.

– Да вовсе не знаю.

– Мудро судишь. Женщины очень довольны. Я сказала, что царь хочет взять тебя на ложе. Все сказали – хорошо бы в жены, добрая вышла бы царица. Если так, тебя полюбит народ. У нас давно не было хороших цариц. Все сидели на женской половине и шили одежду да рожали детей. А в старину наши царицы вершили суд. Был совет стариков и был совет старух. И царь правил мужчинами, а царица женщинами. В те времена, говорят, взрослый мужчина не смел перечить своей матери, а сына мог и побить за то, что он невежлив со старшими женщинами. То было время, когда Мать Чудес сошла с неба по золотой лестнице. Сейчас-то все испортилось. Но ты напомнила нам о старой правде.

– Слушай, а колдуньям вообще можно замуж выходить?

– Да кто им запретить-то посмеет?! Но считается хорошо, если колдунья идет за великого воина, или большого вождя, или вельможу, или царя. Или за другого колдуна. За жреца и простого воина – это плохо.

– Я только одного не поняла: чем у вас колдуны занимаются? Потому что волшебства вроде от меня никто не просит.

– Что ты! – у Санты округлились глаза. – Волшебство только Мать Чудес творит. А колдуны ходят где хотят, творят суд по справедливости. Еще говорят, как будет, – кто умеет. А если что наколдуют, так это не они на самом деле, а Духи через них. Кто-то умеет врачевать, кто-то помнит старые времена. Хорошо бы, если бы колдун чему-то учил – ремеслу или как жить.

– А жрецы что делают?

– Духам служат. Но колдуны – это как дети Духов, а жрецы – как рабы. Через колдунов правда приходит. Они для того, чтобы остановить зло в мире. Им можно покарать любого, кто нарушает волю Духов.

– Понятно… высшая контролирующая инстанция.

Санта улыбнулась и отошла.

* * *

В сумерках приперся Хесс собственной персоной. Гневно оглядел наш холм, постепенно обретающий приметы жилья, велел все отнять и сжечь. Приказал даже снять с нас одежду.

– У них нет другой одежды, – напомнил ему один из стражей, уже мечтавший днем, как хорошо заживет его семья – при моем-то заступничестве перед Духами. – Они сожгли старую.

– Пусть сидят голые.

Индейцы не посмели сопротивляться Хессу. А я решила, что затевать бой сейчас будет уроном для нашей репутации. Не так загадочно. Поэтому мы подчинились, вроде как положились на волю Духов. Мы сидели нагишом на земле. Вечерело, поднялся холодный ветер. Дневные кровососы спрятались в траве, зато проснулись ночные. Мы чесались и сгоняли комаров, клопов и прочий гнус друг с друга. Мошкара забивалась в раны, не успевшие затянуться. Перед нами пылал большой костер, распространявший жуткую вонь: в него покидали все, что нам притащили индейцы за день. Одежду, остатки еды, кожаный навес, даже ветки, которые для женщин нарубили мужчины. Небольшой запас мази для ран. Воду из расписных ведер вылили на землю. Причем именно на тот клочок, где заставили нас сидеть.

За костром возвышался Хесс и с презрением глядел на меня. А мне уже стало пофигу, мне нечего было терять, и я устала бояться.

– Хесс, а как быть с тем, что царь желает взять меня в наложницы?

Я нарочно говорила по-индейски.

– Ты умрешь раньше.

– Конечно. Я же знаю, почему ты так боишься, что Патрик на мне женится. Ты-то знаешь, что у меня вельможная родня, правильно? Знаешь. И ты боишься, что она сюда приедет. Властная, богатая родня, с которой Патрик в большой дружбе. Мой брат привезет оружие, какого у тебя нет. И деньги, много денег. Саттанг станет другим, если Патрик женится на мне. Он будет богатым и сильным. А я принесу на Саттанг закон. Истинный закон. Никого уже не посмеют казнить просто так, потому что тебе этого захотелось. Нет. У вас будут законоговорители, и судьи, и уважаемые люди, которые выслушают и виновного, и невиновного, и всех, кто скажет об их поступках. И еще я установлю, чтобы следопыты проверяли, правда ли виновный совершил то, в чем его обвинили. Я умею это делать, Хесс. Ты даже не представляешь, как хорошо я это умею. И тогда на Саттанге будет править справедливость. А тебе она как нож по сердцу. Я сделаю так, что никто не будет выше закона и справедливости. Я выслушаю всех стариков и всех старух, в каждой деревне. Я не поленюсь и пройду по всей Земле-Без-Имен. Я запишу все слова старых и уважаемых людей. Я все сохраню, до капельки. И я принесу рассвет на Саттанг. Ты это знаешь. И ты этого боишься. Потому что ты живешь обманом. Но хуже всего, что в новом Саттанге для тебя не найдется места. Ты потеряешь свою власть. Консула, который тебя боится, посадят в тюрьму, а ты станешь просто никому не нужным стариком, которого никто не слушается. Поэтому ты стараешься убить меня. Но так убить, чтобы никто не заподозрил тебя в убийстве. Подумаешь, умерла от лишений и невзгод, да? Только не бывать этому. Пройдет несколько дней, и все изменится. Может быть, даже завтра изменится.

– Ты не настоящая колдунья.

– Посмотрим?

Посмотрели, что.

* * *

Вас когда-нибудь били бичом?

Я получила десять ударов.

В первый раз меня били одетую. Понятно, что на мне был отнюдь не скафандр, но минимальную защиту я имела.

Сейчас меня били голую. По незажившим еще ранам от плети.

Я ругалась на всех известных мне языках.

Потом меня отвязали от столба. Идти я не могла. Меня принесли и, раскачав, просто бросили в кучу моих товарищей.

Пошел дождь.

Мои волосы, последние раз мытые пару недель назад, превратились в сальный компресс. Кожа головы под ними была раскаленная. Когда сквозь волосы пробивались дождевые струи, я чуть не вскрикивала от острой, жалящей боли. А тело оледенело и почти уже ничего не чувствовало. Только при попытке шевельнуться меня сотрясало лихорадочными конвульсиями.

Мне стало безразлично, что будет завтра. Тем более – послезавтра, до которого я, наверное, не доживу. Меня не пугала смерть. Смерть – это полное бесчувствие, и ничего больше. Да, в агонии мне будет еще больней, чем сейчас. Зато это всего несколько часов. А потом уже ничего болеть не будет. Никогда.

Стражи столпились, с кем-то переговариваясь. Потом дружно повернулись спиной к нам, а между ними проскольнул Нун. Он бросил нам несколько шкур и две большие баклажки с водой.

– Вот, – шепнул он, – так теплее. Вода хорошая, чистая, из родника.

Мы сбились в кучу, укрывшись толстыми шкурами. Все равно было мокро, но теперь тепло не улетало в атмосферу, и мы согрелись.

Перед рассветом я то ли уснула, то ли впала в забытье.

Очнулась от знакомого звука – воя атмосферных двигателей, переключенных на реверс.

Мне казалось, что это сон. Сон, в котором на Саттанг высаживается наш десант, в котором наши корабли проходят клином над головами, и мне надо только добежать до места их посадки. Ничего больше. Выждать два часа, которые будет остывать почва, и добежать. А потом я проснусь дома.

Дома, на Танире. Разлеплю глаза, спихну с кровати Брюсика, потру спину, подумав: кажется, начались проблемы с микроциркуляцией крови, пора к врачу. Спущусь в кухню, налью себе кофе. Сварю для шефа его любимой каши. Пойду в тренажерку и обнаружу там Августа, с какой-то радости вскочившего ни свет ни заря. Посмотрю в его внимательные холодные глаза – и снова, как все последние годы, почувствую себя защищенной.

Я больше не живу на Танире.

Я на Саттанге, жду казни. Надеюсь, что не дождусь. Мой шеф проживет долгую и счастливую жизнь, среди своих любимых красных машинок, которые он упоенно коллекционирует. Я никогда не смогу посмотреть ему в глаза. И хорошо, потому что мне было бы очень стыдно.

Вой атмосферных двигателей вновь порвал хмурое, беременное мелким дождем небо Саттанга. Прямо над моей головой. На меня сверху посыпались листья.

* * *

Лагерь проснулся. Индейцы стояли, задрав головы в небо.

В двух километрах от нас заходил на посадку небольшой кораблик. Фактически, яхта.

– Спасатели!!! – завопила Ида.

Она прыгала по холму, размахивая руками, ее лицо сияло.

– Они прилетели! Я же говорила! Эй-эй, я тут, куда вы, я тут, спасите меня!

– Я же говорила, что ты настоящая колдунья, – обронила Санта. – Ты сказала – завтра все переменится. Ну вот, уже меняется.

И что тут сказать? Я-то надеялась, что кто-нибудь из вчерашних индейцев донесет царю, Патрик протрезвеет, вспомнит, зачем ему яйца, и приструнит дедушку. А вот этот корветик я не планировала никак.

– Быстро! – Кер вскочил. – Надо спрятать шкуры, а то их увидят и сожгут.

Шкуры унесли в отхожее место и закидали ветками с грязью. Правильно, нам запах уже не важен, а ночью без укрытия совсем худо. Стража делала вид, что ничего не происходит. Санта шепнула, что все слышали мой ответ Хессу. И все задумались. Ты хорошо ответила Хессу. Достойно. И все решили: вдруг ты вправду станешь царицей? Тогда не нужно с тобой ссориться. Им не нравится то, что с нами делают. С пленными никогда так не поступали. Их кормили плохой едой, но каждый день. Даже на колу преступнику дают воду. И одежду не отнимают. Если в яму сажают, там навес от дождя. А если на земле держат, то разводят костер и дают укрытие. С нами очень плохо поступили, все это видят. И все ждут, что твой Дух покарает Хесса.

– Санта, – я скривилась, – покарает – это без сомнения. Слишком много следов мы оставили, чтобы никто не раскрыл его секреты. Но доживем ли мы до этого часа?

– А для народа важно, чтобы кара пришла. Пусть мы и умрем. К тому же помощь уже пришла, – Санта показала на корабль.

– Только это не спасатели, – осторожно заметил Гай Верона. – Это частный корабль. Если не ошибаюсь, корвет. Чья-то яхта.

– Это лучше, чем спасатели, – сказал Макс. – Это Маккинби. Черт, я так и знал, что он свалится на нас в последний момент. Скотина. Совершенно ни к чему было ждать последнего момента.

Яхта села.

* * *

Дождь полил стеной. Сквозь пену брызг к нам пробился давешний индеец, который хотел умилостивить великую колдунью в моем лице. На спине он притащил тюк, быстро скинул его нам за спины и горячо зашептал:

– Я пока один, все побежали глядеть. Ты обещала не убегать. Я принес одежду, простую, но крепкую, для леса, немного еды и чашки, чтобы собрать воду для питья. Скажи потом, что это не я принес, это тебе Духи с неба сбросили, а я скажу, что сам это видел. И вот еще: меня зовут Гдем, это настоящее имя, никому не говори, кроме Той, кому служишь. И те шкуры, какие вчера Нун принес, тоже тебе с неба сбросили. А если их отнимут – мы ночью еще принесем.

Он убежал.

В тюке мы нашли кожаные куртки-безрукавки и штаны до колен, на всех. Еще – два узелка с едой. В большом были несколько кусков каши, лепешки, вареные овощи и поломанная на куски рыба. В маленьком – жареные черви и горсть ягод жи-жи, обильно пересыпанных местными ароматными травами.

Мы моментально выставили под дождь чашки для воды и умяли всю еду. Только потом оделись. Плохо выделанная кожа прилипла к моей спине, я даже подумала, что голышом было лучше. Шкуры мы притащили и уселись на них, потому что под попой было еще хуже, чем над головой. Ливень перешел в морось, а затем и вовсе прекратился. Из травы и с дерева поднялись тучи гнуса. Наша стража еще не вернулась, но с холма отлично было видно, что нам не пробиться к кораблю: лагерь гудел.

У царского шатра расчищали поле. Туда уже вынесли высоченное царское кресло. Гвардия разгоняла зевак. От нашего холма до поля было метров триста, и ветер дул в нашу сторону, так что мы не только видели происходящее, но и частично слышали. Я-то слов не разбирала, а индейцы, у которых слух был как у собаки, многое улавливали.

– Сегодня нас точно не казнят, – сказал Кер. – И завтра тоже. Потому что пришли чужие. Их должны или казнить, или проводить с дарами. Я вижу, там расчищают поле, значит, это гость, а не враг. Значит, будут одаривать. Пока они не уйдут и земля не будет очищена от их следов, других чужаков казнить нельзя, Духи могут вместе с мертвыми взять живых. А вы знаете этого гостя? Он хороший человек?

– Хороший, – сказала я.

Макс промолчал.

– Ага, выходят, – заметил Гай Верона и пояснил: – Я дальнозоркий.

– Везет тебе, – сказала Дженни. – Мне бы сейчас линзы…

Яхта, севшая довольно далеко, открыла большой шлюз и выпустила грузовой катер. Один.

– Не густо, – сказал Макс. – Ну сколько туда народу влезет? От силы двадцать человек. Двадцать морд против такого скопления индейцев – ничто.

– На всем корабле не найдется достаточно людей, – напомнил Гай Верона.

– Ха! На корабле есть пушки.

Катер нацелился на поле у царского шатра. А из шатра наконец выступили хозяева – судя по всему, царь, несколько старейшин и около трех десятков гвардейцев. Царь прошестовал на трон, свита заняла места соответственно протоколу.

Катер сел. Из него выбралось что-то около полутора десятков мужчин во всем шотландском великолепии – килты, боннеты и непременная волынка. Шотландцев возглавлял очень рослый и очень мощный мужчина.

Такой знакомый, что я едва удерживала непрошеную улыбку.

У него же были неприятности. Но он все равно прилетел.

Шотландцы выстроились и деловито зашагали к царю. Когда между ними оставалось около двадцати метров, царь встал и что-то объявил.

– Сказал, прибыл великий воин, – перевел Кер. – Он действительно великий воин?

Макс кашлянул.

– Как тебе сказать? Для своих лет он, наверное, лучший. Но с людьми постарше, боюсь, ему тягаться рано. Опыта не хватит, жизненной мудрости.

Волынка исполнила нечто особенно зубодробительное. Наверное, полагающееся к случаю. Царь резко выкрикнул несколько слов. Свитские вывели на поле большую кобылу, почти красную, и явно не объезженную.

– Это обычай, – пояснил Кер. – Когда приходит чужак и хочет, чтобы его уважали, ему дают испытание как вождю. Он должен подчинить кобылу и победить в поединке. Тогда любой вождь, и вельможа, и царь могут посадить его за стол рядом с собой, и никто не смеет оскорбить такого гостя. А если не выдержит, его сделают рабом.

– И насколько эти испытания серьезны? – обеспокоилась Дженни.

– Не-ет, не очень, – утешил Кер. – Потому что чужак не будет вождем, это все знают. И вообще таких чужаков вожди сами приглашают. Кобылу объезжают загодя, а поединок – он ритуальный. По два удара оружием, потом клинки бросают наземь и борются на руках.

– Ха, – обрадовался Макс, – на руках – это Маккинби умеет. Здоров как медведь.

– Да это неважно, потому что в ритуальном поединке все знают загодя, кто должен победить. Но нужно, чтобы гость почтил наши обычаи, тогда все будут довольны.

На поле тем временем случилась накладка. Кобыла чего-то испугалась и принялась бить задом. А когда Август направился к ней, она попыталась заехать копытом ему в лоб.

– Дело худо – кобыла необъезженная, – вдруг сказал Тан. – Молодая, седла не знает. Их долго приучают. Сначала два месяца ставят в станок и надевают седло. Потом начинают выводить под седлом, но без седока. Потом в станке на нее садится ездок. Только потом можно на улице. Худо как. Совсем неученая.

На поле тем временем Август увернулся от очередного пинка копытом и все-таки подобрался вплотную к кобыле. Сумел схватить ее за рог, кобыла дернула головой, но Август тянул ее к земле. Она билась, человек пугал ее, она защищалась, а человеку надо было победить. Потом она прянула в сторону, и я даже не уловила это движение – а Август уже был на ее спине. И держал одной рукой за рог, другой взял на захват под челюстью. И ногами обхватил так, что даже с расстояния было видно, как взбугрились мышцы.

– Что он делает? – спрашивала Дженни. – Что он там делает?

– По-моему, он пытается эту скотину придушить, – сказал Макс. – Бесполезно, но чего не сделаешь от отчаяния?

– Нет, можно, – поправил Тан. – Только задушить до конца трудно. Можно прижать так, что кобыла уснет. А если жеребчик, то можно и задушить, они слабые.

Кобыла прянула вправо, влево, потом застыла, широко расставив ноги. Еще один рывок, и стало заметно, что она теряет силы. А потом она просто упала на колени. И только тогда человек отпустил ее. Слез, ему подали какое-то лакомство, кобыла взяла. Он погладил ее по морде, потрепал по шее, хлопнул по спине. Кобыла все стерпела.

– Надо же, – только и сказал Кер. – Подчинил. Давно я не видывал, чтобы неученую кобылу с одного раза подчинили. Наверное, действительно настоящий вождь. Кобылы чуют, кто настоящий, а кто просто так. Зря царь сделал все взаправду. Такой гость может и с ним потягаться.

– В этом даже и не сомневайся, – ощерился Макс, – еще как может. Уж я-то знаю. Что там по плану, поединок? Ща будет смех, потому что у Маккинби никогда нет при себе холодного оружия. Да он им толком и не владеет. Хотя если случайно попадет по тебе, мало не покажется.

На поле уже вышел индеец-соперник. Настолько громадный, что Август на его фоне казался стройным и отнюдь не великаном. Индеец издавал кличи и потрясал алебардой, которая весила, сдается, сравнимо со мной. Август явно замялся, что-то сказал, ему ответили, тогда он махнул рукой свите.

И ему подали… двуручный меч.

– Та-ак, – Макс аж переполз на метр вперед, – а вот это вне плана. Сюрприз, похоже, будет не для Маккинби, а для его противника. Потому что сейчас выяснится, что это его фамильный клеймор, и хорошо наточенный.

– Клеймор, – меланхолично подтвердил Гай Верона. – Не знаю, насколько фамильный, но по форме – клеймор. Я немного разбираюсь в холодном оружии.

– Все-таки мужик с железкой – это всегда дико сексуально, – вздохнула Дженни.

– Особенно большой мужик с большой железкой, – уточнила я.

Макс одарил меня насмешливым взглядом из-под ресниц.

– Мне вот интересно, он килт по правилам носит или как?

– С чего это тебя стало интересовать, что там у мужика под килтом? Ну, поинтересуйся у него, – посоветовала Дженни. – Только готовься, что ответить он может как шотландец.

– А как отвечают шотландцы? – спросила я.

– Когда мужчину спрашивают, что у него под килтом, он отвечает: «Да то же самое, что и у вас. Только больше».

На поле торжественно заныла волынка, соперники разошлись подальше, изготовились и побежали навстречу друг другу. Алебарда столкнулась с мечом, Август попятился, его противник наступал. Атаки и контратаки сменялись очень быстро.

– По-моему, это мало похоже на ритуальный поединок… – пробормотала Дженни.

Кер и Тан только переглянулись.

– Все по-настоящему, да? – спросил Макс, и в его тоне не было даже намека на иронию.

– Да, коммандер. Это против правил, но это по-настоящему, – сказал Кер. – Если он окажется плохим воином, его обратят в рабство или убьют.

У меня сжалось сердце.

Август ушел от практически неотразимой атаки, увернулся всем телом, и внезапно нанес удар навершием в челюсть. Индеец пошатнулся, Август попер на него как кабан, парируя все выпады. За его спиной из толпы с воплем выпрыгнул еще один индеец с рогатиной, да побольше первого. Толпа отозвалась дружным криком, и все повскакивали с мест.

Август понял, что игры кончились. Вот его противники не поняли. Они наседали вдвоем, стараясь убить, именно убить. Август уходил, пятился, прорывался мимо них на свободное место. А потом его взяли в коробочку.

Поле разразилось единым воплем.

Наземь упал второй индеец, и так упал, что даже с нашего холма было видно: это навсегда, там не врач нужен, а гробовщик. А первый с ревом кинулся на Августа, сверкнула сталь, прекрасная земная сталь, древко алебарды лопнуло, а индеец повалился с ног, и Август прыгнул ему на спину, взяв на тот же захват, каким он придушил кобылу.

– Всегда считал, что мужик без штанов – дико смешно, – пробормотал Макс. – Знаете что? Мужик без штанов, но с клеймором – не смешно ни разу.

Толпа прыгала и орала. У трона стоял царь и орал громче всех. Август отошел, бросив побежденного. К тому подбежали двое гвардейцев, схватили его, сорвали одежду, потом в сторону полетел кусок мяса, полилась кровь. Индейца швырнули в ноги Августу.

– Все неправильно, – быстро объяснил Кер. – Нарушен запрет. Царь сказал, что это гость. А его хотели убить. Можно выходить только один на один, а на гостя вышли двое. В таких случаях наказывают. Один убит, а второго победили, оскопили и отдали чужаку в рабство. Чужакам не отдают наших, но если наш совершил такую гнусность, то могут и отдать. Это правильно. Теперь он станет рабом, а его семью все будут презирать.

Я просто дышала. В какой-то момент поняла, что у меня свело пресс от напряжения, и челюсти тоже. И почему-то глаза были мокрыми. В общем, мое волнение понятно: кроме Августа, нам надеяться не на кого. И если он глупо погибнет в индейской забаве, – у нас всех не останется ни одного шанса.

И в следующий миг меня окатило ледяной волной. А ведь нет никакой уверенности, что Август сюда ради нас прилетел. Даже скорей всего не ради нас. Он может не знать, что мы рядом и нуждаемся в помощи. Я попыталась встать и выругалась сквозь зубы, когда моя спина сообщила все, что думает о резких телодвижениях.

Индеец Гдем нес службу в одиночестве.

– Гдем, – шепотом сказала я, – когда ты пойдешь домой?

– После заката.

– Ты ведь хочешь заработать золота?

– Да, великая колдунья, хочу. Что я должен сделать?

– Ты видел воина, гостя царя? Проберись к нему и скажи: здесь Делла, Макс и Гай, и еще Кер и Санта, и еще трое с нами. Нам нужно, чтобы он пришел. Ты не знаешь языка, но возьми с собой Нуна, он знает. И приведи сюда того воина или любого, кого он пошлет.

– Хорошо, великая колдунья, я скажу. Сколько золота он даст мне и сколько я должен отдать Нуну?

– Скажи ему: я обещала тебе десять больших золотых колец. Из них ты отдашь Нуну половину.

– Только за то, чтобы я сказал и привел сюда?! Великая колдунья, тот, кого ты хочешь видеть, будет здесь, когда еще не взойдет полуночная звезда! Но как ты поступишь со стражей? Ты снова превратишь мужчин в женщин?

– Расскажи про стражу тому воину. Он знает, что делать.

Индеец закивал, прижал руку к сердцу и отошел. Я вернулась под дерево. Надеюсь, Август вспомнит, что мне за работу полагаются некоторые деньги, и выплатит индейцам обещанное из моего гонорара.

* * *

Каждый час тянулся как век. Мы молчали, и я подозревала, что про себя все считали минуты. Ида брюзжала, что «спасатели» не торопятся за ней, но на нее не обращали внимания. У меня снова поднялась температура, от озноба стучали зубы.

Затаив дыхание, мы следили за сменой караула. Внизу, на поле уже все разошлись, гости отправились пировать в царский шатер. В лагере тоже полным ходом шел если не пир, то масштабная пьянка. Наши стражи выглядели очень недовольными. Уж конечно, им бы лучше сидеть в шатрах и цедить кумыс.

Стемнело. Вокруг нас звенел гнус. Что-то его много, опять, наверное, дождь намечается. Лагерь под холмом расцветился сотнями костров. С неба посыпалась морось. Мы решительно вытащили шкуры из-под седалищ и накрылись ими.

Держа факел в высоко поднятой руке, пришел индеец с ведром. Принес кумыс для стражи. Мы просто слушали разговор.

– Старейшина Хесс объявил праздник, – сказал индеец. – Скоро пойдем войной на нечестивых, осквернивших нашу землю. Все празднуют. И вы празднуйте.

– Пленники, – ответили ему.

– Куда они побегут ночью? Везде болота. А на рассвете их казнят.

– Не по закону же.

– Старейшинам видней. Перед рассветом их возьмут и отведут на казнь. Пейте кумыс, ведь нас ждет великий поход, и каждый вернется с золотом и славой. Хесс сказал, золота там много, хватит на всех воинов.

Он оставил ведро и ушел. Дженни тихонько всхлипнула, я сжала ее руку. Мы попробуем уйти. Пусть темно, змеи и болота. Лучше умереть в трясине, чем на колу.

– Но ведь спасатели уже прилетели, – возмутилась Ида. – Почему они медлят? Они давно должны были освободить нас… Ну, насчет вас не знаю, а меня с мужем должны были. Мы-то не преступники какие-то.

– Как будто мы преступники, – прошептала Моника.

– Значит, это прилетели не спасатели, – сказал Гай Верона.

Я молчала. Я никому не сказала, о чем попросила Гдема.

– А чего они вообще тогда тут делают?! – не унималась Ида. – Зачем они вообще тут нужны?!

– Затем, что их пригласил в гости царь, – напомнила Санта. – Или ты думаешь, что все события в мире, – они должны быть только для тебя?

– Но ведь я зачала дитя на священной земле!

– Здесь это преступление, – отрезала Санта.

– Да что за дикарские взгляды?! Я человек, со мной нельзя так обращаться!..

– Господи, да заткните кто-нибудь этот фонтан идиотского эгоизма, – попросила Дженни. – И так хреново. Она тут одна, кто может называться человеком, женщиной, офицером и так далее.

– Конечно, из всех женщин я – единственный офицер! Я лейтенант военно-космического флота, навигатор… Я требую уважения, в конце концов! Достойного обращения!

– О да, и соблюдения конвенции о гуманном отношении к пленным!

– Разумеется!

– Саттанг не подписывал ее, – сказал Гай. – Чисто юридически все земляне, даже прилетевшие сюда по приглашению, здесь на нелегальном положении. И сделать с ними могут все, что угодно. Все, что захотят местные старейшины. Мисс Рафферти, мне очень жаль, но Саттанг – действительно таков.

– Да наша армия…

– Наша армия не имеет права на вторжение даже по такому важному поводу, как ваша жизнь.

– Глупости вы какие-то несете. Бред.

– Я юрист, мисс Рафферти.

– Да кто вам вообще сказал, что вы тут можете вещать с видом гуру на трибуне?! Повторяю: вы говорите глупости. Такого быть не может…

Санта с усилием провела ладонью по лицу.

Я свернулась в клубок, чтобы как можно меньше тела подставлять гнусу. Мошка набилась под шкуры, кусала в затылок, и мне казалось, еще немного, и потечет кровь. Комары оккупировали босые ступни, разъедая пальцы и голеностоп.

Наверное, я задремала, потому что чуть не упала, когда Санта толкнула меня локтем. Я подняла голову.

Вспышка. Еще одна. Старая как мир азбука Морзе. «Тишина». Светили от подножия холма, не дальше.

Я не заплакала от счастья, нет. Я прислушалась и старалась понять, чем занята наша охрана. Охрана вела себя очень странно для нескольких литров местного кумыса на восьмерых. Сомневаюсь, что они смогли бы так упиться даже водкой.

Я слышала храп. Слышала пьяную скомканную речь. Кто-то куда-то полз, треща кустарником. Еще одного рвало, причем уже во сне, безвольно и беспомощно.

– Хорошим пивком их угостили, – почти беззвучно сказал Макс. – Гадаю: спирт или снотворное?

– Нам не все равно? Главное, чтоб не помешали, – ответила Дженни.

Вспышки замелькали уже ближе. «Разбудите всех, готовьтесь идти». Чего там готовиться, мы уж готовей некуда.

Прошло от силы несколько мгновений, и перед нами выросла великанская фигура. Чуть позади держались еще две.

– Мисс Берг? – позвал великан. – Не пугайтесь, это я, Шон Ти. Помните, я к вам в отель на Эвересте приходил? А вы мне дали рекомендацию к вашему отцу?

Ну конечно, я помнила этого красавца-орка!

– А это индейцы, местные, вы просили их передать весточку. Да лорд Маккинби и так вас разыскал бы, но это было бы завтра, а зачем ждать до завтра, если можно сегодня, верно? Они знают хорошую тропинку, там в двух местах трудно, но пройдем, зато можно идти без спешки. Через лагерь короче, но там бежать надо, а вдруг кто у вас ослабел и не может? По тропинке мы донесем, не беспокойтесь… Нам до рощи только дойти, до оврага, а туда уже катер придет. Совсем над лагерем нельзя, кто-нибудь заметит, поднимет тревогу, придется нам бой принимать…

– Шон Ти, – перебила я, – как я рада тебя видеть. Но хватит болтать, пойдем быстрей. Потом поболтаем, от души.

Сборов никаких и не было. Первые двести метров мы преодолели чуть ли не ползком, но потом, когда между нами и лагерем оказался холм, Шон Ти включил фонарик. Мы выстроились в цепочку. Шли, положив руку на плечо впереди идущему, укорачивая шаг, чтобы не наступать на пятки.

Приглушенно вскрикнула Дженни, наступив босой ногой на сучок. Потом Макс провалился в яму по пояс. Гая Верону вел индеец Нун. Тяжело и недовольно сопела Ида Рафферти. Санта скользила над землей как привидение. У нее же бабушка – оркушка, Санта умеет правильно ходить. Моника, казалось, не дышала вовсе, так боялась нашуметь.

Вскоре мы спустились в овраг, по дну которого текла река.

– Здесь осторожно, – предупредил Шон Ти. – Есть две тропы. Одна по карнизу, другая по дну. Карниз узкий, но проходимый. По дну много камней, они скользкие, и надо перебираться через завалы. Днем пройти можно, ночью нет. Пойдем по карнизу. Не шумите, там есть спуск, по которому индейцы за водой ходят. Ночью не пойдут, но слишком близко шатры. Катер уже пришел, он в километре отсюда, ближе посадить нельзя, заметят.

– Не понимаю, – вдруг сказала Ида. – Ну мы тут все взрослые люди. Что за глупости с этим катером? Его можно посадить здесь. Я навигатор, я знаю. Подумаешь, заметят! Что эти индейцы могут сделать-то? Только покричать снизу, потому что даже их копья катеру не помеха.

– Лорд Маккинби отдал именно такой приказ: не привлекать внимания.

– И кто такой этот ваш лорд? Подумаешь! У него каприз, а беременной женщине придется карабкаться по всякой грязи и камням! Вы вообще думаете, что делаете?

Я закусила губу. Макс опередил меня. Он схватил Иду за локоть и просто толкнул вперед:

– Иди. И молчи. Недовольна? Возвращайся и сиди жди спасателей. Обещаю вызвать.

Ида опешила. И вдруг молча побрела вперед. Ну да, Макс, подумала я, ты не расслабляйся. Даме понравилось закатывать истерики по любому поводу. И не надейся, что она упустит случай. Всем докажет, какая она важная персона. Зря ее вперед поставили, надо было в арьегард.

Мы продвинулись еще шагов на двести, когда произошло именно то, чего я ждала и опасалась: Иде сделалось дурно. Она шепотом объясняла, что боится высоты и темноты – это навигатор-то?! – что она беременна и у нее токсикоз… ну да, жрать почти сырое мясо токсикоз ей не мешал. Но цепочка встала, замерев на карнизе над рекой. Ида прочно заткнула собой самое широкое место, двигаться отказывалась и шепотом страдала.

– Макс! – позвала я. – Идите вперед. Я подожду Иду, потом мы вас нагоним.

Ида внезапно согласилась. Мимо нее, рискуя сорваться, пробрались все. Мы остались вдвоем.

Внизу громко журчала река. Сверху едва-едва доносились шумы лагеря.

– Ида, – сказала я как можно убедительней, – тебе не надоело? Ты хочешь, чтобы твой ребенок родился на Саттанге? Хочешь рожать в каком-нибудь индейском сарае, в полной антисанитарии? У нас нет больше сил терпеть твои заскоки. Ты дважды подставила всех, хотя мы могли бы спастись давно. Неужели ты сама не понимаешь, что все твои права – они там, на нашей территории? А здесь ты просто мясо для индейских забав? Нет, не понимаешь? Так оставайся здесь. Макс обещал, и я повторю: спасателей мы тебе вызовем. Можешь сидеть и ждать их. Хватит уже быть камнем на шее у всех остальных.

– Я так и думала, ты осталась, чтобы унижать и оскорблять меня. Не надейся, что я все забуду. Решила показать себя спасительницей? Ври кому другому, я все твои мотивы знаю, я тебя насквозь вижу. Как только выберемся, я на тебя в суд подам.

– Сколько угодно. Вот только насчет «выбраться» – это, Ида, теперь зависит только от тебя. Потому что я иду первой. Захочешь жить – пойдешь следом. Захочешь, чтоб вокруг тебя плясали, – сиди и жди, может, кто и спляшет. Ясно, да?

Я не стала дожидаться ее ответа. Чтобы идти первой, мне надо было пробраться мимо нее. Места было достаточно, но, едва я приблизилась, Ида немедленно растопырилась во все стороны. А мне уже поздно было отступать: под ногой посыпался край, я рисковала сорваться.

Мне пришлось проскользнуть вплотную с ней.

– Не смей ко мне прикасаться! – прошипела Ида и толкнула меня.

Я потеряла равновесие, зацепилась за какой-то хилый прутик…

– Ты грязная шлюха, и я не собираюсь тебе позволять лапать меня, как будто тут мало места для прохода!

Она повернулась и очень даже легко пошла догонять наших.

Прутик, за который я держалась, лопнул, я сползла на метр ниже карниза, нащупала камень, камень немедленно вывернулся из почвы.

Я полетела вниз, в реку.

* * *

Трудно, ох как трудно молодому индейцу из лесной деревни выбиться в люди! Нет ни влиятельной родни, ни накопленных богатств. Нет даже двух золотых колец, чтобы жениться на хорошей девушке. Только и остается, что пойти в царское ополчение.

Ополченцев в лагере презирали. Каждый гвардеец, пусть он и родился грязным степняком, глядел свысока. Им отвели худшие места, им даже не дали кумыса, когда лагерь пировал. Гости прилетели – да не для таких, как ополченцы, этот праздник.

Его звали Дук. Он сам придумал себе новое имя, когда ушел из родной деревни. Ему казалось, он отлично подготовился к походу. У него был шатер, две циновки, чистая одежда и даже сапоги. В ополчении ему дали рогатину. А другие ездили на кобылах и носили плащи с богатой вышивкой, а таких, как Дук, могли и отшвырнуть пинком с дороги.

Он уже понял, что в ополчении не разбогатеет. И пока лагерь пировал, тихонько готовился уходить. Назад, в родную деревню.

Тут-то и порвался полог в его шатре, а в дыру пролезло чудовище.

Это было самое настоящее чудовище. Огромное, черное, мокрое, оно выглядело так, словно только что вылезло из могилы. От него и пахло могилой. Глаза пылали зеленым пламенем, из пасти искры сыпались, когти были из синего драгоценного камня, какой выламывают из священной горы на берегу моря. Оно ходило на четырех лапах и размахивало хвостом.

Чудовище бесцеремонно схватило Дука за руку, схватило прямо зубами, и потащило на улицу. Он хотел вырваться, но чудовище сжало зубы сильней. Тогда Дук подчинился. Он понял, что чудовище ведет его на смерть, Духи пожелали его жизни, и сопротивляться бессмысленно.

Так они и пришли на берег большой реки, что начинается в болоте, а впадает в чистое озеро. Там, на камнях, лежала женщина. Тут-то Дук и понял, что Духи посылают ему не золото, а сразу жену. Он взвалил ее на плечо и понес в шатер. Чудовище мирно трусило рядом.

В шатре Дук положил женщину на циновку, принес свечу и огорчился. Она была уже не так молода, но это можно стерпеть. Хуже, что она оказалась из чужаков. Нельзя индейцу жениться на ней, дома спросят – отчего ты женился на рабыне?

Чудовище легло рядом с женщиной и стало вылизывать ее. Большим розовым языком. Язык у него был совсем не чудовищный. А Дук, глядя на него, понял, что нужно делать.

Это же хорошо, что женщина – чужачка! Ведь к царю прилетел гость из чужаков. Можно продать чужачку ему. Да, можно так и сказать: это особая женщина, ее охраняет чудовище, посланное Духами, и великому воину будет полезно держать в доме такую женщину. Вдруг воин даст за нее не два, а три кольца? Или даже четыре?

Дук подхватился и пошел искать гостей-чужаков. Он не знал, как найти их шатры, потому спрашивал у всех знакомых. И всем говорил: Духи послали мне женщину с чудовищем, хочу продать ее. Все встречные старались помочь ему. Однажды его спросили: не та ли это великая пленная колдунья? Дук подумал: колдунью продавать нельзя. И ответил – нет, не та, другая.

Так он и дошел до шатров гостей-чужаков. И там еще долго искал, кто бы умел говорить на хорошем языке, а не тявкал бы по-чужацки. Привели его к самому великому воину, который знал хороший язык. Дук не успел и поторговаться, а воин говорит – идем.

Пока Дук ходил, его соседи переполошились. Кто-то сказал про чудовище, кто-то – что Дук нашел свою женщину в реке. Это было плохо. А то люди не знают, кого можно найти в реке! Небось, ее худо похоронили, теперь она приняла облик чужачки и будет мстить всем живым. Кровь по ночам будет пить, и детей-младенцев воровать. И чудовище при ней. Разве у живых, обычных женщин, да даже колдуний, бывают чудовища?

Собрались люди, кликнули гвардейцев в помощь, да и пошли за той женщиной: обратно ее в воду кинуть, чтобы не пила у живых кровь по ночам. Не успели дойти, как встретило их чудовище. И такое оно было – всем чудовищам чудовище. На него собак натравили – оно кого порвало, прямо напополам, кому шею сломало. На него гвардейцы на кобылах поехали, так оно одной кобыле ногу откусило, а другому гвардейцу – половину рогатины. Как ножом просто срезало. Что тут делать? Отошли люди подальше, стали камнями и палками кидать. Попали в плечо, взвизгнуло чудовище, люди обрадовались, стали еще больше кидать. И лук нашли со стрелами, подожгли одну да в шатер ее выпустили. Загорелся. Из шатра выползла утопленница та. Уж точно утопленница, на живую женщину и не похожа вовсе, даже на чужачку.

Люди требовали смерти – и утопленницы, и чудовища. Ближе и ближе подходили они, чаще и чаще летели камни.

А потом раздались крики с другой стороны, и люди, ворча, расступились. Дорогу себе прокладывали пришельцы. Впереди с индейцем Дуком шел великий воин, а с двух сторон – другие чудовища в железной чешуе, с головами как ведро, с огромными щитами, об которые ломались индейские клинки, и от поступи их тряслась земля. В руках они держали лучи ослепительного света. Воин склонился над женщиной, потом вынул из мешка на поясе горсть золотых колец и отдал индейцу. Свет упал на лицо утопленницы, и кто-то вдруг закричал: «Колдунья! Это же великая колдунья!» И народ в одном порыве опустился на колени, стремясь загладить нанесенное оскорбление. Ведь не признали, ошиблись. Наверное, болотный морок задурманил их головы. А старики говорили, говорили: дурное место для стоянки.

Чудовища в железной чешуе положили на один щит женщину, на другой – того зверя, который ее защищал.

И унесли.

* * *

Мне казалось, я плыву в воде, пронизанной золотым светом. Не было ни поверхности, ни дна, только эта вода, радостная, теплая. И мне было тепло и радостно. Я отлично помнила, что упала с карниза, ударилась о камни, меня потащило течением, потом был омут, я зацепилась за корягу, и воздух уже кончился…

Я знала, что эта золотистая вода – моя смерть. Хорошо, что она совсем не мучительная. Рядом плыла Великая Мэри, она держала меня за руку, улыбалась мне. Ее лицо, даже на фотографии особенное, выглядело вовсе уж чужим, но ни капельки не отталкивающим. Очень красивое лицо. Просто совсем нечеловеческое.

А потом на меня снова накатила боль. Боль, жар. Я горела. Я куда-то поползла, там было людно, индейцы, они швыряли в меня камни, и какая-то собака защищала меня, хотя было ясно, что через минуту нас забьют насмерть. Но у меня не было сил. Поэтому я закрыла глаза и снова умерла. Это ведь так просто.

В глаза будто соли насыпали. Категорически не хотелось открывать их, и я бы не открывала, но мне еще хотелось пить. Поэтому я все-таки проморгалась.

Я лежала на самой обычной походной койке, в самой обычной армейской палатке. Лежала под одеялом и почему-то голая. Голая и чудовищно грязная. А в ногах сидел на складном стуле Август Маккинби собственной персоной. Совершенно обычный Август Маккинби. В полевой форме внешней обороны, с пистолетом в кобуре. С гладко зализанными назад волосами. Со щетиной, которой минимум десять дней, – бороду, что ли, решил отпустить? Рассматривал меня ничего не выражающими сонными глазами.

– Какие интересные сны видишь в агонии, – сообщила я. Голос был хриплым и плохо слушался. – Знаешь, мне один раз приснилось, что мы с тобой занимаемся любовью.

– Надеюсь, тебе понравилось.

– О да. Только потом ты закатил истерику. Причем любовь была во сне, а истерика – наяву. Лучше бы наоборот.

– Безусловно.

– Это было в ту ночь, когда мы прилетели на Таниру и остановились в мотеле.

– В том, где не было воды? Помню.

– А теперь мне снится, что ты прилетел на Саттанг. А меня должны были казнить. Может быть, уже казнили, просто у меня сознание застряло и пытается обмануть.

– Как увлекательно. Почему ты не пошла вместе с другими пленниками?

– А! Пошла. Ида Рафферти столкнула меня с карниза в овраге, и я сорвалась в реку. И утонула.

– Я знал, что по плану ничего не получится. Поэтому отправил за вами не только Шона Ти с индейцами, но и Василису. Думаю, это она вытащила тебя из реки.

Я повернула голову набок. Под койкой на спине лежала мокрая, грязная Василиса с перебинтованными лапами. Она развалила задние ноги, открыв пушистое брюхо, верхняя губа чуть отвисла, показывая аккуратные зубы, и на мое движение собака изволила только приоткрыть один глаз.

– Ей досталось камнями. Против камней даже такой собаке трудно что-то сделать. В основном, как я понял, она пыталась заслонить тебя. Костяк цел, но шкура сильно порвана. Ничего, быстро заживет. Ты выглядишь куда хуже нее. Мне пришлось раздеть тебя, твоя одежда была мокрой, в такой спать опасно, можно простудиться.

– И сдается мне, то, что ты увидел под одеждой, выглядело отнюдь не эротично.

– Ты права. Я привык, что ты постоянно ранишься, набиваешь синяки, но к такому оказался не готов. Тебе потребуется самое малое трое суток интенсивного лечения.

– Тогда я сначала отчитаюсь. Если тебя не затруднит, нальешь мне чашку чаю во-он из того чайника?

– Да, конечно, – бесстрастно ответил Август и поднялся.

Я смотрела, как он движется. Ловко, экономно и грациозно. Черт подери, он двигался заметно лучше Макса.

Август подал мне чашку с ломтиком лимона и листиком мяты.

– По-моему, ты любишь именно так.

– Да, и можно еще лимон отдельно. У меня жуткий авитаминоз. Меня тошнит от мяса, но просто слюни текут от всего кислого. Я тут ела эти ягоды жи-жи и жареных червей, представляешь?

– А-а, речные креветки? Меня угощали. Давно, еще в университете. Они очень хороши в жареном виде.

– Ну, ты в курсе, что здесь так проверяют колдунов. Вроде съел – колдун, выблевал – не колдун. Смех смехом, но все наши, кто рискнул, – блевали потом.

– Оказывается, я отвык от твоего казарменного лексикона.

– И все-таки?

– Еда как еда. Ты, кажется, хотела отчитаться.

Я допила чай, закусила половинкой лимона – опять какой-то недостаточно кислый попался, – и рассказала о том, что происходит на Саттанге. О том, что консул в сговоре с Хессом, что у них тут свои интриги, что именно консул сдает индейцам наших граждан. И о том, что банда украла баснословной ценности реликвию, которую пытается вывезти на Землю. И консул, и Хесс участвуют в этом преступлении.

– Где хранят реликвию? – только и спросил Август.

– В лагере банды. Там был древний храм, от него остались только катакомбы. Вот там, в подземелье, и стоит контейнер с реликвией. Видимо, она довольно крупная, может быть, даже в рост человека.

– Отлично, – кивнул Август. – Побудь здесь, я вернусь через пару минут.

Он вышел из палатки, а я прикрыла глаза. Господи, неужели мне это не снится, неужели я жива и в безопасности?! Под койкой тяжело вздохнула Василиса. И собака здесь, и Август здесь, и стоит мне только капельку поныть, как меня отправят домой… никто даже не упрекнет, что я не довела дело до конца.

Вернулся Август, с ним шел индеец, одетый дорого, но не боевито. Подо мной завозилась Василиса, перевернулась на грудь, пихнув койку и едва не сбросив меня на пол.

– Эта женщина? – спросил его Август.

– Да, эта, – кивнул индеец. – И еще другие были с ней.

– Я знаю.

– Ты должен вернуть их.

Посланец сделал одно-единственное движение в мою сторону. Из-под койки тут же высунулась башка Василисы и недвусмысленно оскалила клыки. Индеец пятился до самой двери.

– Передай Хессу мои слова, – невозмутимо сказал Август. – У меня два корабля. Один он может увидеть здесь. Второй я отправил на восток, на Большое Поле. Корабль несет там постоянное дежурство. Если я не дам оговоренного сигнала, то корабль открывает огонь по лагерю банды. За несколько секунд на месте банды останется только исполинская яма. Может быть, когда-нибудь она превратится в море, только вода в нем будет ядовитая. Ты запомнил? Иди и передай ему.

– Ты не сказал про женщину.

– Незачем. Скажи Хессу про корабль, а про женщину он скажет тебе сам.

Индеец удалился. Август застегнул за ним полог.

– Скоро вернется катер. Привезет остальных. Если хочешь, можешь пока помыться, у нас есть походная душевая кабинка. Ты устоишь на ногах?

– Еще не пробовала. Ничего, в крайнем случае, я буду мыться сидя.

Август впервые позволил себе скупую улыбку.

* * *

Мыться действительно пришлось сидя. Я сидела в душевой на поддоне, а Август невозмутимо поливал меня теплой мягкой водой. Я бы задремала от удовольствия, если бы от воды и моющего геля не щипало раны.

– На спине, небось, живого места нет?

Август коснулся пальцем лопатки. Потом – поясницы.

– Есть. Здесь и здесь. Участки примерно по четыре квадратных сантиметра. Все остальное либо поранено, либо воспалено.

– Ничего, заживет.

– Когда я увидел твою спину после наезда Фионы Кемпбелл, то подумал, что это ужасно. Сейчас понимаю, что тогда ничего особенного ен случилось.

– Август, риск угодить под пытки – вообще-то часть моей профессии.

Август промолчал. Смыв с меня грязь, он промокнул кожу полотенцем и принес баллончик аэрозоля со средством для обработки ран.

– Потерпи, он холодный.

Я вытерпела. Зато уже через несколько секунд перестала болеть спина. Август залил меня сзади буквально от затылка до колен.

– Так будет лучше. С одеждой твоего размера есть трудности, но вряд ли тебе сейчас важно носить вещи строго по фигуре. – Август усадил меня на стул, с сомнением глянул на стопку одежды. – Хуже всего, что я не догадался запастить женским бельем.

– Мне сгодятся любая рубашка и любые штаны. Что велико, я веревочкой подвяжу, чтобы не сваливалось.

– Ты шутишь, это хорошо. Мне нравится твой оптимизм.

Он натянул на меня носки, видимо, свои, длинную футболку, помог влезть в штаны. Наконец, на мои плечи легла полевая куртка.

– Есть хочешь?

– Не знаю.

Август налил из термоса кружку бульона.

– Попробуем начать с этого.

– Надеюсь, он не мясной?

– Куриный.

– А то меня от мяса в любом виде тошнит. Насмотрелась…

Август удивился.

– Гвардейцы вырезали одну деревню. Целиком. Со скотиной вместе. Трупы бросили где придется. Детей всех убили… Распотрошили беременных женщин… Кровью воняло так, что до сих пор не могу ни видеть, ни нюхать мясо. Нервы совсем ни к черту.

– Неудивительно. На таком ломаются все. Кто-то в сторону пацифизма, кто-то в сторону бесчувствия или садизма. Но прежним не остается никто.

Я глотнула бульона. По телу растеклось тепло.

– Спасибо.

– Не за что.

– У тебя были неприятности.

– Какие? – удивился Август.

Я слишком хорошо его знала. Поэтому уловила деланость.

– Мне Алистер рассказал. Когда я нажаловалась на Ежи Духаноффа, не сообразив, что он действовал по приказу Алистера.

– Делла, не знаю, что ты подумала. Это я попросил Алистера задержать тебя на базе любой ценой. В идеале – посадить под арест. Алистеру я уже все сказал. Какая глупость – пытаться удержать разведчика детским браслетом!

– А до меня только на Саттанге дошло, что инициатива там могла быть твоя. Потому что у тебя единственного есть законное право контролировать меня.

– Делла, я это сделал, когда понял, что задумал Макс. Я узнал случайно. Просматривал материалы по Саттангу и наткнулся на реестр экспедиций. На Саттанге был корабль. Очень старый. Но по идее вполне исправный. Была колонизационная группа, они высадились, но еще в пути на борту случилась вспышка неизвестной инфекции. Они не сумели выжить. Но в реестре сохранился последний их рапорт. Они законсервировали корабль и подали сигнал помощи. Помощи не дождались, а через год Земля признала независимость Саттанга, и про эту экспедицию просто забыли. Мало ли их было тут по всей округе. Конечно, я задумался, как бы сообщить об этом корабле тебе. Пригодится ведь. И машинально проверил, кто еще заказывал эти материалы. Среди последних адресатов был Максим Люкассен. Он получил эти сведения, когда стоял на Тору-2. Вот тогда я понял все. Я провел выборочные допросы пассажиров его крейсера. Все в один голос твердили, что Макс моментально втерся в доверие к главарям. Весь план Мимору был известен ему задолго до посадки на «Абигайль». И дальше Макс вел уже свою игру. Именно поэтому ему удалось так легко уйти с корабля – всего-то с двумя поверхностными ранениями. Никто ведь не ожидал, что он нападет. А относительно тебя… Да, когда я увидел реестр, то попросил Алистера удержать тебя от поездки на Саттанг. Макс жив, искать его не нужно. Я прилечу сам, решу проблему с бандой, Макс сам выйдет из укрытия.

– И я поломала твои планы.

Август помолчал.

– Кто знает… У меня было несколько сценариев, но то, что я увидел, оказалось весьма неожиданно. В любом случае мне пришлось играть экспромтом.

– А ты ловко ушел от вопроса. О неприятностях. В Сенате и с Ником ван ден Бергом.

– С Ником? Это уже неприятности? Делла, это была его истерика. Он подал иск, не сообразив, что дело-то происходило у меня дома, и он туда пришел без моего приглашения. На досудебной встрече я сказал, что да, он пришел, я пустил его, хотя у нас всегда были натянутые отношения. Наш разговор быстро превратился в ссору. Да, если рассматривать событие в рамках инквизиторской практики, то мое поведение недопустимо. Но я не вел никаких расследований по этому делу. Я по нему прохожу свидетелем и потерпевшим. Ник пытался оказать на меня моральное давление. Данные, которые я якобы получил под пытками, никуда не пошли. А что касается «пыток», то я бы хотел увидеть заключение врачей. А то ведь пыткой можно назвать что угодно. Для кого-то пытка – ситуация, когда его ловят на вранье. Ник отозвал иск. Сейчас он вообще в розыске, поскольку Крюгер очень-очень хочет получить его показания по делу о подброшенной нам бомбе, а Ник совсем не горит желанием общаться с Крюгером.

– А в Сенате ты что учудил?

– Да ничего, Делла! Просто изложил свое видение ситуации вокруг Клариона. Не более того. Не было у меня никаких неприятностей, не выдумывай.

– Это не я выдумала, а Алистер.

– Повторяю, Алистеру я уже все сказал.

Август помог мне дойти до койки и сесть. Закутал в плед.

– А ты умеешь ухаживать за больными. Август, есть что-нибудь, чего ты не умеешь?

– Еще школьником я два месяца работал волонтером в хосписе. Научился. А не умею я очень многого. Например, я не умею даже сварить любимую кашу.

Я рассмеялась.

– Я бы сварила, если бы на Саттанге нашлась кружка гречки. Местная крупа не годится, по-моему, она сродни перловке.

– Делла, не беспокойся. Я только привел пример своего неумения. А гречка наверняка есть у Майкла.

О да, у Майкла в запасах могло обнаружиться всякое. Он работал личным поваром Августа недолго, чуть больше двух лет, но уже доказал, что дом без него не обойдется. По молодости Майкл отслужил пять лет начальником пищеблока в отдельном батальоне тяжелой пехоты – весьма специфический опыт, если учесть, что его самоходная полевая кухня при необходимости могла отстреливаться. Привык, что терминаторы едят только свежее и полезное, причем много. Видимо, тогда и научился делать стратегические запасы на случай, если в столовую ввалится рота голодных бойцов и займет там круговую оборону суток на трое.

– Ты взял его с собой?

– Кому-то же надо кормить всю ораву. Я только на яхту взял пятьдесят человек. И две сотни на крейсере. Но у них свой повар.

– Ого…

– Да. Ты со многими знакома. Честно говоря, мне сразу надо было брать именно этих людей, тогда я прилетел бы на неделю раньше. Патрик потребовал, чтобы я изобразил великого воина Августа Маккинби из клана Маккинби, а воину нужна подобающая свита. Отец предложил актерскую труппу, но из них шотландцы куда хуже, чем из меня шанхайский император. Я обзвонил родню, спросил, кто может позволить себе экспедицию на Саттанг. По крайней мере, мои-то точно шотландцы. Собрал двадцать человек. Их ты вряд ли знаешь, я сам с некоторыми познакомился только перед стартом. Дальние родичи, молодняк, ну и пара опытных старых перцев для колорита – все, кто был свободен на тот момент. Только волынщик свой, из Пиблс. Плюс мне нужны были солдаты. Я думал взять людей из кларионского волонтерского полка, но оказалось проще купить терминаторское снаряжение на роту, потому что сами терминаторы есть. Рота Криса ведь получила отпуск на восстановление здоровья, целых полгода. Через две недели отдыха парни заскучали и обрадовались моему предложению. Так что Крис тоже здесь.

– О, вот это здорово. То-то мне показалось, я в бреду видела терминаторов…

– Да, мы с ним забирали тебя у толпы. Сейчас Крис занят, будет попозже. И твой отец тоже здесь. Вместе с лучшими силами Боевых Слонов.

Я тихо улыбнулась.

– Ну и, конечно, мне не удалось отвертеться от Иноземцева с его желанием всех одарить и осчастливить. Я летел через «Абигайль», опаздывал уже катастрофически. А там все еще торчал Йоханссон с Князевым. Князев-то как оправился! Осознал себя гением на службе Отечеству… Если б не он, я бы прилетел еще позже. А он сказал, что может перепрошить двигатели. Это ничуть не сложнее, чем на обычной машине, просто на кораблях так никто не делает, потому что ресурс упадет трагически, а грубо говоря, вдесятеро. Зато мы не дойдем – мы мухой долетим. Я подумал, что невелика потеря, если мне придется менять двигатели на яхте и платить штраф за крейсер – я же арендовал его у Рублева. Но и это не все. Ты ведь помнишь андроида? Федора Доброва? Он попал под ракетный удар, осталась только голова, и та едва подавала признаки жизни.

– Да, и Князев собирался звонить Алистеру, у него были идеи насчет ремонта.

– Андроида списали. И даже утилизацию оформили – благо, там оставалось только уничтожить клочки. Тут прилетает Алистер с полным комплектом запчастей и шанхайским мастером под мышкой. Эти деятели, как дети какие, за двое суток восстановили андроида, совершенно не задумываясь о последствиях. И что дальше? У Иноземцева по отчетности андроид утилизирован, а по факту он гуляет по базе и ведет с Князевым длинные беседы о божественном. Поэтому Иноземцев быстренько сплавил андроида мне. Потому что я инквизитор, и все уверены, что мне ничего не будет, хотя дела обстоят с точностью до наоборот. Тем не менее, андроида я взял. Но тоже не знаю, куда его девать, как оформлять и что мне за это будет. Поэтому сейчас на яхте сидят один осужденный со сроком в сто лет, один федеральный агент – кто же без него пустит осужденного на Саттанг? – два их конвоира и один андроид. Играют в карты и ждут приключений. Уверены, что ведут себя совершенно нормально и адекватно обстоятельствам. – Август покачал головой. – Дети.

Мне хотелось смеяться. И танцевать. Танцевать из-за слабости я не могла, поэтому просто болтала босыми ногами. Василиса, лежа под койкой, ловила мои ноги лапами.

– А куда ты отправил остальных пленных? Тоже на яхту?

– Нет. Они еще не прибыли. Сначала Шон Ти отказался улетать без тебя. Он усадил всех пленных в салон, двигатели держал включенными на случай внезапного старта, но при этом отправил Нуна и Гдема на поиски. Я нашел тебя раньше, отсигналил ему. Но к тому моменту неподалеку от катера собрался индейский молодняк и затеял большую драку. Я приказал не привлекать внимания, поэтому Шон Ти опять встал в режим ожидания. Десять минут назад он написал, что драку вроде бы разогнали старшие, как только они уйдут, Шон Ти стартует. Привезут всех сюда: мне так проще организовать охрану.

Я удивилась.

– У меня двадцать человек работают по округе, плюс пятеро в районе Большого Поля. И пятьдесят сейчас разбросаны по всему лагерю. В случае нападения я просто не успею всех собрать. Проще сконцентрировать здесь. Кроме того, нападение в лагере чревато серьезными неприятностями для индейцев. Сто метров до царского шатра и восемьдесят – до шатра старейшин. Ну и нельзя забывать, что при нападении здесь индейцы будут мешать самим себе.

Я покивала.

– Тебя что-то беспокоит?

– Ида Рафферти меня беспокоит, – откровенно сказала я. – Хочешь совет? Если собираешься воевать, отправь ее куда угодно подальше. Потому что сорвет все дело.

– Ида Рафферти – это навигатор Берга?

– Она самая.

– И чем она может сорвать? Ей никто не собирается ничего поручать.

– Август, у нее есть дурацкая привычка закатывать истерики когда не надо. И мешать тебе же драться за ее паршивую шкуру. Она неадекватна.

– Это какое-то недоразумение, – сказал Август недоверчиво. – Потому что она десять лет служила и не имела нареканий. Я допускаю, что она тупа как пробка, но чтобы она была истеричкой?..

Я не выдержала. Честно говоря, я не хотела никому рассказывать, уж больно это было похоже на жалобы, на девичье ябедничанье. Но и смолчать у меня не получилось. Август не перебивал, но слушал с таким видом, словно решил – я выдумываю.

– Погоди, – сказал он, когда я выговорилась. – Давай отметим значимые моменты. Итак, Рафферти не только и не столько навигатор, сколько любовница Берга. Сейчас она беременна от него же. Берг не считает нужным вразумлять ее. Его вполне устраивает ее поведение. При участии в операции она либо совершает фатальную ошибку от испуга, либо намеренно саботирует решения всего коллектива. И Берг, ее непосредственный командир, не спешит принять меры. Фактически, он молчаливо одобряет ее. Так?

– Я не знаю, что думает Макс. Такое ощущение, что он сам не способен с ней справиться. Ему нужен ее ребенок, поэтому он на рожон не лезет.

– Невероятно. Это какой-то другой Берг. Впрочем, уже неважно. А индейцы?

– Индейцы замечательные. Кер молчаливый, а у Санты на все свое бесценное мнение. Мнение, как правило, строго по существу. К драке готовы, дерутся без колебаний. Младшая, которую они завели уже тут, им под стать. Когда выберемся, поговорю с Крисом. У него изменился статус, да и Мэгги теперь понадобится прислуга – иначе она не успеет и с мужем, и с ребенком, и с работой управиться. Мне кажется, индейцам понравится. Они хотели ко мне, но у меня точно никакой прислуги не будет, просто ни к чему.

– Притом что у тебя тоже статус принцессы.

– Август, ты забыл? Ида беременна. Через пять лет, или сколько там, я сложу полномочия, а она станет княгиней – как мать биологического потомка Макса.

– Да, это меняет планы. И мои в том числе. Остальные?

– Гая Верону ты и сам знаешь. Трудно сказать, каким он был раньше, сейчас – надежный союзник. Он получил тяжелое ранение, но держится. Тан – это сержант с базы Рублева. Дженни Ивер мы вывезли из лагеря банды на Большом Поле. Она сама к нам выбежала и попросила забрать ее.

– Ценный свидетель. Надеюсь, она не ранена?

– Нет, только избита и сильно измучена.

– Жаль. Мне надо допросить ее. И как можно быстрей. Если она в плохом состоянии…

– О, за это даже не волнуйся! Ты ей скажи, что инквизитор, – она сама все выложит.

– Готова сотрудничать со следствием?

– Мечтает об этом.

– Прекрасно. Отдыхай пока, – Август поднялся. – Потому что тебя мне тоже придется допросить.

Он вышел из палатки. Я нащупала босыми пальцами ноги мохнатое плечо Василисы, погладила его. Подумав, легла на живот. Высунула голову за край койки. Снизу на меня смотрел настороженный темный глаз. Я опустила руку и почесала Василису за обрезанным ухом. Она тяжело вздохнула, и глаз закрылся.

Я почти дома.

* * *

Отдыхать мне пришлось ровно семь с половиной минут.

Потом прилетел катер, вошли мои товарищи по несчастью в сопровождении Шона Ти и двух индейцев – Нуна и Гдема. Индейцы после первого в их жизни полета имели бледный вид, но старались держаться с достоинством. Не успели войти – на них еще и Василиса напала. Собаку угомонили, она с обиженным видом залезла под мою койку и время от времени рычала оттуда. Но едва она затихла, как истерику закатила Ида Рафферти. Ее бесило, что пришлось несколько часов ждать в катере, что вокруг нее не пляшут, а тут еще собака, а вдруг она больная, ребеночек же пострадает… Иду Рафферти тоже угомонили. Август, когда надо, умел быть безжалостным, поэтому он в трех словах объяснил ей: не нравится – дуй обратно на холм для пленных, требуй нужного тебе обращения от индейцев. Здесь условий для беременных не создано, либо соглашайся, либо уходи. Август вообще частное лицо, он не обязан никого спасать. И собаку из палатки он тоже не выгонит, потому что это его собака и его палатка. Любой, кто считает себя вправе указывать хозяину, как ему жить и что делать, может пойти и поуказывать, например, индейским старейшинам. Или еще кому-нибудь. Ида даже расплакалась. Макс ей сказал – извини, дорогая, я хочу домой, а ты думай сама, что тебе важнее: домой или ежеминутный комфорт.

Снова явился посланец от Хесса.

– Хесс сказал: отзови корабль. Женщину и ее рабов оставь себе. Но пусть они не выходят из твоего шатра. И пусть твои люди не шастают по лагерю. Наш народ недоволен вами, чужаки. Хесс сказал, утром он хочет говорить с тобой.

Он повернулся и гордо удалился.

– Ну да, ну да, – фыркнул Макс. – Народ всегда недоволен, поверьте князю. А тут и повод – чужаки. Аккурат к утру кончится дармовая выпивка, догнаться негде, тут-то Хесс и скажет, кто виноват. А чужаки – как удачно! – все сидят по палаткам, компактненько. С теми, кто выживет после взрыва «народного гнева», Хесс поговорит. Может быть. В том же стиле, в каком говорил с нами.

– Никакого взрыва не будет, – сказал Август.

– Слушай, Маккинби, – Макс поморщился. – Ты умен. Я тоже не дурак. Мне казалось, я знаю индейцев и умею с ними ладить. И когда мы тут очутились, было все замечательно. Мы помогали местным, а они нас прятали. Мы меняли всякие полезные штуки, которые снимали с убитых бандитов, на еду, тряпки… Кожаные ремни, ножи и обувь особенно ценились. За пару почти новых ботинок – кабанчик и полмешка крупы. Специи в подарок. Поди плохо. Мне предлагали в жены дочерей вождей, Иду один раз умоляли замуж выйти – и не какой-то там лесной парень, а приезжий вождь из пригорода. Мне за нее обещали двух выезженных молодых кобыл, раба и золотое кольцо. Офигенный по местным меркам выкуп.

Ида надулась от гордости.

– О том, что нас ищут, мне вообще местные почтари говорили. Почтари! Которые, во-первых, всегда на стороне власти, во-вторых, никогда в жизни не скажут чужаку, что пришло по их почте. И тут внезапно нас хватают. Нас выдали те же самые местные. Когда поняли, что мы уезжаем и больше защищать их не станем. Раз не станем – мы больше не нужны. Вот они такие, настоящие индейцы. Им наплевать, что ты поступил по обычаю, гость царя и так далее. Им наплевать, что ты невиновен. Ты просто больше не нужен. А значит, им можно развлечься, глядя на твою смерть.

– Естественно, – согласился Август. – Потому что ты не учел главного: для индейца решение уехать – объявление о том, что ты хочешь умереть. Ты уехал – ты умер. Мы все, кто приходит извне, для местных – пришельцы с того света.

Все уставились на Нуна и Гдема, которые еще торчали в шатре.

– Да, – сказал Нун, – это так. Чужаки – не живые и не мертвые. Поэтому их можно брать в плен, не боясь мести.

– Но ты же хотел улететь за небо! – воскликнула Дженни.

– Да. И Гдем тоже теперь хочет. Он уже учит ваш язык. И выбрал себе новое имя.

– Если ты не в курсе, Макс, – добавил Август, – вот эти слова – все равно что клятва кровью. Обратного пути у этих ребят нет. Да, считается, что Духи поощряют путешествия… но только по земле и воде. Тот, кто путешествует за небо – уже не тот, кто покинул родину. Родня, встретив уехавшего, привечает его. Потому что в глубине души верит – там, за небом, уехавший живет среди своих давно почивших предков. И потому ему показывают и дают все самое лучшее: чтобы предки радовались его рассказам о родине. Но ему не позволят вернуться насовсем и жить в своем роду. Он уже не их. А уехавшие смеются над суевериями местных. Между ними пропасть. Монику отдали в жены пришельцу? Моника не годилась в жены хорошему лесному парню. Ее таким образом принесли в жертву. Вместе с ее рабом, который мог служить проводником. И тебя с ребятами задабривали, видя в вас прежде всего существ потусторонних. Но при случае вас сдали. Конечно. Потому что боялись. Поэтому у них и с царем такие сложные отношения: царь-то тоже пришлый. Да, суеверия есть суеверия. Подавляющее большинство местных понимает, что это стариковские выдумки. И на самом деле все живые. Просто стали другими. Мы знаем, что их меняет опыт. Человек, который всю жизнь сидел дома, а потом сходил в соседнюю деревню, узнал, что она есть и там живут люди, меняется необратимо. Но недоверие индейцев к чужим имеет под собой именно эту природу. Ты не такой, как все. Это, Макс, называется ксенофобия. Ксенофобия, вросшая в менталитет. Надеяться и полагаться можно только на тех индейцев, которые уехали. Или хотят уехать. Прочие тебя сдадут, как только им предложат хорошую плату. И это не предательство. Предать могут лишь своего. А вы никогда не были своими.

– Тогда мне странно, что ты поверил Хессу.

– С чего ты взял? – удивился Август. – Я тоже ксенофоб.

– А-а, – Макс оживился.

– Беспокойся о себе, – посоветовал Август. – О прочем я уже позаботился.

Шон Ти и индейцы-помощники ушли. Вместо них появился знакомый мне Лур – индеец из обслуги Пиблс, который летал с нами на Дивайн. Похоже, он так и застрял в роли стюарда при Августе. Лур невозмутимо сервировал большой походный стол, обеспечив всех чаем с бутербродами. И начался малый военный совет. Малый – потому что пристрелочный. Август по очереди выслушал всех. Его интересовала банда на Большом Поле, его интересовал наш консул, и его интересовало, кто, по нашему мнению, крышует кражи в совете старейшин. Тут между нами возник спор. Я-то не сомневалась, что это Хесс, дед царя. Но мне возражали, что Хессу незачем, ему и так вся власть принадлежит. А интригует Твин, которого Хесс потеснил. Твину выгодны беспорядки на Саттанге – он всегда может сказать, что они от неправедной власти. Собственно, когда моих товарищей привезли, так оно и было, прямо при них в совете разгорелась жаркая дискуссия между стариками.

– Хорошо, – Август оборвал наш спор. – Макс, Делла сказала, ты нашел старый корабль.

– Да, – Макс чуть откинулся на стуле. – «Кондор» трехсотой серии. Ему лет двести, но что ему сделается-то?

– Сильно поврежден? – Август прищурился.

– Вообще целый. Там ребята сели-то нормально. Я не понял, от чего они перемерли, если честно. Но произошло все очень быстро, буквально в две недели. Их было около сотни. Везли с собой инструменты, скотину, зерно. Инструменты и зерно на месте. Скотину, по всей видимости, дикие хищники съели.

– Что ж, даже если они умерли от заразной болезни, за двести лет инфекция выветрилась, – сказал Август.

– Я на всякий случай провел автоматическую дезинфекцию, – добавил Макс.

– То есть аккумуляторы еще живы? Раз автоматика работает?

– Там сдохла главная стойка, а обе дополнительные – в терпимом состоянии. По крайней мере, я смогу корабль поднять. Топливные ячейки на ладан дышат, там корпуса хилые, поэтому часть превратилась в труху. Но того, что есть, хватило бы на рейс до «Абигайль».

– Пушки?

– Правый борт – просто отлично. Левый мертвый.

Август помолчал.

– Макс, открой секрет: как ты ухитрился найти на Саттанге старинный корабль, да еще в прекрасном для его возраста состоянии?

Макс ухмыльнулся:

– А я, когда на Саттанг прилетел, сначала десять витков дал, и беспилотники выпустил. Просто увидел.

Во врет-то.

– И решил, что это твой шанс?

– Я решил, что это шанс получше, чем Патрик, на которого надеялся поначалу.

– Ты прямо так, с воздуха и решил, что это шанс получше?

– Ну зачем же. Вон, Иду на челноке послал, она на месте осмотрела.

– Хороший корабль, – ответила Ида с набитым ртом – она жевала бутерброд. – Надежный.

Август очень странно посмотрел на Макса, но комментировать не стал. Вместо этого он обратился к Санте:

– Сержант Санта Антигона!

Умереть не встать, только и подумала я. Да еще и сержант. «Я просто стюард, но…» Ох, совсем не проста ты, Санта… Антигона, хе-хе.

– Да, сэр!

– Сержант, поручаю вам следить за порядком. За ширмой – душевая кабина и биотуалет. В кабине триста литров теплой воды. Одежда – в тех контейнерах. Размеры большие, но какие есть. Чуть позже вам доставят койки с походными постелями и ужин. Наш хирург будет через час. Организуйте процесс.

– Есть, сэр.

– Палатку не покидать. – Август встал, вынул из сейфа три пистолета-пулемета, выдал Максу, Керу и Тану. – Снаружи охрана есть. Это на всякий случай. Я вернусь через пару часов.

* * *

В богато украшенном царском шатре сидели двое – царь и Маккинби. Царь был в мантии и поясе, но без сапог и маски-шлема. На столе в живописном беспорядке громоздились расписные деревянные кружки, два кувшина, кусок вяленого мяса, штурмовой тесак, костяной индейский кинжал и бутылка водки. Без маски царь выглядел вовсе не устрашающе. Лицом он был вполне человек, довольно красивый, и индейскую кровь выдавал лишь богатый воротник, росший, однако, не от кадыка, а от самой нижней челюсти.

– Может, все-таки выпьешь? – то ли с раздражением, то ли с обидой спросил царь.

Маккинби отрицательно покачал головой. Он смыл цветные полосы с лица, переоделся в непримечательную армейскую форму, но двухнедельная щетина прибавляла ему верных десять лет с виду. В серых глазах плескалась грусть.

– Да и черт с тобой, – окончательно обиделся царь и налил себе водки в кружку.

– Патер, если я выпью, это плохо кончится.

– М-м? – царь высоко вскинул брови. Их рисунок он унаследовал от отца-человека. Забавно все-таки сочетались низкие прямые брови с индейскими миндалевидными глазами. – А ты не бойся. Я спрячу твой чертов меч и приставлю к тебе шестерых. С ловчей сетью.

– Тебе никогда не говорили, что если больше трех, то они мешают друг другу? Правило полицейских.

– Не-е, трое с тобой не справятся. Блин, Маккинби, ну вот чего я реально не ожидал – что ты в натуре умеешь рубиться на мечах.

– Только на мечах и умею. Меня все детство дрючили. Главное, забыли объяснить – и на кой мне клеймор? Лучше бы палаш… Или что-нибудь более современное. А то я когда с Бергом на шпагах дрался, чуть без глаза не остался.

– Ты еще и на шпагах с ним дрался?

– Да проще сказать, на чем не дрался.

– Ты с ним не стрелялся.

– С чего ты взял?

– С того, что видел, как ты стреляешь. У Берга уже и кости сгнили бы, вздумай он стреляться с тобой.

– Я пожалел убивать его. А он промазал.

Царь с видимым удовольствием выпил. Медленно откинул голову на высокую резную спинку стула, прикрыл глаза.

– Извини.

– Да ничего.

– А я как увидел, что творится, ствол из-под трона выхватил, а обратно незаметно засунуть – никак! Пришлось под жопу прятать. Так и сидел на нем. И потел. А ну как, думаю, сейчас шевельнусь, выстрел, и я без яиц.

Маккинби даже не улыбнулся.

– Ты Деллу в таком виде принимал?

– А в каком еще? Ну, понятно, в шлеме и сапогах.

– Сказать, что будет, если я сейчас выпью? – Маккинби двумя пальцами взял бутылку водки, рассмотрел этикетку. Прижал бутылку к запястью, чтобы чип прочитал метки. – Хорошая водка. То, что называют классической русской пшеничной. Отец присылает?

– Не-а. На «Абигайль» заказываю. Там свой заводик. Иноземцев знает толк в выпивке.

– Крепость сорок градусов. Значит, мне этой дряни потребуется ровно сто пятьдесят граммов. Три полноценных глотка. Через минуту мне станет весело. Через десять минут я подумаю, что для меня, такого замечательного, никаких серьезных препятствий нет и быть не может. Через пятнадцать минут я в кровь расшибу тебе физиономию – за то, что ты тряс мудями у Деллы перед носом. Еще десять минут мне потребуется, чтобы найти Берга и свернуть ему шею. Потом я тщательно вымою руки и пойду к Делле. Дальше по обстоятельствам. Могу успокоиться, а могу бросить ее через плечо, свистнуть свою команду на корабль – и стартовать с места. Мне один раз показали, но попробовать не дали. При старте я спалю половину лагеря. Часа через три я протрезвею. Где-нибудь уже в десятке парсеков от Саттанга. Наверное, мне будет дико стыдно. Но я не дам гарантии, что непременно будет. Ты все еще хочешь, чтобы я выпил с тобой?

– Насчет мудей – ничего поделать не могу. Униформа такая, царская. И пока здесь эти старые пердуны, мои опекуны-советнички, даже думать нечего штаны надеть. Мне, может, тоже не нравится яйцами сверкать. Тут гнуса – тучи. Я флакон репеллента в сутки извожу. И все равно к вечеру зверею, потому что покусан во всех нежных местах. Потому и водка. Она снимает эту ярость. Насчет Берга – а в чем проблемы? Поди и прибей, если невтерпеж, можно подумать, я огорчусь. Не, ну конечно, огорчусь. Я сам хотел ему горло расписать. Но тебе, так и быть, уступлю.

– Он мой брат.

Царь на секунду потерял дар федеральной речи. Он подался вперед, уставился на Маккинби широко раскрытыми фиолетовыми глазами.

– Берг? – уточнил он с недоверчивой кривой усмешкой. Добавил несколько слов по-индейски. – Берг – твой брат?!

– Ну, троюродный. Но все-таки.

– Ой, бля… – только и сказал потрясенный царь. – Ну и новости…

– Мог бы в мою родословную заглянуть. Моя прабабушка – Дженнифер ван ден Берг. Та же самая, что и у него. Он – внук старшего ее сына, я – младшего. Думаю, понятно, что сыновей она родила от разных мужей.

– А Берг об этом знает?

– Конечно.

– То-то я думаю, вы так остервенело дрались тогда в фонтане… А у вас типично братское такое соперничество.

– Никакого соперничества. Вульгарная родовая вражда. Берг вряд ли помедлит убить меня, если подвернется случай. Я – не могу. Потому что он дерьмо, но я-то – нет!

Царь поморгал и сдался:

– Ладно. Я понял. У тебя высокие моральные принципы и этический кодекс толщиной с меня. Ну а Делла? Ты и так ее получишь. Бандитов возьмем – и забирай, я вам еще пир на прощание устрою. У тебя никто ее не отнимает.

– Патер, ты идиот или уже напился?

– А в чем дело?

– Да в том, что… Ты действительно думаешь, я это ради того затеял, чтобы…

– Ой, блин, Маккинби, раньше ты таким стеснительным не был. Конечно, я так и думаю.

– Ты придурок. Я пальцем к ней не прикоснусь. Как ты верно заметил, у меня этический кодекс толщиной не то что с тебя – а с двух меня. Делла меня не любит и не хочет. Чтобы соблазнить ее, мне нужно… – Маккинби покачал бутылкой и поставил ее на стол. – Те самые сто пятьдесят граммов. В пьяном виде я превращаюсь в веселую свинью, которой море по колено. У меня откуда ни возьмись появляется харизма до потолка и самомнение до небес, я становлюсь дивно красноречивым и могу уболтать кого угодно на что угодно. В общем, такой же, как Берг. Тут-то и видно, что мы оч-чень близкие родственники. Разница в том, что Берг обычный подонок, а я – веселая свинья. Как по-твоему, могу я так поступить с женщиной, которую люблю?

– По-моему, – царь вздохнул и отобрал бутылку, – ты навыдумывал себе лишних проблем. А теперь ты загрузил ими меня, а мне не хочется сегодня с тоски выть на луну. – Он пополнил кружку и вкусно выпил. – Закроем тему. На всякий случай: если что, у меня для тебя сто пятьдесят граммов всегда найдется. А там как знаешь.

Входное полотнище откинулось, и в комнату шагнул высоченный худой старик-индеец. Он был в мантии, почти ничем не уступающей царской, в золотом поясе и цепочках на груди, в высоких сапогах. На бедрах он носил скромную повязку, а на предплечьях – расписные кожаные наручи.

Царь мгновенно схватил бутылку, сунул ее под стул, но координация движений уже была подточена водкой – бутылка выскользнула из неверных пальцев и выкатилась старику точно под ноги.

– Ну все, – обреченно сказал царь, – спалились. Ща будет.

Старик поднял бутылку, изучил ее со всех сторон.

– Прижми к руке, не стесняйся, – сказал Маккинби.

Старик вопросительно уставился на него, словно не понял. Царь, скрипя зубами, перевел. Старик односложно ответил. Царь сказал:

– Он спрашивает – зачем?

– Метки прочитать. Патер, не утруждай себя. Хесс неплохо говорит на федеральном. Я уверен, у него есть чип. Не зря же он носит эти красивые наручи, один во всем совете старейшин. Прячет чип на левом запястье? Тогда третий федеральный канал на Саттанге – у него.

Старик поставил бутылку на стол и хладнокровно сказал царю:

– Ты слишком много пьешь. Это дурной напиток, он сделает тебя слабым.

– Другими словами, приведет к алкоголизму, – добавил Маккинби. – Я того же мнения, Хесс. Водка еще никого до добра не довела.

– Ты знаешь, почему я пью, – почти с ненавистью сказал царь старику. – Потому что, черт подери, я образованный человек, я отлично знаю, как сделать мою родину процветающей. Я десять лет готовился править. Я хотел построить дороги, школы, больницы. Я составил письменный свод законов и набросал проект конституции. Я уговорил полторы тысячи специалистов, чтобы они приехали и помогли нам создать промышленность. Я хочу видеть на Саттанге космодромы и электростанции. Я хочу, чтобы мой народ жил в удобных домах и не тратил половину жизни на добывание пищи. Я хочу, чтобы у нас были свои ученые, художники, писатели и музыканты. Мы ничем не хуже людей. Ничем. Нет ни одной причины, почему мы должны жить хуже. Мы можем быть людям братьями по разуму, а мы – дикари, вчера слезшие с дерева. Что ты мне обещал, Хесс? Ты обещал, что все это будет. Потому что я мог остаться с отцом. Я мог бы стать сенатором-землянином. Я добился бы, чтобы наши общины признали малой нацией и индейцам давали бы гражданство при рождении, как людям. Ты испугался, что тогда Саттанг останется без царя. Ты расписывал мне перспективы. И что? Как последний мудила, я бегаю без штанов и подставляю яйца гнусу. Я, выпускник Государственного университета, политолог, у меня диплом с отличием и несколько дополнительных курсов – а я даже не имею права носить штаны! А все потому, что кучка дряхлых мудаков уверена, что знает жизнь лучше меня! Да из вас говно от старости сыплется, у вас мозги давно в труху превратились, вы же дальше леса носу не совали – что вы знаете о жизни?! – Царь рассвирипел, вскочил, и стало видно, что он немного выше Хесса. – Ответь, Хесс! За что ты унижаешь наш народ?! Что ты сделал из меня?! Ты знаешь, как называют Саттанг?! Индейская задница! Наши сородичи, которые там, – царь ткнул пальцем в потолок, – живут как рабы – они живут лучше нас! И никто из них не хочет вернуться! Наш народ бежит с родины, ты это понимаешь?!

– Я все понимаю, Патрик, – ответил старик. – Но то, что ты хочешь сделать, недопустимо. Если у тебя получится, наш народ будут копией землян, и копией не лучшей. Ты хочешь убить то, что делает нас особенными. Легкая жизнь избалует нас, принесет разврат и неуважение к закону. Ты посягаешь на веру и культуру. Так нельзя.

– Да на кой черт эта культура, если мы живем по колено в навозе?!

– Жизнь по колено в навозе – это всего лишь повод чаще мыть ноги.

– Во! – крикнул царь, показав Маккинби на старика. – Ты видел, а?! Нет, вот ты скажи – что мне делать, а?! Не убивать же их всех… рука не поднимется на родного деда. Ага, вот этот старый пень – мой дедушка! Вот что ты на моем месте сделал бы?

– Ты хочешь покричать или тебе действительно интересен мой ответ?

Старик деловито обошел царя и уселся на скамью. Проскользнувший за ним слуга замер у двери. Старик что-то сказал ему шепотом, на индейском, слуга ушел и тут же вернулся с большим запотевшим кувшином и двумя кружками. Бережно налил в обе белесую жидкость, одну кружку подал старику, другую – Маккинби. Тот с подозрением понюхал и тяжело вздохнул.

– Пей, – сказал старик. – Это добрый напиток. От него не будет худо.

– Мне не бывает худо от напитков. Худо бывает окружающим, потому что я во хмелю буйный.

– А ты не пей слишком много. От пары кружек только пройдет дневная усталость, но разум останется чистым.

– Как вы мне надоели с вашим поголовным пьянством, – сказал Маккинби и отставил кружку, даже не пригубив.

Царь почти успокоился. Вернулся на свой стул-трон, нахально налил себе водки и выпил на глазах старика.

– Пил и пить буду. Пусть у тебя будет внук-алкоголик, – упрямо сказал царь. – Маккинби, а действительно?..

– Хорошо. У вас два материка. На первый взгляд, можно развивать один материк, оставив второй для жизни тем, кому не по нраву новый уклад.

– О! – воскликнул царь. – Вот это – Маккинби! Хесс, то, что он говорит, – всегда очевидность. Но почему-то до нее додумывается только он один!

– Правда, очень быстро начнется гражданская война, – добавил Август. – Один материк богатый, другой бедный, богатым станет тесно, а бедные устанут жить в нищете. Сначала будет взаимная миграция. Бедная молодежь поползет на богатый материк. Она будет ненавидеть своих родителей, но еще больше – своих богатых работодателей. А богачи потихоньку начнут прибирать к рукам ресурсы второго материка – там дешевая рабочая сила и можно не церемониться.

– Кому ты рассказываешь, я это все в университете проходил.

– Я не рассказываю. Я напоминаю.

– Да мне пофигу. Война так война.

– На Земле у тебя будет репутация тирана, диктатора, палача. Тебя обвинят в геноциде своего народа.

– Как по мне, лучше так, чем сдохнуть от белой горячки.

– Именно поэтому метод разделения общества на прогрессистов и ретроградов недопустим. Гражданскую войну придется начинать тебе, и начинать сейчас. Потому что сейчас – поверь историку – ты отделаешься самой малой кровью. Возможно, тебе удастся обойтись уничтожением только старых элит, не доводя дело до полномасштабной войны.

– Ну да, – согласился царь. Глаза его возбужденно блестели. – А если у меня будет веский повод, то это не война вовсе, а подавление мятежа. Вот с поводами у меня пока беда.

– Поводов, Патрик, в любом государстве всегда пруд пруди. Казнокрадство, превышение властных полномочий легко представить как измену Родине. Было бы желание.

– Маккинби, – позвал старик. – Ты назвал много своих имен. Это – правильное?

– Все правильные, – сказал Маккинби.

– Настоящее?

– Конечно. Я не суеверен.

– Даже твоя женщина показывает ум, уважая наши обычаи. Ведь я прав? Женщина, которую ты забрал – она ведь на самом деле твоя?

Царь осознал: от него что-то утаили. Ему не доложили, что Маккинби кого-то забрал. В принципе, царь не возражал, но не понимал, почему никто из его охраны даже не пикнул. Царь насторожился и подался вперед. Обострившимся чутьем параноика он внезапно отметил, что у Маккинби куда-то исчезла грусть с лица, и вообще он прямо на глазах обретает такой вид, словно сейчас оскалит зубы. Но говорил пока спокойно.

– У Деллы очень красивое настоящее имя. Но она не любит его. Она тоже не суеверна. Просто то имя, какое ей нравится, отвечает вашим условностям.

– Она ведь на самом деле Аделаида? Или Делия? – спросил царь.

– Офелия.

Царь выразительно закатил глаза:

– Какая прелесть! И каждый принц мигом начинает ощущать себя страдающим Гамлетом. Я уже не принц, а царь, но готов пострадать за компанию.

– Не советую, – с ленивой угрозой сказал Маккинби. – У меня чувства юмора нет, рискуешь пострадать всерьез.

– Ну хорошо, хорошо. Страдать не буду.

– Маккинби, ты гордец, – сказал старик.

– Есть немного, – согласился Маккинби.

– Ты не слушаешь чужих советов, но раздаешь свои, хотя ты очень молод. Все же запомни мои слова: эта женщина никогда не станет послушной женой. Она будет перечить мужу.

Царь ухмыльнулся, но промолчал.

– Прекрасно. Я люблю, когда она спорит со мной. У нее в такие минуты лицо становится одухотворенным, а глаза сияют.

Царь хохотнул. Смех у него был совсем человеческий, без лающих индейских ноток, и это не нравилось старику.

– Маккинби, – позвал он, – ты дал совет правителю. Кто ты сам?

Царь развеселился. Он многозначительно пофыркал в кружку, подумал – и налил в нее белесого напитка из кувшина. Маккинби сопроводил его действия бесстрастным взглядом, но свое мнение оставил при себе.

– Мне принадлежит звездная система – шесть планет. Две обитаемые. Сейчас они достигли уровня, когда надо проводить реформы. В ближайшие годы я займусь ими.

– А тебе разрешат? – изумился царь. – Золотой Фонд все-таки.

– Патер, там надо что-то делать. Потому что иначе Кларион закипит. Я вплотную подошел к той грани, за которой имеет смысл говорить о перегреве информационных активов. Там нужно тридцать пять миллионов человек на Кларионе и пятнадцать на Сивилле. А живет – девяносто два. Я склоняюсь к тому, чтобы освоить еще одну планету. Другой выход – открыть Кларион для заселения и переместить туда полмиллиарда землян. Но что бы я ни сделал – через двадцать лет Кларион станет крупнейшей колонией, а через пятьдесят – Землей-2. Просто в силу расположения. Он удобен как центр жизни в галактике, как техническая столица.

– Не. Сенат на это не пойдет.

– Тогда на это пойдет сам Кларион. Патер, я же расширил самоуправление практически до настоящего парламента.

– Звучит как ультиматум, – ухмыльнулся Патрик.

– Это и есть ультиматум. Я успел озвучить его в Сенате перед отлетом сюда.

– Представляю, как там все взвились.

– Не без того. Я узнал о себе много нового.

– И чего ты потребовал?

– Поэтапное увеличение населения Клариона до миллиарда человек плюс развитие еще двух планет системы.

Патрик протяжно и восхищенно засвистел.

– Слушай, чисто практический вопрос: сколько индейцев можешь взять?

– Смотря куда. Патрик, главные проблемы всех инородцев – нет гражданства и образования. Мне нужны рабочие, но – квалифицированные. Учить их негде. Индейцы работают преимущественно в сфере обслуживания. А там квоты очень небольшие. На миллиард населения – когда он будет – я могу взять двадцать пять тысяч индейцев. Водители пассажирского транспорта, домашний и медицинский персонал. Это, заметь, максимум, и то не единовременный, а в течение десяти лет. А вот рабочих на промышленные планеты я могу взять сто тысяч – причем через полгода. Найдешь, где обучить сто тысяч индейцев? Список специальностей с квотами я тебе хоть завтра выдам.

– А выдай. Мне будет, над чем подумать. – Царь вздохнул и с легкой завистью проговорил: – Везет же человеку… Занимается именно тем, чем я всегда мечтал. Маккинби, пить не бойся – эта штука похожа пиво. Слабенькая.

– Что же, Маккинби, ты равный, – решил старик. – Тогда ты и объясни Патрику, чем плох его план. А плох он кредитами. У Саттанга нет денег сделать все и сразу. Если не сделать, то нечем будет отдавать долги. Мы потеряем независимость. Формально мы будем суверенным государством, но на деле – во всем подчинены Земле. Патрик молод, ему, как всем молодым, кажется, что кредит можно вернуть.

– Это решаемая задача, – ответил Маккинби. – Если дело лишь в кредитах – можно обойтись без государства. Я мог бы дать в долг. На длительный срок и с щадящими процентами.

У царя хищно вспыхнули глаза.

– Маккинби, ты это как – серьезно?

– Если ты забыл, я не умею шутить.

– А проценты?

Маккинби лениво поднял руку, показав четыре пальца. Уточнил:

– Ровно средняя величина инфляции.

– Мне нужно пять миллиардов.

Маккинби пожал плечами.

– Пять миллиардов – это чистая прибыль от Сивиллы за четыре последних года. Примерно треть моего личного дохода за тот же срок. Я думал вложиться в Сонно. То княжество требует порядка двенадцати миллиардов только единовременно, если поднимать его всерьез. Но я принимал решение, исходя из разведданных, что Берг мертв, и имея в виду через шесть лет купить княжество.

– И зачем тебе Сонно?

– Бабушке будет приятно. Но Берг жив, да еще и сделал ребенка. Значит, через пять лет княжество вернется к нему – уже через ребенка. Оно мне надо – дарить ему двенадцать миллиардов?

– Ага, ага… И теперь ты ищешь, куда бы вложиться вместо Сонно.

– Я ничего не ищу. Просто я уже вывел из оборота половину нужной суммы – шесть миллиардов. Почему бы не помочь хорошему другу?

– Гм. И когда?

– А хоть завтра, – Маккинби взял кружку, наполненную для него стариком. Тот следил за ним с каменным лицом.

– Давай договариваться, – решительно сказал царь. – Твои условия?

Маккинби вдруг с грохотом поставил кружку назад. Царь вздрогнул, а старик подпрыгнул.

– Кто отдавать будет? Ты? Спроси у Хесса, сколько тебе жить осталось.

Царь застыл. А старик начал подниматься. Входное полотнище заколыхалось. Маккинби выхватил пистолет и направил его в лоб старику. Тот скрипнул зубами и сел. Полотнище на двери безвольно обвисло.

– Эй, Маккинби, – осторожно позвал царь, – а по-человечески никак? Словами это не выразишь?

– Ты забыл, – медленно проговорил Маккинби, глядя в упор на старика, – где мой корабль. Ты понадеялся, что я отзову его, поверив тебе?

– Твой корабль? – удивился царь. – Вроде где и был. Я не слышал, чтоб ты стартовал. Да, – он хохотнул, – тут такой пожар уже был бы… Маккинби?..

– Ты хреновый царь, Патер. Ты вообще что-нибудь знаешь о положении? Или веришь всему, что тебе говорит Хесс? И купленная им твоя личная гвардия?

– Та-ак, – протянул царь. – И?..

– Ты сказал, что берешь пленных себе. А Хесс велел казнить их завтра на рассвете.

– Ну, это-то мне доложили, – засмеялся Патрик. – У Деллы масса поклонников, если ты еще не в курсе.

– Я в курсе. Потому что все они пришли ко мне с одними и те же словами: царь нас не слышит. – Август бросил Патрику кусок тряпки с рисунком, нанесенным чернилами из ягодного сока. – Карта. С нашими палатками. С указанием, какую конкретно палатку жечь и топтать. Эту карту мне отдал индеец буквально за пятьдесят метров от твоего шатра. Сказал, что украл ее у командира гвардейской сотни. Полагаю, что остальные командиры получили такие же карты. Ближе к рассвету у них закончится кумыс, который с барского плеча выкатил ты. Тогда им добавит Хесс. Из своих запасов. Одну бочку, правда, уже украл молодняк. И выпил. Результат – у реки случилось массовое побоище, еле разняли.

Патрик только многозначительно приподнял бровь.

– У Деллы действительно много поклонников. Она завоевала серьезный авторитет – как великая колдунья. Еще днем ко мне приходили индейцы – старухи, мужчины, женщины. Патрик, ты ничего не заметил, когда Деллу привели к тебе?

– Знаешь, она для лесной жизни неплохо выглядела.

– Еще бы. Ее помыли, приодели, раны намазали местным наркотиком. Патрик, за несколько часов до этого ее выдрали плетьми. Причем Хесс велел дать ей в два раза больше, чем остальным. За подстрекательство к бунту и побегу.

– Это когда она восьмерых положила?

– Патрик, ты хотел дать народу конституцию? А в ней будет написано, что охрана имеет право насиловать приговоренных к смерти женщин?

Патрик скривился.

– Это обычай, – встрял Хесс.

Маккинби не удостоил его и взглядом.

– На следующий день к ней потянулся народ. Твой народ, Патрик. Твой народ сам провел суд и вынес вердикт. Он выслушал и обвиняемых, и свидетелей – да, такие нашлись. Решил, что пленные невиновны. И натащил всего, без чего жизнь по индейским понятиям невозможна. За обещание не покидать место плена. Патрик, всех держали под открытым небом. Сначала в болоте, куда ты и близко подойти не сможешь, там гнуса столько, что в трех шагах ничего не видно. Потом на холме. Вот на холм им принесли и одежду, и воду, и еду, и лекарства для ран. И навес от дождя сами собрали, и костер на камнях развели. И даже к Хессу делегацию послали, сказав, что он неправедно судил чужаков. Хесс делегатов выпорол и пошел к Делле. Велел отобрать все, раздеть людей донага. А Делле, которая наговорила ему гадостей – а ей терять нечего, почему бы не наговорить? – велел еще разок всыпать горячих. Десять ударов бичом. Чтоб запомнила, как дерзить. За день до казни. А теперь, Патрик, ответь: за что Делла и все остальные получили смертный приговор? Хесс сказал тебе, что их взяли в храме? Их взяли в двадцати трех километрах от ближайшего храма. Заодно вырезав подчистую деревню, которая могла бы свидетельствовать в их пользу. А Деллу вообще привез наш консул – да-да. Ее «поймали» в консульстве.

– Чужаки осквернили храм!!! – загремел Хесс.

– Стоп-стоп, Хесс, – Патрик поднял руку. – Есть закон: ушел невредимым – не виновен. Так что я не понял, на каком основании…

– Они колдуны. Храм не мог им повредить!

– Ну так тем более. У них в храме свои дела были.

– Патрик, ты глупец. Чужаки топчут твои святыни…

– При твоей, Хесс, активной помощи, – перебил Маккинби.

– Ты лжешь.

– Зачем? Но перед тем, как я докажу свою правду, хочу кое-что сказать. Мой личный корабль – всего лишь корвет. Это моя яхта, на которой, в силу моего герцогского статуса, можно ставить пушки. Собственно, это та же яхта, на которой Патрик гостил перед выпуском из колледжа. Тогда на ней не было пушек. Сейчас она укомплектована под завязку. И на ней еще пятьдесят хладнокровных бойцов. На подлете я сбросил спутник, он остался на орбите и обеспечивает мой личный канал связи с внешним миром. Но это не все. У меня второй корабль. Крейсер. Арендованный. Сейчас он висит над лагерем банды. У командира приказ в случае определенных действий – или бездействия – нанести удар по катакомбам, находящимся под лагерем банды. С земли крейсер не видно, облачность низкая. И это еще не все. Есть третий корабль. Мне не хватало только опытного навигатора, потому что он старый и стоит на земле. Я отправлю туда Берга. И Берг поднимет его. Что дальше? А дальше моя яхта повиснет над ставкой, крейсер – над бандой, а Берг нейтрализует курьерский корабль, который вот-вот должен прилететь в лагерь банды. После чего я, как эпический герой, разнесу банду в клочья. Строго по плану. Хесс, ты ведь знаешь, что будет дальше?

Старик молчал, яростно сжав губы. Маккинби чуть усмехнулся:

– У меня прекрасный слух. Если в лагере раздастся хоть один выстрел – следующий будет тебе в лоб. Тебе ведь не нужна победа любой ценой? Ты не фанатик. Тебе нужна власть, личная власть. А как ты ею насладишься, если умрешь? Все труды прахом пойдут. Поэтому отдай приказ гвардии не приближаться к моим палаткам.

Старик сквозь зубы громко выкрикнул несколько фраз.

– Отдал, – удовлетворенно сказал царь. – Перевожу дословно: сделайте вид, что этих грязных сукиных детей нет, и обходите их стоянку как поганое место.

Маккинби кивнул. Он был совершенно равнодушен к ругательствам в свой адрес.

– По правилам жанра мне следовало бы предложить тебе сделать глоток из той кружки, которую ты своими руками наполнил для меня. Да? Я хочу отнести это моему химику. Интересно, чем меня пытались отравить на этот раз. Я коллекционирую не только красные машинки, но и образцы ядов, которыми меня угощали. Этот экспонат будет двадцать шестым.

У царя вытянулось лицо. Он побледнел, как будто его вот-вот стошнит.

– Выпей водки, – посоветовал Маккинби. – Похоже, антидот – именно она. От Хесса разит ею. Ты уже пьян, унюхать не мог. А мне какое дело, что старый индеец пропустил стаканчик? Может, после того, что я устроил, ему требовалось успокоить нервишки. Конечно, это не все, что он приготовил. Но проблему купленной гвардии я почти решил.

Входное полотнище откинулось, внутрь заглянул коротко стриженный немолодой солдат в топическом камуфляже, кивнул и исчез.

– Уже решил, – удовлетворенно сказал Маккинби и убрал пистолет. – Поговорим, Хесс?

– У тебя ничего не выйдет. Ты не знаешь, кто мой друг в твоей стране. Тебе снесут твою глупую голову. Забирай своих дрянных людей и уходи. Забудь навсегда, что видел и слышал здесь. Тогда останешься жив.

– Хесс, очень опасно плести интригу в стране, которую не изучил достаточным образом. Очень. Генерал Мимору, которого ты считаешь серьезным человеком и большим вождем, – никто. В отличие от пленников, которых ты решил походя убрать как свидетелей. Люкассен в прошлом звездный принц, – Маккинби позволил себе ядовитую улыбку. – Ай-ай-ай, какой недосмотр. Если бы Мимору знал, что Люкассен это легендарный Максимиллиан ван ден Берг, бывший князь Сонно, кумир джедаев, плейбой, авантюрист и финансовая акула – он вряд ли бы рискнул связываться с ним. Ошибку Мимору усугубил консул, привезя тебе в наручниках Деллу Берг. Ее настоящее имя – Офелия ван ден Берг. Бывшая супруга Максимиллиана ван ден Берга и нынешняя княгиня Сонно. Она владеет такой же планетой, как Саттанг, только богаче. Даже в сегодняшнем удручающем состоянии она богаче. Но это не самое главное. Вот эта женщина, которую ты считаешь негодной для замужества и которую я с большим удовольствием назвал бы своей женой, – она капитан тактической разведки. И она здесь оказалась вовсе не случайно. Приятно думать, что баба по своей инициативе решила вспомнить молодость и рванула на Саттанг без поддержки. Только, Хесс, ее сюда направило высшее командование в лице военного министра Земли. Лично. Боюсь, что консула ожидает суд за измену Родине. Третью ошибку совершил ты, приняв меня за придурка в юбке и с мечом. Кстати, Патер, – спасибо за идею. Я сам не ожидал, что удастся провести твоих старейшин. А я, Хесс, – инквизитор первого класса. И сейчас я разговариваю с тобой, а твоего покровителя Мимору расплетают на ленточки Агентство федеральной безопасности и военная контрразведка – наперегонки.

Маккинби показал три пальца.

– Три ошибки, Хесс. Всего-то. Каждая интрига в процессе реализации имеет больше. Но любая из этих трех ошибок была роковой. Ты сделал все три. Твой заговор провалился.

Царь решительно встал, сбросил мантию и пояс, из-под ковра достал пластиковый пакет и вытряхнул его содержимое на пол. Надел трусы, носки, плотные штаны полувоенного образца и высокие ботинки на шнуровке. Почесал волосатый живот и из-под другого ковра выудил клетчатую ковбойскую рубашку. В рубашке он чувствовал себя защищенным. Похлопав по карманам брюк, извлек мятую пачку сигарет и закурил.

– Заговор – профессиональная болезнь царей, – изрек он. – Отлично. Только я ни хрена не понимаю. Маккинби, а с начала и поподробней? Если что, я сойду за местного судью.

– У вас, индейцев, оригинальное отношение к импотенции – вы иногда ею даже гордитесь. Конечно, если сорокалетний индеец не способен овладеть женщиной, имея притом все нужные органы, над ним смеются. Но столетний старик, все еще остающийся мужчиной, – тоже не может рассчитывать на уважение. Считается, что, когда седеет воротник, мужчина должен отрешаться от плотских утех и обретать мудрость. Поэтому старческая импотенция у вас свидетельствует, что мужчина созрел до того, чтобы думать. Только импотент может стать старейшиной. И только старейшины правят по-настоящему. Твой дед Хесс был на редкость здоровым мужчиной. Ему исполнилось семьдесят, а он все еще мог два раза в день. Но женщины надоели ему. Хотелось власти. Тогда он тайно, сговорившись с нашим консулом, предшественником нынешнего, вылетел на некую военную базу, где хирург выполнил его заветное желание. Ура, больше не стоит. И не встанет, хоть тресни – а ведь кандидат в старейшины должен доказать свое бессилие. Хесс мог не бояться никаких испытаний. Понятно, что таких хитрецов хватает, поэтому ваши лекари осматривают кандидата. Но Хесса оперировал землянин, и следов осталось – как от укуса насекомого. Хесс стал старейшиной. Его ждало большое будущее. У всех старейшин были сыновья, но Хесс от своих заблаговременно избавился. Оставил только дочь. Принцесса Саттанга Атани. Он выбрал ей самого никчемного мужа, но вот незадача, Атани влюбилась в землянина и забеременела от него. Хесс подумал – и решил, что это славно. Потому что жену землянина не коронуют. А дети, которых она родит, будут удобными царями – полукровки не наберут много власти, и всем будет править совет старейшин. То есть – мудрый Хесс. Детей было двое, дочь и сын. Принцесса Натали Шумова и принц Патрик Шумов. Хесс, как ядовитая змея, позволил воспитать обоих так, чтобы возмутить самые многочисленные и самые темные народные слои. И вот Патрик Шумов возвращается, принимает корону и становится царем. Настало время полного торжества Хесса.

Царь угрюмо смотрел в пол. Сигарета дотлела, он бросил окурок в свою кружку с отравой.

– Но – беда. Врач проболтался, о маленькой тайне Хесса проведал генерал Мимору. Хессу это рассказал нынешний консул Земли на Саттанге. Какая угроза! Если кто узнает, Хесса с позором и насмешками изгонят в пустыню. А Мимору пообещал молчать… если. Если Хесс выполнит одну его личную просьбу. Хесс выполнил. Потом консул предложил ему вшить чип – для удобства общения, дружбу ведь надо развивать. Деваться некуда. Пришлось сказать, что красивые наручи – символ главенства в совете старейшин. Никто до Хесса таких не носил, но почему бы не ввести симпатичное новшество? Это ведь не те ужасные реформы, которые затевает царь. А царь, кстати, пользовался неожиданной популярностью. И его реформы почти никого не отпугивали. Индейцы с удовольствием говорили, как будет хорошо, если Саттанг сделается равным Земле. Такого Хесс допустить не мог. Потому что кому нужен старик с вялым членом и замшелыми представлениями о месте молодых, когда тут такой замечательный, сильный и красивый царь? Подумаешь, что полукровка. А царь и должен быть особенным…

Царь тем временем с каждым жестом становился все более и более человечным. У него изменилась поза – теперь он сидел, положив щиколотку правой ноги на колено левой, небрежно бросив запястья на подлокотники. Индейцы сидят, развалив колени.

– Мимору вел себя разумно. До определенного момента. Даже его просьба выстроить базу на Большом Поле – это чепуха. В крайнем случае, тамошние бандиты окажут силовую поддержку Хессу. Но в один прекрасный день Мимору попросил о кощунстве. Хесс сообразил: это то, что надо. Его шанс сменить царя, ставшего опасным. Некий земной путешественник проник в закрытый для чужаков храм и сделал несколько роскошных снимков…

– Мать Чудес… – прошептал царь, широко распахнув глаза.

– Великолепная скульптура, – согласился Маккинби. – Снимок попал в сеть, им заинтересовались, его начали изучать. Один приятель сказал Мимору, что хочет украсить этой статуей свой дворец. Прекрасная женщина, чистое золото и дождь драгоценных камней. Денег у него хватало. Для вас это – главная святыня планеты. Для одного подонка – всего лишь золотая статуя, которую захотелось иметь у себя дома. Патер прав: земляне считают вас дикарями. Будь у вас свои корабли и своя армия, вас не грабили бы как вчерашних обезьян, с чувствами которых не нужно считаться. Такова плата за изоляцию и невежество, которые ты, Хесс, называешь традицией. Вашими святынями хвастаются коллекционеры, для которых это всего лишь редкие и дорогие игрушки, каких ни у кого нет. Я историк – так было всегда. Всегда более развитый приходил и отбирал святыни у более дикого. Дикари бесились – но