Читать онлайн Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир бесплатно

Ингрид Карлберг
Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир

Посвящается Перу, Юханне и Саре

Ingrid Carlberg

NOBEL

Den gåtfulle Alfred: hans värld och hans pris

Опубликовано с согласия Hedlund Literary Agency и Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Швеция


© Ingrid Carlberg, текст, 2019

© The Nobel Foundation, иллюстрации

© Колесова Ю., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021

КоЛибри®


Кем был человек, стоявший за главной премией в мире? Эта увлекательная и пронзительная биография Альфреда Нобеля рисует портрет блестящего, но одинокого гения, который не мог найти времени для собственной личной жизни.

De Volkskrant

Задействовав весь свой многолетний опыт в расследовательской и нарративной журналистике, Ингрид Карлберг написала исчерпывающую биографию инженера, новатора, предпринимателя и филантропа Альфреда Нобеля. Ведя исследования в архивах разных стран, она обнаружила поразительное количество новых фактов о самом знаменитом шведе в мире. Мотивы, стоявшие за завещанием Нобеля, по прочтении книги Карлберг становятся гораздо понятнее. Она мастерски описывает эпоху научных и технических прорывов, в которую жил и внес свой вклад Нобель.

Жюри премии Шведской королевской академии инженерных наук

Ингрид Карлберг совершила впечатляющее погружение в ранее недоступные архивы и написала великолепную книгу об удивительном человеке и его эпохе.

Aftonbladet

Что уникально в этой новой биографии Альфреда Нобеля, так это огромный объем материалов, лежащий в ее основе. В поисках писем и документов Ингрид Карлберг объехала весь мир. Она не скрывает прежних тенденций ретушировать память об Альфреде Нобеле. Заключительная часть книги читается как триллер.

Dagsavisen

Эта книга подарит множество открытий всем, кто хочет узнать об истоках самой радостной недели для науки, – недели, когда объявляют имена лауреатов Нобелевской премии и для научных журналистов как будто заранее наступает Рождество. Альфред Нобель, должно быть, радуется на небесах, видя, как его премия стала символом лучших достижений нашей цивилизации. Ингрид Карлберг проделала впечатляющую работу, увековечив его и его мысли в потрясающей книге.

Dagens Nyheter

В этой биографии прежний образ Альфреда Нобеля приобретает новые, более четкие контуры, а белые пятна в его жизни наполняются цветом и содержанием.

Dala-Demokraten

Бесконечно увлекательный и информативный рассказ об Альфреде Нобеле.

Göteborgs-Posten

Ингрид Карлберг серьезно погрузилась в источники, ставшие доступными лишь недавно, равно как и в прочие шведские и иностранные собрания и архивы, чтобы собрать воедино первую независимую биографию Нобеля и предысторию Нобелевской премии. Весьма вероятно, что это не просто полная, но и окончательная биография: чтобы узнать еще больше, потребуется машина времени… По сути, это элегантная победа мастерства – книга, написанная с энергией, равной которой мог похвастаться разве что сам главный герой. Наконец-то Нобель получил свою книгу… Блестяще написанная, захватывающая и масштабная биография.

Expressen

Пролог

Утром 10 декабря 1896 года в Швецию приходит телеграмма. В ночь с четверга на пятницу, точнее, около двух часов ночи Альфред Нобель скоропостижно скончался в возрасте 63 лет на своей вилле в итальянском городе Сан-Ремо. В тот же день Aftonbladet успевает опубликовать эту новость. «Каждый образованный швед оплакивает утрату одного из своих величайших соотечественников», – пишет газета, обходя, однако, вопрос, который вскоре будет у всех на устах.

Кому достанутся несметные богатства?

Уже на следующий день газетные полосы пестрят догадками, которые проскакивают, словно искры жадности, между строк в память об усопшем. Состояние оценивается как «по нашим меркам колоссальное». Одни ежегодные проценты с капитала составляют миллионы.

Журналисты быстро подсчитывают. Знаменитый изобретатель Альфред Нобель был холост и бездетен. Его знаменитых братьев – Роберта и Людвига – уже нет в живых. Некоторые писаки, нимало не стесняясь, распространяют новость о том, что «баснословное» наследство будет поделено между детьми Роберта и Людвига. Однако Саломон Август Андре немедленно заявляет, что Альфред Нобель успел пообещать ему 26 000 крон на новую попытку достигнуть Северного полюса на воздушном шаре. Из них, как подчеркивает Андре, пока выплачено только 10 000.

Племянников, о которых идет речь, четырнадцать. Старшие – сын Людвига Эмануэль и сын Роберта Яльмар – еще 8 декабря спешно выехали в Италию, едва прослышав о внезапном инсульте дядюшки. Эмануэлю 37, он живет в Санкт-Петербурге. Из всех племянников у него самые близкие отношения с Альфредом. 33-летний Яльмар тоже довольно часто общался с дядей. О дядюшкиной щедрости оба знают не понаслышке. Не далее как в ноябре Эмануэль пытался найти Альфреду хорошего специалиста по лечебной физкультуре, чтобы улучшить кровообращение и справиться с болями в сердце.

К сожалению, ни один из кузенов не поспевает вовремя. Опоздал и сотрудник Альфреда Нобеля, 26-летний Рагнар Сульман, который также срочно выехал на юг, едва получив тревожное послание.

Только во второй половине дня 10 декабря все трое собираются у постели усопшего, охваченные горем и отчаянием, оттого что Альфред Нобель закончил свои дни так же, как и жил.

В одиночестве.

* * *

Завещание хранится в Стокгольмском Частном банке. Бумагу Альфред Нобель подписал в присутствии свидетелей почти день в день годом ранее, в конце ноября 1895-го. О существовании завещания племянники не подозревают.

Во вторник 15 декабря в конторе банка на Лилла-Нюгатан в Старом городе сломана печать, скреплявшая бумагу. Избранные пассажи отсылают телеграфом Эмануэлю и Яльмару в Сан-Ремо, и поздно вечером оба стучат в дверь Рагнара Сульмана, чтобы передать ему то немногое, что им пока известно о последней воле дядюшки: Альфред пожелал, чтобы ему после смерти вскрыли вены, и назначил Рагнара одним из двух своих душеприказчиков.

Все они в полной растерянности. Среди бумаг на итальянской вилле они обнаружили другое завещание, подписанное в 1893 году. Судя по всему, оно больше не действительно. Так в чем же суть изменений?

К концу недели почта доставляет в Сан-Ремо копию завещания. Племянники впадают в уныние. Их доля наследства существенно уменьшилась. Теперь дядюшка завещал родне лишь малую долю своего состояния. В завещании черным по белому прописано, что все акции и всю недвижимость Альфреда Нобеля надлежит продать, а образовавшийся капитал поместить в специально созданный фонд. Последняя воля Альфреда: проценты от этих средств каждый год вручать в качестве премии «тем, кто за минувший год принес человечеству наибольшую пользу», вне зависимости от того, в какой стране мира они проживают. Как бы ни были дороги Альфреду племянники, этому критерию ни один из них не соответствует.

Кузены не до конца понимают, как именно дядюшка собирался перевести деньги. Зато Альфред предельно точно указал, какие премии он желает учредить: одна по химии, одна по физике, одна по физиологии или медицине, одна по литературе и еще одна – тому, кто «действовал больше или лучше всех ради братства народов, роспуска или сокращения численности существующих армий или организации мирных конгрессов»[1].

Стало быть, премия мира. В смысле – за мир во всем мире. В то время как между ближайшими родственниками вот-вот разразится настоящая война.

Позднее, во время битвы за наследство, продолжавшейся долгих четыре года, сам король Оскар вмешается и будет отпускать саркастические замечания по поводу завещания Нобеля, заявляя, что старик позволил «фанатикам дела мира, в особенности женского пола, задурить себе голову». Пресса будет завывать о недостаточной любви к своей стране, а будущий премьер министр Яльмар Брантинг назовет решение Нобеля «чудовищной ошибкой».

Четырнадцати весьма озабоченным племянникам предстоит долгий и мучительный путь. Что будет с нефтяной компанией, принадлежащей семейству, если из нее выведут бóльшую часть акций? Что произойдет со всеми Нобелями и их семьями?

Неделю спустя их остается тринадцать. Самая младшая сестра Яльмара, 23-летняя Тира, всего за несколько месяцев до того потерявшая любимого отца Роберта, находится на семейном хуторе Йето неподалеку от Норрчёпинга. В понедельник утром она жалуется на плохое самочувствие. Несколько часов спустя, когда все заняты в кухне приготовлением рождественского печенья, Тира внезапно падает на пол и умирает.

В газетах пишут, что причиной смерти, скорее всего, стал разрыв сердца.

* * *

В роскошной вилле Альфреда Нобеля в Сан-Ремо с величественным видом на Средиземное море отслужили простую заупокойную мессу. Затем приехавшие в Сан-Ремо близкие и несколько видных лиц города сопровождают его прах к железнодорожному вокзалу. Вдоль улиц собирается толпа зевак. Во главе процессии идет городской оркестр, который играет Траурный марш Шопена, когда дубовый гроб снимают с катафалка и вносят в вагон. За ним следует целая гора венков. На некоторых – ленты в цветах флагов тех стран, где работают компании по производству динамита: итальянский, испанский, шотландский, шведский и конечно же французский триколор.

Прах отправляется прямиком в Швецию. Все документы, облегчающие прохождение государственных границ, уже собраны. Среди моря цветов, заполнивших вагон, мелькают нежные прощальные слова близких и друзей, выделяется красивая композиция, заказанная инженером Андре: «Спасибо и прощай! От членов полярной экспедиции».

За те пять дней, пока гроб пересекает всю Европу, в редакции газет несутся потоки воспоминаний. Кто-то вспоминает колоссальную жажду к работе, отличавшую Альфреда Нобеля, кто-то – его презрение к роскоши, скромность в одежде и терпеливое отношение к нищим. Шведско-норвежский клуб в Париже пишет, что его высказывания бывали порой суровы, особенно когда он подозревал кого-то в лицемерии, но за этими словами всегда крылась большая любовь к людям. Как сказал чуть позже один из молодых изобретателей, которого Альфред поддерживал: «С большой грустью я думаю о том, как много он стремился отдать и как мало получил взамен».

Позднее британский коллега Нобеля напишет о своем усопшем друге размышление на 14 страницах. Он расскажет об интенсивности их общения и о непредсказуемых, но весьма остроумных дискуссиях. Он напишет также о том, как Нобель бросался порой из одной области науки в другую, как бы далеки они ни были, как легко переходил с одного языка на другой. Британец опишет его как большого оригинала – нервного, всегда настороже и исключительно чувствительного по своей натуре. Вместе с тем «он был наделен безграничной энергией и беспрецедентным упорством; не боялся опасностей и никогда не отступал перед трудностями. <…> Импульсивный характер в сочетании с ранимостью и застенчивостью – самые яркие черты, отличавшие его личность. <…> Маленькие светлые глаза, затемненные тяжелыми бровями, были полны выразительности и горели незаурядным умом».

Он напишет также, что в значительной мере именно отец, Иммануил, направил сына по верному пути.

В эти дни многие пишут о том невероятном пути, который проделала семья Нобель с тех пор, как Иммануил[2] Нобель – «один из самых выдающихся инженеров того времени» – прокладывал себе дорогу в Стокгольме в начале века. Утверждается, что Альфреду и его братьям удалось довести до конца то великое начинание, которое задумал Иммануил Нобель, так и не увидев его воплощения.

Утром 22 декабря 1896 года вагон медленно катится по заснеженной столице. Паровоз тормозит под двускатной крышей Стокгольмского Центрального вокзала, где грузовые помещения до потолка заполнены прибывающими и убывающими рождественскими подарками, – это рекордное количество со дня открытия железной дороги.

Звенят колокольчики. Фыркают лошади. Альфред Нобель вернулся домой.

Часть I. Человек-загадка

«Все это я хранил в своих мечтах. Они рассеялись…»

Альфред Нобель, около 1860 г.

Долгое время образ Альфреда Нобеля и история его жизни подвергались жесткой ретуши. Важные периоды оставались белыми пятнами, значительные события и люди замалчивались, не говоря уже о неподобающих проявлениях чувств. Каждый, кто берется за такую непростую тему, должен сформулировать свое отношение к этой горькой истине.

Учредитель Нобелевской премии оставил после себя горы писем и важных документов, но в первые 50 лет после его смерти вышла одна-единственная книга, основанная на этом обширнейшем материале, – «Юбилейные заметки». Она была издана Нобелевским фондом в 1926 году без указаний на источники и имен авторов. Книга написана председателем фонда Хенриком Шуком и его основателем Рагнаром Сульманом.

Шук и Сульман подошли к задаче со всей серьезностью и основательно перелопатили архив, однако целенаправленно удалили все, что могло запятнать светлый образ великого мецената. Они руководствовались самыми благими намерениями, такое было время. Но в результате закрепилось выхолощенное представление о личности Альфреда Нобеля. Для большей надежности решено было закрыть доступ к архивам для независимых исследователей.

Перед следующим юбилеем Нобелевской премии Рагнар Сульман уже и сам находил это замалчивание нелепым. Собравшись с мужеством, он нарушил негласный уговор. В 1948 году, незадолго до своей смерти Сульман написал книгу «Завещание», где впервые рассказал об отношениях Альфреда Нобеля с женщиной, которая была моложе его на восемнадцать лет. Книга увидела свет в 1950 году.

Назрел вопрос о новом издании юбилейной книги 1926 года. Особенно удивлялись иностранные издательства – где же все многочисленные труды, посвященные всемирно известному покровителю наук? В 1954 году директор Нобелевского фонда Нильс Столе подписал контракт с американским журналистом шведского происхождения Наботом Хедином, который взялся написать новый труд о Нобеле – на этот раз на английском языке. Издание планировалось столь масштабным, что тогдашний премьер-министр Великобритании и нобелевский лауреат Уинстон Черчилль согласился написать предисловие. Черчилль не подвел. «Готовящееся к печати новое издание биографии Нобеля на английском языке можно смело назвать грандиозным и многообещающим», – написал он в 1957 году в рукописи задуманного предисловия. «Величественный замысел» Альфреда Нобеля – Нобелевская премия, по словам Черчилля, стала «символом успешного стремления в разных областях знания и остается живым свидетельством того, какое выдающееся место скандинавские народы занимали в борьбе всего цивилизованного человечества за то, чтобы сделать мир лучше».

Однако и на этот раз допускать посторонних в архив не спешили. Вместо этого директор Нобелевского фонда обратился к своему шурину Эрику Бергенгрену с просьбой взять дело в свои руки. Трио работало в течение трех лет. Бергенгрен проводил изыскания в архиве, Хедин писал, потом Бергенгрен вычитывал рукопись, проверяя достоверность фактов, а затем Столе подвергал ее цензуре.

Результат этих творческих мук существует и по сей день – в виде шестнадцати непримечательных черных папок. После небольшого журналистского расследования мне удается обнаружить их в подвале Нобелевского фонда. Разумеется, я просматриваю их со всей тщательностью. Профессионализм Эрика Бергенгрена вызывает всяческое восхищение. Похоже, он перепахал весь архив, хранившийся на полках общей длиной четырнадцать метров. Однако жесткий фильтр, через который был пропущен текст, очевиден. Местами цензура пятидесятых выглядит даже забавно.

Например, в январе 1858 года Столе не понравилось, что Набот Хедин приводит цитату, где Альфред Нобель называет себя социал-демократом. Американские читатели «могут получить совершенно искаженное представление об Альфреде Нобеле. Они могут подумать, что он был коммунистом. Социал-демократы стремятся… национализировать средства производства. Представляется, мягко говоря, маловероятным, чтобы Альфред Нобель желал того же», – писал Столе, по всей видимости не отдавая себе отчет в том, что именно этот факт уже был обнародован в первой биографии Нобеля, изданной Нобелевским фондом в 1926 году.

Не раз и не два шведско-американскому автору книги указывали на то, что никакие размышления по поводу личности Альфреда Нобеля, его интеллектуальной и эмоциональной жизни в новой книге фигурировать не должны. Еще не пришло время для фривольных наблюдений, выходивших из-под пера самого Альфреда Нобеля. Эрик Бергенгрен не без удовольствия приводит найденное им письмо, в котором Альфред замечает, что отдает предпочтение одаренным женщинам. «Интерес мозга важнее интереса члена. Аминь!» – писал Альфред Нобель. Бергенгрен счел, что такую скабрезность никак нельзя цитировать. Не пожелал он публиковать и характеристику, которую Альфред дал безупречному коммерсанту: «Дева Мария до… но не после».

Все это могло запятнать безукоризненный портрет мецената. «Ибо в первую очередь следует показать, что он был абсолютно неподкупным благородным джентльменом, чуждым зависти и карьеризма. Редкой души человек, прекрасный умом, сердцем и характером», – рассуждал Бергенгрен. Словно Альфреду Нобелю не позволено быть обычным человеком из плоти и крови.

За пять лет работы Наботу Хедину удалось написать 25 глав. Но его постиг тяжкий удар. Американское издательство забраковало его труд. Книгу сочли слишком скучной и сухой. Директор Столе попросил своего шурина сократить объем рукописи до небольшой «просветительской брошюры». Эрик Бергенгрен был потрясен: пять лет самоотверженного труда в архивах насмарку. Однако он послушно написал краткую обзорную биографию, которая была опубликована в 1960 году (снова без ссылок на источники), став второй шведской эталонной работой об Альфреде Нобеле.

Большая часть написанного с тех пор о жизни Альфреда Нобеля в основном почерпнуто из этих двух книг, а не из первоисточников. И все это несмотря на то, что Нобелевский фонд еще несколько десятилетий назад отказался от цензуры и открыл архивы Альфреда Нобеля, не требуя отчета и согласования текстов, написанных на их основе.

С тех пор как архивы были оцифрованы, задача исследователя перестала быть невыполнимой. Моя цель – создать первую объективную биографию Альфреда Нобеля, а также написать историю Нобелевских премий, используя первичные источники и ссылаясь на них. К тому же мне трудно устоять перед искушением – так хотелось порыться в архивах стран, где жил Нобель.

Одно я знаю точно. Мой рассказ должен начаться с Иммануила Нобеля и драмы, случившейся в год рождения его сына Альфреда и во многом предопределившей ход событий.

Здесь предостаточно белых пятен, которые мне предстоит заполнить.

Глава 1. «Полагаться лишь на самого себя…»

Имя Иммануил означает «С нами Бог», но вряд ли именно так инженер-строитель Иммануил Нобель, тридцати одного года от роду, воспринимал свою жизнь перед полным драматизма кануном нового, 1833 года, да и впоследствии.

Еще подростком, плавая юнгой в Средиземном море, отец Альфреда Нобеля начал сомневаться в целесообразности выстраивать свою жизнь в соответствии с «так называемыми святыми книгами». Неужели человек живет только ради вечной жизни, обещанной ему после смерти? Творение Господне, удивительная природа, окружает его в каждый момент жизни и буквально просит, чтобы ее использовали во благо прогресса.

А еще лицемерие. Иммануил помнил, как в бытность свою юнгой наблюдал пьяных католических монахов, развлекавшихся в борделях портовых городов. В такие минуты он испытывал то же отвращение, как и тогда, когда ему приходилось отмывать палубу после пьяных оргий тупых шведских моряков. Ему было всего шестнадцать, но именно тогда он сформулировал свой жизненный девиз:

«Полагаться лишь на самого себя, а не на других»1.

Перед наступлением нового, 1833 года такому отношению к жизни предстояло вынести суровые испытания. К тому моменту Иммануила уже знали в Стокгольме как строителя, архитектора и механика. Он снимал обветшалый кирпичный дом на острове Лонгхольмен недалеко от Стокгольма. Там он жил вместе с женой Андриеттой двадцати девяти лет от роду и двумя сыновьями, трехлетним Робертом и полуторагодовалым Людвигом.

За четыре года семейной жизни Иммануил и Андриетта Нобель, не раз переезжавшие, успели понять, что в жизни есть свои взлеты и падения, и привыкли к тому, что постройки Иммануила порой делали его знаменитым и вызывали восхищение, а порой заканчивались скандалом. Однако незадолго до Рождества стало ясно: уходящий год станет самым тяжелым в жизни семьи с тех пор, как в 1829 году умер их старший сын Эмануэль, проживший всего год.

В марте 1832 года Иммануил был вынужден передать право пользования участком на Лонгхольмене бургомистру в качестве гарантии по займу. Долги все росли, и незадолго до Рождества несколько клиентов и работников, объединившись, потребовали объявить Иммануила Нобеля банкротом. Они призывали служителей закона арестовать Нобеля, поскольку ходили слухи, что он уехал из города и скрывается от кредиторов на другом острове в озере Меларен.

В последний момент Иммануилу удалось получить отсрочку. Он надеялся, что ему разрешат погасить задолженность частями. Но 5 января 1833 года все сроки истекали2.

И ранее случалось, что невзгоды сбивали Иммануила Нобеля с ног, но он всегда поднимался за счет своей трудоспособности, недюжинной изобретательности и неустанного стремления обеспечить достойное существование увеличивающейся семье. Жизнь на труднодоступном острове Лонгхольмен стала ярким примером. Тремя годами ранее Нобель получил от одной новоиспеченной вдовы права на аренду земли и кирпичный дом. Едва просохли подписи на документе, как он обратился к властям с просьбой продлить срок контракта еще на сорок лет. За это он обещал построить красивый двухэтажный дом с балконами и витыми колоннами, который по истечении сорокалетнего срока аренды достанется городу бесплатно. К ходатайству Нобель приложил подробные цветные чертежи. Власти ответили положительно. Место это, как было сказано, все равно не представляло для города никакого интереса3.

В канун нового, 1832 года роскошная вилла из десяти комнат была почти готова, однако теперь отягощенный долгами Иммануил не мог туда вселиться. Семья осталась жить в старом обветшалом домишке. Прискорбно, поскольку уже в первые недели нового года выяснилось, что Андриетта снова беременна.

Сыну дадут имя Альфред. Из всех сыновей Иммануила он унаследует больше всего отцовских качеств: фантазию, тягу к изобретательству, энергию и презрение к официальной власти, темперамент, восприимчивость и умение преуспеть в жизни, не имея ни формального образования, ни подобающего уважения к церкви.

Веру в самого себя, если кратко.

Наследственность проявилась так явно, что многие утверждали: невозможно понять Альфреда Нобеля, не познакомившись сначала с Иммануилом.

* * *

В те времена Лонгхольмен представлял собой голый каменистый остров со скудной растительностью. Он располагался на отшибе от городской застройки Стокгольма. Изоляции островитян способствовало и то, что по другую сторону моста, возле Хеленеборга и Шиннарвикена, стеной стояли скалы.

Остров во многих отношениях идеально подходил для тюрьмы, а не для проживания семьи с маленькими детьми. Всего в нескольких шагах от кирпичного дома Нобелей в Кнаперстаде находилось Южное исправительное учреждение, где отбывали наказание более 900 человек, вырубавших камни. Из их числа Иммануил Нобель не раз набирал строителей – с переменным успехом. Однажды заключенный, за которого Нобель поручился, сбежал и был задержан после того, как украл нож для резки табака из кабака Кайсы Берггрен на Уксторгсгатан.

Случалось, что мимо Лонгхольмена проплывали пароходы – по пути из порта или в порт на острове Риддархольмен. В остальном же с транспортом здесь дело обстояло плохо, по крайней мере для тех, кто не мог позволить себе нанять извозчика и трястись по булыжной мостовой в неудобной пролетке. У Иммануила была лодка, а вот лошадей к тому моменту, судя по всему, уже не имелось. Чтобы добраться до площади Стурторгет или площади Густава Адольфа, где бурлила жизнь города, ему приходилось идти пешком до мостов у Шлюза или пользоваться услугами так называемых женских лодок у набережной Сёдер-Меларстранд.

Последнее имело свои минусы. Лодочницы были известны своей грубостью и сквернословием. Кроме того, они причаливали у омерзительного «мушиного пира» (рядом с мостом Мункбрун), куда горожане сбрасывали мусор и нечистоты. Самого Иммануила Нобеля однажды приговорили к штрафу в размере трех риксдалеров и шестнадцати шиллингов за то, что он вывалил у «мушиного пира» кучу «всяческого хлама». Свое название это место получило из-за «миллионов огромных сине-зеленых с желтым оттенком мух», от которых большую часть года воздух в этом месте казался черным. С наступлением осени случалось, что под мостом в кучах отбросов и лошадиного навоза прятались бездомные, спасавшиеся от ночного холода.

Еще одной важной социальной проблемой были человеческие экскременты. По улицам Стокгольма бродили парами «золотарки», носившие на шестах между собой полные ночные горшки, направляясь к местам сброса, которые нередко находились рядом с водяными насосами. По дороге они проливали свой ценный груз, поскольку им требовалось опрокинуть с утра парочку стаканчиков, чтобы вынести такую работу. Неудивительно, что в начале ХХ века Стокгольм считался одним из самых грязных и опасных для здоровья городов Европы. Однако связь между вонючими нечистотами и количеством смертей далеко не всем казалась очевидной. Власти утверждали, что рекордная смертность в Стокгольме объясняется «неумеренным потреблением водки».

Зимой Стокгольм к тому же превращался в один из самых темных городов Европы. С сентября по март город оказывался в полной зависимости от масляных фонарей. После нескольких разрушительных пожаров правила ужесточились. Теперь, чтобы следить за освещением, владельцы домов нанимали специальных фонарщиков. Около полуночи все уличные фонари предписывалось гасить. После этого часа никто не мог передвигаться по Стокгольму без фонаря с горящей в нем сальной свечой.

В понедельник 31 декабря 1932 года многие достали свои фонари в предвкушении вечерних увеселений. В популярном тогда особняке Кирстейна на Клара-Страндгата был организован бал-маскарад. Объявления в газетах призывали гостей вести себя как «образованное общество». Всех, кто будет вооружен, даже палкой, выставят за дверь, поскольку оружие «не является неотъемлемой частью костюма»4.

Иммануил и Андриетта Нобель в особняк Кирстейна в тот вечер не явились. На то имелось множество причин.

* * *

Пожар начался утром в последний день года. Говорили, что треснула труба в кафельной печи, после чего огонь перекинулся на изголовье кровати и разгорелся. Вскоре пламя охватило часть дома Нобелей в Кнаперстаде. Церковные колокола прозвонили два раза, это был сигнал о пожаре в районе Сёдермальм, и весь Стокгольм затаил дыхание. Теперь все зависело от городских пожарных и прошедшего огонь и воду адъютанта пожарной бригады Фредрика Бэка.

Как раз перед встречей Нового года на Стокгольм внезапно обрушились стужа и довольно сильный юго-восточный ветер. Однако не только погода создала трудности пожарным. Первый пожарный шланг, привезенный с площади Сёдермальмсторгет, оказался никуда не годным, а прибывшая команда была слишком немногочисленной, да вдобавок многие из пожарных уже были изрядно пьяны. Бэку пришлось из своего кармана заплатить извозчикам, чтобы спешно доставить на Лонгхольмен бочки с водой и шланги.

К счастью, семья, проживавшая в доме, находилась где-то в другом месте.

Пожар в доме Нобеля разгорелся так мощно, что вскоре начал угрожать располагавшейся по соседству тюрьме. Заключенных срочно отправили на борьбу с пламенем. Некоторым пришлось изрядно потрудиться со шлангами. Другие получили приказ, несмотря на жар, выносить из дома все движимое имущество. Позднее газета Aftonbladet всячески восхваляла заключенных, в обычной жизни славившихся лишь хулиганством и разбоем. «Не имело места ни малейшего проявления злонамеренности, ни одной попытки к бегству или сокрытию спасенного имущества», – писал в газете владелец другого дома на острове.

К вечеру пожарным все еще не удалось совладать с огнем. Жители Стокгольма, направлявшиеся на балы и новогодние спектакли, могли наблюдать огромное алое зарево, осветившее небо. Работы по тушению пожара продолжались почти до утра, после полуночи их слегка облегчил начавшийся снегопад5.

На следующий день подвели печальные итоги. Здание сгорело дотла, как и расположенный рядом склад тканей. Семья Нобель лишилась большей части нажитого и всех инструментов. Три больших портфеля с подробными чертежами Иммануила Нобеля также стали добычей пламени. Среди вещей, которые удалось спасти благодаря заключенным, были только сломанный чертежный стол, двуспальная кровать, дубовый диван с обивкой и «женский комод»6.

К счастью, из людей никто не пострадал. Семейство Нобель как сквозь землю провалилось. Иммануил не объявился и в ближайший рабочий день, когда в полицейский участок стали вызывать очевидцев на допрос по поводу пожара. Неосторожное обращение с огнем считалось серьезным преступлением. Еще не стерлись из памяти картины пожара 1822 года, когда бóльшая часть Бласиехольмена и Хельгеандсхольмена выгорела дотла. Даже при минимальных разрушениях виновнику грозило серьезное наказание – отсидеть воскресенье в колоде или несколько дней в тюрьме.

В полицейском участке допрашивали соседей Нобеля, среди прочих – бухгалтера и строителя-подрядчика. Были вызваны также и двое-трое бакалейщиков, которые, хоть и были назначены в новогоднюю ночь бригадирами пожарной команды, не стали, однако, посылать своих людей на тушение пожара. По поводу «кондуктора (архитектора) Нобеля» полиция записала в протоколе, что оного искали, но доселе не нашли7.

Лишь спустя четыре дня после пожара Иммануил Нобель объявился в городе, однако не в полиции. Ему нужна была справка, и он обратился к адъюнкту пастора в церкви Марии Магдалины. Иммануилу удалось убедить адъюнкта пастора письменно заверить тот факт, что Нобель переехал на остров Ридён в западной части озера Меларен, а также то, что он «добропорядочный гражданин образцового поведения, регулярно приходящий на причастие»8.

Неделю спустя Иммануил Нобель подал в Городской суд на Риддархюсторгет заявление с просьбой признать его банкротом, ссылаясь на пожар в новогоднюю ночь, когда большая часть имущества погибла «в мое отсутствие и без всякой моей вины». Ровным наклонным почерком он перечислял еще несколько непредвиденных причин, в результате которых оказался неплатежеспособным. Все они связаны со строительными подрядами. Во время работ по строительству понтонного моста через Скюрусунд затонул целый ряж вместе с тремя паромами, груженными строительными материалами. Подряд на перестройку дома Петерсена у моста Мункбру также закончился финансовой катастрофой, поскольку фундамент здания оказался в плачевном состоянии и его пришлось переделывать заново.

Нобель обещал отказаться от всего «спасенного из огня» имущества, принадлежащего ему. Свои долги он оценивал примерно в 5 млн шведских крон по сегодняшним меркам, или в 11 698 риксдалеров.

22 июля 1833 года в Городском суде Иммануил Нобель предстал перед сорока семью кредиторами. В их гневных письмах собраны осколки несчастной судьбы. Там значилось невыплаченное поденное жалованье малярам, каменщикам и батракам. Прилагались списки оказанных услуг кузнеца и стекольщика, печника и жестянщика, пивовара и бакалейщика – все до последнего шиллинга. Страница за страницей акт повествовал об отпущенных в долг под честное слово товарах: печные изразцы и планки для забора, винты и гвозди, пиво и квас, масло, селедка и салака. Черный фрак и сани. Двенадцать бутылок мадеры.

Из бумаг ясно, что в последние месяцы, предшествовавшие пожару, Нобель вынужден был брать в долг приличные суммы.

Однако самыми суровыми оказались требования недовольных заказчиков. Иммануил Нобель не сумел завершить ни строительство моста Скюрусундсбрун, ни перестройку дома Петерсена, ни ремонта, заказанного трактирщиком Анжу, который захотел перестроить свой дом на Стурторгет.

Это была катастрофа – крушение, с которым Городской суд разбирался почти год. Ситуацию немного облегчало то, что тесть Иммануила, начальник таможни Людвиг Альсель, несколько раз выступал поручителем Нобеля и затем выплачивал часть его долгов9. Однако положение оставалось серьезным. Жена Иммануила Андриетта вот-вот должна была родить, и семья остро нуждалась в жилье.

У Иммануила Нобеля оставались его жизненное кредо и его неиссякаемый оптимизм. К тому же ему не изменила его изобретательность. То, каким образом он выбрался тогда из затруднительного положения, решило будущее всей семьи, в том числе и еще не родившегося сына Альфреда.

* * *

Чета Нобель прекрасно осознавала, насколько рискованно рожать детей в городе, где каждый шестой новорожденный не доживал до года. Или, как позднее написал Август Стриндберг, «где черные бумажки от похоронных карамелек всегда смотрели со стен детской»10. К тому же в 1833 году власти предупреждали, что эпидемия холеры, уже несколько лет бушевавшая на континенте, всерьез угрожает Швеции и Стокгольму. В газетах ежедневно публиковались отчеты о состоянии здоровья населения столицы.

Иммануил, Андриетта и двое их сыновей обрели временное пристанище в каменном доме по адресу Норрландсгатан, 9. Дом имел три этажа и флигель, выходивший во двор, где находились столярная мастерская и несколько хозяйственных пристроек: дровяной сарай, прачечная и конюшня. Квартирки были маленькие, но в каждой имелась прихожая, изразцовая печь и кухня с плитой11.

Квартал не был одним из беднейших в Стокгольме, однако и зажиточностью его жители похвастаться не могли. За углом находилась площадь Паккарторгет (ныне Норрмальмсторг) – еще одно место сброса отходов и опорожнения бочек с нечистотами. За ней простирался залив Паккарторгсвикен – так называемое «кошачье море», жуткое болото, где скапливался мусор со всего квартала и там же находили свое последнее пристанище кошки. Вода в Паккарторгсвикене была, по словам современника, «отменно плохого качества»12.

Неудивительно, что первый случай заболевания холерой был зарегистрирован год спустя в одном из домов у Паккарторгет. Всего за несколько месяцев болезнь унесла жизни более 3500 жителей Стокгольма, где на тот момент проживало чуть больше 80 000. Первая в жизни страны эпидемия холеры стоила жизни 12 500 шведам.

Симптомы холеры были ужасающе очевидными: водянистый понос, жажда и синеватая морщинистая кожа. Однако определить причину болезни тогда никому не удавалось, и мало кто прислушивался к тем, кто бил тревогу по поводу загрязнения воды. Врачи подозревали, что какой-то яд выводит из строя нервную систему, но не могли найти его источник. В народе считалось, что вспышки холеры связаны с кроваво-красной луной и звездопадом. Лечение, которое назначали лекари, обычно сводилось к кровопусканию и пиявкам.

Понадобилось еще не менее двадцати лет, прежде чем человечество осознало роль грязной воды в распространении холеры, – только в 1883 году немецкий врач Роберт Кох доказал существование бактерии холеры. В 1905 году ему будет присуждена Нобелевская премия в области биологии и медицины.

* * *

21 октября 1833 года эпидемиологическая ситуация в Стокгольме все еще была под контролем. Холера пока не добралась до города, и сообщения прессы о заболеваниях касались в основном воспаления легких и флюсов.

Aftonbladet писала о совещании кабинета министров короля Карла XIV Юхана и о первом заседании особого комитета по «вспомоществованию производству ружей в стране». Вероятно, следует воспринимать как своего рода знак свыше, что именно в эти дни комитет провел первые пробные стрельбы пехотных винтовок новой модели. «Порох, использовавшийся при испытаниях, намеренно был выбран старый и не лучшего сорта», – подчеркивалось в газете.

В тот день акушерку Юханну Хаммарстедт вызвали к семье Нобель на Норрландсгатан, 9. Юханна была вдовой и жила на юге города – на первый взгляд слишком далеко. Судя по объявлениям в газетах, гораздо ближе можно было найти «привилегированную акушерку, принесшую присягу». Объяснение находится после недолгого поиска в архиве церковных книг записи крещений. Иммануил и Андриетта полагались на Юханну. Акушерка ранее трижды принимала у Андриетты роды – при рождении Роберта и Людвига, а также старшего сына, который умер, не дожив до года.

И вот вновь настал ответственный момент. Юханна подоспела вовремя, и 30-летняя Андриетта Нобель родила еще одного сына, которого нарекли Альфредом Бернардом. Два дня спустя его крестили – так поступали со всеми, и ничто не указывало на то, что состояние здоровья младенца было критическим. По крайней мере в тот момент. Двух дней вполне хватило, чтобы пригласить избранных крестных, в том числе – добрейшую мать Андриетты, 54-летнюю вдову бухгалтера Каролину Вильхельмину Альсель.

Вскоре после этого отец троих детей Иммануил Нобель был вписан в реестр по учету населения как «бедняк»13.

* * *

Швеция, взрастившая Иммануила Нобеля, некогда великая держава, теперь была бедной страной на севере Европы, ищущей свою новую идентичность в качестве небольшого национального государства Северной Европы. Первые годы 1830-х оказались трудными не только для строителя и механика Нобеля. Газеты публиковали длинные списки банкротов, а несколько неожиданно холодных летних сезонов стали причиной неурожаев в сельском хозяйстве. В 1830-е нищета широких слоев населения вдруг стала центральным вопросом общественных дебатов в стране. В народе зрело недовольство, а с континента дули ветры революции. В июле 1830 года парижане восстали против деспотичного регента Карла Х, который в том же году ввел ограничения и на свободу слова, и на избирательное право. Во многих странах, в том числе в Швеции, радикальные либералы начали выступать против королевской тирании.

К тому времени король Швеции Карл XIV Юхан просидел на троне уже пятнадцать лет, но все еще не освоил шведский язык и говорил только по-французски. Ужасные события, происходившие на его родине, пугали и тревожили короля, ему повсюду мерещились заговоры и покушения. Подозрительность стала яркой чертой его личности. Первое, что он сделал за десять лет в качестве кронпринца, – это создал в Швеции тайную полицию. К тому же добился права обвинять и закрывать газеты, ставившие под сомнение его действия. Эти инструменты власти король активно использовал в то неспокойное время, последовавшее за июльской революцией в Париже. Временами Швеция 1830-х годов напоминала собой полицейское государство.

Настоящее имя и звание Карла XIV Юхана – фельдмаршал Жан Батист Бернадот. Он был приглашен из Франции в разгар смуты, когда короля Густава IV Адольфа выслали из страны. Короля самым унизительным образом арестовали и вынудили отречься от престола после неудачных военных действий против Франции и России. Особенно болезненной оказалась потеря всей Финляндии, отошедшей в 1809 году к России, и многие возлагали всю вину на Густава IV Адольфа.

В среде возмущенных и встревоженных вельмож вскоре зародилась идея – пригласить французского дворянина, который помог бы Швеции вернуть утраченные территории. Высокопоставленный генерал вроде Жана Батиста Бернадота наверняка сумел бы и уговорить Наполеона Бонапарта, и отвоевать Финляндию у извечного врага Швеции – России. Дядюшка свергнутого короля Карл XIII был коронован в 1809 году в качестве временного решения. Детей у него не было, зато уже начались первые приступы.

48-летний Жан Батист Бернадот стал приемным сыном болезненного Карла XIII, взял шведское имя Карл Юхан и принял командование в свои руки задолго до коронации, состоявшейся в 1818 году. Практически сразу же он сделал противоположное тому, что от него ожидалось: Швеция оказалась в состоянии войны с Наполеоном, зато Карл Юхан протянул руку дружбы России, давнему врагу Швеции. Этот неожиданный поворот сыграл важную роль в жизни Иммануила Нобеля и его семьи.

Шведская знать недоумевала. Вельможи не учли, что француз Карл Юхан не способен понять генетическую ненависть шведов к русским. К тому же они не подозревали, что новоиспеченный король питал отнюдь не самые нежные чувства к Наполеону Бонапарту. В 1812 году, когда Наполеон начал свой большой поход на Москву, Александр I пригласил кронпринца Карла Юхана на встречу в Або[3]. В соответствии с планом стратегов престолонаследия он должен был, разумеется, отказаться, однако Карл Юхан отправился в Або. Встреча положила начало потеплению отношений между Швецией и Россией. Швеция даже участвовала в боевых действиях против Наполеона, и Карл Юхан получил поддержку российского императора, когда пожелал, чтобы союзница Наполеона Дания уступила Норвегию Швеции. Его пожелание осуществилось. В 1814 году после заключения Кильского мира между Швецией и Норвегией была создана уния. Пылкий, вечно простуженный и непрерывно кашлявший Карл XIV Юхан стал и шведским, и норвежским королем.

После отречения Наполеона в 1815 году внешняя политика Швеции характеризовалась постоянным поиском баланса между Великобританией и Россией. Хотя в отношениях с Россией все же не обходилось без осложнений, у Карла XIV Юхана еще в 1830-е годы сложились относительно близкие отношения с братом и преемником Александра I – Николаем I.

С этим новым российским императором семье Нобель придется немало взаимодействовать.

* * *

Иммануил Нобель утверждал, что видел Наполеона Бонапарта собственными глазами. Это событие имело место, когда он подростком служил юнгой на корабле в Средиземном море. Во время долгого штиля, пока корабль стоял неподалеку от острова Эльба, юный выходец из шведского городка Евле сумел разглядеть в бинокль ссыльного императора. Это произвело на него столь сильное впечатление, что впоследствии Иммануил написал об этом в автобиографических заметках, вероятно слегка приукрасив.

Встречался Иммануил и с Карлом XIV Юханом. В Евле, где его отец работал врачом в местном госпитале, сам он начинал учеником в конструировании и строительстве. Когда в 1818 году стало известно, что в скором времени после коронации король проедет через Евле во время своего первого путешествия по стране, Иммануил быстрее всех сделал набросок и чертежи надлежащей по такому случаю триумфальной арки.

Вскоре после этого деятельный и предприимчивый Иммануил Нобель перебрался в Стокгольм, чтобы изучать архитектуру и механику в Академии свободных искусств. Художественные таланты рода Нобелей достались Иммануилу сполна. Один из его предков был художником – его пригласил рисовать для него миниатюры знаменитый ботаник Карл Линней. Практическую смекалку он унаследовал от прадеда, естествоиспытателя и философа Улофа Рюдбека. К тому же фамилия имела благородное и слегка иностранное звучание, что наверняка было на руку начинающему изобретателю. Хотя считается, что на самом деле Нобель – слегка модифицированный сконский[4] топоним Нёббелёв14.

В академии юный Иммануил стал звездой, его фамилия ежегодно была в списке медалистов. Ему выпала честь перемежать учебу в академии с работой у одного из наиболее видных архитекторов того времени – Фредрика Блума, который видел триумфальную арку в Евле и высоко оценил ее. Иммануил сидел ночами, создавая чертежи переносных домов, которыми потом прославится Блум. Спроси кто-нибудь его мнение, он заявил бы, что познания Фредрика Блума весьма проигрывали в сравнении с его собственными. Порой Иммануил высказывал эти мысли вслух, что привело к некоторым осложнениям в отношениях с мастером Блумом.

В бытность свою подмастерьем Блума Иммануил, среди прочего, совершил поездку в Норвегию с королем Карлом XIV Юханом – где-то в последних рядах его свиты. В Кристиании (Осло) предполагалось строительство нового замка, и задача Иммануила заключалась в том, чтобы быстро набросать эскизы и чертежи. Поездка в запряженной лошадьми коляске заняла целую неделю, а на обратном пути превратилась в настоящее испытание. «Королю на всем его пути сопутствовала хорошая погода. Мы же, выехавшие всего на день позже, были награждены дождем – столь сильным, что вода протекала внутрь коляски, – который прекратился лишь тогда, когда мы проехали Хурнстуль»[5], – так описывает он эту поездку в своих мемуарах.

Однажды он вместе с Блумом посетил короля Карла XIV Юхана в Русерсбергском замке. Когда король выразил желание видеть из окна спальни Сигтуну, Иммануил Нобель мгновенно сориентировался. Наняв людей, он за несколько часов срубил деревья, заслонявшие вид. Его предприимчивость была вознаграждена – на радостях Карл XIV Юхан пожаловал ему 25 дукатов15.

Казалось, творческого Иммануила Нобеля ждет большое будущее. Вскоре после свадьбы с Андриеттой в 1828 году он получил патент на два изобретения: механический рубанок и приспособление для глажки белья без утюга16. Но после того, как ему удалось спасти готовый обрушиться дом у Стадсгордена, о нем пошла по городу слава, и на него посыпались архитектурные и строительные заказы. Считается, что Иммануил Нобель, среди прочего, спроектировал так называемую Вейландтскую виллу на Юргордене, построенную в 1820-х годах17.

Задним числом можно сказать, что заказов, видимо, оказалось слишком много.

* * *

Решение суда по делу о банкротстве пришло 14 июля 1834 года. С тяжелым сердцем читал его Иммануил Нобель. Часть долгов была списана, но оставалась еще заоблачная сумма, почти три миллиона крон в пересчете на современные деньги. Собрать средства для уплаты таких долгов у него не было никакой возможности18. Большинство его кредиторов работали в строительстве, так что вход в эту отрасль для него теперь был закрыт. Иммануилу Нобелю оставалось лишь одно – попытаться найти новые способы зарабатывать на жизнь. И подыскать новое жилье.

С Норрландсгатан семья Нобель с тремя детьми перебралась к матери Андриетты, Каролине Альсель, снимавшей квартирку на Рейерингсгатан, 67. Вскоре Каролина нашла себе пристанище в Ладугордсландет (современный квартал Эстермальм), оставив молодую семью в своей прежней квартире19. В последующие годы семья постоянно переезжала с места на место, что наверняка нелегко далось всем ее членам, особенно младшенькому Альфреду, который рос болезненным ребенком. «Каких трудов мне стоило прочистить грудь – судороги сжимали сердце, так что я, задыхаясь, уже стоял на грани Вечности», – писал 18-летний Альфред Нобель в явно автобиографическом стихотворении20.

Современники описывают Андриетту Альсель как человека умного и заботливого, наделенного спокойствием, терпением, «любовной энергией» и искрометным чувством юмора21. Все эти качества очень пригодились ей, чтобы справляться с трудностями и выносить внезапные озарения и безумные планы мужа-холерика.

Идей всегда было море. Теперь, после провала, Иммануил решил всерьез заняться изобретательством. Среди прочего, он построил механическую машину для нумерации купюр по образцу, который придумал и запатентовал его друг детства из Евле – банковский служащий и иллюстратор Фердинанд Толлин22. Кроме того, в ноябре 1834 года он послал собственную заявку с целью получить патент на изготовление продукции из каучука. Желая обезопасить себя от кредиторов, он запросил патент на имя сына – Роберта Нобеля, которому было на тот момент пять лет. Когда в апреле 1835 года патент прибыл, Иммануил извинился за использование имени сына, объяснив, что это произошло «по недомыслию», и представил свидетельство, что в его банкротстве не было мошенничества23.

Новый патент Иммануила распространялся, среди прочего, на изготовление эластичных тканей. Несколькими годами ранее англичанин Чарльз Макинтош создал своего рода прорезиненную ткань, которую использовал для производства плащей-дождевиков. Это открытие вызвало большой интерес в Швеции, где существовала огромная потребность надеть на себя нечто непромокаемое во время поездок под дождем в открытых экипажах. На острове Кунгсхольмен в Стокгольме Пьер и Леопольд Ламмы уже пару лет производили дождевики, напоминавшие британские. У дождевиков братьев Ламм имелся только один недостаток – неприятный запах. Новым в патенте Нобеля было то, что он обещал уникальный продукт, начисто лишенный запаха. Кроме того, он видел широкие возможности для его применения. Ведь резина не только не пропускает влагу, ее к тому же можно надуть, подчеркивал Нобель.

Шурин Иммануила снял на Риддаргатан, 20, помещение для новой фабрики резиновых изделий, и Иммануил разослал объявление в газеты. Он перечислил все, что можно производить из его каучука: подтяжки, пальто, рюкзаки, надувные круги «для использования как при плавании, так и для безопасности при хождении под парусами», а также «койки для больных, где матрасы будут заполнены водой для профилактики пролежней»24.

Если верить автобиографии Иммануила, его изделиями заинтересовался сам кронпринц Оскар, сын Карла XIV. Он захотел узнать про непромокаемые плащи для солдат, но Иммануил предложил вместо этого сделать из резины солдатские ранцы. Нобель считал, что от этого будет двойная польза: ранцы можно будет к тому же надувать на ночь, превращая в подушки или матрасы для солдат.

Рекламные объявления Иммануила отражали грандиозность его планов. Однако потоки потенциальных заказчиков не хлынули, да и интерес у кронпринца тоже, увы, пропал. Однако именно каучук со временем откроет Нобелю нужные двери.

У отца Альфреда Нобеля было много общего с другом детства, иллюстратором Фердинандом Толлином, и это не только художественный дар. Оба они без конца размышляли о новых технических изобретениях. Оба мечтали о гениальном озарении, которое навсегда решило бы экономические проблемы. Писатель-современник описывал Толлина как «буйную голову» – человека, который «постоянно на острие, фонтанирует блестящими идеями и презирает высокомерие и чванство». Эта характеристика с таким же успехом подошла бы и Иммануилу Нобелю25.

Добавьте к этому безграничную веру в себя и общее недоверие к общественным авторитетам, в особенности к церкви, – и вы получите набор качеств, весьма характерных для личностей, двигавших в те времена науку и человеческие знания.

* * *

Альфреда Нобеля угораздило родиться в самое увлекательное на тот момент столетие в истории науки. Само собой, это сыграло огромную роль в учреждении Нобелевской премии. За годы жизни Альфреда Нобеля мир перешел от тьмы к свету – в прямом и переносном смысле. И такое превращение оказало на него огромное влияние, хотя сам он никогда не называл себя ученым.

Конец XVIII века ознаменовался идеями просвещения и верой в человеческий разум. Вольтер и другие философы-просветители сурово критиковали церковь, предрассудки и обскурантизм. Они утверждали, что человек наделен умом, позволяющим анализировать и объяснять мир на основании научных фактов. Такие заявления болезненно воспринимались высокопоставленными церковниками, которые учили, что всякая жизнь на Земле священна и всякое знание о мире – в руках Господних.

На самом же деле эта битва началась задолго до эпохи Просвещения. История пестрит примерами того, как реагировала Церковь, когда кто-то пытался противопоставить библейским посланиям естественно-научные объяснения. Еще в начале XVI века Коперник утверждал, что не солнце вращается вокруг Земли, а наоборот, а сто лет спустя итальянец Галилео Галилей смог доказать, что Коперник был прав. Галилей построил телескоп, понаблюдал за небосводом и представил астрономические данные, говорившие сами за себя. Католическая церковь беспощадно боролась с научной мыслью. Труд Коперника, распространившийся уже после его смерти, подвергли жесточайшей цензуре. Галилею же пришлось предстать перед судом инквизиции и провести остаток своих дней под домашним арестом.

Во взрослом возрасте Альфред Нобель напишет пьесу, в которой будет высмеивать католическую церковь и прославлять Галилея, как и других пострадавших от инквизиции ученых, «которые стали первопроходцами разума, указавшими человечеству путь к более высокой цели, нежели сжигать ближних своих и иссушать их мозг»26. Впрочем, вопрос о противостоянии между духовной верой и человеческим знанием будет волновать Альфреда на всех этапах его жизненного пути.

Исааку Ньютону, когда в 1687 году он опубликовал свой революционный труд о законе всемирного тяготения и трех законах механики «Математические начала натуральной философии», повезло больше. Ньютон доказывал, что Вселенной управляют математические, а не божественные законы. Однако ему удалось избежать преследований за свои труды. Возможно, это связано с тем, что, будучи глубоко верующим человеком, Ньютон сделал в конце книги оговорку: научный поиск тоже можно рассматривать как религию. «Господь всемогущ, постоянно присутствует в своих творениях, и посему, изучая природу, мы обретаем знания о Нем»27.

В годы, предшествовавшие рождению Альфреда Нобеля, можно отметить нескольких эпохальных шагов в этой борьбе. Католическая церковь внезапно решила убрать из списка запрещенных книг работу Коперника трехсотлетней давности «О вращениях небесных сфер». Это был воистину исторический шаг (хотя приговор инквизиции Галилео Галилею был отменен только в 2000 году).

Не менее важным стал прорыв в области химии в 1828 году, связанный с именем немецкого ученого Фридриха Вёлера. Ему случайно удалось синтезировать органическое вещество из неорганического, что было воспринято как чудовищная провокация против тезиса об особой «жизненной силе» божественного происхождения. Вёлер сумел синтезировать мочевину, идентичную тому веществу, которое содержится в моче у всех млекопитающих. Однако главное значение имело не само вещество, а принципиальный прорыв: Вёлер смог перекинуть мостик между процессами, происходящими в живых организмах, и теми, что происходят в пробирках химической лаборатории. До того момента Церковь утверждала, что такое невозможно. Бог имел, так сказать, исключительное право на все живое.

Возникло ощущение, что лед тронулся, причем одновременно в нескольких областях. К примеру, геологи выступили с убедительными расчетами, доказывавшими, что Земле гораздо больше шести миллионов лет, о которых говорили толкователи Библии. В 1837 году Чарльз Дарвин сделал первые наброски к своему фундаментальному труду об эволюции, который много лет спустя выйдет под названием «Происхождение видов». Его теория естественного отбора – развития видов в борьбе за выживание, где выживают особи наиболее приспособленные, была сформулирована еще в 1839 году. Однако она казалась слишком новаторской, настоящей провокацией по отношению к библейскому мифу о сотворении мира. Свою работу Дарвин опубликовал только в 1859 году, выждав ровно двадцать лет.

Еще более долгий срок понадобился человечеству, чтобы воспринять величайший прорыв в области химии, совершившийся в начале XIX века. В 1803 году химик и физик Джон Дальтон представил свою атомистическую концепцию и тем самым возродил идею древнегреческого мыслителя Демокрита об атомном строении вещества. Дальтон заявил, что каждый химический элемент состоит из микроскопических атомов, четко различимых и неделимых. Кроме того, он утверждал, что несколько атомов за счет химической реакции могут образовывать то, что мы сегодня называем молекулами. Потребовалось еще сто лет, прежде чем будущий лауреат Нобелевской премии молодой Альберт Эйнштейн однозначно доказал существование атомов.

В те времена знаменитый шведский химик Йёнс Якоб Берцелиус был одним из немногих, кто сразу воспринял рассуждения Дальтона и попытался развить его мысль дальше. Кстати, во время эпидемии холеры в Стокгольме в 1834 году 55-летний Берцелиус заявлял, что проблема коренится в распространении заразных веществ, а не в плохом воздухе или неблагоприятном расположении планет.

Неудержимое стремление к познанию овладело всем миром. Словно неведомый континент, простирались перед учеными и изобретателями главные загадки бытия. Да и перед смекалистым инноватором открывалось огромное поле деятельности.

Иммануил Нобель имел образование скорее практическое и техническое, нежели естественно-научное, к этой же области относились его интересы и задумки. Однако с Берцелиусом он был знаком и попытался извлечь пользу из этого знакомства.

В сентябре 1836 года в семье Нобель родилась дочь, которую Иммануил и Андриетта назвали Шарлотта Генриетта Вильхельмина28. Теперь, когда ртов в семье стало еще больше, Иммануил с особой силой стремился к успеху. Оптимизм не изменял ему, однако добиться долгожданного прорыва все не удавалось.

Весной 1837-го предприимчивый отец четверых детей написал письмо королю и его министрам, испрашивая разрешения использовать принадлежащие казне помещения для производства резины. С большой гордостью он приложил рекомендательное письмо от Йёнса Якоба Берцелиуса. Ученый с мировым именем подтверждал, что резиновая продукция Нобеля не хуже иностранной. Производственные технологии Нобеля, по личной оценке Берцелиуса, свидетельствовали об «изобретательности и продуманности», и потому Нобель «вполне заслуживает права воспользоваться помещениями»29.

В своем письме правительству Нобель перечислял уже девяносто четыре области применения своей резины. Его творчески составленный список пополнился пожарными шлангами и мешочками, предохраняющими от сырости порох. Иммануил планировал также производить из резины противопехотные мины, понтоны для мостов и подушки для страдающих геморроем. К своей заявке Иммануил приложил несколько интереснейших образцов своей продукции: лошадиные подпруги, подтяжки и суспензории. Кстати, все эти образцы до сих пор хранятся в Национальном архиве в Стокгольме.

Однако дело шло туго. Объявления Иммануила Нобеля в Aftonbladet становятся все короче и наконец совсем исчезают. Кронпринц отказался от идеи надувных ранцев. Похоже, и с желанными помещениями тоже ничего не вышло30.

В конце лета, когда положение казалось беспросветным, Иммануила пригласил к себе посланник США в Стокгольме – министр Хьюз, пожелавший взглянуть на его эскизы. Интерес, проявленный американцем, касался как раз непромокаемых солдатских ранцев. Вскоре после этого Иммануил получил от министра приглашение на ужин. В тот вечер разговор зашел об изобретениях Нобеля. Один из именитых гостей – губернатор Або Ларс Габриэль фон Хаартман – заинтересовался солдатской амуницией. Хаартман находился в Стокгольме с начала года с целью заключить договор о торговле в пользу экономически пострадавшей Финляндии – ныне Великого княжества Финляндского в составе Российской империи31.

Если верить автобиографическим записям Иммануила Нобеля, Хаартман стал уговаривать его попробовать себя в России или Финляндии. В описании самого Иммануила интерес со стороны Хаартмана явился решающим обстоятельством, заставившим его незадолго до Рождества 1837 года в срочном порядке оставить семью и в одиночку отправиться на восток.

Однако правда заключается в другом. Она немилосердно проста и занесена в рукописный протокол канцелярии губернатора Cтокгольма от 30 ноября 1837 года. В тексте несколько раз мелькает слово реквизиция: сначала как упоминание о предыдущих предупреждениях, а потом – как свершившийся факт. В протоколе указывается, что судебные исполнители в конце концов произвели реквизицию в доме Нобелей. В субботу в середине ноября они явились в дом без предупреждения, но никакого имущества не обнаружили. По данным канцелярии, изворотливый Нобель все заранее распродал.

На самом же деле как раз перед самой реквизицией Иммануил собрал весь свой скарб и переехал на новое место. Ему открыл двери своего дома на Нюбругатан майор Антон Людвиг Фанейельм. Фанейельм был его конкурентом в производстве резины и фонтанировал идеями не хуже самого Нобеля. Среди прочего он сконструировал самовзрывающиеся мины. Вскоре после этого Фанейельм окажется владельцем и патента Нобеля, и его фабрики32.

Когда 30 ноября 1837 года настал черед рассмотрения его дела, Иммануил Нобель явился в канцелярию губернатора на Вестерлонггатан. Была самая обычная среда в то унылое время года, когда дневной свет появляется всего на несколько часов. В переводе на более современный язык, канцелярия губернатора заявила, что «если в течение четырнадцати дней кондуктор (архитектор) Нобель не уплатит все свои долги, определенные судом в 1834 году, то будет задержан судебными исполнителями Эклундом и Экстрёмом и посажен в долговую тюрьму, где и будет находиться, пока все долги не будут выплачены».

Две недели спустя Нобель выхлопотал себе паспорт для поездки за границу. Пункт назначения – Финляндия, жизненный девиз неизменен: «Полагаться лишь на самого себя, а не на других».

Глава 2. Как чужак – всегда в стороне

Субботний день 16 декабря 1837 года стал мрачным в жизни столь оптимистично настроенного Иммануила Нобеля. Его угнетали не только мысли об огромных долгах и понимание, что его в любой момент могут арестовать1. Найденное им решение – отправиться на восток, в русскую Финляндию, – тяготило не меньше. Еще долго он будет помнить, с какой болью «вынужден был проститься с родными – молодыми и старыми, большими и маленькими». Дочери Генриетте был всего год, Альфреду четыре, Людвигу шесть. Восьмилетнему Роберту вскоре предстояло начать учебу в школе при церкви Св. Якоба в Стокгольме. Как семья проживет без Иммануила?

Накануне он получил свой паспорт. Чиновник в канцелярии губернатора, правда, отметил, что заграничную поездку следует рассматривать как временную, что «подданный Нобель» получил паспорт, чтобы «отправиться в Финляндию и вернуться обратно». Однако ситуация сложилась такая, что никто не знал, когда осуществится второе.

Строго говоря, отягощенный долгами Нобель не имел права покидать Швецию, но контроль имел свои прорехи. Возможно, подписывая паспорт, губернатор даже не подозревал о положении Иммануила Нобеля или же сыграло роль обещание помощи от губернатора Або2?

Недавно открытая пароходная линия Стокгольм – Або с конца октября закрылась на зиму. Поэтому Иммануилу оставалось лишь воспользоваться почтовым катером из Грисслехамна – это были неуклюжие открытые суденышки, путешествие на которых сквозь дрейфующие льды сулило мало хорошего3. Впрочем, часть пути через Аландское море прошла неожиданно легко. И лишь затем начались тяжкие испытания. Временами команде и пассажирам приходилось перетаскивать судно по тонкому льду, проламывавшемуся у них под ногами. Не раз и не два Иммануил Нобель вместе с другими пассажирами повисал на перилах по пояс в ледяной воде.

Дело дошло даже до того, что Иммануил послал «благодарную мысль тому, кто так странно правит нашими судьбами и кто спас меня ради моих дорогих родных»4.

* * *

Судя по всему, свой паспорт Иммануил Нобель хранил в надежном месте, вероятно в одном из своих резиновых ранцев. Долгое время документ считался утерянным, но 180 лет спустя, в 2017 году, я при помощи историка-исследователя нашла его в потрепанной коричневой папке в Государственном архиве РФ в Москве. Паспорт, которому почти две сотни лет, выглядит на удивление хорошо сохранившимся. Пожелтевший от времени, слегка обтрепанный по краям, однако даже красная печать российского консульства в Стокгольме прекрасно сохранилась. По рукописным отметкам на обороте можно проследить весь путь: 17 декабря 1837 года Иммануил Нобель предъявил свой паспорт на российской таможне на аландском острове Эккерё, а три дня спустя – в полицейском участке в Або.

* * *

Город Або знавал лучшие времена. Оказавшись после 1809 года под властью России, этот когда-то мощный и процветающий оплот Швеции на востоке утратил свое значение. Первый удар последовал уже в 1812 году, когда российский император решил перенести столицу в Гельсингфорс, менее отравленный шведским влиянием и к тому же расположенный ближе к Санкт-Петербургу. А 15 лет спустя, в 1827 году, город Або на три четверти обратился в руины и пепел в результате самого большого пожара, когда-либо случавшегося в Скандинавии.

Теперь, в конце 1830-х годов, город начал приходить в себя после разрушения и унижения, но не более того. Повсюду еще виднелись следы пожара, далеко не все успели отстроить заново. В остальном жители Финляндии, похоже, не терпели от русских особых притеснений. Напротив, некоторые даже оживились после «развода» со Швецией, особенно в среде дворянства и чиновников. Они избавились от тяжкого бремени шведских налогов. Зарплаты выросли, работы стало больше, а жесткая узда Стокгольма сменилась куда более свободным правлением из Санкт-Петербурга. Великое княжество Финляндское получило широкое самоуправление – au rang des nations[6], как высказался Александр I в 1809 году. И даже теперь, в правление куда более деспотичного Николая I, автономия Финляндии нисколько не сузилась. Если бы Карл XIV Юхан поддался на уговоры шведских реваншистов и попытался отвоевать Финляндию, многие жители страны наверняка выразили бы свой протест и попросили шведского короля отправиться домой.

Генерал-губернатором Финляндии Николай I назначил своего верного сподвижника Александра Сергеевича Меншикова. Примерно в то же время Меншиков был назначен адмиралом, главнокомандующим российским флотом. Назначение выглядело загадочным, ибо Меншиков честно признавался: он никогда не управлял парусным судном и никогда ноги его не было в новом Великом княжестве. Однако то, что он занимал обе эти должности, сыграет важную роль в жизни Иммануила Нобеля и его сыновей.

Задачу по управлению Финляндией Меншиков весьма успешно выполнял на расстоянии – из Санкт-Петербурга, с помощью избранных лояльных финляндских чиновников на местах5. Одним из них оказался губернатор Або, Ларс Габриэль фон Хаартман, с которым Иммануил Нобель только что встречался на ужине в Стокгольме. В молодости Хаартман принадлежал к тем, кто рвался служить России и занимал посты в Санкт-Петербурге еще до того, как Финляндия официально была присоединена к России. Теперь он стал советником Меншикова по вопросам национальной экономики и отвечал за проходившие тогда переговоры о торговых отношениях между Россией и Швецией.

В Або Хаартмана называли за глаза «его грозность», побаиваясь его взрывного темперамента. Однако, когда в предрождественские дни 1837 года Иммануил Нобель явился к нему домой, Ларс Габриэль был сама любезность. По словам Иммануила, они вели «долгие разговоры», и Хаартман устроил ему комнату в доме купца на Нюландсгатан, 7, где часто останавливались путешественники. После праздников Нобель получил временный вид на жительство сроком на год6.

Купца с улицы Нюландсгатан звали Юхан Шарлин. Вскоре между ним и Иммануилом Нобелем завязалась дружба, продолжавшаяся долгие годы. Позднее, подводя итоги этому трудному году, проведенному в Або, Иммануил назвал заказы от Шарлина и общение с его женой и двумя дочерями самыми светлыми моментами.

Хаартман позаботился о том, чтобы ввести Иммануила Нобеля в высшие слои общества, познакомить с самыми влиятельными купцами и заводчиками. Иммануил, продолжавший фонтанировать идеями, также вызвал к себе интерес. Однако вскоре многие поняли, что все богатство Нобеля тем и ограничивается – творчеством, не дающим прибыли. Когда Хаартман поручил ему сконструировать мельницу с ножным приводом для тюрьмы в Або, темпераментный Нобель тут же устроил диспут с начальником тюрьмы, и проект так и не реализовался7.

Однажды в апреле 1838 года вниманию жителей Або была представлена длинная статья в газете о фантастических возможностях каучука, написанная, вероятно, самим Иммануилом. Теперь количество потенциальных областей его применения стало еще больше. Военное использование больше не упоминалось, зато надувные плавательные круги назывались «совершенно надежной защитой от утопления, к тому же могут быть надуты пловцом, когда он уже находится в воде». Статья заканчивалась сообщением, что в городе находится Иммануил Нобель, готовый принять заказы для изготовления на фабрике в Стокгольме8.

Похоже, однако, заказы не хлынули лавиной. К счастью, Юхан Шарлин – хозяин дома, где проживал Иммануил, – задумал целый ряд построек и перестроек. Дело в том, что Шарлин купил участок на другой стороне улицы наискосок от собственного дома на Нюландсгатан (номер 8), и теперь поручил архитектору Иммануилу Нобелю разработать чертежи роскошного белого дома, который там планировалось построить. В готовом виде дом Нобеля выделялся сдержанностью и чистотой классицизма на фоне многочисленных домов в стиле ампир, возникших в огромном количестве в отстраивавшемся после пожара Або. Вероятно, поэтому чуть позднее, в ноябре 1842 года, первая фотография в истории Финляндии увековечила именно дом Нобеля9.

* * *

Теперь, задним числом, невозможно определить, мелькал ли Санкт-Петербург в мыслях Иммануила Нобеля с самого начала или же эта идея вызрела у него в тот год, который он провел в Або. Так или иначе, он ясно осознал, насколько притягательна российская столица для финляндских предпринимателей – и для шведов, эмигрировавших в Финляндию.

23 сентября 1838 года, в воскресенье, Иммануил прогуливался по набережной реки Аурайоки, когда к пристани причалил пароход из Швеции. К своей великой радости, Иммануил увидел, как по трапу сходит его старый знакомый – гофмаршал кронпринца Оскара. Они перебросились парой фраз, и Иммануил, по его собственным словам, упомянул, что намеревается отправиться дальше, в Петербург. Как раз в эту минуту рядом с ними остановился русский полковник барон Юхан Мунк10. Гофмаршал представил ему Нобеля и попросил Мунка, выходца из Финляндии, позаботиться о шведском изобретателе по прибытии того в Петербург. Мунк пообещал.

В декабре 1838-го время пришло. И опять пароходы по зиме не ходили, так что Иммануилу предстояло несколько дней трястись по унылым каменистым дорогам в почтовом дилижансе. Когда выпадал снег и можно было пересесть в сани, дорога становилась более сносной, однако путешественник того времени описал ее так: «постоянная мука – то и дело впадать в сон от полного физического изнеможения, чтобы тут же проснуться от резкого толчка, стукнувшись о стенку дилижанса или о своего спутника»11.

В утешение на последнем отрезке пути при въезде в Санкт-Петербург глазам путешественника открывалось роскошное зрелище: могучая река Нева, мраморные дворцы, позолоченные шпили, голубые купола – все это в обрамлении бесконечных гранитных набережных.

Барон Мунк, с которым Иммануил познакомился в Або, выслал ему навстречу офицера, говорящего по-шведски, и накануне сочельника Иммануил зарегистрировался в петербургской полиции.

Новая жизнь начиналась великолепно. Рождество 1838 года Иммануил Нобель отмечал вместе с Мунком и еще несколькими финляндскими офицерами благородного происхождения. Среди прочих он познакомился с родственником Хаартмана, который через жену имел доступ ко двору императрицы, и адъютантом Меншикова, генерал-губернатора Финляндии. Иммануила тронуло, как изысканное общество, собравшееся за ужином, старалось отвлечь его от мыслей о семье, «что, впрочем, не удалось, хотя и не могло быть замечено теми, кто знал меня поверхностно»12.

* * *

Семье, оставшейся в Стокгольме, Рождество 1838 года выпало безрадостное. В начале осени 36-летняя Андриетта с четырьмя детьми переехала в дом в нескольких кварталах от прежнего и сняла комнату по адресу Хумлегордсгатан, 18. Там ей уже во второй раз довелось пережить страшную потерю. В начале октября умерла двухлетняя Генриетта. Вскоре последовали новые несчастья. В конце января 1838 года в возрасте 81 года умер дедушка детей – хирург, «бывший госпитальный врач» Евле Иммануил Нобель-старший13. Поскольку личная переписка тех времен в архиве Нобелей не сохранилась, мы не знаем, что было известно Иммануилу Нобелю об этих потерях, потрясших семью.

Андриетта с мальчиками решила отказаться от комнаты на Хумлегордсгатан и поселилась в полудеревенском квартале Ладугордсландет (ныне Эстремальм) вместе со своей матерью Каролиной Альсель14. Семья переживала тяжелые и голодные времена. Племянница Альфреда Нобеля Марта Нобель-Олейникова позднее напишет в своей семейной хронике, как трем братьям пришлось пойти на улицу торговать серными спичками. Не без душевного трепета она делится семейным преданием о том, какая драма разыгралась в семье, когда старший брат Роберт, посланный в лавку за провизией, потерял по дороге деньги15. Похоже, дальше продажи спичек у братьев дело не пошло, в то время как в других районах Стокгольма их ровесники с раннего утра и до позднего вечера трудились на чадящих фабриках, хотя труд детей моложе девяти лет был запрещен законом.

В литературе, посвященной истории Нобелей, то и дело упоминается, что Андриетта открыла лавочку по продаже молока и овощей, чтобы как-то выжить. Однако это предположение остается на уровне догадок. Нельзя сказать, что это совсем невозможно, однако Андриетта Нобель, как и все шведские женщины – ее современницы, считалась недееспособной и не могла вести собственную коммерческую деятельность. Для этого требовалось специальное разрешение. Будучи замужней женщиной, она не могла последовать примеру своей ровесницы, незамужней писательницы Фредрики Бремер, – подать королю прошение о признании ее дееспособной. Бремер происходила из более знатной и весьма состоятельной семьи, что наверняка сыграло свою роль16. Признанная писательница, будущая шведская икона феминизма, в те годы опубликовала два романа, принесшие ей успех: «Соседи» (1837) и «Родной дом» (1839). До международного признания оставался один шаг.

Фредрика Бремер с большим чувством писала о повседневной жизни, отношениях и правах женщин, но пока еще не поставила ребром женский вопрос17. Зато другие шведские писатели уже вовсю готовили для этого почву. Примерно в это же время ректор Новой элементарной школы Карл Юнас Луве Альмквист решился наконец опубликовать свое произведение, бросавшее вызов традиционному браку и запрету на предпринимательство для женщин. В коротком романе «Все возможно» Альмквист показал дочь стеклодува Сару и сержанта Альберта, решивших жить вместе, не заключая брака. Альмквист описал своего рода гостевой брак, где оба участника считаются дееспособными и Сара может открыть магазин по продаже стекла. «Здесь нам предстоит встреча с Noli tangere[7] нашей эпохи», – писал в предисловии Альмквист. Жизнь доказала его правоту. Книга вызвала бурные дебаты, и Альмквист был отстранен от должности ректора18.

Ничто не указывает на то, что мать Альфреда Нобеля воспринимала свой брак как «смирительную рубашку» (словами Альмквиста), – даже в те годы, когда супругов разделяли расстояния. В роду их отношения описывались как «на редкость счастливый союз»19.

* * *

Андриетта Нобель пошла по иному пути. В годы, предшествовавшие закону о народных школах, существовал рынок малых домашних учебных заведений. Никаких лицензий не требовалось, посещали же их в основном девочки. В учебе больше внимания уделялось домоводству, танцам и вышиванию, нежели алгебре и немецкой грамматике. Злые языки говорили, что такие школы создаются женщинами, «не могущими обеспечить себя иным путем»20.

Именно такую домашнюю школу и открыла Андриетта в доме своей матери. Если верить свидетельству ученицы 1840 года, к тому же в пересказе другого человека, с интеллектуальной нагрузкой в школе у Андриетты Нобель дела обстояли так себе. «По тому, что моя тетушка позднее рассказывала мне, я не понимаю, как кто-то мог приобрести в этой школе какие-либо знания. Зато рукоделию обучали весьма усердно».

11-летняя ученица научилась у Андриетты вышивать и к тому же подружилась с Робертом, старшим братом Альфреда21. Впрочем, Роберт и средний сын Людвиг в классах мамы Андриетты не учились. К тому времени оба начали посещать апологистическую школу при церкви Св. Якоба. Осенью 1841 года их примеру последует и младший брат Альфред. Впрочем, в отношении его нельзя исключать возможности, что он кое-чему научился в маминой домашней школе.

Школа Св. Якоба находилась на улице Норра-Смедьегатан (ныне торговый центр Gallerian), примерно в пятнадцати минутах ходьбы от дома братьев Нобель в Ладугордсландет. По дороге в школу мальчики проходили мимо развалюх, окружавших площадь, и спускались вниз к мосту Нюбрун, который был тогда настоящим мостом. Оттуда они могли наблюдать за работами по засыпке вонючего болота под названием «Кошачье море». Последний отрезок пути пролегал по улице Хамнгатан мимо Вдовьего дома (ныне универмаг NK), где в окнах с утра до вечера сидели старушки, пялясь на толпу. Мальчики могли также срезать путь через засыпанный песком пустырь – ныне парк Кунгстрэдгорден.

В апологистической школе Св. Якоба занимались ученики из трех приходов. Сюда отдавали мальчиков, которым не хватало таланта или денег для получения высшего образования. Здесь учились сыновья ремесленников, приходившие получить самые азы знаний, прежде чем уйти в какое-либо практическое ремесло. Более способные к учебе дети состоятельных родителей учились в расположенной рядом школе при церкви Св. Клары.

Ученики Св. Клары и Св. Якоба встречались во время перемен на площади Брункебергсторг. Там, среди батраков и служанок, столпившихся возле водяного насоса, они нередко затевали драки: «ободранные, но смелые бедняки из школы Якоба и задаваки из школы для богатеев Клары, одетые как барчуки»22.

Классы школы Якоба находились на втором этаже дома по Норра-Смедьегатан, там же проживали и сотрудники школы. Вряд ли учителям жилось очень уж привольно. Право собирать дождевую воду считалось привилегией, так что настоятель пастор вел строгий учет распределению среди сотрудников водосточных труб. Нижний этаж сдавался внаем под бакалейную лавку. Порой бывало трудно пробраться к дому среди бочек и повозок. Учитывая, что в школе обучались в среднем около 130 учеников, помещений катастрофически не хватало, и перевод из класса в класс зависел скорее от наличия места, чем от оценок.

Роберт меньше всех братьев интересовался учебой, Людвиг же делал успехи. Однако ни одному из них и не снились достижения младшего брата Альфреда. Когда 2 сентября 1841 года его записали в школу, 12-летний Роберт уже махнул рукой на учебу и забрал свой аттестат. В конце мая он записался помощником стюарда на шхуну, державшую курс на Рио-де-Жанейро. По некоторым данным, Андриетта была знакома с капитаном. Вероятно, это приключение Роберта, продлившееся пять месяцев, в первую очередь объясняется тем, что она не могла позволить себе одновременно держать в школе всех трех сыновей. Каждый семестр расходы на обучение пробивали огромную брешь в скромном семейном бюджете.

При скудном освещении – свечи в жестяных подсвечниках да чадящие масляные лампы – Альфред Нобель и его одноклассники изучали шведское правописание, библейскую историю и катехизис Лютера. Им приходилось зазубривать немецкие числительные и французские правила чтения, названия стран на глобусе, имена шведских королей XII и XIII веков, а также практиковаться в четырех математических действиях. Кроме того, три часа в неделю отводилось на чистописание – насколько это возможно в классе, где одновременно находились восемьдесят два мальчика в возрасте от семи до пятнадцати лет.

Ученики теснились за восемью партами. Долгое время в их распоряжении было всего пятнадцать чернильниц и пять линеек. В инвентарном списке школы за годы учебы Альфреда не упоминаются розги, однако не приходится сомневаться, что они были в обиходе каждый день, хотя маленькому Альфреду вряд ли часто доставалось. В своей книге 1882 года «Старый Стокгольм» Август Стриндберг и Клаэс Лундин пишут о школе Якоба 1840-х годов: «Для каждого школяра день считался необычным, если ему удавалось избежать порки. После утренней молитвы получали наказание те, чью порку отложили накануне, а затем удары градом сыпались на каждом уроке»23.

В октябре 1841 года Роберт вернулся из Бразилии, он привез матери пакет кофе, «ибо она давно его не видывала». А два месяца спустя семью порадовал 8-летний Альфред. 10 сентября в чисто прибранной по такому случаю школе проходили экзамены. Можно себе представить, насколько горд был Альфред Нобель, который, не подозревая о будущем значении этой даты для премии, названной его именем, получил из рук директора приз (учебник античной истории) и табель с тремя «А». Это означало полный набор – самые высокие оценки по «прилежанию, разумению и поведению». Из 82 учеников только трое добились таких оценок. Двое других были на пару лет старше Альфреда Нобеля24.

В социальном плане Альфреду было куда сложнее – отчасти потому, что он рос слабеньким мальчиком. Недавно введенные уроки гимнастики вряд ли доставляли ему удовольствие, а в одном из своих юношеских стихотворений Альфред Нобель описывает себя как одиночку на школьном дворе, «задумчивого наблюдателя». Пока одноклассники носились как угорелые, он стоял в сторонке как чужак, предаваясь своим мечтам. Альфред пишет, что в детстве был наделен «фантазией, уносившей в головокружительные дали». Остановиться ему было трудно. В мыслях он парил среди самых несбыточных надежд на золотое будущее. «Да, все было совершенно в мире мечтаний, где я становился душой всего. Вокруг меня толпились самые прекрасные, талантливые и влиятельные, и мое детское тщеславие глубоко впитывало ладан самообожествления! – Таковой была моя воображаемая жизнь»25.

Рождество 1841 года принесло братьям Нобель не виданные ранее впечатления. Ни снега, ни льда – стояла такая теплынь, что на улицах Стокгольма местами распускались почки на кустах сирени26. С тех пор, как их отец отправился за Балтийское море искать счастья, прошло четыре года. И доселе оставалось неясным, когда же семья сможет воссоединиться.

* * *

В отличие от Або Санкт-Петербург в конце 1830-х годов буквально вибрировал в предвкушении будущего. Иммануил Нобель обзавелся квартиркой в паре кварталов к западу от роскошного Исаакиевского собора, гигантские коринфские колонны которого пока скрывались за строительными лесами. А в Зимнем дворце на набережной Невы тысячи рабочих трудились день и ночь, спеша в рекордные сроки восстановить парадные анфилады для Николая I, сгоревшие дотла во время страшного пожара 1837 года.

Неподалеку, на Невском проспекте, теснились запряженные четверкой лошадей повозки и простенькие коляски, по тротуарам прогуливалась публика. По словам писателя и тогдашнего жителя Петербурга Николая Гоголя, в то время по главной улице часто шествовали «мужчины в длинных сюртуках с заложенными в карманы руками» и «дамы в розовых, белых и бледно-голубых атласных рединготах и шляпках»[8]. Гоголь употребил такое сравнение: «Кажется, как будто целое море мотыльков поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящей тучей над черными жуками мужского пола»27. Извозчики в синих кафтанах громкими криками подзывали седоков. Всегда шумно, всегда людно. «Внезапно появляется полк, шествующий под музыку, а то похоронная процессия с факелами и гробом, раскрашенным в самые яркие и кричащие цвета», – вспоминал путешественник, посетивший Петербург в конце 1830-х годов.

Если верить туристическим справочникам, невероятную панораму города невозможно было осознать за один день.

Санкт-Петербург был совсем молодым городом, основанным Петром I в 1703 году. Легендарный царь устал от православной националистической Москвы, которую монахи прежних лет превозносили как Третий Рим. Вместо этого он решил создать новую российскую столицу, устремляющую взгляд на Запад, на современную секулярную светскую Европу – по образу и подобию Парижа и других крупных европейских городов. После триумфальной победы над шведами под Полтавой в 1709 году он продолжал ориентироваться на Запад. Знати он повелел сбрить бороды и танцевать парижские менуэты.

Несколько десятилетий спустя эстафетную палочку приняла Екатерина Великая. Она трепетно отбирала полотна в западноевропейских собраниях, чтобы пополнить свой новый музей – Эрмитаж – шедеврами европейской культуры, и вдохновлялась перепиской с французскими философами-просветителями – настолько, что даже пригласила знаменитого швейцарского просветителя обучать двух своих старших внуков28.

Ее старший внук Александр, пришедший к власти в 1801 году, воспринимался как правитель свободомыслящий и либеральный. Это впечатление сохранялось по крайней мере в течение первой половины его царствования. Александр I, среди прочего, смягчил цензуру, что привело к возникновению огромного количества петербургских газет. Считается также, что он помышлял об отмене крепостного права, однако, когда в 1838 году Иммануил Нобель прибыл в Россию, двадцать миллионов российских крестьян по-прежнему находились под игом феодального рабства.

После смерти Александра I его младший брат Николай I решительно положил конец всем западническим послаблениям. Реакция в правление Николая I отчасти связана с так называемым восстанием декабристов в день его коронации в 1825 году, которое он подавил при помощи массовых арестов и казни зачинщиков. Николай, который еще не родился, когда бабушка Екатерина давала своим старшим внукам воспитание в духе Просвещения, воспринял всю эту историю как европейский заговор против российской монархии и православной церкви. Дверь на Запад решительно захлопнулась. Новый царь вновь ввел цензуру и создал тайную полицию, так называемое Третье отделение, которой было поручено искоренять все, что хотя бы отдаленно напоминало оппозицию.

Несмотря на то что Николай I не вполне владел русским языком, в его правление официальным языком двора вместо французского стал русский. Придворным дамам пришлось надеть традиционные русские наряды, а министерствам предписывалось более широко распространять националистическую идеологию. Министр просвещения Уваров свел все это к трем ключевым понятиям, которые стали главными приоритетами официальной России: «самодержавие, православие, народность».

Вскоре у Третьего отделения дел стало невпроворот. Писатели-современники совсем распустились. Начало золотого десятилетия русской оппозиционной интеллигенции обычно датируют именно 1838 годом, когда Иммануил Нобель прибыл в Петербург. Правда, великий русский поэт Пушкин, которого Альфред Нобель позднее назовет в числе своих любимейших писателей, был убит на дуэли за год до этого29. Однако его дело продолжили другие. Они решительно добавляли новых оттенков к тому приукрашенному образу Петербурга, который распространяли власти предержащие. Не все жили в красоте и роскоши. В беднейших кварталах вдали от центра города царили нищета, голод и проституция. Давало знать о себе и то, что город построен на болоте. Ледяные влажные ветры проникали в каждую щель. Один из самых беспощадных правдолюбцев Николай Гоголь писал, что жизнь в Петербурге напоминает царство мертвых, где все «мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно»[9].

Саркастические описания репрессий Николая I все чаще фигурировали в новой литературе и в конце концов переполнили чашу его терпения. Александр фон Бенкендорф, возглавлявший Третье отделение, призвал писателей к порядку, выпустив указания, как следует описывать российскую действительность: «Прошедшее России было удивительно, ее настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение»30.

Справедливости ради следует упомянуть, что суровый режим Николая I имел и другую сторону. За исключением постоянных военных конфликтов на Кавказе, можно сказать, что в России наступил период мира и относительной стабильности. Несмотря на суровое давление, именно в этот период наблюдался расцвет русской литературы, балета и музыки. Многие восхищались мощным авторитетом государя, считая его истинным проявлением русской натуры. «Человек очень властный, однако же привлекательный», – писала несколько лет спустя юная кронпринцесса Великобритании Виктория после встречи с высоким и статным Николаем I. Однако на этом ее похвалы закончились. «Он редко улыбается, а когда и улыбается, выражение лица у него все равно нерадостное, – констатировала она. – Вряд ли его можно назвать особо одаренным»31.

В одном царь Николай противоречил сам себе. С одной стороны, он желал возродить российское наследие, с другой – после восстания 1825 года не испытывал доверия к своим соотечественникам. Поэтому при его дворе толпились иностранцы, а в столице проживали множество немецких, шведских и прибалтийских инженеров и зодчих. Особенно доброй репутацией пользовались шведы. Когда в столице обосновался Иммануил Нобель, офицеров царской армии обшивал шведский придворный портной, а Карл Эдвард Болин вскоре стал придворным ювелиром. Шведские кузнецы и ремесленники пользовались все большим спросом.

Иммануил Нобель познакомился с другими приезжими шведами. Вскоре совместно с одним из них, бывшим директором из Эльвдалена, он открыл свою первую механическую мастерскую. Им удалось убедить богатого финляндского фабриканта, владельца кирпичных заводов Карла Леннгрена дать им ссуду, и, хотя первая мастерская долго не продержалась, добрые отношения с Леннгреном сохранились. Двадцатью годами позже Роберт Нобель обручится с дочерью Леннгрена Паулиной – очаровательной финской шведкой, за которой пытался ухаживать и младший брат Альфред32.

Из российских архивных документов явствует, что в это время Иммануил Нобель пытался параллельно продать российскому командованию идею быстрого возведения понтонных мостов из резиновых подушек33. Однако удача улыбнулась ему только осенью 1840 года. Через своих высокопоставленных финско-шведских знакомых он попал в список приглашенных на роскошный прием, который давал генерал-губернатор Финляндии царский советник князь Александр Сергеевич Меншиков. Приемы он устраивал часто. Генерала-губернатора считали человеком светским, остроумным, но любившим находиться в центре внимания – как говорится в русской пословице, «на каждой свадьбе – женихом, на каждых похоронах – покойником»34.

На тот момент князь Меншиков по-прежнему возглавлял российский флот. В свои пятьдесят два года он стоял на вершине своей карьеры и принадлежал к узкому кругу фаворитов, которые иногда обедали или ужинали наедине с императором. Кроме того, Меншиков только что побывал в Швеции, сопровождая Николая I во время краткого тайного визита в Стокгольм в 1838 году. Обожавший неожиданные визиты Николай умудрился добраться незамеченным до самого королевского дворца и устроить сюрприз Карлу XIV Юхану, внезапно появившись у него в кабинете во время чтения утренних газет35.

О Николае говорили, что он ценит лояльных и услужливых советников, гораздо менее заботясь об их знаниях и профессионализме, поскольку его окружали одни военные.

Меншиков прекрасно соответствовал этим ожиданиям. Тот факт, что советники царя не отличались глубиной знаний, часто называется среди причин, приведших к резкому отставанию России в момент, когда в Англии и Франции начался период индустриализации. Положение еще более усугублялось тем, что Николай не проявлял ни малейшего интереса к происходящему на Западе. Ни в техническом, ни в экономическом, ни в военном отношении Россия уже не была той великой державой, которая ослепила мир после победы над Наполеоном.

Отставание вызывало тревогу, особенно в военных кругах Российской империи. В ответ Николай обычно создавал различные комитеты, вскоре они расплодились в таком количестве, что уследить за их работой стало невозможно. На приеме в роскошном дворце Меншикова на набережной Невы Иммануил Нобель оказался рядом с двумя членами одного из таких комитетов – генералом Карлом Шильдером и профессором физики Морицем Германом фон Якоби, которым император поручил создать эффективную морскую мину.

До этого момента Иммануилу Нобелю не приходилось иметь дело с взрывчатыми веществами. Он лишь мимоходом упоминал, что его резину, вероятно, можно использовать для противопехотных мин или хранения пороха. Однако, как он сам потом описал, беседа экспертов за столом увлекла его до крайности. Шильдер и Якоби испытывали на себе большое давление. Они обсуждали трудности, с которыми столкнулись при подготовке назначенного в скором времени испытания. Их идея, как понял из разговора Нобель, заключалась в том, чтобы кабелем соединить начиненные порохом мины с батареей, находящейся на берегу. По замыслу, у батарей должны были находиться несколько солдат. Когда дозорный сигнализировал, что над минами проходит неприятельский корабль, они должны были взорвать мины с берега.

«Но ведь это невозможно!» – подумал Нобель (если верить его биографическим запискам). Вслух он сказал:

– Но ведь это может закончиться удачей один раз из пятисот!

По словам Иммануила, от этого заявления генерал Шильдер резко поднялся.

– Так что, вы у себя в Швеции придумали что-нибудь получше? – спросил он в ярости.

– Уж не знаю, что там в Швеции, но я уверен, что можно достичь цели куда более простым и надежным способом, без всякого дозорного, – ответил Нобель.

Диспут достиг ушей Меншикова. Тот спросил, о чем спор, и тогда Шильдер попросил Иммануила объясниться.

– Лучше пусть корабль сам приведет в действие мину, столкнувшись с нею, – предложил Иммануил.

Шильдер начал посмеиваться. Прекрасная идея, но так ли уж просто ее осуществить? Готов ли Нобель доказать свой тезис экспериментом?

Импульсивный Нобель немедленно принял вызов, «ибо часто случай указывает нам путь», как сказано в его записках. До этого оружием и военной техникой ему даже близко не приходилось заниматься. Задним числом Иммануил утверждал, что его мучили сомнения, однако он пришел к выводу, что его дерзость все же имела оправдания. Морская мина, о которой он думал, не предназначалась для нападения, а лишь для обороны36.

* * *

В качестве взрывчатого вещества в распоряжении Иммануила Нобеля и его конкурентов по-прежнему имелся только порох. Хотя этому продукту уже перевалило за тысячу лет, дымный порох по-прежнему оставался мировым монополистом. Все началось с того, что несколько китайских алхимиков в IX веке попытались найти эликсир бессмертия. Вместо этого в руках у них оказалось смертельное оружие.

Долгое время рецепт пороха держался в строжайшей тайне, однако потом он веками распространялся и дорабатывался, хотя суть оставалась прежней. Как сказал писатель XVII века, «калиевая селитра – душа, сера – жизнь, а древесный уголь – тело» взрывчатого порохового заряда.

В предыдущем столетии многие новаторы в области химии проявляли к пороху особый интерес. Даже знаменитый француз Антуан Лоран Лавуазье, которого еще называют отцом современной химии, немалую часть своей научной деятельности посвятил пороху. Лавуазье, живший в XVIII веке, вошел в историю как ученый, выделивший кислород и водород и давший им название, а также доказавший, что вода является смесью этих двух веществ. Он считается также создателем химии как науки, поскольку ввел систематизированные количественные исследования вместо поверхностного толкования разрозненных экспериментов. Именно такими методами ему удалось в 1770-х годах подорвать распространенное в те времена представление об «огненной субстанции». Долгое время утверждалось, что существует особое вещество, флогистон, которое высвобождается и исчезает, когда что-либо горит. Лавуазье опроверг эту теорию и доказал, что в процессе горения химические элементы связываются с кислородом. Это открытие имело такое значение, что его даже называли «революцией в химии».

Лавуазье заседал в Парижской академии наук, имея такую солидную репутацию, что его назначили управляющим пороховым делом. Но в период французской революции и особенно в годы, последовавшие за ней, у него начались серьезные неприятности. Лавуазье стал жертвой чисток, был обвинен в мошенничестве в пороховом деле и в налоговых преступлениях. К тому же утверждалось, что он продавал порох вражеским государствам – это обвинение французское правительство через сто лет предъявит и Альфреду Нобелю.

В ответ на неправедный суд, приговоривший его к смертной казни, Лавуазье выступил с прошением об отсрочке, с целью «закончить исследования на благо человечества». Но председатель трибунала остался непреклонен. «Республика не нуждается в ученых», – якобы заявил он37.

Восьмого мая 1794 года Лавуазье был гильотинирован на площади Революции (ныне – площадь Согласия). «Им понадобилось одно мгновение, чтобы срубить такую голову с плеч, а теперь не хватит и ста лет, чтобы найти подобную», – воскликнул один из коллег Лавуазье по Парижской академии наук, услышав о его смерти38.

* * *

В задаче с морскими минами существовала одна фундаментальная проблема: порох не дружит с водой. Электричество и вода тоже не самая удачная комбинация, как смог убедиться Иммануил Нобель. Идея генерала Шильдера и Якоби о дистанционно управляемой мине базировалась на изобретении итальянца Алессандро Вольты, сделанном за сорок лет до этого, гальванической батарее, первом в мире химическом источнике тока. Правда, Шильдер и Якоби могли расположить свою батарею в сухом и надежном месте на суше, однако предполагалось, что электрический ток будет проведен по воде – такой орешек разгрызть не просто.

12 октября 1840 года все было готово для испытаний альтернативной идеи Иммануила Нобеля. Некоторые члены царского комитета уже в десять часов утра собрались у моста через Малую Неву, неподалеку от дачи генерала Шильдера на Петровском острове.

Нобель нервничал. Он потребовал изготовить из грубых деревянных балок плот, который должен был изображать неприятельское судно. «Мину» он сделал из деревянного ящика, в который положил порох и три трубки-детонатора. Он понимал: велик риск, что мина взорвется преждевременно, ибо толчок лодки, с которой они его ставили, может легко испортить все дело. Он еще больше разнервничался, когда выяснилось, что матросы, которые должны были доставить его на место в гребной лодке, говорили только по-русски и не понимали его инструкций. Все они находились в смертельной опасности. Нобель аккуратно пристроил мину на корме и сел в лодку. Только когда мина была спущена на воду и они благополучно вернулись к мосту, он смог перевести дух.

Идея сработала. Плот несло к мине. Когда он коснулся трубок-детонаторов, «она немедленно взорвалась, подбросив плот в воздух», если верить официальному отчету членов комитета, написанному на следующий день. Шильдер был вне себя от радости. Он обнимал и целовал Нобеля, лихо отплясывал на мосту. В рапорте императору комитет не скупился на похвалы. Изобретение Нобеля «превосходило все предыдущие». Нобелевская мина «с большим успехом» могла применяться в качестве «оружия против подступающего с моря врага»39.

По сохранившимся оригинальным рукописным документам в Архиве Военно-морского флота в Санкт-Петербурге легко можно увидеть продолжение этой драматической истории. Рапорт о нобелевской мине отослали царской семье, вернее, великому князю Михаилу Павловичу, любимому брату Николая I. Это было вполне естественно. Младшему брату Николай поручил все, связанное с армией и артиллерией, и почти все, что касалось нового огнестрельного оружия, ложилось ему на стол.

В дальнейшем семье Нобель придется часто иметь дело с великим князем Михаилом Павловичем. Его описывают как натуру двойственную. С одной стороны – суровый и требовательный военный, не меньше старшего брата обожавший военные парады, с другой – циничный шутник, внезапно появлявшийся в литературных салонах жены Елены с сигарой в руке.

Михаила царь слушал как никого другого. Разница в возрасте между братьями составляла всего два года. Они выросли вместе и даже скрепили память о детской братской дружбе, заказав специальные кольца. Теперь от него зависела дальнейшая судьба семьи Нобель.

Великий князь дал добро. Экспертам комитета было велено договориться со шведским изобретателем о сотрудничестве. Великий князь не дрогнул даже тогда, когда комитет высказал ряд вопросов по поводу такого решения. Чего стоит обещание Нобеля хранить работу в тайне, если все разговоры с ним придется вести через переводчика? И не слишком ли велико вознаграждение – 25 000 рублей, – которое он запросил за свое изобретение40?

Михаил Павлович ничего не желал слышать. Иммануил Нобель получил тысячу серебряных рублей за эксперимент и обещанное жалованье 25 рублей в день, если возьмется развивать свою идею. Наконец-то лед тронулся41.

Иммануил продолжил работу, и к осени 1841 все было готово для нового, решающего эксперимента. Но тут в Санкт-Петербурге установилась ненастная погода, и все пришлось отложить до окончания зимы.

Несмотря на временные затруднения, интерес к минам Иммануила в Зимнем дворце теперь даже возрос. По словам самого Иммануила, это объяснялось тем, что оружейный комитет приглашал его с целью исправить негодную конструкцию ружья. Дело прошло так успешно, что Иммануил получил аудиенцию у самого Михаила Павловича, а тот, в свою очередь, показал усовершенствованное Нобелем ружье своему брату, Николаю I.

Царь решил, что швед Нобель будет получать вознаграждение в течение всей зимы, чтобы продолжить работу над своей миной. Когда по весне Иммануил потребовал для будущего эксперимента баржу и двухмачтовое судно, чиновники военно-морского ведомства заскрежетали зубами, однако Николай I вмешался и пообещал закупить необходимые суда, если их невозможно выделить другим образом42.

Теперь оставалось только выдержать испытания. Они должны были проходить второго сентября 1842 года у так называемого Синего моста через реку Охту. Изначально предполагалось, что император будет лично присутствовать при взрыве парусного судна. Однако в результате прибыли Михаил Павлович и старший сын Николая 24-летний Александр (будущий император Александр II). Стоя на холме, они наблюдали за экспериментом, который прошел удачно.

Две недели спустя пришло решение Николая I. Он выделил иностранцу Иммануилу Нобелю 25 000 серебряных рублей за изобретение «секретной» морской мины. От Нобеля же требовалось обязательство «не раскрывать свою тайну никакому иному государству»43.

Если исходить из поденной оплаты самого Нобеля, то вознаграждение равнялось его зарплате за четыре года. Для сравнения можно сказать, что роскошная шинель, на которую полгода копил деньги Акакий Акакиевич в рассказе Гоголя «Шинель», стоила 150 рублей. В пересчете на современные деньги Иммануил Нобель получил за свою морскую мину пару миллионов крон.

Иммануил, который по ходу дела не раз угрожал уехать обратно в Швецию, теперь принял окончательное решение. Он выхлопотал необходимые бумаги, чтобы семья смогла приехать к нему в Санкт-Петербург44.

В Стокгольме Андриетта уже готовилась к отъезду. 13-летний Роберт опять поступил на судно помощником стюарда и ушел в плавание – он должен был вернуться не раньше лета 1843 года. 11-летний Людвиг закончил школу и начал работать в кондитерской в городе. В школе Св. Якоба учился только Альфред. Проучившись в апологистической школе всего два с половиной семестра, он за три дня до своего девятилетия получил аттестат. «Успеваемость по всем предметам: Отлично. Прилежание: Отлично. Поведение: Отлично».

Это был лучший аттестат, выданный в том семестре в школе Св. Якоба45.

Глава 3. На распутье между романтикой и просвещением

Андриетта Нобель и слышать не хотела о том, чтобы пересекать ледяное Балтийское море на утлом почтовом суденышке. Роскошный пароход Solide должен был сделать еще несколько рейсов в Або до того, как начнется зимний перерыв в навигации. На корабле имелись «салоны для господ и для дам», а также семейные каюты для тех, у кого водились деньги. За двое суток путешествия через Балтийское море предлагалось «три приема пищи в день, хорошая водка и квас к каждой трапезе».

21 октября 1842 года, в день девятилетия Альфреда, Андриетта получила паспорт для поездки в Санкт-Петербург – на себя и «двух малолетних детей». Ее брату Людвигу Альселю предоставили на таможне отпуск на несколько дней, чтобы помочь ей в поездке. Андриетта взяла с собой и служанку Софию Вальстрём, которая надолго останется в семье Нобель на новой родине.

Следующий рейс Solide в Або был назначен на вторник 25 октября с остановками в Фюрусунде и на Аландских островах. Билеты Андриетта могла получить в конторе компании у моста Слоттсбрун не позднее семи часов в понедельник1. Несколько дней стояла туманная и ветреная погода, шли дожди, но на рассвете вторника, когда Solide отчаливала от Шеппсбрун[10], ветер стих.

Когда Андриетта и сыновья покидали Стокгольм, у всех на устах было имя только что вернувшейся из Парижа молодой придворной певицы Йенни Линд, которая очаровала стокгольмскую публику исполнением заглавной партии в опере Беллини «Норма». Во взрослом возрасте Альфред Нобель станет одним из самых верных почитателей знаменитой «соловушки» Линд.

Почти 80-летний Карл XIV Юхан, как обычно, готовил себе зимнюю берлогу в отапливаемой изразцовыми печами спальне дворца. Зимой он мог себе позволить править Швецией прямо из королевской опочивальни, в стране царило относительное политическое спокойствие. Радикальная оппозиция значительно умерила свой пыл, ожидая, пока более прогрессивно настроенный кронпринц Оскар сменит своего отца на троне.

Семья Нобель эмигрировала из страны с населением чуть больше трех миллионов человек, где девять из десяти жителей проживали в сельской местности. Андриетте было 39 лет. В той стране, которую она покидала, женщины по-прежнему считались недееспособными. Каждый год пятьсот женщин умирали при родах. Ожидаемая продолжительность жизни составляла 45 лет.

Но в мрачной симфонии звучали и радостные нотки. В октябре 1842 года в Стокгольме продавались свежие устрицы. Книготорговцы завлекали публику новым комическим романом «Хитрец и его несчастья» и восемнадцатым томом справочника по самым ярким интеллектуалам Швеции2.

Шведская столица была маленьким городком в сравнении с Санкт-Петербургом, где в начале 1840-х годов насчитывалось более полумиллиона жителей, то есть в шесть раз больше, чем в Стокгольме. Иммануил Нобель переехал и проживал теперь в новом доме на Литейном проспекте, пересекавшем главную улицу – Невский проспект. Квартира в таком месте во всех отношениях означала продвижение в карьере, и не только потому, что дом, украшенный двумя дорогостоящими эркерами, был построен одним из самых известных архитекторов Санкт-Петербурга3. Здесь бывали многие знаменитости. Некоторое время в этом квартале жил великий русский поэт Пушкин. Многие писатели последовали его примеру, среди прочих – поэт и издатель, открывший в 1840-х годах Достоевского и опубликовавший его первый роман «Бедные люди».

Вскоре вдоль Литейного открылись книжные лавочки. Народ съезжался сюда со всего Петербурга, чтобы найти последние литературные новинки. Но к тому времени, когда сюда перебрался Иммануил Нобель, это место было известно прежде всего крупнейшими царскими оружейными заводами и арсеналом, где трудились тысячи рабочих. Оружие и литература – это место словно специально было создано для семьи Нобель4. Иммануил с нетерпением ждал прибытия семьи. Однако Андриетта с детьми все не приезжала.

* * *

Государственный архив РФ в Москве – золотое дно. Мой помощник-исследователь проверяет даты, которые я ему сообщаю, и находит семейный паспорт Андриетты, Людвига и Альфреда. Бумага в больших желтых пятнах, паспорт лежит в потрепанной папке Третьего отделения. На обороте паспорта я вижу, что Андриетта с сыновьями получили свою красную печать и зарегистрировались в полицейском управлении Або 27 октября 1842 года. Других отметок нет.

В том же архиве хранится объемистая книга учета всех иностранцев, прибывающих в Санкт-Петербург. Российская тайная полиция уже тогда работала четко. Однако никаких упоминаний об Андриетте и мальчиках там не обнаруживается – ни в ноябре, ни в декабре 1842-го. И в январе 1843-го тоже.

Только открыв записи за следующий месяц, мы находим то, что искали. 26 февраля 1843 года Андриетта, Людвиг и Альфред зарегистрированы как прибывшие в российскую столицу.

Как они, должно быть, тосковали, как считали дни! Что же произошло? Документы не дают подсказок. Может быть, кто-то из них заболел или же Андриетта оставалась у друзей Иммануила в Або в ожидании, пока установится санный путь?

Нам остается только строить догадки. Когда они наконец добрались до места, Андриетта сообщила ровно столько информации, сколько потребовала российская полиция. Она указала, что она жена фабриканта Иммануила Нобеля и что прибыла в Санкт-Петербург с их совместными детьми, чтобы поселиться в его доме «Лит. 4 № 400» (сегодня – Литейный пр., 34)5.

* * *

Иммануил встречал их хорошими вестями. Он успел познакомиться с российским инженером Николаем Александровичем Огаревым, который вот уже несколько лет служил адъютантом при брате царя великом князе Михаиле Павловиче. Огарева только что избрали в царский комитет по морским минам. К тому же у него имелся на примете участок под строительство фабрики на окраине Санкт-Петербурга. Вместе они планировали открыть механическую мастерскую и кузницу. Фирма будет называться «привилегированная колесная фабрика Огарева и Нобеля»6.

Морские мины, решившие на время финансовые проблемы Иммануила, по-прежнему находились на стадии эксперимента. Многое еще предстояло сделать, прежде чем запускать их в производство. Тем временем Нобель и его новый компаньон начали претворять в жизнь парочку других идей. Например, они сконструировали станок для изготовления колес из закаленного дерева, получив на него в России 10-летний патент. Вскоре они наладили производство этих колес и продажу их российской армии. Окрыленный успехом с морской миной, Иммануил пытался теперь разработать мину, которую российская армия смогла бы применять на суше.

Великий князь Михаил Павлович живо интересовался работой двух компаньонов, «смазывая», когда требовалось, бюрократическую махину. То, что его адъютант Огарев сидит на двух стульях, его нимало не заботило. В правление Николая I все, связанное с армией, становилось приоритетом. Нередко один и тот же человек и представлял государство, и наживался на прибыльной военной промышленности.

Николай Александрович Огарев имел дворянское происхождение и умел продвинуться, используя для этого каждую возможность. Будучи на десять лет моложе Иммануила, он уже имел за спиной долгую военную карьеру. Увенчанный орденами, он, однако же, был известен тем, что умел рассмешить любого. На досуге он занимался сочинением стихов. В то время Огарев собирал материал для «драматического повествования» под названием «Оскорбленная подозрением невинность, или праведный охотник», которое сохранилось для потомков в его личном архиве.

Почти десять лет Нобель и Огарев вместе управляли своим предприятием. Один из коллег Огарева охарактеризовал его как «человека доброго и приятного», подчеркивая, однако, что с Николаем Александровичем надо держать ухо востро: «…играй как с медведем, всё ничего, всё ничего, а как вдруг озлится да ни с того ни с сего и тяпнет»7.

Младшие Нобели покинули Швецию в тот год, когда появились народные школы. Швеция и ранее была известна тем, что там даже самые бедные крестьяне обычно умели читать и писать. В России наблюдалась обратная ситуация. Кто-то подсчитал, что в начале 1840-х годов лишь один из сорока взрослых жителей России знал грамоту настолько, чтобы уметь прочесть стихи великого Пушкина хотя бы по слогам. В тот год, когда Альфред Нобель прибыл в Санкт-Петербург, только 200 000 российских детей обучались в школах – и это в стране с населением более чем в 60 млн. Разрыв в образовательном уровне между городом и деревней оставался огромным.

В Петербурге существовала шведская церковная школа. Ее организовали при церкви Св. Екатерины, среди паствы которой доминировали шведы из Финляндии, мощным потоком хлынувшие в столицу. В предшествовавшие годы деятельность школы сильно расширилась. Она даже получала финансовую поддержку от императора – с условием, что детей, помимо шведского языка, будут обучать русскому, немецкому, каллиграфии, арифметике и религии.

Неизвестно, посещали ли Людвиг и Альфред шведскую церковную школу, возможно, временно, в ожидании старшего брата. Всю весну 13-летний Роберт пересекал Северное море на бриге Astrea и воссоединился с семьей в Санкт-Петербурге только в июне. К этому моменту Андриетта уже была на четвертом месяце беременности. В конце октября у Нобелей родился долгожданный младший брат их трех сыновей. Последышу дали имя Эмиль Оскар8.

Теперь Иммануил Нобель был человеком состоятельным и мог обеспечить своим старшим сыновьям домашнего учителя. Из его письма домой в Швецию мы узнаем, что именно так в конце концов решился вопрос с их обучением. Традиционно для этого нанимали студентов университета, однако семья Нобель искала учителя со знанием шведского языка. Выбор пал на Ларса Бенедикта Сантессона. Сын судовладельца, юрист лет пятидесяти с небольшим, он когда-то работал при шведском дворе, но потом, просадив все свое состояние в азартных играх, сбежал от долгов в Россию.

Сантессон, проживший в Петербурге четверть века, кормился за счет преподавания языков в кадетском училище. О нем говорили, что он «человек со светлым умом и большой чиновничьей сметливостью». Его частные ученики со временем отлично освоили русский язык, хотя от акцента избавиться так и не смогли, даже Людвиг, который остался в России на всю жизнь. Во взрослом возрасте Альфред, похоже, избегал русского языка, если судить по его обширной переписке, обычно он писал на шведском, английском, французском или немецком9.

Магистр Сантессон был человеком образованным и остроумным, постоянно следил за бурной интеллектуальной жизнью российской столицы 1840-х годов. И наверняка познакомил своих новых шведских учеников с лучшими образцами литературы и философии10.

* * *

В своей книге «Русские мыслители» (Russian Thinkers) британский историк российского происхождения Исайя Берлин[11] описывает интеллектуальный мир России и Санкт-Петербурга 1840-х годов. Долгое время тон задавала кучка интеллектуалов, объединившихся вокруг страстного и энергичного литературного критика Виссариона Белинского. Многие из них ездили учиться в Германию – как естественное следствие того, что царь Николай вырубал на корню всякие мысли, исходившие из «опасной» постреволюционной Франции.

Съездив в Германию, русские путешественники возвращались домой, переполненные метафизическими идеями немецких философов вроде Фридриха Шеллинга и Фридриха Гегеля. Всем сущим, утверждали они, управляют не механические законы, которые можно обнажить в научных экспериментах. Глубинные загадки бытия можно познать лишь на мыслительном уровне. Мысли, чувства и поэзия важнее всех на свете пробирок для того, кто хочет понять, как устроен мир.

По мнению модных тогда в Петербурге немецких философов, главным предназначением человека является поиск квинтэссенции «духовного начала». Именно оно открывает истину и абсолютную красоту. В таких поисках микроскопы не помогают. Каждый должен найти свой собственный внутренний свет, свой собственный «отзвук космической гармонии». Ответы и идеалы сокрыты не в поверхностной повседневной действительности.

Идейная подоплека романтической философии пришлась по вкусу юным русским мыслителям. Берлин писал: «Для каждого, кто был молод и не чурался идеализма в России в период с 1830 по 1848 год или просто по-человечески ужасался социальным условиям в стране, было утешением услышать, что возмутительные черты российской жизни – безграмотность и нищета крепостных, необразованность и ханжество духовенства, коррупция, неэффективность, грубость и своеволие правящего класса, мелочность купцов, лесть и бесчеловечность – вся эта варварская система, по словам западных ученых, представляла собой лишь пузырь на поверхности жизни»11.

У этих идей было множество адептов. В России первым возник культ Фридриха Шеллинга. Этого философа мало интересовали естественно-научные достижения. Зато восхищали открытия в области электричества и магнетизма. Для него это стало наглядным доказательством существования в природе сил, которые могут подключаться к духовной Вселенной. Природа вовсе не является мертвой материей, как заявляли философы-просветители.

Шеллинг не исключал, что научным путем можно добиться результатов, указывающих на универсальную истину, «духовное начало». Однако важнее был сам подход. Всегда и во всем духовное целое объясняло суть отдельных частей, а не наоборот. Поэтому наука никогда не доберется до истины, утверждал немецкий философ. И только через «высшие человеческие проявления», такие как искусство и философия, чувства и воображение, человеку дано нащупать связь с высшим духовным сознанием.

Юный Альфред заинтересуется литературой и философией не меньше, чем естественными науками. Очень вскоре волна русского романтизма захватит и его12.

* * *

Заводские помещения Огарева представляли собой два каменных одноэтажных здания и располагались на противоположной от Зимнего дворца стороне Невы, на набережной ее притока Большой Невки, в нескольких километрах от Петропавловской крепости. Эта часть города называлась Петербургская сторона (ныне Петроградская сторона).

Иммануил Нобель и его компаньон основали в одном здании фабрику по производству колес, а в другом – механическую мастерскую. В середине 1844 года у них работали двадцать восемь человек, были паровая машина и кузница13. Императорское расположение не только сохранялось, но и росло с каждым удачным минным экспериментом в водах вокруг Санкт-Петербурга. При испытаниях часто присутствовал великий князь Михаил Павлович, судя по всему, он был доволен происходящим. Когда Огарев подал прошение о крупном займе для расширения производства, великий князь уговорил своего брата императора одобрить его, несмотря на возражения Министерства финансов.

Николай I дал согласие на масштабное испытание нобелевских мин в фарватере вокруг крепости Свеаборг под Гельсингфорсом. Но в дело вмешался морской министр Меншиков. Правда, Меншиков первым ухватился за предложение Иммануила Нобеля во время ужина несколькими годами ранее, однако он был также и губернатором Финляндии. Он поделился своими сомнениями относительно секретности. В конце концов, они не должны забывать, что имеют дело со шведским подданным. «Следует отметить, что спуск на воду этих мин будет невозможно сохранить в тайне, ибо прибытие изобретателя Нобеля в Свеаборг неизбежно привлечет к себе внимание, так как о его деятельности на этом поприще уже неоднократно сообщали шведские газеты», – писал Меншиков в личном послании Михаилу Павловичу в марте 1845 года.

Он предостерегал от шведской прессы, «журналисты которой используют каждую возможность выставить действия русского правительства в неблагоприятном свете»14.

Между тем размышления Нобеля о противопехотных минах вызывали все больший интерес. Энтузиазм Михаила Павловича еще больше укрепился, когда у него на глазах Иммануил взорвал большой кусок земли, достаточный, чтобы уложить колонну из пятидесяти человек. Летом 1846 года Иммануил повторил свой успех. Николай I, который той же осенью оказал Нобелю честь своим присутствием при очередном испытании, наградил шведа, велев вручить ему еще 10 000 рублей15.

Похоже, отец Альфреда Нобеля боролся с внутренними сомнениями морального плана по поводу своих попыток зарабатывать деньги изобретением столь мощного оружия. Позднее он так объяснял свое поведение в документе, составленном на французском языке: «Когда у меня родилась идея такого оружия, я не преследовал цели сделать войну еще более кровопролитной и разрушительной, скорее наоборот – затруднить ведение войны или вообще сделать невозможной в ее нынешних масштабах, обусловив наступление врага такими крупными жертвами, что всякое объявление войны стало бы равносильно заявлению о собственной гибели»16.

Эту мысль Альфред Нобель будет неоднократно повторять много лет спустя.

Так или иначе, постоянно растущая семья Нобель обнаружила золотое дно. В конце 1845 года у Андриетты и Иммануила родился еще один сын, Рольф. Теперь в семье стало пять сыновей. Судя по всему, примерно в это время они начали подыскивать более просторное жилье. Выбор пал на серую деревянную виллу конца XVIII века в стиле неоклассицизма, которую сдавала внаем одна вдова. Дом располагался по соседству с фабрикой Огарева и Нобеля у Большой Невки. Одноэтажное здание было построено в едином стиле и, по словам родственников, «выгодно отличалось от унылого и примитивного окружения». Фасад, выходивший на набережную, украшали огромные белые колонны. С обеих сторон от главного входа восседали фигуры львов17.

В этом доме Альфреду Нобелю предстояло прожить большую часть своего двадцатилетнего пребывания в России.

* * *

Где в современном Петербурге искать следы того «серого дома»? На сайте Нобелевского фонда и большинстве источников в качестве «дома, где вырос Альфред Нобель», указана деревянная вилла по адресу Петроградская набережная, 24. Холодным зимним днем в январе 2017 года я иду вдоль гранитной набережной Большой Невки. Фабричные трубы рисуют темные полосы дыма на серо-голубом небе. Мимо проезжает такси с рекламой фирмы по доставке еды «Достаевский».

Дом по адресу Петроградская набережная, 24, найти несложно. На широком тротуаре перед ним установлен оригинальный бронзовый монумент в память об Альфреде Нобеле. Статуя должна представлять собой «Древо жизни», однако искореженные металлические детали скорее напоминают осколки после взрыва.

Деревянный дом, виденный мною на старинных фотографиях, сохранился. Сейчас он желтого цвета с белыми деталями. Я перехожу улицу, открываю дверь – и попадаю в шоурум кухонных гарнитуров. Споты под потолком, блестящий новехонький кафельный пол… А чего я ожидала?

Продавщица говорит, что слышала, будто в этом доме когда-то жил Альфред Нобель, но точно не знает. Во всяком случае, внешний вид дома с XIX века не менялся, и подвал сохранился в первозданном виде. Она предлагает мне его показать. Следом за ней я спускаюсь по металлической лестнице, отмечая все, что вижу: каменные стены, выкрашенные зеленой краской, пожелтевшие газеты, поломанную обувную коробку. От пыли щиплет в носу. Сердце бьется чаще.

Внезапно продавщица останавливается. Ключа от подвала нет на месте. Она просит меня зайти в другой раз.

Несколько недель спустя я успела прошерстить все, что есть в исторических источниках об этом квартале. Мне не нужно возвращаться. Памятник Альфреду Нобелю в Санкт-Петербурге стоит не на том месте. Он никогда не жил в доме, где сегодня торгуют кухонными гарнитурами. Фабрика Нобеля находилась не здесь.

Чуть позднее мой вывод подтверждается проверкой архитектурного наследия Санкт-Петербурга. Участок семьи Нобель имел номер 1319, но во времена Альфреда был разделен на три части. Дом, в котором проживала семья Нобель, находился в самом дальнем конце. Правильный адрес – Петроградская набережная, 20, где сегодня располагается бизнес-центр со стеклянным фасадом18.

Представленный на фото в отчете эксперта дом, где вырос Альфред Нобель, был разобран во время Второй мировой войны. Такова печальная правда. В суровую зиму блокады Ленинграда доски использовали как дрова.

* * *

Петроградская сторона на самом деле представляла собой остров, и в 1840-х годах считалась окраиной города. В квартале, куда переехали Нобели, соседствовали овощные грядки, заводы и бараки рабочих. Здесь почти не ощущался пульс столицы, жизнь большого света с театрами и ресторанами. В очерке 1844 года Петроградская сторона описывается как место, где даже весьма небогатый чиновник мог за бесценок приобрести болотистый участок земли, постепенно отстроить себе деревянный домик из дешевых материалов и потом, выйдя на пенсию, убеленный сединами, коротать там остаток дней. «Таким образом росла эта странная часть города, состоящая почти исключительно из маленьких домишек … с зелеными ставнями, всегда с садиком и цепной собакой во дворе. За хлопчатобумажными занавесками на окнах можно было различить горшки с пеларгонией, кактусами или китайской резедой – и клетку с канарейкой или чижом. Короче говоря, патриархальный, идиллический деревенский мир» – так говорится в другом описании Петербургской стороны того же времени19.

В темное время года Петербургская сторона оказывалась отрезанной от города, поскольку постоянных мостов тогда не существовало. Как только лед наконец-то сходил, все с нетерпением ждали, пока комендант Петропавловской крепости первым пересечет Неву в своей лодке. По традиции он должен был войти в Зимний дворец, протянуть царю кубок с водой из Невы и вернуться на причал с серебряной монетой, полученной взамен. Это был сигнал к началу навигации.

Водную гладь мгновенно заполняли парусники и гребные лодки. Устанавливались понтонные мосты, после чего уличные торговцы, бродячие музыканты и артисты рассредоточивались в лабиринте улиц на Петербургской стороне. Приезжали в своих экипажах городские жители, желавшие взглянуть на сады и вкусить деревенской жизни, – те из них, у кого не было собственных дач.

Летом здесь пасли скот. Популярным развлечением были гусиные бои на реке Карповке к северу от дома Нобелей. На Сытном рынке всегда продавались свежая рыба и мед. Там теснились огромные бочки с черной икрой, а когда подходил сезон, предлагались «русский виноград» (клюква) и грибы. Если же человек покупал водку, то ему нередко предлагали закуску в виде ложки черной икры совершенно бесплатно.

Петербургская сторона оживала, но и лето не обходилось без своих напастей. Горожане с ужасом упоминали клубы пыли, кружившиеся по улицам, и мучительные нашествия комаров. Правда, магические «белые ночи» Петербурга многое скрашивали, но они очень быстро заканчивались. Едва листья начинали желтеть, свет и тревожность отступали.

А вот жизнь продолжалась. Наступала осень, а вместе с ней и наводнения, порой превращавшие дома в руины и уносившие иногда человеческие жизни. В эту пору немалая часть Петербургской стороны превращалась в непроходимое болото, и ни один извозчик не соглашался отвезти путника на эти плохо освещенные улочки, «в это царство толстой и безбрежной, никогда не высыхающей грязи».

Однако набережная Большой Невки, где теперь проживала семья Нобель, считалась местом куда более изысканным. Чем ближе к Невке, тем больше аристократов, тем меньше позабытых актеров, мелких чиновников, никому не нужных поэтов и несчастных вдов, которых так много водилось в округе.

Наступала зима, дышавшая холодом на всех без разбору, а с ней – сырость, жестокие восточные ветры и непроглядная тьма – то время года, когда даже самые терпеливые жители Петербурга впадали в зимнюю спячку или же пробирались по темным улицам с фонарями в руках, избегали выходить из дому без надобности и проводили время, устраивая у себя дома небольшие балы.

Город, в котором рос Альфред Нобель, современники описывали так: «…из 365 дней в году 162 мерзнешь беспрерывно, 59 мерзнешь только по утрам и вечерам и 144 дня – без мороза». Согласно статистике, количество солнечных дней в Санкт-Петербурге в течение всего года не превышало 6020. В этом городе стук копыт постоянно заглушали звуки царских военных парадов, нередко столь частых, что они влияли на атмосферу в городе. «Этот гранит, эти мосты с цепями, этот навязчивый бой барабанов, все это подавляет и угнетает», – сетовал писатель-оппозиционер в 1846 году21.

* * *

Мало что известно о настроениях, царивших в семье Нобель в детские годы Альфреда. Несколько лет спустя в одном из своих стихотворений он сам набросает портрет счастливых родителей. «Мать – в объятьях своего супруга: / Нежные объятья скажут вновь, / Что ему мила его подруга, / И, как прежде, их цветет любовь». Очень тепло будет он описывать родителей, чья «верная забота заложила / На годы нежность в сердце у детей»[12]. Легко предположить, что писал он этот образ с Иммануила и Андриетты.

Близкие знакомые семьи рассказывали, что мама Андриетта относилась к детям с теплом и добрым юмором. К сожалению, письма этого периода лишь иногда дают нам возможность заглянуть в повседневную жизнь семьи. Так, из письма Андриетты от 1847 года мы узнаем, как она рада приезду своей золовки из Стокгольма. Альфред, которому почти четырнадцать, и его братья вновь повстречались со своей пятнадцатилетней кузиной Вильхельминой (Миной). После отъезда родственниц настроение у мальчиков резко упало. В другом письме Андриетта рассказывает, что мальчикам теперь «еще горше, что у них нет сестры». Однако на деле чувства оказались куда более пылкими. Позднее Людвиг женится на Мине22.

Иммануил Нобель никак не относился к тем жителям Петербурга, которые зимой «сбавляли обороты». В начале 1848 года постоянно растущий завод, принадлежавший ему и Огареву, уже работал на полную мощность – и в первую очередь благодаря усилиям самого Нобеля. Будучи адъютантом великого князя, Огарев частенько был занят другими делами. Компаньон Нобеля обычно сопровождал Михаила Павловича в его путешествиях, к тому же Николай I постоянно осыпал его почестями за прекрасно организованные благотворительные маскарады и прочие увеселения в летней резиденции царской семьи в Петергофе. Среди того, что сам Огарев считал второстепенным обстоятельством, возможно, стоит упомянуть, что его жена – бывшая придворная дама – родила ему одного за другим семерых детей, и всем еще не исполнилось десяти лет 23.

Огарев владел уже несколькими участками на Большой Невке, которые можно было задействовать под расширяющееся производство Нобеля24. В своем письме шурину Людвигу Альселю Нобель писал в это время, что «работы» у него «по горло». Если Иммануил на что-то и жаловался, то лишь на трудности в поисках квалифицированной рабочей силы – людей, которые не просто хотели «получать как можно больше, делая как можно меньше». Теперь он обзавелся для своего завода прокатным станом и послал одного из своих людей в Швецию для найма тамошних рабочих. Он просил шурина помочь в подборе людей, обещая за это «бочонок черной икры, которая авось не испортится по дороге из-за плохой погоды».

В 1848 году Иммануил смог поделиться со шведскими родственниками потрясающей новостью:

«В следующем месяце к нам пожалует вся царская семья: Николай, Александр, Михаил и Максимилиан[13] сами напросились в гости, чтобы посмотреть завод. От этого визита мы ожидаем хороших последствий, но на сегодняшний день это нам дорого обходится»25.

Однако вскоре у Николая I появились заботы иного рода.

* * *

24 февраля 1848 года возмущенные демонстранты ворвались в Тюильри – дворец французского короля Луи-Филиппа I в Париже. Беспорядки там продолжались уже три дня, число жертв достигло 350. Поводом послужило то, что король запретил политический банкет, реальной причиной – недовольство народа, зревшее уже несколько месяцев.

Луи-Филипп осознал серьезность положения. Он отрекся от престола и бежал из страны в чужом наряде под вымышленным именем «мистер Смит». Королевская власть рухнула. Родилась вторая французская республика.

Когда до Николая I дошли вести из Парижа, он якобы ворвался в зал, где проходил придворный бал, и прокричал: «Господа, седлайте коней! Во Франции объявлена республика!» Все замерли, «словно громом пораженные», записал в своем дневнике сын царя. Так начался период, который потом назвали «семь темных лет»26.

Та февральская неделя многое перевернула в истории. Всего за несколько дней до парижского восстания Карл Маркс и Фридрих Энгельс опубликовали в Лондоне «Манифест Коммунистической партии». Маркс и Энгельс начинали свой манифест словами «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма» и заканчивали классическим призывом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»27

Революционные настроения из Франции распространились по всей Европе. В марте венгры восстали против австрийского правления, в том же месяце волнения докатились и до Стокгольма. На шведском троне восседал новый регент Оскар I, сменивший Карла XIV Юхана, умершего четырьмя годами ранее. Первые одиннадцать лет жизни Оскар провел во Франции. Несомненно, он с большим вниманием следил за парижской драмой.

В Швеции оппозиция возлагала большие надежды на склонного к реформам Оскара I. Поначалу король держался хладнокровно. Вечером 18 марта 1848 года народные массы, состоявшие из рабочих (по большей части пьяных) и представителей либеральной буржуазии собрались перед королевским дворцом в Стокгольме. Их лозунги варьировались от требований «французской свободы», республики и «всеобщего избирательного права» до призыва «покончить с дворянством».

В тот субботний вечер король Оскар I находился в опере, где всеми обожаемая Йенни Линд выступала в «Вольном стрелке» Вебера. Когда новость о восстании достигла ушей короля, он покинул свою ложу и верхом поскакал ко дворцу. Возле кафедрального собора он встретился с мятежниками, проявив впечатляющее хладнокровие. Состоялся разговор. После этого король приказал отпустить демонстрантов, задержанных в течение дня. Порядок был восстановлен.

Однако на следующий день беспорядки возобновились. На этот раз Оскар I потерял терпение и дал приказ открыть огонь. Дивизион Второй гвардии встретил восставших ружейными залпами. В последовавшей затем суматохе погибли от 20 до 30 человек28.

В Санкт-Петербурге власти ответили еще более жестко. Николай I смертельно боялся в России повторения французских событий. После восстания в Париже Третье отделение заслало своих шпионов в наиболее оппозиционно настроенные группировки интеллигенции. Все выявленные критики царского режима подверглись репрессиям. В их числе был и писатель Федор Достоевский, который некоторое время регулярно посещал тайный кружок в доме публициста и социалиста Петрашевского.

В апреле 1849 года Николай I отдал приказ арестовать всех заговорщиков. Достоевский и его единомышленники восемь месяцев содержались в Петропавловской крепости и оттуда были отправлены к месту казни. Их уже привязали к столбам и надели на головы мешки, когда пришло известие о помиловании и замене казни ссылкой в Сибирь. В сибирской ссылке Федор Достоевский провел четыре года. К тому моменту он еще не начал писать свои знаменитые шедевры «Преступление и наказание», «Идиот» и «Братья Карамазовы»29.

* * *

Те, кто пользовался привилегией путешествовать добровольно, обычно предпочитали ездить в противоположном направлении. К таковым относился уважаемый профессор химии Николай Николаевич Зинин. В конце 1840-х он стал томиться суровым климатом Казани – города в Центральной России, где родился и вырос. Зинин написал министру образования Уварову письмо с просьбой перевести его в Санкт-Петербург. Уваров согласился, что имело решающие последствия для Альфреда Нобеля.

В декабре 1847 года 40-летний Николай Зинин прибыл в Петербург, чтобы возглавить химический институт при Медико-хирургической академии. В России Зинин уже был широко признанным ученым. Блестящий список международных заслуг сочетался у него со скромной манерой держаться, что было по тем временам весьма необычно для российской профессуры – как и привычка обращаться к ученикам на «ты». Говорили, что во время химических опытов Зинин весьма требователен – «бездельничать не удавалось никому», – однако под пышными моржовыми усами скрывались сердечность и чувство юмора.

Свою непринужденную манеру общения со студентами Зинин приобрел во время учебы за границей десятью годами ранее. Он, как и многие другие молодые химики, отправился в лабораторию к профессору Юстусу фон Либиху в немецком городе Гиссене, ставшем в те годы новой Меккой органической химии.

Все началось еще в 1828 году, когда немецкий химик Вёлер сумел синтезировать мочевину из неорганического вещества. Взорам исследователей открылась совершенно новая область – органическая химия, и эти идеи в первую очередь были подхвачены в Гиссене у профессора фон Либиха, где активно экспериментировали с различными химическими реакциями, пытаясь искусственным путем синтезировать другие органические вещества. На Николая Зинина сильное впечатление произвели как опыты по синтезированию, так и современная педагогика профессора фон Либиха. Либих принимал иностранных студентов в качестве практикантов, давая им возможность работать в лаборатории бок о бок с ним. По вечерам Либих приглашал студентов к себе домой и обсуждал с ними сложные аспекты работы.

Осенью 1839 года молодой Зинин перебрался из Гиссена в Париж к профессору химии Теофилю-Жюлю Пелузу, который сотрудничал с фон Либихом. Пелуз, преподававший в Политехнической школе, копировал стиль преподавания своего немецкого коллеги. У Пелуза была частная химическая лаборатория. Там он принимал практикантов из других стран и проводил занятия по органической химии, плавно перетекавшие в вечерние посиделки в столь же свободной манере, что и у Либиха.

Важную роль в этой истории сыграло то, что Зинин прибыл в Париж как раз в тот момент, когда Пелуз проводил свои опыты с различными взрывчатыми веществами в поисках замены пороху. Впрочем, среди европейских химиков того времени не он один проявлял живой интерес к этой проблеме. Пелуз придумал обрабатывать целлюлозу азотной кислотой, и ему удалось получить взрывчатый материал, которому он дал название «пироксилин» (позднее – «ружейный хлопок»).

Николай Зинин пробыл у Пелуза до лета 1840 года. В тот год в творческой лаборатории французского профессора появился и молодой итальянский химик Асканио Собреро. Ему, так же как и Зимину, было 28 лет. Возможно, именно тогда завязался первый важный контакт в цепи событий, кульминацией которых тридцать лет спустя стало изобретение Альфредом Нобелем динамита?

Решающие ходы в этой игре разыгрались около 1847–1848 годов. То есть как раз тогда, когда Николай Зинин перебрался в Санкт-Петербург.

* * *

На рубеже 1847–1848 годов Асканио Собреро вернулся из Парижа в Италию. В своей лаборатории в Турине он продолжал эксперименты, изучая, как различные органические вещества взаимодействуют с азотной кислотой. И тут ему удалось совершить настоящий прорыв.

Собреро исследовал, что произойдет, если заменить целлюлозу в опытах Пелуза на густой глицерин. Кроме того, он попробовал смешать азотную кислоту с серной – таким образом ему удалось получить новое маслянистое взрывчатое вещество, которое он по примеру Пелуза назвал «пироглицерин». Со временем это название превратится в «нитроглицерин».

Сам Собреро относился к своему творению со смешанными чувствами. Итальянец подчеркивал, что желтая маслянистая жидкость требует особой осторожности в обращении: «Капля, заключенная в пробирку, при нагревании детонировала с огромной силой, осколки стекла изранили мне лицо и руки, задев также тех, кто находился в помещении на большем расстоянии».

Он отмечал, что у маслянистой жидкости острый сладкий вкус, однако решительно не советовал другим пробовать ее на вкус.

«Малое количество нитроглицерина, положенное на язык, но не проглоченное, вызывает сильную головную боль, а затем слабость во всех членах. Собаке дали пару граммов нитроглицерина. Изо рта у нее тут же пошла пена, а затем ее вытошнило».

Через несколько часов подопытное животное скончалось. Из соображений безопасности Собреро не стал обследовать тело. К тому же он отказался от использования своего изобретения и долгое время даже не получал на него патент. Нитроглицерин был интересным химическим веществом, считал Собреро, но слишком опасным для дальнейшей работы. Много лет спустя, когда ему пришлось бороться за признание своего новаторского научного открытия, он закончил свое выступление словами: «Когда я думаю о тех жертвах, к которым привел нитроглицерин своими взрывами, и ужасных разрушениях, которые он вызвал и еще вызовет в будущем, то испытываю почти стыд за то, что написал эти слова по поводу его открытия»30.

Вскоре нитроглицерином Собреро заинтересовался русский профессор химии Николай Зинин. Но перед новым, 1848 годом он на время отложил свои исследования. Зинину предстояло создать в Санкт-Петербурге современную систему обучения химии, которую он видел питомником молодых ученых в духе Либиха и Пелуза. Эта работа отнимала огромное количество времени, поскольку оборудование в Медико-хирургической академии оказалось устаревшим, а бюджетных денег выделили ничтожно мало. И Зинин нашел выход: дополнить обучение за счет частной лаборатории у себя на квартире.

Среди этого «организованного хаоса» он часто проводил занятия для избранных студентов. Иногда ученикам позволялось остаться на ужин. Постепенно вокруг Зинина образовался «маленький химический клуб, в котором цвела молодая русская химия, где велись жаркие дискуссии и где сам хозяин, вдохновленный и вдохновляющий, громким тенором развивал новые идеи, по причине отсутствия мела и доски записывая на крышке пыльного стола химические формулы тех реакций, которые со временем займут почетное место в научной литературе»31.

Вскоре юный и любознательный Альфред Нобель станет учеником Николая Зинина, которого еще называли «ходячей энциклопедией». Похоже, и братья Альфреда тоже учились у Зинина. Трудно установить, происходило ли это в рамках «химического клуба» или же входило в частное обучение братьев Нобель, но, как бы то ни было, знакомство с Зининым произошло не ранее 1849 года. К этому моменту Альфреду исполнилось 15. Осенью 1848 года ему и старшему брату Роберту пришлось сделать перерыв в учебе, пока средний, Людвиг, гостил у кузенов в Швеции. В письме Иммануила шурину в Швецию ясно ощущается их горячее желание, или по крайней мере желание самого Иммануила, как можно скорее вернуться к занятиям. Людвиг не получил разрешения остаться подольше, как он того хотел32.

В письме к шурину Иммануил восторженно отзывается о своих сыновьях. Он пишет, что Людвиг превосходит двух других по части разума и вкуса, однако ни на одного из них жаловаться не приходится. «Из того, что я до сего дня видел, не думаю, что мне придется за них краснеть, – продолжает Иммануил. – Того, чем провидение обделило одного, оно вдвойне щедро снабдило другого. По моим понятиям, Людвиг наделен самым большим умом, Альфред – трудолюбием, а Роберт – способностью к рассуждению и таким упорством, которое в прошедшую зиму не раз изумляло меня»33.

Людвиг неохотно покинул Стокгольм, сев на один из последних в ту осень пароходов до Або. Лишь накануне сочельника 1848 года он вернулся в Санкт-Петербург. В его отсутствие Иммануил и Андриетта сделали ремонт в доме. Людвиг радовался оклеенной новыми обоями комнате «с прекрасной новой мебелью и красивыми занавесками».

Братья очень скучали друг без друга. «Альфред так вырос, что я едва узнал его; он почти догнал меня в росте, а голос стал таким низким и мощным, что по нему я бы его точно не узнал»34.

* * *

Между тем мины Иммануила Нобеля застряли в недрах бюрократического аппарата где-то между флотом и армией. Если верить семейной истории, изобретение было окружено такой тайной, что о нем на несколько лет и вовсе забыли. Надо сказать, шведское семейство не сильно от этого страдало. Шведский инженер пользовался большим спросом. Получал другие контракты и новые патенты. В своей кузнечной мастерской Иммануил начал производить перила для лестниц и железные оконные отливы, получил заказы при реставрации Казанского собора и фортов Кронштадта. В доме на Большой Невке, где проживала его семья, он соорудил отопительную систему собственной конструкции. Вместо изразцовой печи в каждой комнате Нобель установил один на весь дом отопительный котел. С его помощью он подогревал воду, проходившую по трубам по всему дому. Печи Нобеля пользовались большим успехом. Двор заказал ему несколько штук для казарм и больниц. Богатые петербуржцы оснащали новинкой свои особняки35.

Тем временем Огарев решил передать Нобелю свою половину завода – в благодарность за долгие годы самоотверженного труда. В дарственной он прославлял Иммануила за то, что тот «многие годы являлся мне отличным помощником по части оборудования и производства литейного завода и механической колесной фабрики им основанной». Вскоре выяснилось, что жест этот оказался куда менее щедрым, чем можно было подумать, поскольку русский компаньон продолжал брать кредиты для оплаты личных долгов, закладывая завод. Со временем это создаст немалые проблемы, поскольку по условиям Нобель нес равную с Огаревым ответственность по уплате долгов36. Но пока семья Нобель могла об этом не думать.

Иммануил Нобель оказался нужным человеком в нужном месте в необычайно динамичную эпоху. Индустриальная революция, распространившаяся из Англии на Западную Европу, теперь, в середине XIX века, докатилась и до России Николая I. Ритм жизни ускорялся, расстояния сокращались. Большинство стран, за исключением Швеции, уже ввели в строй несколько железнодорожных веток. В России вскоре должно было открыться железнодорожное сообщение между Санкт-Петербургом и Москвой37.

Способ коммуникации изменился и благодаря другим открытиям. Несколькими годами ранее в США Сэмюэл Морзе установил связь между Вашингтоном и Балтимором по новому электрическому телеграфу. Хотя поначалу это больше воспринималось как диковинка, революция в обмене информацией уже была не за горами. Однако голландец Пауль Рейтер, создавая в 1850 году свое новостное бюро для передачи курсов акций на бирже, по-прежнему использовал целую армаду почтовых голубей38.

Паровых машин становилось все больше, они совершенствовались. По другую сторону Атлантики шведский эмигрант инженер Джон (Юхан) Эрикссон достиг некоторых успехов в создании новой конструкции, идущей на смену паровому двигателю, так называемой тепловой машины. Публичное признание пришло к Эрикссону за несколько лет до того, когда его фрегат с гребным винтом обогнал в гонке самый быстрый в стране колесный пароход.

Джона Эрикссона Иммануил Нобель знал лично. Они были почти ровесниками, и до своего отъезда из Швеции в конце 1820-х годов Эрикссон проходил лечение у отца Иммануила. Со временем Иммануил будет вырезать и собирать газетные заметки об успешном шведе, который пятнадцатью годами позже во время Гражданской войны станет национальным героем Америки39.

Иммануилу Нобелю скоро должно было исполниться 50. С шапкой седых волос на голове он чувствовал себя «замшелым». Конечно, он мог сообщать родственникам в Швеции о своих успехах, например, о том, что получил в Санкт-Петербурге звание купца первой гильдии. Конечно же дела фирмы шли хорошо, и к тому же он мог радоваться тому, что в семье осенью 1849 года родилась долгожданная дочь, Бетти Каролина Шарлотта. Однако его не покидали мысли о Джоне Эрикссоне и его новом тепловом двигателе. «Похоже, любимая идея Иммануила Нобеля в то время состояла в том, что пар скоро будет вытеснен нагретым воздухом», – писал в своей статье много лет спустя близкий друг и коллега Альфреда Нобеля40.

В один прекрасный день отец шестерых детей принял решение, вероятно, подстегнутое известием, что Джон Эрикссон избран в шведскую академию наук. Он отправит одного из сыновей за Атлантику разузнать, что там происходит. Старший сын Роберт уже начал работать в фирме отца и делал это, «слава богу», с большим усердием. Поскольку совместное обучение мальчиков заканчивалось, предполагалось, что Людвиг тоже начнет помогать отцу.

Решено было, что именно успешный в учебе одаренный Альфред поедет в США, чтобы изучить последние изобретения великого шведа. Кроме того, Иммануил решил, что Альфреду стоит углубить свои познания в органической химии. По примеру профессора химии Николая Зинина он отправится изучать химию в Париж.

* * *

Тем временем Альфред Нобель превратился в рефлексирующего, не по годам развитого юношу. В те важные для формирования его личности годы в Петербурге он постоянно находился на распутье между романтикой и просвещением. С одной стороны, сильное влияние поэтов и философов, их духовных поисков вечных идеалов, с другой – стремление естествоиспытателей разгадать загадки бытия при помощи микроскопа и пробирок.

Альфред с головой ушел в оба этих мира одновременно. Несколько лет спустя в одном из стихотворений он описывал, как читал об исторических подвигах великих людей и «долго потом размышлял о философах прошлого, чьи мысли и по сию пору вдохновляют живые души». В тот момент его охватило мощное желание следовать их путем, своего рода стремление мыслить масштабно и действовать благородно, чтобы достичь такой же славы41. Альфред мечтал стать писателем. Его влекли романтические идеалисты, представители высокой поэзии, такие как британцы Перси Биш Шелли и лорд Байрон. Они и стали его божествами.

И Шелли, и Байрон имели колоссальный успех в Германии в 1830–1840-е годы. До русскоязычных читателей они добрались на той же волне интеллектуального вдохновения, что и философы Шеллинг и Гегель42.

Профессору химии Зинину не очень импонировали эти сомнительные, по его мнению, философы. Особенно когда они вторгались на территорию естественных наук и математики. «С какой самоуверенностью эти люди претендуют не только на то, чтобы понимать, но также на то, чтобы критиковать теории высшей математики, не имея ни малейшего понятия об этой столь последовательной науке», – выразился Зинин в одной своей известной речи. Однако, будучи человеком дружелюбным, он одновременно подчеркивал, что не ставит своей целью бросить тень на блестящих представителей философской науки. Он лишь хотел «показать, как опасен в своих последствиях ошибочный научный метод»43.

Под крылом у Зинина мысли Альфреда Нобеля определенно направлялись совсем в иную сторону.

* * *

В эти важнейшие для становления личности годы особенно трудно следить за жизнью Альфреда Нобеля. Его собственные письма этого периода не сохранились, а в спасенной для потомков незначительной семейной переписке он упоминается лишь мимоходом. Будучи человеком, мечтающим о карьере писателя, Альфред Нобель умудрился побывать в будоражащей воображение Америке, не оставив об этой поездке никаких иных свидетельств, кроме 1) краткого упоминания в письме о перевозке нескольких чертежей и 2) пары строк в юношеском стихотворении: «Как странно, что теперь морские дали / Меня совсем уже не удивляли, / Мне был моим воображеньем дан / Куда полней и шире океан».

Стихотворение имеет очень подходящее название – «Загадка» – и является единственным источником информации о мыслях и чувствах Альфреда Нобеля в тот период. В более поздних записях (на французском языке) он упоминает, что написал его в 1851 году. В поэме содержатся некоторые важнейшие автобиографические намеки, однако писать об Альфреде Нобеле в ранние 1850-е – все равно что пересекать весеннюю реку, перепрыгивая с одной льдины на другую.

Сколько времени он провел в отъезде, куда поехал и что там делал? Нобелевская литература пестрит догадками. Большинство тех, кто писал об этом периоде в его жизни, соединили поездку в Америку с нахождением в Париже и предполагают, что пребывание за границей растянулось на два года. Кто-то полагает, что на четыре. Кое-где фигурирует и цифра три. Один автор утверждает, что ему известен точный адрес Альфреда в Нью-Йорке, другой (называющий совсем иной адрес) точно знает, как тот завязывал шейный платок, собираясь на первую встречу с Йоном Эрикссоном. В одной книге мы читаем, что Альфред отправился в США в 1850 году в возрасте шестнадцати лет, если же верить другой, все началось с того, что он поехал с профессором Зининым в Париж.

Пытаясь собрать воедино фрагменты мозаики, я продолжаю свои поиски в пыльном архиве в Москве. Моему исследователю требуется время, чтобы просмотреть списки регистрации иностранцев, прибывающих в Санкт-Петербург, и я почти не верю в успех. Когда он наконец находит то, что мне нужно, туман рассеивается.

Впервые Альфред Нобель указан под собственным именем как въезжающий в Россию (откуда – неизвестно) третьего июля 1851 года. Тогда его, 17-летнего, именуют «инженером», как и его братьев. Во второй раз он регистрируется аналогичным образом 26 июня 1852 года44.

Третья находка того же периода еще более проясняет картину. Документ хранится в Архиве военно-морского флота в Санкт-Петербурге. Это доверенность, датированная 5 сентября 1851 года. В тот день отец шестерых детей Иммануил предоставляет «любезному сыну» Альфреду Нобелю полномочия «управлять и распоряжаться всеми делами моими везде, где я сам на то законное право имею представлять, получать и переменять залоги и деньги».

Вывод первый: осенью 1851 года Альфред Нобель находился в Санкт-Петербурге (и Иммануил испытывал безграничное доверие к своему почти 18-летнему сыну). Вывод второй: Альфред Нобель не был в отъезде ни два, ни три, ни четыре года. Скорее всего, он совершил две самостоятельные поездки, одну – до лета – осени 1851 года, вторую – после.

Так когда же он побывал в США? Друг, работающий в библиотеке в США, просматривает списки пассажиров Атлантических линий XIX века в компьютерных базах. Поначалу результаты удручают. Ни один швед по фамилии Нобель не прибывал в эти годы в Нью-Йорк. Зато, как вскоре выясняется, был один русский. В списке пассажиров на борту парохода Arctic, прибывшего в Нью-Йорк из Ливерпуля 8 марта 1852 года, значится инженер Альфред Нобель. Он зарегистрирован как русский и, похоже, сообщил капитану, что ему 20 лет. Загадка разгадана. Альфред сперва съездил в Париж и вернулся домой, а затем отправился в США.

Единственное, что нарушает хронологию, так это датировка юношеского стихотворения. Некоторое время я размышляю, и меня переполняет сочувствие. Само собой, Альфреду Нобелю показалось естественным написать задним числом 1851 год, хотя некоторые части стихотворения (например, строки об океане) были дописаны позднее. Еще не раз Альфред будет возвращаться к этому тяжелому для него 1851 году, к той трагедии, которая оставила такой глубокий след в его душе.

Я считаю вероятным, что Альфред Нобель отправился учиться в Париж в возрасте почти семнадцати лет до зимних холодов в 1850 году.

* * *

Прошло два года после февральской революции 1848 года, а Франция по-прежнему оставалась республикой. Ее президент Луи-Наполеон Бонапарт после стратегического заигрывания с левыми силами одержал сокрушительную победу на выборах 1848 года. Однако не зря он носил фамилию Бонапарт. Втайне он вынашивал планы, больше смахивающие на амбиции его дяди, императора Наполеона I, чем на либеральное народное управление, которое было целью восставших в 1848-м. Луи-Наполеон Бонапарт мечтал возродить французскую империю. Однако на этот шаг, по сути – государственный переворот, он пошел лишь в 1852 году.

Президент с амбициями императора несколько лет прожил в изгнании в Лондоне, прочувствовав ценность парков и открытых пространств, обеспечивающих больше света и воздуха в городах. Вскоре он позаботится о том, чтобы и Париж изменился в том же направлении, однако город, куда прибыл осенью 1850 года Альфред Нобель, был по-прежнему тесным, шумным и весьма убогим. Как писал сатирик-современник, старый центр Парижа – Лез-Аль, кварталы вокруг Лувра, острова Сите и Сен-Луи – более всего напоминали клоаку. Между высокими, пострадавшими от сырости фахверковыми домами пролегали кривые, мощенные булыжником улочки, проложенные наобум. Запертый между средневековыми фасадами воздух стоял неподвижно, и разве что в виде исключения сюда пробивался солнечный луч. По улицам реками текли сточные воды. Город представлял собой бесконечную санитарную катастрофу, вспышки холеры случались одна за другой.

Узкие улочки, где расстояние между домами порой составляло меньше метра, создавали чудовищные транспортные пробки. Лошадей и экипажей в центре Парижа становилось все больше, и, когда возникали заторы в движении, дело нередко заканчивалось потасовкой. Уже в 1843-м лучшие умы страны забили тревогу, указывая на острую потребность в расширении улиц «в городе, где каждая минута на счету»45.

Многих путешественников, впервые прибывших в Париж, шокировал постоянный оглушительный шум. Прогуляться по французской столице в 1850-е годы было все равно что погрузиться в несмолкаемую какофонию шумов. Зазывные крики уличных торговцев и ремесленников, звуки гармошки и кларнетов, пытающихся соперничать с грохотом колес по булыжной мостовой. На улочках теснились акробаты и жонглеры, шарманщики и бродячие театры марионеток. Тут же вертелись шуты, толкались наперсточники, фокусники, а также прочие мошенники и шарлатаны. Мальчикам – разносчикам газет – приходилось кричать во весь голос, чтобы пробиться сквозь весь этот гвалт с последними новостями.

Париж являл собой огромную сцену для невольной массовой публики. Прохожие то морщились от ужасного гама, то останавливались в восторге, чтобы послушать прекрасно поющего тенора.

Большую часть времени Альфред Нобель намеревался провести у наставника профессора Зинина Жюля Пелуза, который был профессором в Политехнической школе в Латинском квартале. Пелуз успевал все. Он заседал во французской академии наук, где тремя годами ранее зачитал письмо своего ученика Собреро о только что открытом нитроглицерине. К тому же он являлся одним из выдающихся исследователей в Коллеж де Франс и президентом монетарной комиссии. Сорок лет спустя он станет одним из семидесяти двух выдающихся французских ученых, чье имя будет выгравировано на Эйфелевой башне – манифесте современных технологий46.

При этом Пелуз не уставал заниматься в своей частной химической лаборатории с юными дарованиями типа Альфреда Нобеля. Странно было бы, если б во время этих занятий знаменитый француз ни разу не упомянул об успехах Собреро с нитроглицерином.

* * *

В Париже имелись также уличные проститутки и бордели. Кокотки и гризетки тысячами сидели в кафе, театрах и кондитерских, толпами бродили вдоль популярных бульваров. Телом торговали повсюду, днем и ночью. Париж XIX века называли «современным Вавилоном» и «городом соблазнов», что вряд ли могло ускользнуть от юных студентов-иностранцев. И Альфред Нобель не был исключением47.

Судя по юношескому стихотворению «Загадка», первое пребывание в Париже стало для молодого Альфреда испытанием. Он чувствовал себя одиноким и забытым. Друзья, которых он себе завел, оказались обманщиками и притворщиками. Женщины насмехались над ним, стоило ему проявить интерес. В конце концов, столкнувшись с всемирно известным легкомыслием, он, похоже, потерял почву под ногами. Или, как он сам пишет: «Когда нас страсть одолевает, / Обычный фрукт надоедает, / И грех нас может взять в полон, / И ослепить способен он. / Я мед греха испить был рад, / Но понял я – в той чаше яд».

Этот опыт – вероятно, сексуальный дебют – принес поэту Альфреду Нобелю разочарование, привел его в состояние мрачной удрученности. Раскаиваясь, он предавался презрению к самому себе. Сладость поцелуя женщины проходит, «дурное послевкусие оставив», сокрушался он в своем стихотворении.

17-летний Альфред мог, конечно, написать о более приниженном разочаровании, возможно, испытывая негативные эмоции из-за неожиданного венерического заболевания, однако его поэтичные образы открывают более широкие жизненные горизонты. Начитавшись стихотворцев-романтиков, поэт Альфред мечтает о том, чтобы найти чистую и «возвышенную» любовь. Для него истинная любовь – сама суть тех благородных идеалов, о которых он читал, прекрасная вечная истина, стоящая выше повседневных мелочей. Но в Париже он увидел лишь «водоворот греха безумный». Там все, казалось, было подчинено одному – удовлетворить «ее величество Похоть». Это приводило его в отчаяние.

В конце концов сон становится явью, по крайней мере в его юношеском стихотворении. Лирический герой Альфреда Нобеля отправляется вечером на бал, пребывая в подавленном настроении. Стоя у стены, он разглядывает нарядную парижскую толпу, когда взгляд его привлекает молодая женщина. Заметив, как в уголке ее глаза блеснула слеза, он пригласил ее на танец.

«Мне казалось, я видела горе, / След печали на вашем челе? / И, возможно, причина печали / В том, что близкого вы потеряли?» – проговорила молодая женщина.

Лирический герой ответил «нет» и объяснил, что всего лишь переживает утрату дружбы.

Они продолжали беседовать, возможно, не тем возвышенным слогом, который Альфред передает в своем стихотворении. Следует помнить, что для романтических поэтов, вызывавших глубокое восхищение Альфреда, фантазия оставалась важнее реальности. Можно также задуматься по поводу количества разбитых сердец и страдающих мужчин в литературе «Бури и натиска», которую он, судя по всему, читал запоем. Страдающий молодой Вертер Гёте имел множество последователей – как в литературе, так и в реальности. Обожаемые Альфредом британские поэты Шелли и Байрон оба умерли молодыми при весьма трагических обстоятельствах и жили в полном согласии со своей романтической поэзией.

Молодая женщина, с которой повстречался лирический герой Альфреда, в другом стихотворении обретает имя Александра – может быть, подлинное, а может быть, и нет. Однако многое в этих стихах совпадает с биографией Альфреда. Разумно предположить, что он писал о собственной жизни, добавляя игры воображения и идеалистических полутонов, где считал это необходимым.

Вернувшись в своих стихах к балу в Париже, Альфред устами своего лирического героя поясняет своей партнерше по танцу: «…в чувства лучшие вонзили мне шипы», и он «лишь эгоизм и тщету видел всюду».

«Александра» отвечает ему, дескать, мужчина рожден, чтобы «гордо голову держать», и в ответ на жизненные трудности ему следует «пестовать душу». Развивать свой мужской талант «другим на пользу» она считает почти что его долгом. На одном дыхании она поясняет ему, что она, женщина, не может иметь подобных амбиций: роль «пола слабого» – «В жизнь вашу радость приносить, / В беде и в счастье рядом быть».

Юный лирический герой из Санкт-Петербурга преисполнен чувств к своей даме и описывает, как он впервые за долгое время почувствовал себя «бесконечно счастливым». Или, как он сам это сформулировал: «Я мир с ухмылкой презирал, / Но я другой, я лучше стал».

Альфред и «Александра» встречались «снова и снова». И наконец – первый поцелуй. Ему семнадцать, он влюбился и верил в ответное чувство, подумывал о браке.

Вскоре после этого «Александра» заболевает. Невозможно понять, что за болезнь ее поразила, ясно одно – она так и не поправилась. Если Альфред в своем стихотворении близок к реальным событиям, то он, к своей великой печали, опоздал с ней проститься. Свою возлюбленную он нашел мертвой в постели в окружении семьи.

Он был уничтожен. Любовная история, похоже, стала поворотным моментом в его поисках баланса между романтикой и наукой. «С тех пор мне чужды радости толпы, / Но я природы книгу изучаю, / Она бальзам целебный источает, / Смягчая боль от горестей судьбы»48.

Приходили и другие грустные вести. 3 июля 1851 года Альфред вернулся домой из Парижа, получив трагическое сообщение из дома. В середине июня скончалась его младшая сестра Бетти Каролина Шарлотта, которой было всего год и семь месяцев.

Нельзя исключить, что в пылком воображении юного поэта Альфреда Нобеля эти события слегка перемешались, прежде чем он взялся за перо. Возможно, вся эта история – смесь фантазии и реальности. Ведь в высокой романтике действительность имеет второстепенное значение. С наукой же дело обстоит в точности наоборот.

Глава 4. «Я имел беседу с царем об испытаниях Нобеля»

В те времена на западе Россия граничила с тремя великими державами, по крайней мере на карте эти государства выглядели более чем внушительно. На юге простиралась Османская империя, охватывавшая весь Ближний Восток, Турцию и почти весь Балканский полуостров (кроме Греции). В Центральной Европе доминировала Австро-Венгрия, включавшая в себя тогда нынешнюю Чехию, Словакию и Венгрию. А на последнем отрезке, ведущем к Балтийскому морю, где мы сегодня найдем Северную и Западную Польшу, Россия граничила с Прусским королевством, государством, не выпускавшим из рук контроль над Балтийским побережьем, которое еще сыграет свою ведущую роль, после того как разрозненные мелкие немецкие княжества объединятся в 1871 году в Германскую империю.

Между тем не они, а Великобритания, географически куда более скромное островное государство в западной части Европы, претендовала на роль европейского лидера как самая мощная страна, в первую очередь – в экономическом отношении. Однако опиралась она не столько на прежние военные завоевания, сколько на мировую торговлю и стремительную индустриализацию1.

Карта Европы все еще отражала амбициозные решения мирного конгресса в Вене, собравшегося после падения Наполеона. После двадцати лет кровопролитных сражений, унесших миллионы жизней, континент ощущал острейшую потребность в согласии и спокойствии, в стабильном продолжительном мире. Поэтому в 1815 году в Вене представители всех великих держав стремились добиться мира, а не только, как обычно, поделить между собой территории.

Если европейцы и сделали для себя выводы после походов Наполеона, то только те, что ни одно государство не должно становиться слишком сильным. Особенно Франция. Поэтому переговоры в Вене призваны были обеспечить устойчивый баланс власти и создать своего рода систему коллективной безопасности в Европе. Великие державы также договорились регулярно собираться на мирные конгрессы, дабы справляться с кризисами и конфликтами. Венский конгресс стал одним из первых в рамках нового международного порядка и получил название «европейский концерт».

Были даже мыслители, выдвинувшие идею европейского союза. Но тут начала терять терпение Великобритания, для которой уже тогда было неприемлемо все, что наводило на мысли об общеевропейском правительстве2.

В первые десятилетия после Венского конгресса стремление к миру в новой системе безопасности более или менее оправдалось, настолько, что через некоторое время даже Франция была включена в «концерт». Поэтому, когда Альфред Нобель во второй раз за короткое время отправился осенью 1851 года на запад, его встретила в целом довольно мирная Европа.

Беспорядки конечно же случались. По вполне понятным причинам далеко не все европейцы разделяли второй вывод участников мирных переговоров: революции и республики несут с собой лишь войну и хаос, а потому монархии нужно сохранять любой ценой. Выживание монархий стало одной из целей так называемого Священного союза, созданного Россией, Пруссией и Австрией в 1815 году (Великобритания от участия отказалась). Эти страны договорились защищать христианские ценности, что среди прочего означало: самодержавные властители будут помогать друг другу в случае угроз со стороны строптивых либералов и реформистов. Такой альянс не мог не вызвать гнев.

Не столь давняя февральская революция 1848 года спровоцировала пожары восстаний в Европе. Множились локальные конфликты, однако ни один из них, к счастью, не привел к большой войне. В паре случаев созывались мирные конгрессы, в других дело удавалось урегулировать и так. Например, король Пруссии отправил войска в Данию, чтобы поддержать восставших немцев, живущих в земле Шлезвиг-Гольштейн. Однако, когда выяснилось, что другие великие державы, в том числе Россия, симпатизируют Дании, он отозвал свою армию.

Пока что идея баланса сил обеспечивала мир. Единственной серьезной проблемой оставалась огромная Османская империя, которая постоянно подвергалась нападкам со стороны различных народностей и стояла на грани распада.

Опасения были обоснованными. Поздней осенью 1851 года дни «европейского концерта», как и европейского мира, были сочтены. До очередной большой войны оставалось всего несколько лет, и в грядущих вооруженных столкновениях Иммануил Нобель и его сын Альфред неожиданно окажутся в центре событий.

Но прежде 17-летнему юноше предстояла поездка в США.

* * *

Многое говорит за то, что Альфред Нобель отправился на запад в сентябре 1851 года и что брат Людвиг проделал часть пути вместе с ним. На ранней сохранившейся фотографии молодого Альфреда он сидит, слегка склонившись плечом к Людвигу, он в темном костюме, белой рубашке с высоким воротником и черным галстуком-бабочкой. Фотография, так называемый дагеротип, датируется примерно этим временем, и легко представить себе, что братьев отправили в фотоателье, прежде чем они вместе пустились в дальний путь3.

У Альфреда короткие и, по словам родственников, светло-пепельные волосы, расчесанные на косой пробор. Знавшие его лично утверждали, что лицом он больше вышел в мать, чем в отца, в то время это касалось обоих братьев. Они очень похожи, хотя 19-летний Людвиг уже отрастил роскошные темные бакенбарды, в то время как Альфред с юношеским пушком на верхней губе скорее мальчик, чем мужчина.

В отличие от брата Альфред не смотрит в камеру, его взгляд мечтательно устремлен в какую-то точку слева. Кажется, он пытался улыбнуться, но засомневался на полпути и намеренно сомкнул губы, пытаясь изобразить взрослую или, может быть, поэтическую серьезность. У него густые сросшиеся брови и прямой, остро очерченный нос. Глаза кажутся темными, хотя их описывали как светлые, серовато-голубые. Вид у него очень добродушный.

Пароход, который должен был доставить Альфреда в США, отходил из Ливерпуля в конце февраля 1852 года. Судя по отметке российской секретной полиции, Людвиг возвратился в Санкт-Петербург из Лондона в начале декабря 1851 года. Семья инженера Нобеля держала руку на пульсе и располагала средствами – в тот год Лондон был у всех на устах. Там проходила первая в истории международная выставка. Естественно, братья отправились туда4.

Всемирная выставка промышленных работ всех народов – The Great Exhibition of works of Industry of All Nations – открылась в мае и имела сногсшибательный успех: 10 000 участников более чем из сорока стран и несколько миллионов посетителей. Она должна была продолжаться до середины октября. Выставка проходила в Хрустальном дворце (Crystal Palace) – гигантском комплексе из стекла и стали в северной части лондонского Гайд-парка – и стала блестящей демонстрацией научно-технических достижений эпохи.

Инициатива принадлежала принцу Альберту, супругу королевы Виктории[14]. Он давно мечтал об огромной международной выставке последних достижений человечества, и не только потому, что сам бредил техникой. Либеральный принц Альберт воспринимал мероприятие в Хрустальном дворце как британскую миссию глобального масштаба. Прозвучала даже идея сохранения мира.

По словам принца Альберта, мир находился в стадии стремительных изменений, конечной целью которых стало бы «единение человечества». В Хрустальном дворце все нации могли встретиться для приятного общения, отметить успехи друг друга и совместно выработать направление дальнейшего развития. Задача же Англии заключалась в том, чтобы «возглавить распространение цивилизации и достижений свободы».

Принцу удалось даже вызвать симпатии у некоторых представителей церкви, придав этой явно секулярной инициативе элегантное религиозное обрамление. Человека создал Бог по своему образу и подобию, и это в полной мере относится и к человеческому разуму, заявил принц в нашумевшей речи. Поэтому человек обязан «использовать его [разум], чтобы познавать законы, при помощи которых Всевышний управляет своими творениями, и, сделав эти законы принципом действий, покорить природу на благо человеку, который сам является орудием Божественного»5.

Таким образом, изобретатели, инженеры и ученые – орудие Божье, а вовсе не подстрекатели-богохульники, подчеркнул Альберт. Когда выставка открылась, существовал даже «Моральный и духовный путеводитель по великой выставке» (Moral and Religious Guide to the Great Exhibition).

Королеве Виктории было тогда всего 32 года, но она уже 14 лет правила Англией (и будет править еще 50). Всемирная выставка в модернистском стеклянном дворце стала ее крупнейшим триумфом, и за пять месяцев работы выставки королева посетила ее сорок раз. Там побывали все. В числе посетителей можно назвать Чарльза Дарвина, еще не опубликовавшего свои размышления об эволюции, а также знаменитых писателей Шарлотту Бронте и Чарльза Диккенса.

В последнюю неделю перед закрытием выставки в октябре по ее светлым залам ежедневно бродили более 100 000 человек, слушая свист пароходных свистков и пыхтение механических прялок. Тут же показывали электрический телеграф, который королева назвала «действительно чудесным», паровые машины и газовые лампы, микроскопы и барометры, локомотивы, револьверы и ружья. Здесь можно было найти и станки по производству шоколада, и фонтаны духов, и слоновьи бивни, и даже складное пианино. «Чересчур», – как написал в язвительном комментарии усталый Чарльз Дарвин6.

Среди тех, кто выделялся в толпе в эти последние дни, была и шведская писательница Фредрика Бремер. Бремер, уже прославившаяся и всячески восхваляемая в британской прессе, возвращалась домой после двух лет, проведенных в США. С радостным возбуждением она отмечала, как преобразилась Англия за короткое время ее отсутствия, поднявшись из «бледного уныния нищеты», где малые дети тянули лямку на фабриках, а подводы с жертвами холеры тянулись бесконечной чередой, до «новой здоровой жизни» и растущего благосостояния.

В Англии колеса вращаются быстрее, чем где бы то ни было, отмечает Бремер. Лондон буквально лопался от давления урбанизации. Британская столица с ее двухмиллионным населением вдвое превосходила Париж и была более чем в четыре раза больше Санкт-Петербурга. В Англии количество населения, проживающего в городах, сравнялось с численностью населения в сельской местности, что само по себе было уникально. Железнодорожное сообщение было самым современным и самым интенсивным в Европе, а во время выставки локомотивы выстраивались в очередь у лондонских вокзалов. Извозчики стояли в четыре ряда, готовые отвезти посетителей в Хрустальный дворец, «роскошно распустившийся цветок благосостояния», если верить Фредрике Бремер.

В путевых заметках год спустя она проводит аналогию между моментом творения и Лондонской выставкой 1851 года, назвав ее новым призывом Бога ко всем народам на Земле: впервые с нулевого года «прийти и показать, что они сделали с тем капиталом, который получили в начале начал»7.

Шведский стенд находился в средней галерее, напротив русского. Если верить каталогу выставки, ни в том ни в другом творения Нобелей не показывали, однако они прекрасно вписались бы в шведский стенд среди образцов железной руды, позолоченных ножей для бумаги и тарелок с видами Королевского дворца. Бремер устыдилась за родную страну, решившую предстать «в простом пастушеском одеянии».

Единственный «шведский» продукт, достойный упоминания, она обнаружила в огромном американском павильоне. Это был тепловой двигатель – детище Джона Эрикссона, ньюйоркца шведского происхождения. О тепловой машине Эрикссона Бремер услышала от знакомых шведов в Нью-Йорке. Идея использовать в двигателе нагретый воздух вместо пара показалась ей гениальной. Того же результата можно было достигнуть, используя куда меньше горючего и, по ее словам, с гораздо меньшим риском взрыва. И вот двигатель Эрикссона впервые выставляют в Европе, хвасталась Бремер, разразившись панегириком на 150 строк, восхвалявшим гений Джона Эрикссона. Скоро пар уйдет в историю. Бремер слышала, что Джон Эрикссон пообещал вернуться в Швецию, если его изобретение окажется удачным8.

Джон Эрикссон, которому на тот момент исполнилось сорок восемь лет, сам в Хрустальном дворце не присутствовал. Фредрике Бремер и прочим заинтересованным лицам пришлось общаться с его представителем в витрине № 146. Если ее пути где-то и пересеклись с путями братьев Нобель, то скорее всего именно там. Ведь тепловой двигатель Джона Эрикссона являлся главной причиной предстоящей поездки Альфреда Нобеля через Атлантику.

Когда Всемирная выставка в Лондоне завершилась, Джон Эрикссон был удостоен почетного третьего места в одной из номинаций, однако не за тепловой двигатель, а за барометр с встроенной сигнализацией.

* * *

25 февраля 1852 года Альфред Нобель покинул Ливерпуль. В Америку он отправился тем же путем, что и большинство мигрантов из Европы, которые в те времена массово устремлялись на поиски удачи по другую сторону Атлантики. Однако он путешествовал совсем в других условиях. Эмигранты, спасавшиеся от нужды, теснились на переполненных парусных судах, которым требовалось пять-шесть недель, а то и более, чтобы добраться до Нью-Йорка. Инфекционные заболевания и питание протухшими продуктами обычно уносили по пути немало жизней. Молодой Альфред плыл на судне Arctic – бриллианте среди новехоньких колесных пароходов судоходной компании Collins Lines. Пароходы совершили революцию в морском сообщении через Атлантику. Во время перехода в Европу в том же месяце роскошный корабль Arctic побил рекорд скорости, газеты восхищались им за то, что он пересек Атлантику всего за девять дней и 17 часов9.

Юного Альфреда, путешествовавшего в салонах, где стены украшали панели из полированного дерева благородных сортов, ждала весьма приятная поездка, особенно учитывая тот факт, что сезон закончился и судно отнюдь не было переполнено. В меню завтрака указывались такие деликатесы, как телячья печень и голубь, а девять штатных поваров взяли на себя заботы о том, чтобы и прочие четыре приема пищи в день соответствовали уровню лучших ресторанов Нью-Йорка. В перерывах пассажиры, удобно устроившись в кресле, могли убивать время за игрой в карты и дегустацией изысканных вин и шампанского.

Вероятно, весь этот комфорт стал причиной удивления поэта Альфреда тем, что «огромный Океан» оказался совсем не таким большим, как он его себе представлял10.

Статуя свободы еще не украшала Нью-Йорк, да и особого контроля иммиграционной службы не существовало11. Суда причаливали вдоль пристаней Манхэттена где попало и выпускали своих пассажиров, едва пройдя первый форт Нью-Йорка – серо-желтый замок Касл-Гарден, расположенный у южной оконечности острова. Именно здесь, в Касл-Гардене, полутора годами ранее давала свой знаменитый концерт «шведский соловей» Йенни Линд, которой рукоплескали тысячи восторженных слушателей. Мировая звезда Йенни Линд все еще находилась в тот момент в США. Следующей весной она снова вызвала ажиотаж в Нью-Йорке, дав несколько завершающих концертов в Метрополитен-холле. Публицисты приходили в ужас от лихорадки по Линд – от шляпок и шапочек «под Йенни Линд», а также устриц, продаваемых в Нью-Йорке под брендом «Йенни Линд»12.

Причал Collins Lines находился в западной части Манхэттена, на уровне Гудзон-парка. Когда капитан Люс передал портовым властям список пассажиров, графа «умершие во время поездки» пустовала. Альфред Нобель числился под номером два. Либо капитан что-то не расслышал, либо Альфред солгал о своем возрасте и своих планах. В бумагах указывалось, что пассажиру «Нобельсу» двадцать лет, проживает он в России и прибыл в США с целью поселиться там13.

Часы показывали шесть утра, Нью-Йорк только что проснулся. Носильщики стаскивали по трапам чемоданы и сундуки, выгружалась и отправлялась в нью-йоркские редакции почта с последними новостями из Европы.

* * *

В течение всего XIX века США постепенно расширялись на запад. В 1845 году 26-м и 27-м штатами стали Техас и Флорида, затем к ним добавились Айова, Висконсин и Калифорния.

С появлением новых штатов все более обострялась тема рабовладения. Вскоре вопрос встал ребром. Во время пребывания Альфреда Нобеля в США вышла книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», публиковавшаяся до этого в виде романа-фельетона в журнале сторонников отмены рабства. Книга о добром и честном дяде Томе стала самым продаваемым романом столетия и вызвала настоящий взрыв в дебатах о рабстве. Когда будущий президент США Авраам Линкольн много лет спустя повстречался с писательницей во время американской Гражданской войны, он обронил следующую реплику: «А, так вы и есть та маленькая женщина, которая написала книгу, вызвавшую эту большую войну? Садитесь, пожалуйста!»14

Хотя Альфред Нобель очень интересовался литературой, мы не можем с уверенностью сказать, заметил ли он этот, только что вышедший роман и его острую политическую направленность. В библиотеке, оставшейся после его смерти, нет ни одного произведения американской литературы. Шведский инженер и изобретатель, ради встречи с которым он прибыл, Джон Эрикссон, был бескомпромиссным противником рабства, который не мог «представить себе большего зла, чем желание одного жить за счет рабского труда другого». Однако Джон Эрикссон был типичным трудоголиком и не был охоч до развлечений. Вряд ли он тратил время на чтение романов, особенно весной 1852 года15.

Джон Эрикссон, или «капитан Эрикссон», как его величали американские коллеги, прожил в Нью-Йорке тринадцать лет, получив в 1848 году американское гражданство. Его дом и контора располагались в доме 95 по Франклин-стрит в южной части Манхэттена. В свое время эти кварталы считались фешенебельными, однако деградировали, после того как многие состоятельные семьи перебрались на север. Теперь большинство обитателей южного Манхэттена составляли недавно иммигрировавшие ирландцы.

Из-за неиссякаемого потока иммигрантов население Нью-Йорка всего за тридцать лет увеличилось в пять раз. Тем не менее даже сейчас город с его полумиллионным населением оставался в четыре раза меньше Лондона. Уже на уровне 34-й улицы застройка начинала редеть16.

Капитану Джону Эрикссону было под пятьдесят. Атлетического телосложения, элегантно одетый, с седыми бакенбардами, высоким лбом и большими синими глазами, он своим характером отчасти напоминал отца Альфреда Нобеля: такой же феноменально работоспособный и темпераментный, «скорый в решениях и действиях». Утверждали, что он проводит за кульманом не менее четырнадцати часов в день. О своем единственном неудачном браке он обычно говорил, что все развалилось, поскольку жена «приревновала его к паровой машине». Детей у них не было, а с внебрачным сыном, которого Джон Эрикссон оставил в Швеции много лет тому назад, не склонный к сантиментам изобретатель отношений не поддерживал17.

Перед Альфредом Нобелем стояла непростая задача. Нельзя сказать, чтобы капитан Эрикссон считался человеком угрюмым и нелюдимым. Сотрудники, работавшие в тесном контакте с ним, отмечали его дружелюбный нрав и внимание к окружающим. Сложность заключалась лишь в том, что Эрикссона куда более интересовала работа, чем новые знакомства. Он не принимал с распростертыми объятиями молодых соотечественников, жаждущих карьеры, если ему самому это ничего не приносило, и старался в корне пресечь подобные контакты. «Ради всего святого, не посылайте ко мне молодежь, – писал он в письме одному шведу, который задал ему этот вопрос. – Шведскому инженеру здесь нечему учиться. Каторжный труд, мошенничество и показуха – вот все, что может предложить эта страна». Однако эта позиция не была столь уж непоколебимой. Если вновь прибывшего представляли ему правильным образом, он мог угостить его шампанским и сводить в ресторан18. За исключением, впрочем, весны 1852 года.

В те времена имя капитана Эрикссона связывали в США в первую очередь с триумфом Princeton – первого парохода с гребным винтом. Однако его обманули, не заплатив за работу, и после этого он несколько лет боролся с нуждой. Теперь Эрикссон возлагал большие надежды на проект всей своей жизни – тепловой двигатель, который впервые представил в Англии еще в 1833 году. Тогда от его технического решения не оставил камня на камне Майкл Фарадей, ставший позднее одним из крупнейших ученых XIX века. Теперь Эрикссон решил снова побороться за свою тепловую машину.

Джон Эрикссон давно пришел к выводу, что эпоха пара идет к концу и его технология горячего воздуха постепенно вытеснит паровые двигатели. В 1840-е годы он разработал огромное количество вариантов, однако лишь в 1851 году он добился успеха, создав тепловой двигатель.

И вот все начало происходить одновременно. Еще до Лондонской выставки права были проданы в несколько стран. В январе 1852-го Джон Эрикссон принимал особые поздравления от короля Швеции Оскара I по поводу успехов с новым двигателем. Вскоре после этого несколько торговцев из Нью-Йорка заказали ему целый корабль с новым двигателем.

Джон Эрикссон работал не покладая рук. Его план заключался в том, чтобы как можно скорее создать корабль, который он хотел назвать Ericsson. К апрелю предполагалось достроить корпус, а в сентябре планировался спуск на воду. Эрикссон день и ночь не отходил от кульмана.

В этой ситуации с ним попытался связаться молодой Альфред Нобель. Пожалуй, время было выбрано максимально неудачное. Единственное, что нам известно, так это то, что Эрикссон сослался на нехватку времени. Альфреду удалось заручиться обещанием, что шведский изобретатель позднее, когда у него будет поменьше работы, пошлет семье Нобель «несколько необходимых чертежей и информацию» относительно теплового двигателя. Эрикссон пообещал отправить их через американского консула в Стокгольме19.

Альфред явно рассчитывал на нечто большее и остался в Нью-Йорке «еще на некоторое время», однако общался ли он с сотрудниками Эрикссона и чем вообще занимался, неизвестно. Легко предположить, что в обратный путь на судне компании Collins Lines 18-летний Альфред пустился в подавленном настроении.

Нью-Йорк он покинул весной, 29 мая 1852 года, скорее всего на корабле Atlantic. Если так, то на этом же судне находилась всеми обожаемая шведская певица Йенни Линд. Как писала The New York Times, огромное количество народу собралось в тот день на причале, чтобы проводить ее. Когда Йенни Линд показалась на капитанском мостике, толпа приветствовала ее громкими «ура». На прощание она помахала своим поклонникам белым платком20.

* * *

Чертежи теплового двигателя капитана Эрикссона со временем добрались и до России. В феврале 1853 года Иммануил и Альфред Нобели так преуспели в совершенствовании изобретения своего соотечественника, что Иммануил попросил аудиенции у старшего брата Николая I великого князя Константина.

Санкт-петербургская пресса не обошла вниманием достижения Эрикссона. Так, в газете «Северная пчела» сообщалось, что инженер Нобель побывал у великого князя Константина и показал ему «значительное улучшение» всемирно известного теплового двигателя. На испытаниях в феврале новое творение Нобеля прекрасно проработало в течение часа, писала газета. Секрет заключался в том, говорилось в заметке, что Нобель поместил два цилиндра двигателя один в другой, а не один над другим, как у Эрикссона. Новость вскоре стала известна за границами России, долетела и до Швеции. В США это событие восприняли как нарушение авторских прав. Американские газеты отметили, что российское правительство еще на раннем этапе заинтересовалось тепловым двигателем Эрикссона, «однако похоже, что у капитана Эрикссона здесь [в России] есть соперник, пользующийся поддержкой правительства», писала, например, New York Tribune, упомянув некоего «господина Нобеля»21.

Узнав об этих обвинениях, Нобель отреагировал мгновенно. В апреле 1853 года в шведских газетах было опубликовано опровержение. Иммануил писал, что «Северная пчела» совершила «неприятную» для него ошибку, сообщив, что он якобы улучшил двигатель Эрикссона. На самом деле он внес лишь незначительные изменения, эффективность которых пока не доказана. «Я ни в коей мере не претендую на то, что я в состоянии внести сколь-нибудь серьезные изменения, по сути, в предмет, вышедший столь совершенным из-под руки такого гения, как Эриксон [sic]», – писал Иммануил. Нобель подчеркивал, что такая ошибка бросает на него «в высшей степени нежелательную тень». Он никак не намеревался «украсть у Эриксона [sic] хоть часть той благодарности и того восхищения, которые ему должен оказывать весь мир»22.

Тем временем в США Джон Эрикссон удачно провел ходовые испытания своего корабля Ericsson с тепловым двигателем. Успех вызвал овации. Газета The New York Times назвала это историческим событием, важнейшей вехой в истории человечества с тех пор, как была открыта роль пара в качестве движущей силы. Утверждалось, что Джон Эрикссон благодаря использованию горячего воздуха свел на нет риск взрывов. The New York Times заявила, что его корабль – «одно из величайших благословений, когда-либо дарованных роду человеческому». Знаменитый профессор-химик не жалел высокопарных слов: «Я считаю, что существуют две научные эпохи: эпоха Ньютона и эпоха Эрикссона»23.

Все в один голос утверждали: время пара прошло.

Год спустя Ericsson затонул в Нью-Йоркском порту при попытке выжать из двигателя еще более высокую скорость. Последовали и другие трудности, и в конце концов разочарованный изобретатель вынужден был признать, что его тепловой двигатель, который сам он считал своим величайшим изобретением, не сможет на сто процентов заменить пар.

Однако позднее ему удалось взять реванш, и его пророчество сбылось: со временем пар заменила другая, более совершенная техника.

* * *

Между тем ученым, оказавшим самое значительное влияние на технический прогресс XIX века, стал его современник, британский физик и химик Майкл Фарадей. Именно он в 1833 году раскритиковал первый патент Эрикссона на тепловой двигатель. По мнению Фарадея, будущее не за теплым воздухом, а за электричеством. Он более чем кто-либо другой сделал для того, чтобы проложить дорогу электрическому двигателю.

Фарадей был необычным ученым. Он вырос в бедной семье, принадлежал к религиозной секте, имел лишь начальное образование и попал в науку с «черного хода», став помощником знаменитого британского химика Гемфри Дэви, у которого мыл пробирки. Вскоре он уже помогал Дэви в проведении опытов и начинал ставить собственные.

Преподаватель химии Альфреда Нобеля Николай Зинин лично встречался с Майклом Фарадеем и утверждал, что тот выглядел скорее как пивовар, нежели как ученый. Как и Альфред Нобель, Фарадей любил романтическую поэзию и читал вслух своим падчерицам творения лорда Байрона и Вальтера Скотта. Кроме того, он не видел никакого противоречия между верой и наукой. «Книга природы, которую мы должны прочесть, написана перстом Господним», – говаривал он, и именно с таким настроем взялся за изучение электричества.

Человек с незапамятных времен наблюдал электрические феномены – молнии в небе или статические электрические реакции – как захватывающие и загадочные силы природы. Но лишь когда итальянец Алессандро Вольта создал в 1798 году первую стабильную электрическую батарею, люди начали понимать, о чем речь и как это можно использовать. Как отметил Дэвид Боданис в своей книге «Электрическая Вселенная», знания по этому вопросу долгое время ограничивались базовыми представлениями, основанными на опытах Вольты: «Если два металла поместить близко друг к другу, может случиться так, что они произведут ток с искрами в соединяющем их проводе».

И только в 1890-е годы британский исследователь Джозеф Джон Томсон, открывший электрон, смог показать, что же на самом деле происходит в электрических проводах, за что в 1906 году был удостоен Нобелевской премии.

До того момента исследователи занимались лишь поиском возможных областей применения электричества. В начале 1820-х годов француз Андре Ампер, наряду с другими, представил результат новых исследований, указывающий на связь между электричеством и магнетизмом. Но дальше доказательства существования таковой они не пошли. Майкл Фарадей, человек невероятно креативный, сумел дойти до сути. Прежде всего, ему удалось показать в различных экспериментах, что катушка с токопроводящей обмоткой намагничивалась при включении и выключении тока. Верно было и обратное. Если провести туда-сюда магнитом в непосредственной близости от обмотки, она становилась токопроводящей. Приходили в движение электромагнитные волны, давая электрический ток, который передавался без проводов. Фарадей открыл невидимые электромагнитные поля и заложил основу для создания электромотора.

К сожалению, Фарадею не хватало математических знаний, чтобы убедить современников в существовании этих полей. К его открытию отнеслись скептически, ситуацию усугубило еще и то, что некоторые коллеги из зависти оговаривали его. Ведь не мог же необразованный сын простого рабочего самостоятельно добиться столь значимых научных результатов?

Примерно в таком положении находился сам Майкл Фарадей, когда в научной статье 1833 года он раскритиковал тепловой двигатель Эрикссона. В 1850-е годы он пытался убедить других помочь ему с математическим обоснованием своих идей. Однако с этим ничего не вышло. Лишь много лет спустя к Фарадею придет наконец заслуженное признание. Со временем именно его открытия будут сравнивать по значению с открытиями Ньютона24.

Альфред Нобель не переставал думать о тепловом двигателе. В конце жизни он поручил своим сотрудникам доработать давнюю идею Джона Эрикссона. За три месяца до смерти Альфреда Нобеля в его лаборатории в Бофорсе был испытан принципиально новый тепловой двигатель25.

* * *

Когда в начале 1853 года Иммануил Нобель представлял царской семье свой модифицированный двигатель Эрикссона, он был владельцем нового предприятия «Чугунолитейная и механическая мастерская Нобель и сыновья». Его блестящий, но не всегда предсказуемый партнер полковник Огарев был произведен в чин генерал-адъютанта и продал семейству Нобель свою половину завода. По договору Иммануил должен был взять на себя все долги, которые Огарев брал под залог их совместного завода. Это обстоятельство ни отец, ни сыновья не воспринимали как проблему. По крайней мере до поры до времени26.

Теперь они совместными усилиями развивали семейный бизнес. С тех пор как из США вернулся Альфред, Иммануил работал со всеми тремя взрослыми сыновьями.

Великий князь Михаил Павлович, всегда поддерживавший Огарева и Нобеля, скончался несколькими годами ранее от удара во время инспекции войск в Варшаве. Однако Николай I по-прежнему благоволил к шведскому инноватору. Угроза войны, нависшая над Европой, лишь упрочила позиции Иммануила.

Альфред, соблюдая внешние приличия, в душе испытывал к российской царской семье лишь отвращение: «И главные из них, убийца и блудница, / Подходят для тюрьмы и для борделя, / Но рукоплещут им шуты и шлюхи. / Они – надежда нации? Прозрите! / Давно хотим мы правды! Маски прочь!»27

В своем скепсисе он был далеко не одинок. Дипломаты, находившиеся в Санкт-Петербурге, писали домой отчеты о высокомерном и напыщенном самодержце, который, казалось, вдруг резко постарел лет на десять и находится в состоянии полного морального и физического упадка. Исайя Берлин называет период с 1848 по 1855 год «самым темным часом в ночи русского обскурантизма XIX века»28. Назвать царя миролюбивым было уже нельзя. Напряженность в Европе достигла предела, и теперь вопрос заключался не в том, начнется ли война, а когда она разразится.

Официально разногласия возникли из-за ключей от церкви Рождества в Вифлееме и доступа к другим святым местам в Палестине, которая уже несколько веков была частью Османской империи. В эпицентре конфликта оказались Россия и Франция, выступившие в защиту тысяч православных и католиков в мусульманском мире. Обе страны претендовали на то, чтобы представлять интересы всех христиан. После государственного мятежа в Париже в декабре 1851 года началась борьба между двумя императорами – Николаем I и самопровозглашенным Наполеоном III (так назвал себя президент Франции Луи Наполеон Бонапарт).

Султаны в Константинополе в течение многих лет имели обыкновение обещать защиту святых мест обеим сторонам одновременно. В последний раз это случилось в 1852 году. В феврале этого года правительство Османской империи сначала уступило притязаниям католика Наполеона III, а всего несколько месяцев спустя поддалось угрозам православного царя. В ответ Наполеон III послал военный корабль, который был готов в любой момент выполнить приказ, после чего султан опять переметнулся и как раз перед Рождеством вручил французам ключи от церкви Рождества в Вифлееме.

Николай I пришел в ярость. Весной 1853 года он отправил в Константинополь посланника, чтобы убедить или запугать султана с тем, чтобы передать христианские привилегии России. Имя посланника было хорошо знакомо семье Нобель. Его звали князь Александр Меншиков, он оставался генерал-губернатором Финляндии и по-прежнему возглавлял российский флот. Однажды на ужине в его дворце Иммануила сподвигли на то, чтобы взялся за доработку своей идеи морских мин.

65-летний Меншиков, за двадцать пять лет до того кастрированный турецким пушечным ядром, был, пожалуй, не самым уравновешенным эмиссаром. Во время визита в Константинополь он предъявил султану ненужный ультиматум, на который тот ответил отказом. Другого ответа, кроме военного, Николай I не нашел. Он сделал осторожный шаг: ввел русские войска в два небольших османских княжества: Молдавию и Валахию, надеясь избежать реакции со стороны других великих держав.

Предосторожность была оправдана, ибо за красивыми словами обоих императоров о защите христианских интересов стояли национализм, экспансионизм и дерзкая политическая игра, затрагивающая самую могущественную на тот момент страну в мире, Великобританию. Османы пребывали в смятении, и ни для кого не было секретом, что царь хочет взять под свой контроль Константинополь, а тем самым и Черное море. Эти амбиции возмутили Великобританию, которая усмотрела в них прямую угрозу торговым связям со своей главной колонией – Индией. Из сугубо своекорыстных интересов лондонское правительство взяло на себя роль защитника османского Константинополя.

Николай I хладнокровно рассчитывал, что другие европейские державы оставят ввод его немногочисленных войск в Молдавию и Валахию без внимания. От Пруссии и Австрии он ожидал проявления лояльности после той помощи, которую они получили от России во время восстаний 1848 года. Великобритания и Франция враждебно относятся друг к другу, и вряд ли можно было ожидать, что они объединятся против России.

Он ошибся в своих расчетах. Первое, что произошло после ввода русских войск весной 1853 года в Молдавию и Валахию, так это то, что Англия послала в Средиземное море шесть военных кораблей, которые, как и французские, встали в Дарданеллах в полной боевой готовности. Кроме того, ожидаемая помощь от Пруссии и Австрии не пришла. Говорят, что это настолько возмутило Николая I, что он повернул к стене портрет австрийского императора Франца Иосифа, висевший у него в кабинете, и написал на обратной стороне «Du undankbare»[15].

В воскресенье 2 октября 1853 года на Санкт-Петербург обрушился ужасный шторм. Два дня спустя султан в Константинополе выдвинул ультиматум и объявил войну русским захватчикам. Вскоре между русскими и османскими войсками начались бои.

В конце ноября адмирал Меншиков привел российский флот к первой большой победе над Османской империей на побережье Черного моря.

* * *

Расцвет русской военной славы остался позади. Необученные солдаты по-прежнему таскали за собой допотопные мушкеты с кремневым замком. Технический уровень развития флота был не лучше. Великобритания и Франция имели на своем вооружении в общей сложности семнадцать суперсовременных паровых судов с гребными винтами, Россия – ни одного. По словам российского военного историка Владимира Лапина, тогдашние русские парусные суда годились лишь на то, чтобы затопить их, заблокировав тем самым фарватер.

У русского морского руководства возникла проблема. К тому же время поджимало. В такой ситуации находчивые изобретатели вроде Иммануила Нобеля были на вес золота. Через неделю после объявления ультиматума Иммануил Нобель, как и многие другие фабриканты в России, получил от правительства письмо, в котором их призывали как можно скорее наладить выпуск паровых кораблей для русского флота. Класс двигателей должен был соответствовать тем, что стояли на британских судах. Предложение выглядело заманчивым, поскольку руководство флота с самого начала обещало последующие заказы. Тот, кто откликнется быстрее всех, мог рассчитывать на долгосрочные и довольно масштабные поставки двигателей для русских военных кораблей29.

Такой шанс компания Nobel & Söner[16] упустить не могла. Уже в декабре предприятие подписало договор на паровые двигатели для трех 84-пушечных судов: «Гангут», «Воля» и «Ретвизан». Вероятно, Нобель получил некую фору по сравнению с остальными. Иммануил и его сыновья чувствовали себя как дома в российском военно-промышленном комплексе, к тому же семейное предприятие уже ранее включилось в подготовку к войне. В апреле 1853 года компания Nobel & Söner подписала контракт на строительство трех артиллерийских и продуктовых складов в Кронштадте – городе-крепости на острове на морском пути у входа в Санкт-Петербург30.

Война не всем несла трудности, напротив. Иммануил Нобель воспользовался случаем, чтобы достать свои старые чертежи морских мин. Размышляя над возможным усовершенствованием их конструкции, он получил неожиданную помощь от Николая Зинина, учителя химии детей Нобеля. К этому моменту Зинин вплотную взялся за нитроглицерин – опасное изобретение своего коллеги Асканио Собреро, несмотря на то что итальянец сам решительно предостерегал от использования этого взрывчатого вещества. Возможно, идею Зинину подал их с Собреро общий парижский наставник профессор Жюль Пелуз, у которого к тому же только что учился Альфред Нобель31.

Известно, что Зинин и Иммануил Нобель одно время снимали дачи по соседству в Петергофе, неподалеку от Санкт-Петербурга. Зинин, которому Военное министерство поручило ставить эксперименты с новым опасным веществом, из соображений секретности работал в старой кузнице рядом с дачей. Зинин верил: нитроглицерин можно укротить32.

Задача состояла в том, чтобы взять под контроль детонацию нитроглицерина. Поджигать его, как порох, при помощи бикфордова шнура, не получалось. Для того чтобы вызвать взрыв, требовалась более высокая температура или мощный толчок. Но как безопасно использовать капризную маслянистую жидкость, этого пока не знал никто.

Зинин был человеком жизнерадостным и довольно неформальным. В один прекрасный день он пригласил своего соседа Иммануила Нобеля и его сына Альфреда к себе в кузницу. Зинин знал мины Нобеля и хотел показать ему взрывчатое вещество. Много лет спустя во время допроса на судебном процессе по поводу права на патент Альфред Нобель расскажет о демонстрации у Зинина «в начале Крымской войны». Зинин нанес вещество на наковальню, ударил молотом и показал: взорвалась лишь та часть вещества, на которую пришелся удар.

Профессор пояснил отцу и сыну Нобелям, что нитроглицерин послужит военным целям, если только найти практичный и надежный способ его детонации. «Я был тогда еще очень молод, – заявил на допросе Альфред Нобель, – но меня все это чрезвычайно заинтересовало»33.

Иммануила тем более, как показывает неизвестная ранее переписка между ним и русским военным ведомством, обнаруженная в Военно-морском архиве России. В конце марта 1854 года Иммануил Нобель отправил письмо генерал-инженеру Кронштадтской крепости. Помимо паровых двигателей и складских сооружений, он предлагал еще и морские мины, канувшие в забытье в дебрях русской военной бюрократии. Швед писал о двух типах мин: с одной стороны, мины с порохом, с другой – «с взрывной силой пироглицерина», то есть с нитроглицерином34.

Новое взрывчатое вещество? Генерал-инженер Кронштадта немедленно обратился к новому министру флота, сыну Николая I, молодому великому князю Константину. В письме от 27 марта 1854 года главнокомандующий Кронштадтом писал:

Когда Ваше Императорское Высочество отъехали из Кронштадта, я получил письмо от иностранца Нобеля о плавучих минах, которые он предлагает для обороны Кронштадта, и считаю своим долгом уведомить о том Ваше Императорское Высочество, поскольку нахожу предложение Нобеля заслуживающим внимания.

На случай, если Вашему Высочеству захочется обсудить вопрос с Нобелем лично, ему приказано явиться к Вашему Высочеству в Санкт-Петербурге35.

На следующий день Россия оказалась участницей крупнейшей европейской войны со времен победы над Наполеоном.

* * *

Великобритания и Франция до последнего держались в стороне от русско-османского конфликта. Правда, в январе 1854 года объединенный британский и французский флот выдвинулся в Черное море, чтобы оказать давление на главнокомандующего Меншикова, находившегося на главной базе русского флота – Севастополе на Крымском полуострове. Однако первые недели протянулись в смутном промежуточном состоянии взаимного сдерживания: «ни война ни мир» – так это время назвали в дебатах британской палаты общин.

Только в конце февраля – начале марта Великобритания и Франция сформулировали наконец свой ультиматум: Россия должна немедленно отозвать свои войска из османских княжеств. Отказ или молчание «равносильны объявлению войны». Николай I выбрал молчание, и 28 марта Великобритания и Франция объявили войну России.

Новые британские и французские корабли с солдатами на борту пустились теперь в длинное утомительное плавание в сторону Крыма. Параллельно готовилось открытие второго фронта на севере. Британский вице-адмирал Чарльз Нейпир со своим огромным флотом уже ушел в Балтийское море. Королева Виктория, до последнего возражавшая против войны, вместе с принцем Альбертом стояла на причале в Портсмуте и махала вслед кораблю вице-адмирала Duke of Wellington.

Опьяненные войной британские журналисты предсказывали Нейпиру и его флоту «небывалые победы». Вскоре ожидалось подкрепление в виде девятнадцати французских судов. В Великобритании многие надеялись, что наступление в Балтийском море заставит и Швецию примкнуть к альянсу, но шведский король Оскар I не поддался искушению.

Главнокомандующий Чарльз Нейпир, бесстрашный 68-летний шотландец, был бравым воякой с длинным списком заслуг, в том числе времен Наполеоновских войн. За долгие годы он снискал себе славу отважного искателя приключений, гордого и всегда готового ринуться в бой. Историк Тревол Ройл в своей книге «Крым» описывает Нейпира на склоне лет как безудержного потребителя виски и странную двойственную натуру: «прославленный воин, который в глубине души сомневался в своих военных способностях, герой на публике, неотесанный чурбан в личной жизни. Нейпир ни в чем не знал золотой середины…»

К середине апреля британский флот добрался до Балтийского моря. Первые разведки донесли, что русские корабли по-прежнему заперты во льдах в Финском заливе. Адмирал Нейпир решил подождать оттепели, став на якоря возле шведского острова Эльвснаббен. «До конца лета я окажусь либо в Кронштадте, либо на небе», – столь пафосно, как говорят, заявил командующий перед тем, как отплыть из Великобритании. Но те, кто был с Нейпиром в Балтийском море, сообщали на родину, что адмирал нервничает36.

Как бы то ни было, в Санкт-Петербурге предложение Иммануила Нобеля быстро стало приоритетным.

Письмо из Кронштадта о минах Нобеля достигло царской семьи почти одновременно с известием об объявлении войны Великобританией и Францией. Более удачного момента для такого предложения и представить себе невозможно, и дело пошло. Уже 3 апреля Николай I прочел письмо и согласился с оценкой командования Кронштадта, что «нельзя упустить такой случай», хотя никто не мог точно знать, насколько хорошо работают эти мины.

Николай лично поставил на письме резолюцию: «Исполнять!»

Две недели спустя компания Nobel & Söner подписала с русским Военным министерством контракт на производство и размещение 400 мин «с целью уничтожения и затопления вражеских судов в Финском заливе».

Вознаграждение было астрономическим: 60 000 рублей, или около 4 млн крон на современные деньги37. Время поджимало, и Нобель пообещал, что первые мины будут готовы уже к середине марта.

Одновременно шла интенсивная работа над паровыми двигателями. Nobel & Söner вынуждена была полностью перестроить свою деятельность, чтобы успеть выполнить крупные военные заказы: прекратить все строительные работы и отказаться от остальных литейных работ. И тем не менее приходилось работать почти круглосуточно. По словам Людвига Нобеля, годы войны станут «непрерывной лихорадочной работой» для всех четверых38. Вскоре число работающих в фирме перевалит за тысячу, но все это время они будут заняты поиском компетентных сотрудников.

В русском ведомстве звучали недовольные голоса, поскольку шведам были предоставлены неожиданные привилегии. В морском министерстве удивлялись столь поспешному контракту на поставку мин и щедрым условиям, которые были подписаны без привлечения их экспертов. Даже великий князь Константин Николаевич, сын царя, был озабочен. «Я имел беседу с царем об опытах Нобеля. Я считаю, что он (Нобель) исключительно одарен, однако зачастую горячится по поводу своих изобретений, поэтому с ним надо быть в высшей степени осторожным, – писал он в личном письме кронштадтскому руководству. – Если Нобель будет издавать какие-либо неразумные директивы, необходимо выразить мощный протест и тем самым защитить нас от неприятностей».

В Кронштадте тоже не все однозначно позитивно относились к проекту. «Насколько я могу судить на основании того, что до сих пор слышал, мины Нобеля – полнейшая чушь, они так же не опасны для нас, как и для остальных», – писал великому князю Константину один из генерал-губернаторов39.

Однако император сделал ставку на шведа. Ничто не должно было помешать усилиям «фабриканта Нобеля» в пользу русской военной мощи. Особое отношение сохранялось. Например, в мае 1854 года по давно утвержденному плану о расширении улиц было приостановлено расширение завода Иммануила Нобеля. «Пусть фабрикант Нобель строит свой флигель», – наложил свою резолюцию император40.

Прежний компаньон Нобеля, ныне генерал-адъютант Огарев, был человеком поэтического склада. Теперь ему захотелось отразить настроение всеобщего возбуждения в стихах, в том числе в таких строках: «Докажем мы, сыны России, / Порочным Запада сынам, / Что памятно, заветно нам / Святое имя Византии! / Россия грозною пятой / Попрет врага»41.

Весной военного 1854 года Иммануилу Нобелю и его старшим сыновьям довелось часто бывать в Кронштадте. Сначала им предстояло провести необходимые испытания, потом установить мины. От идеи использовать нитроглицерин пришлось отказаться еще на ранней стадии, поскольку никак не удавалось задать параметры взрывов. Но и изготовить в кратчайшие сроки 400 пороховых мин – задача тоже не из легких.

Благодаря новым архивным находкам известно, что в основном именно Альфреду Нобелю пришлось вести переписку с властями от имени семейного предприятия. Обычно он писал по-французски, но некоторые письма написаны по-русски. К тому же параллельно с минным проектом Альфреду предстояло попытаться организовать вывоз из России 123 000 рублей (около 8 млн крон на нынешние деньги) – непростое дело, когда страна охвачена войной. Деньги предназначались на закупку сырья для производства паровых двигателей. Альфред послал заявку на получение разрешения, но чуть было не пропустил дату, когда надо было ответить на письмо от властей. Альфред объяснил это (по-русски) так: «Я был в Кронштадте»42.

Людвиг по большей части занимался паровыми двигателями, в то время как Роберту поручили самое сложное – устанавливать мины. «Никогда еще ни одна механическая мастерская не работала с такой энергией и таким многообразием» – так описывает Людвиг Нобель их деятельность в те годы43.

Новая нобелевская мина была изготовлена из цинка и имела коническую форму. Иммануил и сыновья заполняли ее четырьмя килограммами пороха, помещая сверху стеклянную трубку с легко воспламеняющимися химикатами. Мина располагалась под самой поверхностью воды и закреплялась на месте при помощи цепи и грузила. При ударе, предпочтительно при столкновении с вражеским кораблем, стеклянная трубка лопалась, химикаты перемешивались и загорались, поджигая порох.

Производство затягивалось. В начале июня в переписке с русскими военными властями явно читалось раздражение. Адмирал Нейпир со своим флотом двинулся в сторону Финского залива, теперь уже в сопровождении французских кораблей. Чем же тем временем занимался Нобель?

Только 19 июня Роберт вплотную занялся установкой мин на подходах к Кронштадту. К этому моменту британские корабли Нейпира уже были хорошо видны – как жителям острова, так и царской семье в летнем дворце в Петергофе. «Их паруса и струйки дыма стали диковинкой этого лета», – пишет Тревор Ройл в книге «Крым». Людвигу пришлось забраться на трубу одного из складов Нобеля, чтобы следить за кораблями, пока велась работа.

Они клялись и божились все закончить на следующий день44.

* * *

Военный историк Владимир Лапин, в клетчатой рубашке и черном кожаном жилете, смеется невероятно заразительно. Он профессор Европейского университета, научный сотрудник Российской академии наук, увенчан многими наградами. Я назначила ему встречу в конференц-зале отеля в Санкт-Петербурге, чтобы уточнить детали событий тех лет.

Владимир Лапин рассказывает, что мины Нобеля и по сей день памятны россиянам. Не случайно 20 июня отмечается День минера. Профессионалы, имеющие отношение к этому празднику, от души чокаются и изображают, как взрывались британские корабли.

Дата связана с инцидентом, произошедшим, как утверждается, 20 июня 1854 года. Британский корабль-разведчик выловил одну из только что установленных Робертом Нобелем мин. Оторвавшись от цепи, она покачивалась на волнах. Британская версия: мина Нобелей взорвалась, когда контр-адмирал намеревался ее осмотреть, в результате чего контр-адмиралу выбило один глаз. Русская версия: весь британский корабль взорвался и пошел ко дну.

«Как в сегодняшней пропаганде… На войне первой погибает правда, – с улыбкой говорит Владимир Лапин. – Но с патриотической точки зрения это стало невероятно значимым событием, всячески превозносившимся в тогдашних средствах массовой информации. И не только потому, что русские оказались сильнее и защитили город, но в первую очередь потому, что мы посрамили технически продвинутых англичан минами, которых те даже не знали».

Владимир Лапин подсчитал, что во время Крымской войны семья Нобель установила в Балтийском море 1391 контактную мину. Их главный конкурент Мориц Герман фон Якоби – только 474. Его мины, управлявшиеся по электрическим проводам от батареи Вольты, ставились в первую очередь в Черном море.

«Но мины Якоби не сработали. Что-то произошло с тумблерами, которые надо было поворачивать», – говорит Лапин.

Вернувшись в свой номер, я достаю бухгалтерский отчет Роберта Нобеля за несколько недель «минного проекта» летом 1854 года. Копии документов я сняла в Лунде в Региональном архиве – четыре страницы, мелко исписанные каллиграфическим почерком, день за днем. Похоже, поездки были не лишены приятности. Вот несколько примеров тогдашних расходов Роберта Нобеля:

Водка и хлеб для людей – 5,00 рублей. Ужин для меня, извозчика и двух рабочих – 1,50. Наемный извозчик в Кронштадте – 2,50. Два гребца в течение трех дней – 8,50. Деньги на еду для 15 человек – 3,00. Ужин с офицерами и папой – 8,00. Водка для людей – 4,00. Лимонад папе – 0,40. Комната и питание для меня и майора – 5,25. Завтрак с офицерами – 4,70. Ночевка и ужин в летнем саду –2,60. Вино – 5,00. Еда и водка для людей – 4,00.

Уже тогда русские минеры знали толк в выпивке.

* * *

Британского адмирала Чарльза Нейпира терзали сомнения. Его корабль Duke of Wellington наконец достиг кронштадтского фарватера, однако из-за серьезной задержки командующий сильно нервничал. Из Лондона поступали сигналы о растущем недовольстве среди лордов в британском правительстве: скоро июль, когда же атака в Балтийском море?

Нейпир пытался объясниться, но какое дело политикам до того, что он целых десять дней вынужден был простоять в плотном тумане у шведского берега?

Британские катера-разведчики вернулись из Кронштадта с убийственной информацией. Мелководье, множество островов, отмелей и банок сильно затрудняли путь. Только менее габаритные и не столь оснащенные корабли могли там пройти и атаковать крепость, которая, как было известно, хорошо вооружена.

Нейпир уже жалел о своих громких заявлениях. Перед тем как покинуть Портсмут, он получил четкий приказ не действовать наобум, не рисковать без нужды ни одним британским судном. Теперь же от него требовали только победы.

А тут еще эти «адские машины». О минах Нобеля Нейпир знал еще до инцидента с глазом контр-адмирала. Один проживающий в Гельсингфорсе швед связался с британским флотом и подтвердил тревожные слухи. Швед сообщил, что русские расположили под водой такие самовзрывающиеся ящики, которые при первом же контакте потопят атакующее судно. Похоже, этот человек знал, о чем говорит. По его словам, он был даже знаком с механиком, ставившим мины.

Морские мины на таком мелководье? Наступление стало все больше смахивать на самоубийство. Нейпир размышлял три дня. Наконец он отрапортовал на родину, что штурм Кронштадта «совершенно невозможен». Аналогичный вывод он сделал и по поводу столь же сильно укрепленной крепости Свеаборг рядом с Гельсингфорсом. В самом подавленном настроении он отдал флоту приказ выходить из Финского залива.

Не помогло и то, что несколько недель спустя войска союзников заняли крепость Бомарсунд на Аландских островах. Поход тщеславного Чарльза Нейпира закончился провалом. Его последняя важная миссия в звании адмирала закончилась тем, что ему пришлось возвратиться в Великобританию осмеянным за столь чудовищное фиаско. Его сняли с поста, едва он ступил на землю.

Между тем русский военный министр мог с радостью сообщить непосредственно Николаю I об «успехе задачи, которую взял на себя купец Нобель»45.

Глава 5. В поисках высшего смысла

Иммануил Нобель не уставал восхищаться юным Альфредом. Сыну едва исполнилось двадцать, но он уже был на удивление знающим и амбициозным. Казалось, Альфред может работать круглосуточно, никому другому в семье такое не удавалось.

Однако напряжение всех сил весной 1854 года не прошло бесследно даже для него. Летом, когда британский адмирал Чарльз Нейпир снялся с якоря и наступила долгожданная передышка, Альфред заболел. В самом этом событии не было ничего необычного. Все детство он то и дело хворал. Старший брат Людвиг также имел слабое здоровье и всегда мучился упорным кашлем, едва наступала промозглая и сырая петербургская осень. Но хворь, напавшая на Альфреда в этот раз, оказалась куда серьезнее. В конце жизни он утверждал, что тогда, в возрасте 20 лет, был близок к смерти и наверняка умер бы, если бы не вылечил себя сам «лучами тепла и света»1.

Точных указаний, какой именно болезнью страдал в то лето Альфред, найти не удалось. Тогдашние источники указывают на переутомление, а в письмах того времени мы находим указания на то, что он часто впадал в уныние. Пару лет спустя упоминается, что у него проблемы с запорами и периодически возникающие боли. Может быть, уже сказался ревматизм, на который Альфред Нобель будет жаловаться в 40-летнем возрасте? Мы знаем, что проблемы с кишечником преследовали его всю жизнь, а в его «послужном списке» значится даже цинга.

Братья Нобель постоянно болели, а в случае с Альфредом список вероятных диагнозов на лето 1854 года почти что бесконечен2.

Родители, которые благодаря военным контрактам располагали необычно большими средствами, решили отправить Альфреда на месяц на один из знаменитых европейских курортов. Выбор пал на сравнительно новый и более спокойный – по сравнению с фешенебельными и живописными Карлсбадом и Мариенбадом – курорт Франценсбад в Богемии (нынешняя Чехия). Уникальными особенностями Франценсбада считались тишина и первая в Европе грязелечебница.

Курортный врач доктор Лоренц Кёстлер почти всегда находился на месте. В публикации о результатах грязелечения в Франценсбадене он вкладывал весь свой медицинский авторитет. Уникальные грязи, по его словам, помогали от кожных болезней, ревматизма, малокровия, цинги, гинекологических расстройств, геморроя и подагры. Кроме того, утверждал Кёстлер, вода в минеральных источниках Франценсбада обладала совершенно особым составом – результат вулканической и электрической активности горных пород. Стакан уникального напитка в день творил чудеса как с малокровными и чахоточными, так и с теми, кто страдал запором или недержанием. Врач обещал также «улучшение и устойчивое исцеление» от множества нервных болезней. В их числе он называл переутомление от работы, подавленность, онанизм, ипохондрию и импотенцию3.

* * *

Для начала Альфред Нобель отправился в Стокгольм. Он прибыл на место 7 августа, на следующий день после нападения Нейпира на крепость Бомарсунд на Аландских островах. Стокгольм встретил его прекрасной погодой и лишь отдельными облачками на небе. Альфред снял номер на Дроттнинггатан, навестил бабушку, а затем сел на пароход в сторону острова Даларё, чтобы навестить семейство Альсель на их летней даче. Брата матери, таможенника Людвига Альселя, он не видел с 9-летнего возраста. Мама Андриетта очень любила своего брата, об этом Альфред знал, но теперь он убедился, что и у того в гостиной на почетном месте висит портрет любимой старшей сестры. Альфред и Людвиг подружились.

В письмах домой Альфред восхищался дядей Людвигом, называя его «прекрасным и благородным» человеком. В то лето у дядюшки выдалась черная полоса в жизни. Его жена Шарлотта серьезно болела, и у их дочери Мины, писал Альфред, тоже были проблемы с легкими. Альфред встревожился, заметив, как часто у дядюшки наворачивались на глаза слезы. Его тронуло, как Людвиг все же старался изо всех сил обеспечить приятное времяпрепровождение для него и его кузин. Судя по всему, собственные недуги Альфреда за эти недели на Даларё отступили на второй план4.

Вернувшись в город, Альфред снова навестил свою бабушку Каролину Вильхельмину, которая перебралась поближе к сыну-таможеннику и жила теперь неподалеку от церкви Св. Катарины в районе Сёдер. Альфред заметил, что старушка считает каждую копейку. Похоже, ее страшила старость в нищете, и Альфред решил что-нибудь предпринять по этому поводу.

Двадцатилетнему Альфреду наверняка не терпелось увидеть, как изменилась шведская столица по сравнению с тем Стокгольмом, каким он его помнил. Его ждало разочарование. Мало что произошло, не так много нового было построено. Все только поизносилось.

Правда, некоторые технические новшества изменили облик города. Предыдущей зимой в Стокгольме появились самые первые газовые фонари, и уже полгода как существовало электрическое телеграфное сообщение между Стокгольмом и Уппсалой. Вполне вероятно, что Альфреду Нобелю продемонстрировали аппарат в новом телеграфном бюро на улице Стурчуркубринкен. Дело в том, что устанавливал это чудо майор Антон Людвиг Фанейельм – человек, выкупивший у папы Иммануила фабрику по производству резиновых изделий, когда тот семнадцатью годами ранее спешно покинул страну.

Но в одной области прежняя родина Альфреда Нобеля сильно отставала от остальных стран Европы. За исключением нескольких вагонов конки в Швеции по-прежнему не было железных дорог. Риксдаг только что отверг предложение комплексного решения строительства железных дорог в Швеции силами частных предпринимателей, внесенное инженером Адольфом Эженом фон Русеном, европейским агентом изобретателя Джона Эрикссона.

Легко предположить, что фон Русен болезненно воспринял решение риксдага. Он вернулся в Швецию, прожив долгое время в покрытой густой сетью железных дорог Англии, и несколько лет проводил за свой счет дорогостоящие исследования, чтобы разработать пакетное предложение по строительству железных дорог на родине. Парламентское большинство не возражало против железных дорог как таковых, выступив лишь против предложения фон Русена строить их на частные средства. Через несколько месяцев после визита Альфреда Нобеля в Швецию было принято решение построить важнейшие дороги за государственный счет. Начать предполагалось с участка Стокгольм – Гётеборг.

Назло фон Русену руководить строительством поручили не ему, а Нильсу Эриксону – проживающему в Швеции брату Джона Эрикссона5. Несчастному фон Русену пришлось довольствоваться агентской деятельностью, которая до сих пор не приносила особых доходов. Десятью годами позднее тот же самый Адольф Эжен фон Русен поможет Альфреду Нобелю и его отцу наладить продажу своей продукции за границу.

Приближался август, и Альфред отправился наконец в Чехию, сперва пароходом от Стокгольма до Гётеборга. В начале сентября 1854 года он прибыл во Франценсбад, чтобы начать курс лечения «водами и ваннами»6.

Дела курорта шли в гору. Год от года поток пациентов все увеличивался, правда, стремление поскорее расшириться и строить все новые корпуса негативно сказалось на качестве. Даже в дорогостоящих зданиях на стенах тут и там проступали большие пятна от сырости.

Обычный курс лечения продолжался 28 дней. Альфреду ничего не оставалось, кроме как следовать отработанной схеме. Во Франценсбаде имелось целых пять различных источников, известных под особыми именами, которые, как утверждалось, оказывали разное оздоровительное действие. Многие на всякий случай выпивали по стакану в день из каждого.

Ранним утром большинство пациентов отправлялись к Зальцквелле, где под звуки оркестра наполняли первый стакан, по словам современника, «приятной на вкус сильно газированной водой». Главным событием дня была ванна. Сначала окунались в слегка бурлящую воду источника, которая «обильно покрывала тело купающегося бисером пузырьков, мягко и приятно омывая его». Затем наступал черед черной грязевой ванны, по словам многих, напоминавшей по ощущениям большое кресло на пружинах. «Ты опускался в него постепенно и мог исполнить первый куплет народной песенки, прежде чем достигал дна», – писал автор хроники в газете Aftonbladet. Черная глина стекала с рук, а если поднять ноги, «возникало ощущение, что ты лежишь в черных облегающих панталонах».

По словам того же автора, самым большим испытанием были приемы пищи – строгая диета из супа и отварной курицы, в результате которой «малейшие признаки упитанности истреблялись на корню». Казалось, «призрак обеда проплывает мимо». Во время вечерних прогулок многие бросали жадные взгляды на тучных богемских быков, тащивших свой груз по улочкам города.

Для многих единственным лечением являлось общение. Франценсбад особо привлекал австрийцев и русских, но также скандинавов и обитателей Пруссии. Благодаря неожиданным новым знакомствам эта пестрая смесь национальностей и сословий здесь и на других курортах сформировала, по меткому выражению, «европейскую шахматную доску»7.

Альфреду Нобелю все это быстро надоело. Он не находил ни малейшего смысла ни в грязелечении, ни в ваннах, ни в поверхностной болтовне. Франценсбад был, правда, известен тем, что привлекал многих дам, однако большинство из них оказались намного старше его. Альфред откровенно скучал и писал дяде, что Стокгольм и пребывание на Даларё сказались на его здоровье лучше, чем «весь Франценсбад». От местного общества он также был не в восторге. «Легко понять, как много теряешь, когда вместо родных и друзей ты окружен случайными знакомыми, с которыми, правда, можно приятно скоротать часок-другой, но с которыми потом расстаешься, сожалея о потере не больше, чем при расставании с потертым старым пальто».

Он говорил, что скучает по дому «больше, чем мог выразить», ему не нравилось быть обузой для родителей, и он твердо решил вернуться в Санкт-Петербург до своего 21-летия в октябре, независимо от того, поправится он к тому времени или нет8.

* * *

Грязелечение никак не могло справиться с серьезными медицинскими проблемами того времени. Если в XVIII веке самым страшным заболеванием считалась черная оспа, это в XIX это звание оспаривали холера и тиф, от них не отставали сифилис с туберкулезом. В середине века казалось, что побеждает холера. За короткое время разразилась уже третья пандемия. С 1847 по 1861 год от холеры только в России умерли более миллиона человек.

С черной оспой человечеству в конце концов удалось справиться благодаря хитроумной вакцине, предложенной в 1796 году британским ученым Эдвардом Дженнером. Вакцина базировалась на многовековой азиатской традиции вводить здоровым людям в качестве защиты малые количества секрета и тканей из пустул больных. При этом здоровые чаще всего (некоторые все же умирали) заболевали лишь в легкой форме. Риск с лихвой окупался тем, что потом у них вырабатывался иммунитет.

У Дженнера возникла идея создавать тот же иммунитет, вводя содержимое пустул коровьей оспы. Опыты прошли успешно и оказались менее опасными, чем введение тканей из пустул черной оспы. Мировое признание было обеспечено.

Последующие годы – первые десятилетия XIX века – обычно называют эпохой зарождения медицины. Старые популярные методы лечения, такие как кровопускание и слабительное, начали подвергаться сомнению, и медицинская наука переместилась в лаборатории. Повышался статус медицины в стремительно развивающихся университетах.

Вместо того чтобы гадать о причинах болезни, врачи пытались теперь определить и объяснить их. В начале XIX века изобрели стетоскоп. Врачи научились слушать дыхание пациента и на удивление точно ставить диагноз: бронхит, пневмония или туберкулез. Когда прусский оптик Карл Цейсс разработал более совершенный и дешевый микроскоп, интерес к медицинскому изучению образцов тканей стал нарастать лавинообразно. В этом новом течении центральное место принадлежало профессору Юстусу фон Либиху, сыгравшему весьма важную роль в жизни обоих учителей химии Альфреда – Зинина и Пелуза. Либих перебрался в большую лабораторию при Мюнхенском университете и давал своим студентам изучать химический состав организма, разглядывать в микроскоп ткань печени и мышечную ткань животных или же секрет мочи, слез и пота.

Либих стал также одним из первых ученых, кому удалось произвести хлороформ. Это новое обезболивающее средство начали применять наравне с эфиром, и человечество дерзнуло мечтать о совершенно безболезненных хирургических вмешательствах.

Целью другой революции в медицине, происходившей в то же время, была грязь и патогенные бактерии. В конце 1840-х годов врач венской клиники родовспоможения венгр Игнац Земмельвейс сделал интересное открытие. Его ужасало число рожениц, умиравших от родильной горячки, и он заметил, что врачи часто приходили принимать роды прямо из прозекторской. Когда он ввел обязательное мытье рук в растворе хлорной извести, смертность среди рожениц сократилась в семь раз.

В 1854 году другой талантливый врач, британец Джон Сноу, попытался локализовать источники заражения во время свирепствовавшей в Лондоне эпидемии холеры. Он решил нанести на карту все известные случаи заболевания в своем квартале Сохо и попал в десятку. У всех заболевших было нечто общее: все они брали воду из одного колодца. Продолжая наносить данные на карту, Сноу нашел новые доказательства того, что вода служит распространению холеры.

Наблюдения Сноу оказали влияние на санитарное состояние города, а вот открытие Земмельвейса власти проигнорировали. Десять лет спустя он умер в психбольнице, непонятый и сломленный. Ныне многие считают его одним из главных мучеников медицинской науки.

Когда разразилась Крымская война, уже давно было известно, что эпидемия может оказаться опаснее, чем вражеское оружие. И на этот раз все опасения подтвердились. 13 сентября 1854 года французские и британские солдаты высадились в Крыму севернее Севастополя. Неделю спустя на реке Альма они вступили в первый серьезный бой с русской армией и одержали победу, однако ее цена оказалась высока. В конечном итоге потери составили несколько тысяч человек.

Огромное их число – более 70 процентов – умерли от холеры, невылеченных инфекций и других заболеваний.

Новость о победе при Альме достигла Лондона и Парижа только 1 октября. С такой задержкой пришлось смириться. Телеграфные провода были натянуты только в некоторых местах, и для передачи международных новостей по-прежнему требовались пароходы и конные посыльные. Однако техника, существовавшая на тот момент, являлась по-своему революционной, благодаря ей эта война впервые в истории сопровождалась в прессе репортажами с места действия, к тому же чуть позднее она станет первой войной, запечатленной на фотографиях. Британская пресса придерживалась на удивление независимой линии, в то время как французская подвергалась жесткой цензуре Наполеона III.

Освещение в прессе сыграло свою решающую роль. Через две недели после победного ликования газета Times ошарашила 40 000 своих читателей разоблачением, рассказав об ужасных условиях в армии, победившей при Альме. Тяжело раненные британские солдаты лежали в собственных испражнениях на соломе, смешанной с навозом. Тысячи заболевали холерой в грязных переполненных турецких бараках. Врачей не хватало, медсестер тоже, и никто не подумал о том, чтобы взять с собой хлороформ или эфир для обезболивания при многочисленных ампутациях. Даже марли для повязок не было.

Началась кампания, был создан фонд для сбора денег в пользу раненых. «Неужели в Великобритании нет сестер милосердия?» – вопрошал один из «пострадавших солдат» со страниц Times 14 октября.

«Разумеется, есть!» – подумала 34-летняя британка, заведовавшая на тот момент домом престарелых в Лондоне. Флоренс Найтингейл родилась в обеспеченной семье, ей было уготовано вполне безбедное будущее, и свое призвание она выбрала вопреки воле родителей. Ее отличали упрямство, энтузиазм и привычка добиваться своего. К тому же оказалось, что она лично знакома с военным министром.

Три дня спустя у Флоренс Найтингейл были и задание правительства, и средства. Ей предстояло отправиться в Константинополь с группой сестер милосердия, чтобы положить конец чудовищной антисанитарии. Хоть и не сразу, но Флоренс это удалось. Под строгим руководством Найтингейл смертность во временных военных госпиталях сократилась в десятки раз. Два с половиной года спустя она вернулась в Лондон как героиня. Ею восхищались, называли британской Жанной д’Арк. Так появилась профессия медсестры.

Но все это пока впереди. Когда 21 октября 1854 года в разгар Крымской войны Флоренс Найтингейл покидала Великобританию, ей было известно только одно: предстоит тяжелый труд9.

* * *

В тот же субботний день 21 октября Альфреду Нобелю исполнился 21 год, значимая дата в жизни шведского мужчины того времени. Он наконец-то достиг совершеннолетия. Ему удалось вовремя добраться домой после курса грязелечения, так что день своего рождения он отметил с Иммануилом, Андриеттой и четырьмя братьями в красивом сером деревянном доме на набережной Большой Невки. Праздники следовали один за другим – на следующий день самому младшему из братьев, Рольфу, исполнилось девять, а неделей позже четвертому брату, Эмилю, – одиннадцать.

Сразу после возвращения в Санкт-Петербург Альфред снова написал своему дяде. Дело касалось бабушки Каролины. Альфред оставил дядюшке деньги, предназначенные для помощи бабушке. Теперь он просил Людвига Альселя отдать Каролине всю сумму сразу. От матери он просил передать, чтобы дядя «не позволял старой доброй женщине слишком экономить», поскольку они всегда могут послать еще, и добавил: «Нам всем было бы так любо, если бы мы могли доставить ей хоть небольшую радость и удобство»10.

Санкт-Петербург еще не оправился от шока после потерь в Крыму. Главнокомандующий Меншиков оказался застигнутым врасплох. Он рассчитывал, что нападение союзников произойдет не раньше весны. Теперь его армии пришлось бежать, и казалось, что падение Севастополя, главной военной базы русских, – вопрос нескольких дней.

На князя Меншикова, так много значившего для семьи Нобель, посыпались обвинения в несостоятельности. Ему пришлось лично нести ответственность за военные неудачи. Слава за укрепление Севастополя, благодаря которому поражение в последний момент превратилось в длительную осаду, досталась другим.

Николай I пребывал в глубокой депрессии. Он не мог ни спать, ни есть, и его не раз заставали плачущим как дитя, хотя в обычной жизни он с презрением относился к проявлениям мужской слабости. «Одного вида суверена достаточно, чтобы разбить сердце», – писала одна из придворных дам. В других проснулся боевой дух. Разве России не удалось превратить угрозу поражения в победу во время войны с Наполеоном?

Оснащение русской армии продолжалось. И опять к работе привлекли семью Нобель. В январе 1855 года компания Nobel & Söner подписала контракт с русским Военным министерством на установку еще 1160 морских мин в водах вокруг города Або и крепости Свеаборг в Гельсингфорсе. Вознаграждение было астрономическое, 116 000 рублей. Одновременно продолжалось производство паровых двигателей для трех новых военных кораблей. Год уже прошел, все шло к тому, что они будут готовы не раньше осени.

Альфреду Нобелю выпала неблагодарная задача писать в Военное министерство, объясняя трудности с двигателями так, чтобы все в целом выглядело как успех. И дела обстояли неплохо, ведь теперь в фирме работали более 1000 человек, в основном приглашенных из Пруссии. Завод расширился, все мелкие литейные заказы были выполнены, деньги вложены в паровой молот – предстояли большие работы, – и он уже прибыл на место. От ударов молота сотрясались все дома в квартале (что заставило соседей писать жалобы).

Правильно понятые письма Альфреда могли внушить оптимизм: русская армия понесла временные потери, однако она неуклонно совершенствуется.

Между тем с Николаем I все обстояло совсем иначе. После осмотра маршевых батальонов при двадцатиградусном морозе правитель заболел воспалением легких. Второго марта 1855 года он закончил земной путь в своем кабинете в Зимнем дворце. Его последние слова, обращенные к сыну Александру, были «Держи крепко!»[17].

Среди последних документов, подписанных Николаем I, решение об увольнении военного губернатора крымского Севастополя князя Александра Сергеевича Меншикова, покровителя семьи Нобель11.

* * *

Царствование императора Александра II принесло более светлые времена. «Долгая лета молодому Царю!» – восторженно воскликнул Альфред Нобель в одном из стихотворений несколько лет спустя. Он описал Александра как светлый образ «честного человека», который (в отличие от Николая I) был наделен совестью12. Недавно коронованный император в первый год пребывания на троне удостоит заводчика Иммануила Нобеля императорской золотой медали «За усердие». Он также наградит его орденом Станислава третьей степени13.

Поначалу казалось, что 1855 год сложится для семейства Нобель удачно. Людвиг все же набрался смелости, написал дяде Людвигу Альселю и попросил руки кузины Мины. «Мама на седьмом небе и кажется такой довольной и счастливой, словно ей самой 18, и она собирается праздновать собственную свадьбу, и папа тоже», – писал Альфред дяде14.

Наконец-то у них в семье появится девочка, думали Иммануил и Андриетта. Лишь бы поскорее наступил мир, да Мина поправилась от своей легочной болезни, ибо до того свадьбы не получится15.

Зима выдалась студеная. На этот раз Роберту и его людям пришлось делать проруби во льду, когда в конце марта они принялись ставить тысячу мин у Або и форта Свеаборг возле Гельсингфорса. Вскоре объем заказа увеличился: Александр II посетил Кронштадт и решил оградить и эту крепость еще тремястами минами Нобеля16.

Мера очень своевременная. Великобритания и Франция наметили повторную атаку в Балтийском море, планируя захватить в первую очередь Кронштадт и Свеаборг. Британские корабли уже тронулись в путь.

На этот раз Альфред пропустил все самое интересное. На несколько недель он отправился к поставщикам «в глубь России». Поездка стала испытанием. Как описал потом Альфред, ему пришлось посещать места, где «все замерзло» и где у него не было «ни чернил, ни пера, ни мыслей»17.

Когда в конце мая он возвратился в Санкт-Петербург, над компанией Nobel & Söner уже сгустились тучи. Некоторые из прошлогодних мин остались в воде вокруг Кронштадта. Когда сошел лед, они оторвались и плавали по воле волн. Русский фельдфебель имел неосторожность поднять мину, выброшенную на берег, первая катастрофа случилась, когда мина взорвалась у него в руках. Фельдфебель находился между жизнью и смертью, десять стоявших рядом солдат лишились зрения, еще десять получили ранения и ожоги.

Рапорты о плавающих минах продолжали поступать. Через некоторое время характер сообщений изменился. Дело в том, что многие мины оказались совершенно испорченными и не опасными для неприятеля – еще более страшная катастрофа. Когда плавающие прохудившиеся мины выловили еще и в Свеаборге, русский генерал-майор рассердился и потребовал, чтобы заводчик Нобель прибыл лично и провел инспекцию своих мин18.

К этому моменту объединенный британско-французский флот снова бросил якоря неподалеку от Кронштадта, и его мачты были прекрасно видны обитателям столицы. В Санкт-Петербурге корабли союзников стали рассматривать как ежегодное летнее увеселение. Один русский капитан даже устроил на своем корабле бал, предлагая гостям прекрасный вид на неприятельские суда.

Альфред Нобель воспринимал Кронштадт как место, где «никакие воспоминания не оживляют души». Он терпеть не мог бывать там. «На самом деле я не знаю места пустыннее и скучнее, но здесь, в России, всегда приходится следовать поговорке, что служение короне прежде служения Богу»19.

Союзники колебались. Британцы получили сведения разведки, что русские укрепили свою оборону пароходами и почти тысячей мин. В отчетах домой британцы описывали, как эти мины активируются химическим путем за счет легкого контакта. Они сочли, что пытаться убрать их – слишком опасная затея. Новый главнокомандующий Дандас писал, что в данной ситуации не может рекомендовать штурм. На этот раз осторожность была воспринята без возражений. Флот снова повернул назад.

Два британских корабля подорвались на минах, судя по всему, не получив при этом особо серьезных повреждений. Несколько недель спустя союзники в качестве самоутешения уничтожили базу русского флота в Свеаборге.

* * *

В Петербурге население страдало от отсутствия надежной информации с главного фронта в Крыму. Военных корреспондентов тогда не существовало. Краткие новости, подвергшиеся суровой цензуре, обычно запаздывали на две-три недели, а после их стилистической обработки в Зимнем дворце даже явные поражения превращались в «тактические отступления».

На позднем этапе войны Петербург и Севастополь связал электрический телеграф, но и здесь британцы на шаг опережали русских. Весной они проложили в Черном море подводный кабель и теперь могли прямо с поля боя передавать новости военному командованию в Лондон по телеграфу за несколько часов.

В осажденном Севастополе среди русских солдат находился молодой писатель, попытавшийся заполнить информационный вакуум литературными описаниями. Ему было двадцать восемь лет, и звали его Лев Толстой. Много лет спустя он стал одним из важнейших претендентов на первую Нобелевскую премию в области литературы (1901).

В июне 1855 года Толстой опубликовал свой первый, весьма оптимистичный рассказ «Севастополь в декабре месяце», имевший колоссальный резонанс. Никогда ранее русскому читателю не предлагалось такого правдивого описания тягот войны. Даже император остался доволен. Но, когда в последующих рассказах Толстой описывал весенние сражения, тон стал более мрачным:

Сотни свежих окровавленных тел людей, за два часа тому назад полных разнообразных, высоких и мелких надежд и желаний, с окоченелыми членами, лежали на росистой цветущей долине, отделяющей бастион от траншеи, и на ровном полу часовни Мертвых в Севастополе; сотни людей – с проклятиями и молитвами на пересохших устах – ползали, ворочались и стонали, – одни между трупами на цветущей долине, другие на носилках, на койках и на окровавленном полу перевязочного пункта; а все так же, как и в прежние дни, загорелась зарница над Сапун-горою, побледнели мерцающие звезды, потянул белый туман с шумящего темного моря, зажглась алая заря на востоке, разбежались багровые длинные тучки по светло-лазурному горизонту, и все так же, как и в прежние дни, обещая радость, любовь и счастье всему ожившему миру, выплыло могучее, прекрасное светило.

В своем новом рассказе Толстой осудил войну, назвал ее безумием. Он дерзнул даже предложить альтернативное решение конфликта, призванное радикально уменьшить число убитых. Почему бы не обязать каждую армию, полагал писатель, постепенно убирать по одному солдату, пока не останется только двое – защитник и нападающий. «И тогда, ежели уж действительно сложные политические вопросы между разумными представителями разумных созданий должны решаться дракой, пускай бы подрались эти два солдата».

В конце он поднимает вопрос, кто из отважных солдат в его рассказе – настоящий герой. И сам отвечает: «Герой же моей повести, которого я люблю всеми силами души, которого старался воспроизвести во всей красоте его и который всегда был, есть и будет прекрасен, – правда»20.

* * *

Планов улучшения электрического телеграфного сообщения в России было хоть отбавляй. За несколько месяцев до смерти Николая I его посетил американский предприниматель, утверждавший, что занимался телеграфными линиями еще со времен первого эксперимента Сэмюэла Морзе в США в 1844 году. Теперь американец хотел связать Россию с остальным миром. Предпринимателя звали Талиаферро Престон Шаффнер, у себя на родине он прославился необычайно гибким отношением к правде. Шаффнер, юрист из Кентукки лет сорока, с темными курчавыми волосами, наделенный завидным красноречием, обладал потрясающей способностью менять тему разговора и появлялся, словно джокер, в самых неожиданных ситуациях. Со временем Альфреду Нобелю еще не раз придется столкнуться с этим человеком.

Электрический телеграф стал последней сенсацией, потому и авантюристов находилось много. В последние годы телеграф стремительно распространялся по свету, опутывая землю паутиной проводов, нередко идущих через государственные границы.

Самым последним сенсационным проектом стала попытка проложить телеграфный кабель под Атлантическим океаном. Мечту соединить Северную Америку и Европу электрической телеграфной линией долгое время считали несбыточной и технически невыполнимой, но в 1854 году несколько первопроходцев объединились для первой серьезной попытки ее осуществить. Талиаферро Шаффнер сразу почуял выгоду. Он тут же примкнул к группе и сумел удержаться, хотя инициаторы с самого начала указали ему на дверь. Во время европейского турне 1854–1855 годов он продвигал свой вклад в атлантический кабель – его европейское ответвление. И делал он это задолго до того, как фирма The Atlantic Telegraph Company была официально зарегистрирована.

Излишней скромностью добряк Шаффнер не отличался. Американец представлял телеграфный кабель, проходивший через Гренландию и Исландию в Данию и Норвегию, а затем через Швецию и Финляндию в Россию. Во время своего турне он повстречался в том числе со шведским королем Оскаром I и договорился о концессии на проведение атлантического кабеля через Швецию.

«Реализация этого масштабного предприятия будет иметь последствия, лежащие далеко за пределами человеческого воображения. Это делает нас в состоянии иметь ежедневное общение со всеми цивилизованными нациями на земле», – восклицала американская газета Boston Post в восторженной статье, приведенной в шведской Aftonbladet в 1855 году21.

Пока проект строился в основном на обещаниях. Работающее телеграфное сообщение между континентами появится лишь десять лет спустя.

Предприниматель Шаффнер оставался в Петербурге полгода, пребывая в восторге от императора, которого, как он писал, «обожествляли его подданные, видящие в нем отца». Визитов тоже было сделано немало. Среди прочего, Шаффнер съездил в Кронштадт и высоко оценил вооружение и минирование22. Кроме того, по его собственным словам, он посетил завод семейства Нобель. Позднее на судебном процессе Шаффнер будет утверждать, что именно во время этого визита он впервые познакомился с нитроглицерином, но «никто из них не знал, как заставить его взрываться». Однако есть свидетельства, что он солгал23.

Вернувшись в США, Шаффнер хвалился журналистам, что ему удалось подписать с русским царем контракт на 26 млн долларов о проведении телеграфа. За это вымышленное достижение он удостоился широкого внимания. Хотя в некоторых местных американских газетах вздыхали: «Мы хорошо знаем мистера Таля П. Шаффнера и дождались бы донесений из России, прежде чем верить в его истории, сочиненные им самим. Его 26 млн – чистейшей воды вымысел, готовы поспорить»24.

Десять лет спустя Талиаферро Престон Шаффнер снова появится в семье Нобель – на этот раз в качестве «эксперта» по подводным минам и нитроглицерину.

* * *

Осень 1855 года принесла с собой испытания – как на войне, так и в семье Нобель. Внезапно удары судьбы посыпались один за другим. Все началось 8 сентября около полудня. После года осады десять французских дивизионов пробились к бастиону на Малаховом кургане под Севастополем, русской базе в Крыму. Под звуки Марсельезы в исполнении армейского оркестра 9000 французских солдат подбежали к бастиону и застигли врасплох русских, которые в панике бежали. Несколько минут спустя на башне уже развевался французский флаг. Город Севастополь, который в результате тяжелых бомбардировок уже выглядел как после землетрясения, пал на следующий день. Крымская война шла к концу, и никакие словеса в мире не могли описать унижения русских.

В Париже со временем в честь большого триумфа назвали две улицы: Севастопольский бульвар (Boulevard Sébastopol) и авеню Малахов (Avenue Malakoff), на которой двадцать лет спустя Альфред Нобель приобретет себе дом.

В сентябре 1855 года на завод компании Nobel & Söner обрушились новые беды. Жалобы российских военных на мины Нобеля не прекращались. Мало того что некоторые из них треснули, но и те, что держались, похоже, вышли из строя, поскольку порох в них промок. В итоге выяснилось, что в 231 из 260 обследованных мин порох скис25.

Одновременно на заводе произошло небольшое восстание литейщиков и жестянщиков, которых Нобелю с большим трудом удалось привезти из Пруссии. Пруссаки не приходили на работу, сквернословили и выступали против всех правил. В один прекрасный день Иммануилу Нобелю пришлось вызвать полицию, чтобы выставить за ворота одного из самых злостных нарушителей порядка.

Уже из-за одного этого окончательная готовность паровых двигателей оказалась под угрозой, особенно учитывая, что Нобель только что обязался изготовить моторы для пяти корветов. Но настоящая беда ждала впереди. Ночью в середине октября в литейной мастерской завода Nobel & Söner разразился пожар. Все работы пришлось приостановить, так как частично пострадал новый паровой молот. Для его восстановления требовалось не менее трех месяцев26.

Людвиг Нобель начал задумываться, не перевешивают ли минусы отцовской деятельности ее плюсы. «Новые изобретения, конечно, весьма полезны для страны, но мало кому удается воспользоваться ими, – писал он в это время в частном письме. – Чтобы заработать деньги, следует производить то, что уже принято в обиходе… продукцию, которая уже широко используется и в прибыльности которой можно быть уверенным»27.

Альфред пытался держать марку. Во всяком случае, он не допустил задержки с поставками новых печей, заказанных военным ведомством для Кронштадта до наступления холодов. Похоже, в ответ на невзгоды семьи он стал работать еще больше. Он рано вставал, поздно ложился, и остальные в его окружении за ним не поспевали. Братья начали волноваться по поводу его слишком интенсивного рабочего графика. Очевидно было, что слабое здоровье Альфреда может пострадать28.

Но в среду 28 ноября все рухнуло. В среду 28 ноября черная как смоль зимняя тьма опустилась на всю семью, и для мамы Андриетты мрак уже никогда больше не рассеется. В среду 28 ноября 1855 года умер младший сын, 10-летний Рольф Нобель. Это все, что нам известно. В письмах не упоминается ни о какой болезни, ни о каком несчастном случае. Только бесконечное горе.

Иммануилу Нобелю вскоре должно было исполниться 55, и он был, по его собственным словам, «бел как лунь». Перед Рождеством он написал шурину о безграничном отчаянии своей любимой Андриетты. Она уже начала понемногу приходить в себя, однако смерть ребенка тяжело пережить, если вообще возможно. Иммануил утешал ее брата, что она, несмотря на горе, стала еще красивее, чем когда-либо29.

В оставшиеся годы, проведенные супругами Нобель в Санкт-Петербурге, на их долю выпало немного светлых дней. Капитуляция России и Парижский мирный договор с точки зрения судьбы семейного предприятия к таковым не относились. Александр II преобразовал громоздкую военную бюрократию. Теперь семейству Нобель приходилось иметь дело с новыми незнакомыми чиновниками, не знавшими ни о каких обещаниях в прежних контрактах. Зачем заказывать дорогие паровые двигатели в санкт-петербургской фирме, если окончание войны снова открыло пути для торговли с заграницей?

Одновременно властям стали поступать жалобы от соседей на грохот, доносившийся с завода Нобеля. Они утверждали, что от нового парового молота сотрясается весь квартал, что угрожает как зданиям, так и здоровью обитателей соседних домов.

Если раньше Нобели с трудом успевали выполнить государственные заказы, то теперь им пришлось испытать сомнительное удовольствие, когда они полностью прекратились. Семья пережила тяжелое потрясение. Они выложились на все сто. Выручили царя в чрезвычайной ситуации в обмен на обещания будущих заказов. Расширили завод, приняли на работу тысячу человек и закупили дорогостоящее оборудование. Кроме того, двигатели, которые они только что поставили для корветов и русских боевых кораблей «Ретвизан», «Гангут» и «Воля», прошли испытания с наилучшей оценкой30.

Но разве это помогло? Из морского министерства – ни строчки.

Деньги буквально утекали из кассы компании Nobel & Söner, и вскоре дали о себе знать старые займы и закладные, в том числе бывшего партнера – Огарева. Положение становилось все более серьезным. В августе 1856-го Иммануил, Андриетта и их младший сын Эмиль отправились в Швецию, чтобы набраться сил в доме шурина и брата Людвига Альселя. Они пробыли там несколько недель, и Иммануил уже начал подумывать над тем, чтобы в крайнем случае заполнить дыры в семейном бюджете экспортом русских телячьих отбивных, индюшек, глухарей и куропаток.

В сентябре они вернулись домой, после на редкость тяжелого плавания в шторм через Балтийское море. Однако ситуация нисколько не улучшилась, наоборот. Компания Nobel & Söner обратилась в Министерство финансов за экстренной ссудой, однако получила лишь треть запрошенной суммы. Новых заказов не намечалось, а старые уже были выполнены. В октябре гигантский завод почти полностью простаивал. Одновременно до них дошли слухи, что правительство разместило большой заказ за границей.

Нобель изложил всю серьезность ситуации в письме в Военно-морское министерство. Нарушение обещаний, писал он, грозит семье Нобель полным разорением. Иммануил напомнил об обещаниях в брошюре, разосланной в начале войны. Без кредита и без обещанных заказов у расширенного по требованию правительства огромного завода стоимостью в 700 000 рублей оставался один выход: банкротство!

«Было бы естественно предполагать, что усилия по созданию одной совершенно новой отрасли были хотя бы вознаграждены привилегиями, соответствующими вложениям, – писал он с горечью и отчаянием в личном письме. – Сейчас завод несет убытки в размере 30 000 ежемесячно. <…> Скоро я буду вынужден уволить всех своих рабочих и продать предприятие за любую цену»31.

Иммануил испробовал все средства. Дважды обращался он к великому князю Константину, младшему брату Александра II, с просьбой поговорить с императором. Теперь требовался кредит на 300 000 рублей, чтобы Нобель мог справиться с ситуацией. Ответ великого князя был кратким: «По причине ни с чем не сравнимой благосклонности, оказанной ранее, я об этом просить не могу».

Отказ великого князя, похоже, затерялся в недрах бюрократической махины. Первого января 1857 года Иммануил Нобель все еще не получил ответа32. Взяв быка за рога, он написал, что обещание правительства о последующих заказах должно восприниматься как обязательство. Поэтому вопрос не в том, будут ли средства выплачены, а в том, когда и в каком объеме. «Я должен это знать, чтобы принять решение, продолжит завод жить или умрет», – писал он.

И вот пришел ответ. Военно-морское министерство заявило, что его претензии на особое отношение необоснованны, а брошюра, о которой он говорит, была послана не ему одному и что русское правительство никогда не обещало ничего иного, нежели закупать «самое лучшее и самое дешевое». Компания Nobel & Söner перестала быть лучшей и самой дешевой.

Однако в качестве жеста доброй воли министерство добавило: в 1853 году при объявлении войны Нобель все же первым откликнулся на призыв правительства. Если ему придется закрыть свой завод, министерство готово помочь и выкупить у него его инструменты. Они могут пригодиться другим поставщикам33.

Это послание поразило Иммануила Нобеля как удар грома и, как он позднее выразился, «чуть было не стоило мне остатка жизненных сил, которые во мне еще сохранились» Потрясение совершенно выбило его из колеи. Он впал в «полнейшую апатию», которая продолжалась три месяца34.

* * *

Выражаясь современным языком, можно сказать, что от переутомления и неприятностей у Иммануила Нобеля возникли выгорание и депрессия. Это так понятно, однако, как часто бывает, случилось очень не вовремя. В ситуации столь острого кризиса для спасения компании Nobel & Söner требовались незамедлительные действия.

Я размышляю над тем, о чем говорили и думали в семье. Как они вырвутся из западни, если главный человек в фирме сошел с дистанции? Совсем не в духе Нобелей было просто сдаться.

Намек на ответ нашелся в Военно-морском архиве Санкт-Петербурга в нескольких документах, касающихся переделки кованых решеток в Кронштадте. Иммануилу удалось собраться настолько, что он выписал доверенность на своего третьего сына Альфреда Нобеля. Она датирована 12 февраля 1857 года и написана по-русски:

Любезный сын мой, Альфред Эмануилович! По обширности дел моих уполномочиваю я Вас как во время отсутствия моего, так и пребывания здесь в С.-Петербурге управлять и распоряжаться всеми делами моими везде, где я сам на то законное право имею представлять, получать и переменять залоги и деньги, принимать казенные подряды и частные работы, заключать вместо меня условия и контракты как по казенным подрядам, так и с частными лицами, приобретать покупкою, равно как и другого рода сделками, движимое и недвижимое имущество везде, где Вам заблагорассудится, и продавать оное. Управлять моими заводами, если найдете нужным, то устраивать новые всякого рода фабрики и заводы, и действовать на оные вместо меня. Заемные письма и всякого рода обязательства от моего имени давать и на мое имя брать, совершать купчие крепости на мое имя и везде действовать и подписывать за меня под все вообще документы по всем торговым моим делам; назначать от себя поверенных, давать им доверенности и оные уничтожать, и вообще действовать по 1 число февраля 1858 года, как Вы для интереса моего сочтете полезным. Все же, что Вы от сего дня по вышеозначенное число законно учините, я признаю, как сделанное самим мною, и ни в чем спорить и прекословить не буду.

Остаюсь Вам доброжелательным

Ваш отец

С.-Петербургский 1-й гильдии купец Эмануил Нобель35.

Из документа явствует, что составить доверенность папе помогал Людвиг. В своих записях я вижу, что старшие братья той весной находились в отъезде. На практике это означает, что 23-летний Альфред Нобель стал связующим звеном, фактически генеральным директором фирмы в самый критический для семейного предприятия период. Какая невероятная ответственность легла на его юные плечи!

* * *

Людвиг Нобель видел, как тяготы подрывают здоровье брата. В конце концов он всерьез обеспокоился. Перед отъездом из Петербурга он написал Роберту, попросив его как можно скорее вернуться домой. «Альфред работает с перенапряжением, и это так подрывает его силы, что я начинаю испытывать за него серьезные опасения. Его старые хвори слишком часто дают о себе знать, и это очень его ослабляет, как и его желудок, который постоянно в расстройстве»36.

Задача Альфреда осложнялась еще и тем, что их отец постоянными нападками и обвинениями испортил отношения со всеми, с кем только мог. В министерствах стонали и вздыхали при упоминании его имени, устав от его бесконечных упреков. Один государственный чиновник заявил потом, что поведение и выражения Иммануила были такого рода, что министерство не могло «добровольно иметь с ним какие бы то ни было дела, не утратив достоинства»37.

В мае 1857 года Альфред в отчаянии написал Роберту несколько писем, в которых жаловался на то, что отец «сорвал» еще один многообещающий госзаказ своей «несговорчивостью и постоянными возражениями». Получить другую работу было, по мнению Альфреда, столь же вероятно, как то, что «жареные рябчики сами в рот прилетят». Раз за разом он призывал брата возвращаться как можно скорее, особенно учитывая, что на Людвига теперь, похоже, нельзя полагаться. Людвига тоже подводило здоровье, к тому же он, по мнению Альфреда, «не умеет руководить людьми»38.

Письма Роберта той весны, насколько известно, не сохранились. По тону Альфреда легко догадаться, что брат либо отвечает кратко и по делу, либо не отвечает совсем. Можно догадаться, что не обошлось без соперничества. Может быть, старшим братьям не по нраву, что всем заправляет юный Альфред?

К счастью, Иммануил со временем пришел в себя, хотя настроение оставляло желать лучшего. Компания Nobel & Söner попыталась спасти положение, обратившись к частному сектору, и им удалось получить несколько заказов, на время остановивших падение. К ним относились поставки паровых двигателей для двадцати кораблей, ходивших по Волге и Каспийскому мору. Когда в Санкт-Петербурге открылось регулярное пароходное движение по Неве и Невке, корабли также заказали семейному предприятию Нобелей39.

Альфред попытал счастья с собственными изобретениями. В сентябре 1857-го он получил свой первый патент на «прибор для измерения газа», который, однако, не оставил особых следов ни на рынке, ни в его душе. Альфред продолжал работать над аппаратом, который измерял жидкости, – возможно, вдохновленный третьей премией Джона Эрикссона на Лондонской выставке в 1851 году за портативный барометр. Мы знаем также, что его отправили в Париж и Лондон на поиск инвесторов для компании Nobel & Söner. Однако банкиры не заинтересовались. Ни один проект так и не удалось запустить40.

Когда Людвиг Нобель и его Мина венчались 7 октября 1858 года, дни компании Nobel & Söner уже были сочтены. В следующем году ликвидация семейного предприятия продолжалась, и Иммануил с Андриеттой не видели иного выхода, кроме как планировать переезд обратно в Швецию.

Они остались в Петербурге до конца лета и дождались рождения первого внука. Людвиг и Мина, поселившиеся в Санкт-Петербурге, назвали первенца Эмануэлем в честь деда. Похоже, в первое время с новорожденным обращались как с фарфоровой куклой. Людвиг знал, что такое рожать детей в нездоровом климате построенного на болоте города. По семейному преданию, малыша Эмануэля обкладывали ватой, купали в кипяченой воде и клали «на изразцовую печь в коробке от сигар»41.

Ликвидаторы поручили новоиспеченному отцу, Людвигу Нобелю, управлять заводом в процессе его закрытия. Роберт остался, чтобы помочь брату. Альфред тоже был с ними, однако летом 1879 года он так болел, что Иммануил даже опасался за его жизнь.

Заканчивался 20-летний период, проведенный Иммануилом в России. Онако похоже, что решение об отъезде приняли внезапно. Альфред, которому было почти двадцать шесть, обиделся, что его оставили больным. Неужели отец не питает к нему любви? Неужели страх пересилил чувства к сыну?42

Иммануил, Андриетта и 16-летний брат Эмиль навсегда покинули Санкт-Петербург. С тяжелым сердцем уезжали они из этого города. Из восьми детей в живых осталась половина. Из родившихся в Петербурге выжил только Эмиль.

Осенью 1859 года Иммануил возвратился в Швецию – вытесненный с рынка, обманутый и вновь разорившийся. Ему было 58, Андриетте почти 56. В канун Рождества Людвигу предстояло подписать первые бумаги в процессе ликвидации предприятия в Санкт-Петербурге. Затем трое братьев собрались в родительском доме на берегу Большой Невки, поели каши и выпили по бокалу шампанского за здоровье отсутствующих43.

Они вышли из игры, однако упрямо отказывались рассматривать свое поражение как естественный процесс вытеснения слабых сильными в борьбе за выживание. Они не успели прочитать новую книгу, посвященную теме, о которой говорили все. И это упущение они намеревались наверстать.

* * *

В то время у всех на устах была книга «Происхождение видов» британского биолога Чарльза Дарвина, опубликованная поздней осенью 1859 года. Рассказывалось в ней о животном мире, но теория эволюции Дарвина и «естественного отбора» перевернула человеческое мышление во многих других областях. Бестселлер, которому предстояло стать важнейшим научным трудом XIX века, вызвал гневное возмущение Церкви. Вскоре эти теории стали применять для объяснения развития человека, общественной жизни и даже международных конфликтов. Кто знает, может быть, и в Санкт-Петербурге произошла эволюция военно-промышленного комплекса?

Несколько десятилетий Чарльз Дарвин ждал своего часа. По иронии судьбы именно конкуренция вынудила британского биолога поспешить наконец с публикацией. Осенью 1859 года дело не терпело отлагательств. Другой ученый, Альфред Уоллес, уже приближался к тем же выводам относительно принципов эволюции.

Уоллес оказался невероятно близок к тому, чтобы опередить Дарвина и отнять у него честь открытия. В июле 1858 года он послал свою рукопись Дарвину, чтобы спросить его мнения. Потрясенный тем, что ему довелось увидеть труд всей своей жизни за чужой подписью, Дарвин передал рукопись двум коллегам в надежде, что они помогут ему. Ему совсем не хотелось самому стать иллюстрацией того процесса отбора, который он описывал. Коллеги нашли вполне благопристойное решение. Обе работы – свежую рукопись Уоллеса и рукопись Дарвина 1840-х годов – они представили Лондонскому Линнеевскому обществу. Таким образом, признание за одно из важнейших открытий в истории досталось Чарльзу Дарвину. Уоллес и сам с удовольствием называл теорию дарвинизмом.

Успех книги «Происхождение видов», когда она в 1859 году увидела свет, потряс Дарвина, сам автор считал свою книгу суховатой. Она раскупалась мгновенно тираж за тиражом. Со временем этот труд увидел свет на всех европейских языках.

Главным понятием эволюционной теории Дарвина стал естественный отбор, по словам ученого – решающая движущая сила в развитии видов. Дарвин описал его как борьбу за выживание, в которой наиболее приспособленные всегда выходили победителями. Таким образом, слабые признаки постепенно отсеивались, и вид развивался.

Дарвин писал лишь о животном мире, вероятно желая избежать откровенной провокации в отношении библейского мифа о сотворении мира. В том, что касалось человеческого вида, он позволил себе лишь замечание, что эта теория, пожалуй, прольет свет также «на происхождение человека и его историю». И вот какими словами заканчивалась книга: «Есть величие в этом воззрении, по которому жизнь с ее различными проявлениями Творец первоначально вдохнул в одну или ограниченное число форм; и между тем как наша планета продолжает вращаться согласно неизменным законам тяготения, из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм»44[18]. Вопрос повис в воздухе: если верить Библии, Господь создал человека по своему образу и подобию. Значит, человек был совершенен с самого начала, а не развивался постепенно, тем более от обезьяны?

Дарвин ни словом не упомянул обезьяну как эволюционного предка человека. Однако его теорий вполне хватило, чтобы привести в движение мысли в других головах. Как написал один из первых рецензентов: «Если обезьяна стала человеком, то кем же тогда может стать человек?»

В апреле 1860-го эволюционную теорию из «Происхождения видов» представили на ежегодном собрании шведской академии наук как научный триумф. Член академии Ловен был тронут почти до слез колоссальным научным вкладом Дарвина и его мужеством: «Счастливо разрешенная загадка сохранит имя того, кто предпочел не останавливаться перед непреодолимыми трудностями, а покорить высоту, которая мало кому покорялась, и с нее оглядеться вокруг».

Даже Церковь выступила не только с осуждением. Дарвин создал основу для такой терпимости своей трактовкой, согласно которой эволюция и была творением Божьим с самого начала. Лично он увидел в успехе своего труда подтверждение того, что двадцать лет двигался по правильному пути. Наконец-то время пришло. Вероятно, эволюция сделала свое дело и в умах людей. Борьба за выживание, как и указывал Дарвин, куда жестче шла внутри вида, чем между видами. Естественный отбор всегда происходил в более жестких формах среди существ, живших в похожих условиях45.

* * *

Когда Иммануил и Андриетта уехали из Петербурга, Людвиг и Мина временно поселились в доме на набережной Большой Невки. Сестра Мины Лоттен, приехавшая на год ранее из Стокгольма, тоже проживала с ними. Между тем холостяки – 30-летний Роберт и 26-летний Альфред – сняли у делового знакомого четырехкомнатную квартиру с кухней на другом берегу Невы, неподалеку от первого дома Нобелей в Петербурге.

Совместное проживание не всегда складывалось безоблачно.

Братья не совсем обнищали и могли позволить себе держать слугу по имени Степан. Поначалу они имели обыкновение регулярно мыться в бане в городе и пить квас. В остальном для развлечений и наслаждений оставалось мало пространства, если судить по кассовым книгам Роберта того времени. Роберт позволял себе иногда нюхательный табак, папиросы (русские сигареты) и «гаванские сигары». Иногда упоминались устрицы, отдельные балы и посещение кафешантанов. У Альфреда большая часть денег уходила на посещение врачей, лечение и диеты. Он покупал пиявок, чай из бузины, корень ревеня и горькую воду для полоскания горла. Некий «Доктор Барч» выставил ему счет за 25 (!) визитов46.

Похоже, отношения между двумя братьями иногда становились напряженными. Причина размолвок звалась Паулина Леннгрен – очаровательная 19-летняя девушка из Гельсингфорса. Отец Паулины Карл Леннгрен, богатый фабрикант, владелец завода по производству кирпича и нескольких домов, когда-то финансировал первую поездку Иммануила в Россию и с тех пор оставался ближайшим другом семьи.

Обстоятельства этой истории до конца неясны. Так или иначе, в августе 1859 года Паулина приехала Санкт-Петербург. Возможно, последний акт этой пьесы разыгрался во время ее прощального визита к Иммануилу и Андриетте или же местом действия стала квартира Людвига и Мины, где для братьев Роберта и Альфреда дверь всегда была открыта.

Во всяком случае, в понедельник 29 августа произошло нечто, после чего Роберт просидел до четырех утра за написанием письма к Паулине. А это «нечто» заключалось в том, что Альфред попросил Паулину о разговоре. Он должен был состояться во вторник. Из письма явствует, что Паулина ранее не только не отвергала желание Альфреда общаться с ней, а прямо-таки поощряла его (или ее поведение могло быть так истолковано). Нам известно также, что оба заводили разговор на тему любви.

Когда эти сведения дошли до Роберта, тот впал в отчаяние. Дело в том, что у него имелись свои планы в отношении Паулины. В последний момент он поспешил объяснить 19-летней девушке, что Альфред – не единственный, кто интересуется ею. Эти слова тронули Паулину, но и сбили с толку. Теперь Роберт хотел помочь ей отказать брату Альфреду – лучше прямо во время предстоящего разговора.

В письме он заходит так далеко, что надиктовывает ее реплики и предписывает выражение чувств. По мнению Роберта, Паулине нужно выглядеть радостной, однако она должна сказать Альфреду, что их разговор станет последним, что она совершила ошибку, не будучи с ним откровенной с самого начала. Продолжение, как представлял себе Роберт, будет выглядеть так: «Я должна была сразу сказать, что люблю вашего брата или кого-то другого, но меня так запугали разговорами о вашем тяжелом нраве и меланхолии, подрывающей ваше здоровье, что я не решилась сказать вам правду».

Далее, по сценарию Роберта, Паулина должна была сообщить Альфреду, что кое-что произошло, не говоря, что именно. Просто дать понять, что теперь она может рассказать ему правду, чтобы «не стать на всю оставшуюся жизнь несчастной жертвой, не имея возможности сделать вас счастливым».

Сочиняя письмо, Роберт сильно разгорячился. Он предложил Паулине следующую реплику, которая, как он знал, вонзится в сердце брата, как нож. Вот что она должна была сказать: «Я никогда не испытывала к вам ни малейшей любви, и вы не можете на нее рассчитывать, поскольку мы не симпатизируем друг другу. <…> Еще до знакомства с вами я любила Роберта и знала и знаю, что он тоже меня любит».

Тут Роберт остановился. Наверное, ему все же следовало предложить Альфреду альтернативное решение? Под конец он решил вложить в уста Паулины последнюю реплику: «Поскольку провидение спасло нас от того, чтобы стать несчастными, я хотела бы дать вам, господин Альфред, добрый совет… как можно скорее жениться на красивой девушке с веселым нравом, например на Лоттен. Я уверена, что она сделает вас счастливым».

Заканчивая письмо, Роберт просит Паулину написать ему «несколько строк» о том, как все прошло, и отдать ему за ужином. В постскриптуме он добавляет, что если она не решается следовать всем его директивам, то пусть лучше совсем избегает разговора с Альфредом.

Паулине было всего 19, она находилась вдали от дома. Многое говорит за то, что она выбрала последний вариант. Что она испытывала в тот момент и как отнеслась к тому, что события вдруг стали развиваться с неимоверной скоростью? Это скрыто от нас во мраке. Но Роберт получил ее «да».

Пять дней спустя Роберт заручился согласием отца Паулины Карла Леннгрена и написал ее матери по тому же поводу. Он попросил Паулину не рассказывать о сватовстве Альфреду, по крайней мере пока. Только «держаться с ним как можно холоднее; это лучший способ привести его в чувство»47.

* * *

Между тем Альфред погрузился в книги. Пройдя стадию высокого романтизма, европейская литература двигалась в сторону реализма и социальной критики. В Великобритании ранние описания нищеты, созданные Чарльзом Диккенсом, нашли радикальных последователей в лице Мэри Энн Эванс, известной под псевдонимом Джордж Элиот. Во Франции был весьма плодовитый Оноре де Бальзак, который изобразил действительность во всех ее подробностях, в том числе в знаменитом «Отце Горио» 1835 года. Почти так же рано к реализму пришла Аврора Дюпен, писавшая под мужским псевдонимом Жорж Санд. В конце 1850-х годов Густав Флобер добился известности своим скандальным романом «Мадам Бовари». И даже центральная фигура высокого французского романтизма, Виктор Гюго, начал двигаться в том же направлении.

Со временем Альфред Нобель приобретет для своей библиотеки книги почти всех этих авторов, но пока 26-летний юноша оставался верен романтической литературе. В начале 2000-х библиотекарь Шведской академии Оке Эрландссон просмотрел почти две тысячи книг, принадлежавших Альфреду Нобелю. Помимо прочего, его интересовало, что именно читал Альфред в последние годы жизни в России. По словам Эрландссона, Альфред не выпускал из рук купленный в Санкт-Петербурге сборник своих любимых британских поэтов: Шекспира, лорда Байрона и Шелли. В серию входил также роман «Айвенго» и четырнадцать других произведений Вальтера Скотта. Эрландссон утверждает, что Альфред выбирал для себя книги по «глубине мысли, искусству формулировки и поэтическому блеску».

Над русскими книгами Альфреду приходилось всерьез трудиться, учитывая все подчеркивания и перевод непонятных слов на полях. У него было собрание сочинений Пушкина в шести томах, и «Евгения Онегина», например, он прочел, не выпуская из рук карандаша. Его экземпляр элегий и баллад Жуковского 1849 года в буквальном смысле зачитан до дыр, а принадлежавший ему русско-франко-немецко-английский словарь 1845-го носит на себе следы нещадного использования. Становится понятно, как он работал. (Утверждается, например, что он выучил французский, переводя Вольтера на шведский, а потом обратно.)

В правление Александра II атмосфера в стране смягчилась, в том числе для русских писателей. Бунтовщиков миловали. Цензура ослабла. Больше стало тех, кто осмеливался критиковать современное общество. Федор Достоевский, отпущенный из сибирской ссылки в 1854 году, вернулся в Санкт-Петербург как раз в 1859-м. Он снова начал писать и уже в следующем году опубликовал первые части литературного фельетона, который впоследствии станет его романом «Преступление и наказание». После окончания Крымской войны Лев Толстой также проживал в столице, однако до выхода его очередного крупного произведения, эпопеи «Война и мир», оставалось еще десять лет.

В 1859 году наибольшее внимание привлекли к себе два только что вышедших русских романа: «Обломов» Ивана Гончарова и «Дворянское гнездо» всемирно известного Ивана Тургенева. Альфред Нобель купил роман Тургенева.

Старший брат Роберт без устали насмехался над литературными и языковыми увлечениями Альфреда. Особенно когда Альфред начал пропускать вечерние чаепития, поскольку записался на курсы английского языка. Услышав слова Альфреда, заявившего, что станет «единственным в семье, сделавшим хорошую партию», он тут же догадался, в чем дело: курсы английского привлекали дам. Он спросил Альфреда, и тот гордо ответил, что дамы восхищены его успехами и стихами, которые он им посвящает.

«Бедный Альфред! – писал Роберт накануне Рождества 1859 года своей невесте Паулине, возвратившейся в Гельсингфорс. – Он готов работать день и ночь над несколькими ловкими фразами, тешащими его тщеславие. <…> Впрочем, в последнее время я не слышал его разговоров о том, что он женится на деньгах, это заставляет меня думать, что девушки не попадают в ловушку так же легко, как его тщеславие»48.

В следующий раз, когда Роберт упоминает английский брата и его литературные занятия, он рассказывает Паулине, якобы Альфред сказал, что делает это, дабы «в случае нужды прокормиться поэтическим трудом». После помолвки Роберта и Паулины времени на литературные упражнения у Альфреда стало еще больше. Брат переехал в квартиру этажом ниже и начал готовиться к свадьбе, покупая шелковые одеяла и шубку для будущей жены49.

Альфред же бродил в одиночестве по Санкт-Петербургу и сочинял стихи на английском языке. Одно из творений, не уничтоженное автором, разрослось в конце концов до пятидесяти одной страницы – почти тысяча стихотворных строк с массой зачеркиваний и исправлений. Поэма называется Canto и начата примерно в это время. Работа над Canto будет продолжаться много лет. Она построена как длинное эпическое стихотворение, в духе поэтов, которых он обожал, Шелли и Байрона.

В те годы лирический герой Альфреда обычно совершал прогулки по Петербургу, выходил к мостам и подолгу смотрел в темную воду величественной Невы. Более всего он любил бродить по ночам, ощущая, как спокойствие бальзамом снисходит на его измученную душу. «Как грозно смотрит цитадель Петра! / Свет лунный серебрит гранит на стенах, / Что, будто призраки, посеять могут страх / И трепетать заставить самых смелых! <…> / Размеренно там ходит часовой, / И вдалеке там эхо умирает, / И северного ветра слышен вой…» Оглядевшись вокруг, Альфред с отвращением смотрел на дворцы правителей и знати: «Передо мной стоит Дворец Царей, / И набережных камни обрамляют / Обитель куртизанок и ханжей, / Придворными которых называют».

Альфред ценил послабление режима в эпоху Александра II, однако, судя по стихотворению, пребывал в отчаянии от того, как царская семья обошлась с его отцом и семейным предприятием. Ярость кипела в его душе, когда он думал о чудовищной несправедливости, так потрясшей его «престарелого отца». «Как больно видеть имя доброе в грязи, / Но время смоет пятна с невиновных, / А тот, кто виноват, краснеет пусть».

Преисполненный романтики и философского идеализма, Альфред искал в жизни высший смысл. Его утомляли фальшь и поверхностность людей, бессмысленная погоня за титулами и богатством. «Могу сорвать я маску с Эгоизма, / представленного дружбой, и с Разврата, / что прячется под гримом благозвучья, / и с Похоти, под воздержаньем скрытой, / И с низости, что именуют честью».

Истина и абсолютная красота обитали, по мнению Альфреда, в мире идей, в мечтах и воображении, мыслях и чувствах. В любви – так наверняка хотел бы написать Альфред, – не чувствуй он себя отвергнутым, обманутым и покинутым. «Кому дано теперь меня понять? / Мне в сердце дверь закрыть не удается / И чувства в наслажденьях утопить. / Я не могу утратить ясность зренья / И в шлюхе будущей Мадонну видеть, нет! / И хоть я сердце нежное имею, / И жажду я любви как Голод – пищи, / Все ж не способен пасть так низко я».

Альфред Нобель не мог не замечать проституции на улицах Санкт-Петербурга. Она вызывала у него отвращение. В одном стихотворении он написал о девушке, которой пришлось своим телом расплачиваться за долги матери. Описал женщину, просившую подаяния на улице, – она оказалась дочерью крепостного. Граф потребовал от ее отца несколько ночей с красавицей дочерью в уплату оброка. Она забеременела, и теперь ей оставалось лишь голодать, живя на улице. Если верить стихотворению, Альфред накормил ее и выслушал ее рассказ. Сидя за своим письменным столом, он противопоставлял страдания этих двух женщин счастью новобрачных из состоятельных слоев. Где же сострадание и любовь к ближнему? – вопрошал он. «Сочувствие печали утолит, / Которыми наполнен каждый город. / И против милости мы снова слышим довод, / Но главный довод “за” мне сердце говорит».

Сам же 29-летний поэт-любитель утратил надежду встретить свою любовь. Он глубоко подавлен, и трудно не заметить в его строках намеки на поведение Роберта. «Пишу, и вдруг слеза непрошено блестит, / Ей появляться на щеке негоже, / И разум тотчас чувства заглушит, / Соседа-эгоиста не тревожа».

В поисках высшего смысла Альфред обратился к поэзии. В его возвышенных стихах поэзия вырастает до значения религии: «Поэзия, ты – мир внутри меня, / И, как звезда, мой мир ты освещаешь. / Тебя благодарю за радость Жизни я, / Ты красотой всю землю озаряешь».

Он признается, как прекрасно писать о своих тайных мечтаниях – как эротических («целовать бесплатно» и отобрать у девушки «ее одежду и невинность»), так и более практичных и приземленных. Он упоминает такую свою фантазию, мечту о будущем. Альфред видел себя более зрелым в простом доме («Помпезность города всегда претила мне»), наполненном скорее нежностью, чем вещами. В мечтах у него есть «немногие, но верные друзья», жена, о которой говорится, что она «ангел», и дочь, «похожая на чаровницу-мать: прекрасная, как розовый бутон». Но не только это. В этих фантазиях у Альфреда есть имя. И речь не о потомственном звании или положении. Такое пустое тщеславие Альфред презирал. В мечтах он – и это было для него важно – сам сделал себе имя и заслужил свою славу благодаря «признанию таланта».

На этом Альфред не остановился. Желая еще более уточнить свое достигнутое в воображении положение, он говорит в стихотворении, что слава станет «признанием возвышенной душе» – столь огромным, что оно будет записано в людских сердцах «на пользу человечеству»[19].

Здесь Альфред Нобель засомневался. «На пользу человечеству»?

Затем зачеркнул эти три слова и продолжил:

«Все это я хранил в своих мечтах, // Они рассеялись…»50

Часть II. Тайные мечты

«Уж я-то знаю, дорогой мой Роберт, что ставлю на карту слишком многое».

Альфред Нобель, 1856

Ни одного сборника стихов Альфред Нобель так и не издал. Ни один из романов, которые он тайно шлифовал, не дошел до читающей публики. Единственное литературное произведение, которое было опубликовано, – театральная пьеса, вышедшая за несколько недель до его смерти, – печаталось на средства автора. Эти книги не сохранились. Родственники распорядились уничтожить весь тираж (за исключением трех экземпляров). Славу великого Нобеля не следовало умалять «столь слабой драмой».

В свои лучшие моменты Альфред смотрел на дело иначе. С мечтой о литературной славе он не расставался до самого конца. Однако всегда стыдился своих произведений.

Когда же он наконец решил публиковаться, было уже поздно.

Прошло не менее шестидесяти лет, прежде чем обнаружили его тайник. И вот в один из дождливых октябрьских дней 2017 года я направляюсь туда. Впрочем, это не обычный день. Прием ставок продолжается уже несколько недель. В соцсетях постоянно звучат имена главных кандидатов последних лет, а в утренних программах эксперты, как всегда, гадают на кофейной гуще. Эпик или поэт? Шок или зевота?

Когда я шагаю по набережной Норр-Меларстранд в Стокгольме, остается всего несколько часов до того момента, когда постоянный секретарь Шведской академии откроет двери Биржевого зала в стиле рококо и, глядя поверх моря журналистов, несколькими фразами осчастливит еще ничего не подозревающего писателя самой крупной литературной премией в мире: Нобелевской.

Весь залив Риддарфьярден блестит от неожиданно яркого солнца. Мой взгляд устремлен к острову Лонгхольмен. Этот скалистый остров, где в 1830-х годах проживала семья Нобель, превратился в излюбленное место отдыха горожан. Тюрьма превратилась в конференц-отель «на лоне природы».

За кронами деревьев Лонгхольмена, у южного конца моста Вестербрун, расположен Хеленеборг. У меня это название в первую очередь ассоциируется с оживленной улицей. Для Нобелей в 1860-х это была деревенская усадьба у самой воды. Мост в те времена еще не построили, но от Риддархольмена каждые полчаса ходили пароходики.

Сюда перебрались Иммануил и Андриетта через несколько лет после возвращения в Швецию1. Они снимали квартиру в главном здании усадьбы и приютили Альфреда, который переехал вскоре вслед за ними. Дом сохранился. Он стоит, зажатый между оживленной трассой и цепочкой оштукатуренных шестиэтажных домов 1920-х годов.

Я иду вдоль воды. Тайник, который я разыскиваю, должен находиться в подвале Национального архива, расположенного с другой стороны моста Вестербрун. Я решаю подняться ненадолго на мост, откуда открывается невероятно прекрасный вид Стокгольма. Солнце освещает Риддархольмен и возвышенности Сёдера. За мачтами старинных яхт я вижу кирпичные стены Ратуши и позолоченный шпиль ее башни. В 1860-х годах на этом мысе находилась мельница Эльдкварн, где мололи муку вплоть до знаменитого пожара 1878 года. Ратушу, где каждый год в декабре проходят нобелевские торжества, построили только в 1923 году.

* * *

Национальный архив расположен на возвышении. У меня с собой подсказка, как искать тайник Альфреда, письмо Эрика Бергенгрена, собравшего в 1950-е годы много фактической информации. С того дня, как я наткнулась на это письмо в подвале Нобелевского фонда, оно волновало мое воображение. То, что обнаружил Эрик Бергенгрен, «по причине малых размеров и своеобразия тайника никто не читал с тех пор, как Альфред сам это написал, частично в молодости, частично в зрелые годы»2.

У лифта меня встречает архивариус. Я протягиваю ему копию письма. «Находка, которой предыдущие архивные исследователи и биографы Нобеля в своем распоряжении не имели», – читает он и вопросительно смотрит на меня.

«Минимальный размер» – что имеется в виду?

Мы спускаемся в помещения, вырубленные внутри скальной породы. Материалы Альфреда Нобеля поместили сюда в 1970-е годы, через двадцать лет после того, как была сделана находка. Документы и письма, занимающие на полках в общей сложности четырнадцать метров, тогда пересортировали и пронумеровали по другому принципу. Что произошло с попавшими не в ту папку бумагами минимального размера, никто знать не может.

Предмет наших поисков – несколько тетрадок в клеенчатой обложке размером 17х20 см. Первые страницы выглядят так, словно в них содержатся черновые записи химических опытов. Остальные страницы слиплись за несколько десятилетий, проведенных в сыром подвале Нобелевского фонда. Все считали, что они пусты. Но однажды Эрик Бергенгрен перевернул тетрадки и отделил последние страницы друг от друга.

Они оказались отнюдь не пустыми.

Обрадованный Бергенгрен сообщил об этом в Нобелевский фонд. «Альфред, – писал он, – в качестве отдыха от научных трудов, вероятно… просто-напросто поворачивал свои тетрадки оборотной стороной и на последних страницах порой чернилами, порой карандашом записывал поэтические черновики, мысли и немаловажные философские размышления»3.

С тех пор как я впервые прочла эти строки, мне не терпелось увидеть эти тетрадки в клеенчатой обложке.

Национальному архиву прекрасно удается обогрев помещений, вероятно расположенных прямо в скале. Мы минуем целую стену свернутых трубочкой карт XVIII века. Потом – архив путешественника-первооткрывателя Свена Хедина. На столе стоят две изящные кофейные чашки, на которых изображен флаг шведско-норвежской унии. Видимо, они не поместились в архивные папки.

Нобелевские материалы хранятся под замком. Архивариус приносит коробки и показывает, как можно в них заглянуть. К сожалению, почти во всех коробках – черные тетради в клеенчатых обложках. Я нахожу тетрадки с черновиками двух романов, нескольких пьес – с зачеркиваниями и кляксами. Об этих произведениях первые биографы Нобеля конечно же знали. Хотя подержать в руках оригиналы – совершенно особое чувство. То здесь, то там видны следы грубо вырванных страниц, и судя по оставшимся у корешка полоскам, они тоже были густо исписаны.

И речь идет вовсе не о химических опытах.

В одной из коробок я нахожу черновик написанного в 1860-х годах сердитого письма Альфреда к Иммануилу по поводу нитроглицерина. Листок с многочисленными зачеркиваниями – оригинал. Гневные завитки букв отражают сильные чувства, текст воспринимается совершенно иначе, нежели в обстоятельно отредактированной версии, «не оскорбительной ни для одной из сторон», как писал тогда Нобелевский фонд.

Эти неоднозначные документы были опубликованы только в 1991 году4.

И вот наконец передо мной несколько тетрадей, соответствующих описанию моих находок. Я переворачиваю одну из них. Все верно. На задних страницах «лабораторной книги» я нахожу романтическое стихотворение в 12 строк, небрежно начертанное светлым карандашом. Оно начинается так: «Растает ночь, и свет дневной рассеет / Все нити снов, сплетенные мечтой, / Исчезнет вдруг прекрасная Венера, / Чей лик часами оставлял без сна…»

В коробке лежит также один из тех «минимальных» листочков, судя по всему, – обрывок бумаги с математическими расчетами. Тот же карандаш? Продолжение?

И обнаженная реальность оставляет
Лишь призрак памяти мечты о счастье нам.

Вот чем он, стало быть, занимался. Все эти годы. За исключением заявок на патенты, Альфред никогда не писал ничего, кроме технических текстов. Никакие научные труды из-под его пера не вышли5.

* * *

Часы пробили один раз, и в мобильных телефонах по всему миру высветились информационные баннеры. Нобелевская премия за 2017 год присуждена британскому писателю Кадзуо Исигуро. В первых уточнениях мы читаем, что счастливчик родился в Японии, но уехал из страны в возрасте шести лет.

Перед лесом микрофонов постоянный секретарь Шведской академии рассказывает, что творчество Исигуро во многом строится на анализе отношений между прошлым и настоящим, того, что «человек и общество должны забыть, чтобы выжить».

Журналистка японского происхождения долго и очень тепло говорит о том, как прекрасно, по ее мнению, Исигуро передает то, что она называет «несостоявшейся жизнью».

«Например, что может помнить человек о стране, которую покинул еще ребенком?» – спрашивает она.

Глава 6. Долгое прощание с Россией

Похоже, Альфред Нобель не планировал покидать Россию. В сохранившихся письмах начала 1860-х ни разу не проскальзывает мысль о том, чтобы переехать вслед за родителями в Швецию. Кроме того, Альфред куда более расположен заниматься металлообработкой, чем помогать отцу с оружием и взрывчатыми веществами.

До последнего братья надеялись, что огромный завод Nobel & Söner в Петербурге удастся спасти. В первые дни января 1860 года Людвиг лично встречался с великим князем Константином и просил об экономической поддержке. Роберт и Альфред помогли ему с расчетами. По мнению братьев, предательство Военно-морского министерства обошлось им в 900 000 рублей. Они требовали от государства возмещения потерь, либо в денежной форме, либо в виде новых заказов, чтобы компания Nobel & Söner могла восстать из руин, приостановить ликвидацию и заработать вновь.

Поначалу даже поступали позитивные сигналы, в том числе и со стороны самого великого князя. Константин сообщил министрам, что претензии Нобелей «заслуживают удовлетворения». Однако слов великого князя оказалось недостаточно. Дело Нобелей поглотила гигантская бюрократическая машина тогдашней России, и с каждым новым «отношением» возражения росли. Вскоре комментарии превратились в открытые насмешки. Снова вспомнились старые обиды после ссор с холериком Иммануилом, всплыли его мнимые долги. Когда требования Нобелей были окончательно отклонены как «мнимые права», великий князь Константин не стал возражать1.

Братья пребывали в томительном ожидании, однако от них не укрылось, как с каждым днем все больше менялась атмосфера. Людвиг, который нес основную ответственность, буквально сгибался под горой бумаг. Невзгоды множились. В марте 1861 года умерла трехмесячная дочь Людвига, а вскоре после этого Мина тяжело заболела «особенно суровой ревматической лихорадкой». Роберт писал: «…временами Людвиг ходит совершенно убитый, на него просто больно смотреть»2.

Роберт и Альфред помирились после помолвки Роберта и Паулины – настолько, что через некоторое время Альфред даже заявлял, что рад слышать о семейном счастье брата. Ему оставалось лишь смириться с тем, что сердце Паулины завоевал Роберт. Братьям очень важна была их взаимная поддержка, в особенности Роберту, который отчаянно нуждался в собственных деньгах, чтобы жениться3.

Дела шли из рук вон плохо. Роберт начал с того, что переоборудовал буксир в пассажирский паром. Однако тот стал скорее обузой для семьи, поскольку он не смог ни наладить регулярное сообщение, ни продать судно. Пытался он также пойти по стопам отца, продавая водообогревательные системы для отопления домов. Тут Людвиг напомнил ему обо всех отцовских проблемах с трубами. Такая техника никогда не войдет «во всеобщее пользование», – заявил Людвиг. Раз за разом свадьба откладывалась, то из-за нехватки денег, то из-за очередной болезни Роберта4.

Всех трех братьев подводило здоровье, они тяжело переносили сырой петербургский климат. Жалобы на простуду и ревматизм следовали одна за другой. И неудивительно. Изразцовые печи слабо обогревали помещения. Из писем становится ясно, что стены в квартире, которую снимали на двоих Роберт и Альфред, покрывала плесень. Даже в горячке они ездили по ухабистым дорогам в холодных грохочущих извозчичьих повозках.

В письмах часто упоминаются финансовые затруднения, Роберт всерьез опасался, что проведет остаток жизни в нищете. Однако ситуация пока что позволяла ему вместе с Альфредом снять на лето дачу, когда врач прописал им перемену климата.

Они отчаянно хватались за последнюю надежду – спасительный жест со стороны Военно-морского министерства. Роберту показалось, что наметились признаки положительных сдвигов в военном ведомстве. Сейчас братьям более всего недоставало новой войны. Тогда заказы снова посыпались бы на когда-то процветавшую компанию Nobel & Söner.

Этого не случилось. Удар последовал в октябре 1861 года. Холодный отказ русского государства Людвиг воспринял как «низкий, жестокий, коварный, доведенный до отвратительного совершенства: истинное творение русской чиновничьей мысли»5.

Они пытались обжаловать решение. Иммануилу Нобелю удалось со временем заручиться поддержкой шведского Департамента иностранных дел. Но ничто не помогло. Как выразился Альфред, горькая правда заключается в том, что теперь каждому из них придется начинать с нуля свое собственное дело.

В письмах между строк читается молчаливый уговор между братьями Нобель: тот, кому удача улыбнется первой, вытащит остальных. Того, кому повезет меньше, не оставят на произвол судьбы.

Пожалуй, 28-летний Альфред оказался лучше всех подготовлен к суровому приговору российского правительства. Людвиг страдал куда больше. До прихода нового владельца он оставался главным ответственным за обанкротившийся завод, эту задачу он скоро начал воспринимать как «гирю на ногах». Другие предложения поступали, но прикованный к заводу, «по уши в неприятностях», он не мог ответить согласием6.

В 1861 году перед Рождеством Роберт наконец женился на своей Паулине. Несколько месяцев спустя молодожены перебрались в Финляндию к ее родителям. Там Роберт на некоторое время втянулся в кирпичное производство тестя. Отец Паулины не скрывал своего разочарования по поводу неудачных бизнес-идей зятя. Роберт предпринимал все новые попытки. Его последняя задумка заключалась в том, чтобы открыть собственную пивоварню.

Зато Альфред оправился от потрясений и находился в отличной форме. Людвиг радовался его энергии и описывал в письмах, как здоровье брата становится все крепче и что он «со всей своей бородой» выглядит «очень хорошо». Теперь все трое братьев обзавелись бородами7.

В Финляндии Альфред нашел себе интересный проект. Это был небольшой завод с доменной печью, чугунолитейным цехом и механической мастерской на Карельском перешейке, недалеко от Ладожского озера. Завод «Сумпула», так он именовался, производил передельный чугун и скобяные изделия из болотной руды. Завод несколько отставал в техническом оснащении, и дела его в последние годы шли не блестяще. Теперь его владелец, 40-летний капитан Александр Фок, изо всех сил старался модернизировать производственный процесс. Решение взять в компаньоны Альфреда Нобеля, видимо, являлось частью этой инициативы. Они договорились, что Фок будет отвечать за капиталовложения, а Альфред Нобель – за производство. Прибыль будут делить пополам.

Завод «Сумпула» производил трубы для водопроводов, решетки для каминов и железные столбы. Альфред вошел в дело со всей своей энергией и усердием, и уже через полгода ему удалось удвоить производство. Он хвастался, что качество товаров стало теперь не хуже, чем «у чугунных изделий в Петербурге». Людвига это приятно удивило, он был доволен, что брат нашел себе осмысленное занятие, помимо забот с семейным предприятием.

Уже весной 1862-го Альфред смог сам содержать себя за счет небольшого завода. Всего в нескольких километрах от него находилась красивая усадьба, где руководство завода при желании могло проживать. Альфред перевез туда часть своих вещей. Он постоянно разъезжал между Сумпулой и Петербургом. Свежий ветер наполнял паруса, однако поэт не оставлял поэзии.

Однажды ему стало известно, что на Карельском перешейке о нем ходят нехорошие слухи. Кто-то сказал, что Альфред Нобель из тех, кто тратит дни на написание пустых стишков. Эти обвинения поразили трудолюбивого Альфреда. Все стало еще хуже, когда 24-летняя сестра Александра Фока изложила ему все это в письме. Ольга де Фок, как она называла себя, не будучи дворянкой, родилась и выросла в Сумпуле. Теперь она жила в другом доме, принадлежавшем семейству Фок, карельской усадьбе Маанселкя в нескольких километрах от Сумпулы. В своем письме Ольга насмешливо писала, что не все могут позволить себе тратить время на литературное творчество.

Альфред немедленно послал ей ответное письмо на французском языке, полностью открещиваясь от этих подозрений. В легком возбуждении Альфред заявляет, что не знает ничего более унылого, чем писатели-посредственности. Посему сам он осознанно «не написал ни строчки, даже в альбомы, с 20-летнего возраста». По его словам, все это просто какое-то недоразумение. Должно быть, связанное с одной оброненной им мимоходом фразой, что ему «легче выражать свои мысли с карандашом в руке». Вероятно, этот его комментарий был истолкован как похвальба, что его безмерно огорчает. Нет ничего более нелепого. «Моя область – физика, а не писанина», – заверяет Альфред Нобель.

Между прочим, писать на другом языке очень трудно, продолжает он. И предлагает привести пример. Разве Ольга не назвала его однажды «загадкой»? Не желает ли она прочесть несколько строк по-английски?

Альфред прилагает свою последнюю версию стихотворения «Загадка», начатого им восемью годами ранее. К тому же он переслал ей роман, который ему очень понравился. Книга называлась «Рэнторп» и вышла из-под пера британца Джорджа Генри Льюиса (1845). Как бы случайно речь в ней шла о меланхоличном и страстном молодом человеке, который воспринимает жизнь всерьез и «вдохновляется романтическими литературными идеалами»8.

Казалось, Альфред использует все средства, чтобы произвести впечатление. С одной стороны, упорно опровергает все подозрения, что тратит время на сочинительство. Он «не более склонен к стихоплетству, чем кто-либо другой». При этом он тут же пытается очаровать Ольгу плодами своих творческих мук. Похоже, такая двойственная стратегия не принесла желаемых результатов. Мадемуазель де Фок тоже исчезла с его горизонта.

Альфред очень обиделся, когда его обозвали праздным поэтом, в то время как он, напротив, всегда следовал долгу. Он догадывался, кто является распространителем таких слухов, некая мадемуазель Лизогуб.

Тридцать три года спустя Альфред Нобель, богатый человек, проживающий в Париже, получит письмо от гораздо более зрелой госпожи Лизогуб. Заискивая, она припомнит ему его жизнь в Карелии в 1860-х годах. Письмо госпожи Лизогуб преследовало плохо скрываемую цель. После долгих жалоб на несчастья семьи она просила Альфреда о деньгах. В приторных выражениях она описывает свои самые светлые воспоминания об Альфреде Нобеле. Вспоминает, как тогда, в Сумпуле в 1860-х, он всегда проявлял доброту и сочувствие. «В своих воспоминаниях я вижу Вас таким, каким Вы были тогда в Финляндии, преисполненным великими идеями, проникнутыми поэзией в сиянии большого ума».

Пользуясь случаем, она просит прощения, поскольку осознала, что тогда, тридцать лет назад, больно ранила его своими разговорами.

62-летний Альфред Нобель, презиравший лицемерие, ответил ей в раздраженном тоне. Он дал понять мадам Лизогуб, что ничего не забыл и забывать не намерен9.

* * *

Взаимное чувство ответственности братьев Нобель распространялось и на родителей. Издалека они наблюдали, как отец пытается вновь встать на ноги в Стокгольме. Иммануил сделал ставку на оружие. Впервые его имя появляется в шведских газетах в объявлениях о скупке старых ружейных стволов. Иммануил хотел создать «новое огнестрельное оружие» – ружье с восемью стволами, которое могло бы одновременно выпускать до ста пуль одним грохочущим залпом. Вскоре на газетных полосах вновь упоминаются его подводные мины. Иммануил пытался продать и мины, и автомат шведской армии (параллельно связываясь с французами и британцами). Изобретатель изо всех сил боролся за выживание семьи.

Шведские газеты уделили особое внимание первым испытаниям мин Иммануила Нобеля в заливе Юргордсбрюннсвикен летом 1862 года. Шесть тысяч зрителей два часа прождали под моросящим дождем, но в конце концов экспериментальный корабль задел мину и взорвался. Журналисты назвали эксперимент удачным. Уважение к инженеру Нобелю из Хеленеборга росло.

Между тем Иммануил все не мог не думать о взрывчатом масле – нитроглицерине, который профессор Зинин продемонстрировал ему и Альфреду во время Крымской войны10. Никому пока не удалось найти способ приручить непокорный нитроглицерин. Казалось, невозможно заставить это вещество взрываться по заказу. Творению Собреро было уже пятнадцать лет, однако оно оставалось лишь курьезом, не имевшим практического применения. Иммануил размышлял, не смешать ли нитроглицерин с обычным порохом.

Позднее Альфред Нобель будет утверждать, что демонстрация Зинина в 1854 году заставила и его решиться посвятить себя поискам разгадки нитроглицерина. Он скажет также, что для него было естественно связать свою жизнь с взрывчатыми веществами. Ведь это его отец изобрел подводные мины. Однако это уже реконструкция задним числом. В тот момент он писал Роберту, что весьма скептически относится к отцовской новой «затее с порохом»11.

Братьев очень волновало, как в Петербурге воспримут окончательное крушение компании Nobel & Söner. Однако все оказалось не так уж и страшно. «Что же до катастрофы, то должен в целом сказать: и в провинции, и в столице народ ведет себя с нами в высшей степени пристойно. По тому, как с нами общаются, невозможно было бы догадаться, что произошло, не знай мы этого сами», – писал Альфред Нобель Роберту весной 1862 года.

Даже Людвиг видел в ситуации не только мрачные стороны. После войны в Петербурге остановились многие заводы. Нехватка денег ощущалась в разных частях России, не только в семье Нобель. Людвигу казалось, что он уже различает признаки грядущих изменений. «За будущее я не тревожусь, ибо верю, что недалек тот день, когда ветер переменится и, возможно, еще раз заполнит наши паруса. Кризис в России достигает своей кульминационной точки, и неизбежно придут более счастливые времена, когда и люди, и разум пригодятся. Но на сегодняшний день искусство заключается в том, чтобы выстоять и пережить тяжелые времена»12.

Спустя некоторое время завод Nobel & Söner купил инженер Голубев, и Людвиг наконец-то избавился от «мороки». На сэкономленные средства он арендовал заводик с литейным оборудованием для литья стали и передельного чугуна на другом берегу Большой Невки, на Выборгской стороне. Вскоре его предсказания об изменениях конъюнктуры сбудутся13.

Александр II не оставлял без внимания проблемы России. Мирный договор после Крымской войны оказался горькой пилюлей. Прежде всего России пришлось отказаться от роли защитницы всех христиан на Святой земле. Страна потеряла часть территории, которая отошла к туркам, а русским кораблям запрещено было входить в черноморские порты14.

Император сделал очевидный вывод. Трудно было не заметить, что неудачи в войне были связаны с низким моральным духом в армии, состоявшей в основном из крепостных крестьян. Экономический кризис в стране также объяснялся крепостным правом. Заводы в городах испытывали острую потребность в рабочей силе, рабочих негде было взять, в то время как миллионы русских людей томились под игом рабства.

В 1861 году решение наконец созрело. Двадцать миллионов крепостных крестьян получили свободу. В последующие годы в Петербурге наблюдался колоссальный приток рабочей силы, что имело большое значение и для недавно созданного механического завода Людвига. Вновь назначенный военный министр немедленно занялся реорганизацией всего российского военного аппарата. Вероятно, именно эту перестройку Роберт истолковал как начало вооружения страны и новой золотой эры в жизни семьи. Однако он ошибся в своих оценках. Новая война в Европе с участием России не планировалась.

Братья Нобель чувствовали свою ответственность за содержание стареющих родителей. Где же искать новые рынки для мин отца? Совсем не случайно и Альфред, и Роберт независимо друг от друга стали подумывать о США.

* * *

Гражданская война в Америке продолжалась уже ровно год, когда Роберт Нобель в апреле 1862 года впервые рассказал братьям об этой идее. В начале 1861 года семь из 34 штатов США заявили о выходе из Союза в знак протеста против только что избранного президента – республиканца, противника рабства, выходца из северных штатов Авраама Линкольна. 12 апреля новая Конфедерация атаковала форт северных штатов возле Чарльстона в Южной Каролине. Началась гражданская война. Вскоре после этого из Союза вышли еще четыре штата.

Северные штаты были лучше вооружены, однако кровавые бои первого года закончились для Линкольна несколькими болезненными поражениями. На рубеже 1861–1862 годов, когда американец шведского происхождения Джон Эрикссон предложил северным штатам свой только что построенный военный корабль Monitor, положение Союза выглядело далеко не блестяще. Monitor принес наконец долгожданную победу на море. В битве при Хэмптон-Роудс 8 марта 1861 года корабль Эрикссона заставил отступить грозный бронированный крейсер южан CSS Virginia (Merrimac). Это был крупный триумф Линкольна.

Бои продолжались еще много лет, но сражение при Хэмптон-Роудс стало во многих отношениях важным поворотным пунктом. Решительно заявили о себе новые броненосцы, а деревянные военные корабли ушли в историю15.

Что означало наступление новой эпохи для пионеров военной индустрии?

Через пару недель после триумфа Monitor Роберт написал Людвигу письмо с вопросом, известно ли ему, как действуют отцовские мины на броненосцы. У Роберта созрело предложение. Он считал, что Иммануилу и Альфреду стоит отправиться в охваченную Гражданской войной Америку и попытаться продавать оружие на этом новом интереснейшем рынке.

Поэт Альфред Нобель должен был бы отнестись к этой идее скептически. Свою позицию он уже сформулировал. Сидя в одиночестве в своей комнате в Санкт-Петербурге, Альфред решительно отмежевался от всех войн, которые в его глазах были лишь бессмысленным кровопролитием ради сомнительных целей. «Разве вы не видите, как убивают наших братьев по другую сторону Атлантики? Ради чего?» – писал он примерно в это время. «Сможет ли Линкольн ответить, зачем? Пролить кровь страны, разорить ее богатства, сковать цепи, чтобы связать руки Свободы: ибо этим и кончится, если ты и все как один не поднимутся, чтобы потребовать это прекратить»16.

Однако в практической жизни позиция Альфреда была вовсе не столь однозначной. Роберту он отвечает, что сам давно раздумывал, не стоит ли заинтересовать воюющие стороны в Америке минами Иммануила. Однако на этом пути он видел много трудностей. Вероятность успеха представлялась ему не большей, чем реализация фантастического проекта типа «осады Луны».

Первая проблема, писал Альфред, – это нехватка денег. Ни Иммануил, ни Альфред не располагали средствами, чтобы добраться дальше Стокгольма (Иммануил) и доменной печи в Сумпуле (Альфред). «В воображении мы можем отправиться хоть на Сириус и взрывать ангелов вместо американцев, но в реальности мы сидим на месте. Острая нехватка всего, а также подагра привязывают людей к дому и учат планировать будущее…»

Но даже если бы им удалось достать необходимые для поездки 5000–6000 рублей, не факт, что проект в США осуществим, продолжал Альфред. «До южных штатов добраться трудно. Северянам продать мины будет сложно, потому что президент [Линкольн] точно крот, ему потребуются годы, чтобы ответить да или нет».

Кроме того, утверждал Альфред, подводные мины – не самый удачный козырь, когда речь идет о броненосцах. Сконструировать мину «плевое дело». Когда первая взорвется, враг тут же обзаведется подобными. «И в чем тогда выгода для любой из сторон?» – спрашивал себя Альфред.

Скажи мне, дорогой Роберт, что ты думаешь об этом, не прав ли я по сути дела. Следует хорошо подумать, прежде чем с пустыми руками начать наше паломничество, не зная, сможем ли мы помочь ближним нашим в другом мире – добиться лучшего мира.

Я со своей стороны питаю мало надежд по поводу этих мин, в то время как папины сухопутные мины внушают мне куда больше уверенности, поскольку они более практичны в том, что касается проводов и детонации. Южане должны понять их важность и заплатить огромные деньги, осознав их пользу для охраны границ – да и как они могут этого не понимать? Никакие мины… не подходят для атаки, ибо они годятся, лишь пока другая сторона не вызнает секрет, но для обороны они nec plus ultra [лат. безупречны]17.

На самом деле Альфред еще не определился как по поводу планов экспорта отцовских мин, так в и своем отношении к войне. Когда в скором времени Иммануил предложил ему поехать с ним в Англию, чтобы отследить судьбу предложения, направленного им британскому правительству, Альфред отказался. По его мнению, куда лучше было бы дать еще один шанс российскому военному командованию.

На Альфреда сильное впечатление произвел генерал Эдуард Тотлебен. Во время Крымской войны именно ему принадлежали гениальные инженерные идеи, благодаря которым удалось так долго оборонять Севастополь. От того факта, что все закончилось сдачей города, карьера Тотлебена никак не пострадала, скорее наоборот. После войны он был произведен в генералы и теперь возглавлял инженерный департамент Военного министерства.

Альфред предпочел искать встречи с Тотлебеном, нежели отправляться в Англию. Генерал слыл «человеком разумным» и к тому же заявлял, что мины – лучший вид обороны. Может быть, Нобели могли как-то этим воспользоваться18?

Похоже, ни Иммануил, ни его сыновья не задумывались о том, насколько это щекотливое дело – обращаться к нескольким державам одновременно, обещая им эксклюзивное право на «секрет» нобелевских мин. Вероятно, желание обеспечить постоянный доход 61-летнему отцу оказалось для сыновей важнее, чем какая-либо национальная лояльность. Все они по-прежнему оставались гражданами Швеции, но уж если говорить о патриотизме, то где на самом деле их родина?

Какие чувства они испытывали к Швеции, проведя двадцать лет за границей? Что знали о стране, которую покинули задолго до того, как наладилось регулярное пароходное сообщение между островами Стокгольмского архипелага, задолго до того, как первые водопроводы подали надежду, что жизнь в грязи и высокая смертность заканчиваются?

Какие чувства они испытывали к России? Насколько велико было их желание восстановить свое доброе имя в стране, где они жили и работали в течение двух десятилетий?

* * *

В начале 1860-х годов Швеция представляла собой лишь жалкую тень великой державы, когда-то вселявшей ужас в русских царей. Уже давно она считалась одной из самых бедных стран в Европе. Однако хоть и с опозданием, перемены начались и в этом холодном северном королевстве. Осенью 1862 года открылась первая железнодорожная линия, связавшая между собой два шведских города, Стокгольм и Гётеборг. Одно потянуло за собой другое. К тому же в Швеции начался неожиданный подъем на фоне энергетического кризиса, разразившегося на континенте. Он был обусловлен урбанизацией. Железная дорога – дело хорошее, однако в большинстве европейских городов по-прежнему ездили на телегах и в пролетках или же в омнибусах на конной тяге. Чем больше народу перебиралось в города, тем больше лошадей толпилось на улицах города. Вскоре возникла острая нехватка «горючего» – корма для лошадей. Всего за пару лет Швеция утроила экспорт овса.

Лед тронулся. Росла потребность в механических мастерских, старые методы обработки железа ушли в прошлое в результате настоящей технической революции, а паровых лесопилок вдоль Норрландского побережья становилось все больше. За короткое время в Швеции открылось множество ткацких фабрик и первая современная целлюлозно-бумажная. Темпы запоздалого процесса индустриализации страны были впечатляющими.

Жившие за границей шведы с творческой жилкой, желавшие вернуться и попытать счастья на родине, вряд ли могли выбрать более подходящий момент. Однако экономические резервы были пока еще весьма ограничены – неурожай, постигший страну несколько лет спустя, привел к настоящему голоду и погнал сотни тысяч шведов через Атлантику в Америку.

Швеция переживала революционные времена, и не только в экономике. Правящий король Карл XV унаследовал от своего деда Карла XIV Юхана куда меньше авторитета, чем его отец Оскар I, скончавшийся в 1859 году после продолжительной болезни. Многие сказали бы, что новый король стал марионеткой в руках самых изощренных умов в правительстве, в особенности министра юстиции Луи де Геера и министра финансов Юхана Августа Грипенстедта. Правда, Карл XV завоевал симпатии широких масс благодаря народному стилю и приятному доброжелательному взгляду, однако, если говорить честно, его куда больше интересовали вечеринки и эротические приключения, чем серьезная работа. Когда королю представили ненавистные ему идеи либеральных реформ, он не нашелся что возразить или просто предпочел промолчать.

Во власти возник своеобразный вакуум, которым не преминули воспользоваться либерально настроенные министры. В последующие годы им удалось провести в Швеции и закон о свободе предпринимательства, и закон о свободе торговли. К тому же пришло время что-то сделать с морально устаревшим сословным правом и прогнившей системой правления. В течение десятилетий либералы мечтали отменить сословный парламент, пытаясь, как они сами говорили, отнять власть у дворян в золотых штанах и духовенства в черных мантиях.

За короткое время произошло множество событий. В конце 1860 года два сословия, представленные в риксдаге, буржуазия и крестьяне, объединились и потребовали от правительства (короля и его советников) подготовить предложение по отмене сословного неравенства. Луи де Геер грозил отставкой, если король не согласится на эти требования, и после многих раундов переговоров ему удалось убедить монарха. В январе 1863-го, вскоре после того, как в королевском дворце был дан традиционный бал по случаю Богоявления, в парламенте уже ждало рассмотрения предложение о создании двухпалатного риксдага.

Реформаторы отметили свою победу, устраивая банкеты, произнося речи и поднимая бокалы. Однако говорить о крупных шагах на пути к демократии явно было пока рано. Скорее де Геер просто провел стратегический маневр, на осуществление которого к тому же ушло два года. Казалось, правящая верхушка хотела ограничиться полумерами, чтобы успокоить атмосферу в обществе и предотвратить куда более серьезные события: радикальные требования демократии, новые кровавые бунты, а то и революцию.

В соответствии с новой законодательной инициативой четыре сословия и впрямь предполагалось отменить, но зато вводился такой высокий имущественный ценз для получения права избирать и быть избранным, что на практике богатые землевладельцы и промышленники еще более укрепили свою власть. На выборах в риксдаг могли голосовать лишь десять процентов населения Швеции, и даже в нижней палате у бедняков и рабочих не было шансов. А женщины? О них в дискуссиях вообще не упоминалось.

Политическая ситуация смахивала на ураган, налетевший на Стокгольм две недели спустя, который «срывал крыши с домов и перевернул вверх тормашками всех женщин в кринолинах, прогуливавшихся по мосту Норрбру». Он отшумел, и вскоре все стало как прежде. Всего через два дня тысячи стокгольмцев высыпали на улицы, чтобы при необычно мягкой погоде отпраздновать именины популярного короля Карла XV19.

* * *

Поздней осенью 1862 года Роберт Нобель, оставив в Финляндии беременную жену, временно перебрался в Швецию. Он продвигал свой план по созданию пивоварни. С помощью Альфреда он нашел в России подходящие производственные помещения и изучил возможности импорта ячменя. Теперь Роберту предстояло изучить все тонкости пивоварения на одной из самых выдающихся пивоварен Швеции.

Пивоварня располагалась на Кунгсхольмене. Владел и заправлял ею 39-летний Юхан Вильхельм Смитт, известный как один из самых богатых людей Стокгольма. Тетушка братьев Нобель Бетти Эльде была знакома с кузиной богатого промышленника. Возможно, так и завязались контакты. Или же Роберт знал Смитта, который был на семь лет старше, еще с тех пор, как ходил в море в 1840-е годы.

В отличие от Роберта Нобеля, юнга Смитт сошел на берег после первого же плавания и на пятнадцать лет задержался в Южной Америке. Именно там он и нажил себе состояние, которое по возвращении в Швецию вкладывал в различные финансовые и промышленные проекты. Среди прочего он вместе с другом Андре Оскаром Валленбергом участвовал в создании Стокгольмского частного банка.

Похоже, на Кунгсхольмской пивоварне Роберт Нобель вел себя образцово, хотя сам и остался недоволен своим пребыванием там. У Смитта сложилось самое благоприятное впечатление о семье Нобель. Вскоре миллионер станет тем человеком, который, несмотря на волну общественного негодования, заложит важнейшую экономическую основу первой компании Альфреда Нобеля по производству взрывчатых веществ20. Трудно оценить значение Юхана Вильхельма Смитта для Нобелевской премии. В семье Нобель его будут называть просто Вильхельм.

В Стокгольме опасения старшего брата по поводу финансового положения родителей еще больше усилились. На 18-летнего Эмиля рассчитывать особенно не приходилось, это Роберт сразу понял, а сам он не мог остаться в Стокгольме надолго. «Меня охватывает дрожь, как подумаю, что моим несчастным родителям, возможно, не на что будет жить», – писал он жене Паулине.

Роберт снимал комнату на пивоварне, однако по воскресеньям ездил в Хеленеборг и обедал у родителей. Там от него не укрылась их тревога по поводу Эмиля. Младший брат, хоть и наделенный живым умом, был ленив, небрежен и часто брал долги, которые не возвращал. Роберт считал, что братец со своими неухоженными бакенбардами выглядит как совершеннейший охламон, и вскоре пресытился его бесконечной пустой болтовней. Кроме того, он знал, что Эмиль то и дело навещает мамзелей в сигарных лавках Стокгольма. Жене Роберт пишет, что братец «лодырь и вертопрах», однако эту оценку следует воспринимать с учетом того, что Роберт подозревал Эмиля в тайных ухаживаниях за своей женой Паулиной.

В семье же думали, что из Эмиля выйдет толк, только бы он закончил учебу в Университете Уппсалы21.

Перед новым годом произошло важное событие. Офицер Генерального штаба связался с Иммануилом Нобелем и пригласил его выступить с докладом о подводных минах перед членами общества «Друзья военного искусства»22. Мероприятие масштабное. Возродилась надежда на поворот к лучшему, и Роберт потратил много времени, помогая отцу готовиться к докладу. Стокгольмские газеты поместили объявления о мероприятии. Интерес к нему все возрастал, и вечером 27 февраля 1863 года более ста человек собрались в помещении Военного общества на площади Брункебергсторг. Присутствовали брат короля кронпринц Оскар и все важнейшие министры.

Иммануил Нобель рассказал об успехах с подводными минами во время Крымской войны и подчеркнул, сколько времени и денег он потратил на совершенствование своих мин с тех пор, как вернулся в Швецию. Под конец он сообщил о новом, более мощном порохе, который ему удалось разработать, и заявил, что этот порох можно использовать как оружие нападения против современных броненосцев.

Иммануил продемонстрировал небольшой эксперимент. Смешав немного пороха с нитроглицерином, он взорвал доску на глазах у ошарашенной публики. Слушатели изумились, потом возликовали. Такая мощь всем была в новинку.

Впоследствии газета Aftonbladet назвала выступление гениальным и исключительно удачным. Утверждалось, что морской министр решил сделать ставку на мины Нобеля для шведской береговой обороны. Несколько месяцев спустя его королевское величество назначил специальный экспертный комитет, чтобы изучить этот вопрос. Некоторое время о минах Нобеля писали практически все газеты.

Роберт описывал Паулине прорыв, совершенный Иммануилом. «Благодаря его изобретениям… наша фамилия стала так известна, что нас знает каждый… и частенько предлагают выпить»23.

Но уже настал апрель, а слава так и не принесла денег.

Вероятно, именно поэтому Иммануил написал в Санкт-Петербург Альфреду с просьбой немедленно связаться с генералом Тотлебеном, возглавлявшим инженерный департамент Военного министерства. Альфреду поручалось рассказать о новом взрывчатом порохе Иммануила и сообщить сенсационную новость: этот порох в двадцать раз мощнее обычного. Он явно надеялся, что эта информация, попав в надежные руки, принесет доход.

Альфред выполнил просьбу Иммануила. Однако своего отца он знал слишком хорошо. В двадцать раз сильнее? Все это очень смахивало на обычные отцовские преувеличения. Во время посещения Тотлебена он на всякий случай снизил уровень ожиданий и ограничился тем, что пообещал русскому генералу порох в восемь раз мощнее обычного.

Тотлебен ухватился за эту идею. Пятого мая генерал написал Альфреду Нобелю и попросил его произвести на пробу четыре такие мины – за счет русского правительства. За счет русского правительства! Это была отличная новость. Альфред задумался. За четыре мины он запросил высокую, но, по его мнению, разумную цену: 1000 рублей (примерно 200 000 крон по сегодняшним меркам)24. Уже на следующий день он обратился к генералу с просьбой письменно подтвердить сумму. Сам он спешил с отъездом в Швецию, чтобы обеспечить поставку.

Тотлебена на месте не оказалось, однако его ближайший помощник в штабе заверил Альфреда, что 1000 рублей не составят никакой трудности. Если эти требования вопреки ожиданиям вызовут разногласия, он пообещал немедленно известить Альфреда телеграммой в Гельсингфорс, Або или Стокгольм по тем адресам, которыми снабдил его Альфред25.

Альфред Нобель почувствовал себя уверенно. Собрав свои вещи, он отправился в путь26.

* * *

В мае в Стокгольме стояли продолжительные холода, но к середине месяца наконец-то потеплело, и стокгольмцы могли наслаждаться весной. Звуки города сильно изменились с тех пор, как Альфред Нобель жил там в детстве, и не только из-за того, что линий омнибуса стало больше. Издалека со стороны Тюскбагарберген на Ладугордсландет постоянно доносился приглушенный грохот взрывов. Там шли работы по прокладке в скале тоннеля, который должен был соединить нынешнюю улицу Карлавеген с Валхалавеген – его будут называть шахтой Карла XV.

Работы затягивались неимоверно. В горной породе сверлили дыры, закладывали порох и поджигали бикфордов шнур. Взрыв, и можно убрать небольшой отломившийся камень. Дыр требовалось много, счета за порох росли, а количество рабочих часов стремилось к бесконечности. Аналогично шли дела везде. Ходили жуткие рассказы о строительстве тоннеля в Альпах, где временами удавалось проходить не более двадцати пяти сантиметров в день.

На Тюскбагарберген все обстояло не так плохо, однако взрывные работы шли уже два года, а бóльшая часть тоннеля оставалась не пройденной. На страницах газет то и дело появлялись заметки о погибших во время взрыва рабочих. Кроме того, в те дни, когда Альфред Нобель прибыл в Стокгольм, в риксдаге обсуждался вопрос о прокладке тоннеля под районом Сёдермальм, связывавшего железную дорогу до Гётеборга с новой, которую планировалось протянуть на север. Это означало новые дорогостоящие, тяжелые и опасные взрывные работы. Иммануил начал задумываться о том, что его новая продукция может пригодиться и там.

Для начала Альфред отправился в Уппсалу. Ему предстояло разыскать 19-летнего Эмиля, который к тому времени уже закончил курс обучения. Впечатление о младшем брате у Альфреда сложилось куда более благоприятное, чем у Роберта. «Неглупый парень, не хватает только бороды, опыта и деликатности, но это дело наживное. <…> Знаком, похоже, с половиной Швеции», – с одобрением писал о нем в письме Альфред27.

В Хеленеборге ждали Иммануил с Андриеттой, а также, после приветственных слов, объятий и поцелуев, новый мощный порох – главная причина визита Альфреда. Однако демонстрация Иммануила напоминала поговорку «замах на рубль, удар на копейку». Альфреда охватило безграничное разочарование. Он застонал, когда понял, что отец, как всегда, действовал импульсивно, небрежно и поспешно. Теперь он убедился, что все эти разговоры про новый порох основывались лишь на немногочисленных домашних опытах в свинцовой колбе. Увидев это, Альфред почуял надвигающееся фиаско и разозлился. Всего через пару часов вся взрывная сила в отцовском порохе пропадала, ибо порох впитывал в себя нитроглицерин. Все это никуда не годилось.

Роберт вернулся в Финляндию к беременной жене, которая уже была на сносях. К концу месяца радостные вести из Гельсингфорса немного приподняли настроение в семье Нобель. Паулина родила сына, которого назвали Яльмаром. «Можешь поверить – мы с большим нетерпением ждали весточки. Ты счастливчик, что у тебя родился сын, ибо с дочерьми нам в семье Нобель не везет», – писал Альфред в своем поздравлении Роберту28.

Альфред Нобель задержался в Стокгольме на несколько недель дольше, чем планировал, делая все возможное, чтобы помочь отцу разобраться с новым порохом. По случайному стечению обстоятельств эти их первые совместные эксперименты в Хеленеборге совпали с весьма драматичным периодом в отношениях между Россией и Швецией.

В начале года поляки восстали против русского владычества и своим мужеством завоевали симпатии широких масс шведского народа. Всю весну польский вопрос не сходил с повестки дня и вызвал сильную напряженность на самом высоком уровне, поскольку сердце Карла XV, похоже, болело за польских националистов больше, чем допускали дипломатические отношения с Россией. Министру Луи де Гееру пришлось приложить огромные усилия, чтобы сдержать порыв короля.

Ситуацию усугубил приезд в Стокгольм известного русского коммуниста-эмигранта и профессионального революционера Михаила Бакунина, будущего основоположника анархизма. В своей стране Бакунин был дважды приговорен к смертной казни (но помилован) за участие в восстаниях. Помилование в России обычно означало ссылку в Сибирь, но Бакунину удалось бежать, и теперь он являл собой как бы революционного коммивояжера. Луи де Гееру стало дурно, когда он увидел, как ведущие либералы, вроде Ларса Юхана Хиерты, основателя газеты Aftonbladet, и звездного писателя Августа Бланша, обнимаются с Бакуниным, публикуют его высказывания и восхищаются его свободомыслием. «В моих глазах он выглядел заправским бандитом», – напишет позднее Луи де Геер в своих мемуарах29.

28 мая 1863 года в отеле Fenix в Стокгольме проходил торжественный банкет в честь Бакунина. Неизвестно, присутствовали ли на нем Альфред Нобель и его отец, однако они могли прочесть об этом знаменательном событии в газетах. Там собралось двести человек: «чиновники и служащие, священнослужители, военные, купцы, фабриканты, артисты и литераторы».

Писатель Август Бланш[20] произнес речь, в которой назвал Бакунина «апостолом света и свободы», носившим в России «венец мученика».

«Слово “Россия” неприятно отдается в наших ушах, отчасти из-за потерь, которые она принесла нам, но в особенности из-за всего того зла, которое она причинила всей европейской культуре, вырывая народ за народом из объятий цивилизации и приковывая к себе цепью. Мы представляем себе Россию как одну громадную крепость с Черным и Балтийским морями в качестве рвов и 60 миллионами пленных за высокими стенами», – грохотал Август Бланш30.

Именно в эту «громадную крепость» и возвратился Альфред Нобель несколько недель спустя. С собой он вез новый порох в железной бутыли, предназначенный для генерала Эдуарда Тотлебена. Альфреду удалось найти альтернативу бесполезному нитроглицериновому пороху Иммануила – тривиальное взрывчатое вещество на основе хлората калия, который Альфред на самом деле стыдился представить такой глыбе, как Тотлебен. Однако это было настоящее взрывчатое вещество.

Поползли слухи, любопытство разгоралось, и в некоторых провинциальных газетах даже появились заметки:

«Господин Нобель – опытный инженер, изобретатель нового вида подводных мин – по нашим данным, отправился в Россию, чтобы предложить ее правительству свои новые изобретения. Искренне жаль, если это правда!»31

* * *

Новый визит к Тотлебену не состоялся. Вернувшись в Санкт-Петербург, Альфред обсудил дело с Людвигом, который согласился, что неловко представлять российскому генералу продукцию столь низкого качества. Вместо этого Альфред решил самостоятельно продолжить усовершенствование нитроглицерина.

У него появилась идея. Он долго размышлял над проблемой: нитроглицерин детонирует только при нагревании до 180 градусов. Если для взрыва корабля требовалась пара килограммов нитроглицерина, то, по оценке Альфреда, одновременно разогреть всю массу до такой температуры не представлялось возможным.

Он предпринял несколько попыток разогреть нитроглицерин, но все вышло в точности так же, как в мастерской у Зинина. Первая партия маслянистой жидкости, достигшая нужной температуры, взрывалась, но только она. Остальное разлеталось по ветру без особого эффекта. А что, если залить нитроглицерин в закупоренную стеклянную бутылку?

В июне 1863 года Альфред решил провести эксперимент на новом заводском участке Людвига на другом берегу Большой Невки, как раз напротив их бывшего дома. Роберт тоже находился с семьей в городе, так что Альфред попросил его и Людвига пойти с ним. Они выбрали канаву на краю участка, чтобы иметь возможность протестировать новую идею Альфреда под водой. Альфред заполнил стеклянную трубку нитроглицерином и закрыл пробкой. Затем поместил стеклянную трубку в оловянный сосуд, заполненный порохом. В порох он заложил бикфордов шнур, выведя конец наружу, и запечатал сосуд.

Затем Альфред поджег запал и опустил сосуд в канаву.

От взрыва затряслась земля. Из канавы поднялся столб воды. Братья поняли, что Альфреду удалось решить проблему. Он использовал одно взрывчатое вещество – порох, чтобы детонировать другое, трудно управляемый нитроглицерин. Такое решение уже можно было показывать Тотлебену.

Однако генерал сам связался с ним. В конце июня Альфред получил известие, что русское правительство не нуждается в его помощи. У них уже есть более мощный порох для подводных мин. Вещество называется «нитроглицерин».

Альфред почувствовал, что его обошли. Ведь он получил заказ и устные гарантии вознаграждения в тысячу рублей. Ему очень хотелось дать понять, что он ожидает оплаты, а также указать на многочисленные проблемы с нитроглицерином, которые он выявил в ходе своих экспериментов. Альфред начал писать письмо приближенному генерала Тотлебена. В сложившейся ситуации тон письма получился слегка обиженный. Он счел, что не стоит предлагать российскому правительству то решение, которое ему удалось найти. Но если дела у них зайдут в тупик, то они всегда могут снова обратиться к нему. Обещанное же вознаграждение по праву причитается ему уже сейчас.

Письмо он подписал «Покорный слуга Вашего Превосходительства А. Нобель»32.

* * *

Между тем в Стокгольме Иммануил Нобель, как всегда, уже мчался дальше. В письме Альфреду, датированном началом июля, он выказывает ту же жажду сенсации, как и в прошлый раз. Иммануил и Эмиль продолжили свои эксперименты в Хеленеборге, и теперь им удалось получить «стрелковый порох» для ружей и пушек. Иммануил утверждал, что новое вещество вдвойне мощнее старого. К тому же оно не пачкает ружья – или, по крайней мере, пачкает куда меньше, чем обычный порох. Торжествующий Иммануил пишет, что российское правительство должно быть готово «выложить кругленькую сумму» за это изобретение, которое повысит мощность сотен тысяч уже существующих ружей русской армии.

Отец сообщил Альфреду несколько срочных вестей. Им надо действовать быстро и потому разделить работу. Иммануил намеревался командировать Роберта для продажи нового пороха российскому правительству. Что же касается Альфреда, Иммануил надеялся, что сын «как можно скорее» вернется в Швецию, чтобы помочь своему старому отцу «вести дела здесь и за рубежом». Уже в середине июля в Стокгольме планировалось провести целый ряд важных экспериментов.

Иммануил также поделился с Альфредом радостной новостью: майор Антон Людвиг Фанейельм назначен членом экспертной комиссии по подводным минам. Это был тот самый Фанейельм, который впервые продемонстрировал в Швеции телеграф и когда-то выкупил фабрику резиновых изделий Иммануила. В настоящий момент майор в отъезде, но вскоре вернется, и тогда дела пойдут в гору, заверял Иммануил.

И в конце письма, как вишенка на торте: через свои связи Иммануил получил сведения, что шведский король в ближайшее время наградит его 6000 риксдалеров за его изобретения. Иммануил спешил заверить сына, что скоро все в их жизни наладится33.

Легко предположить, что Альфред прочел письмо с некоторой долей скепсиса. Однако 6000 риксдалеров – большая сумма (равная примерно 400 000 крон на сегодняшний день), и спорить с отцом он не стал. В понедельник 13 июля 1863 года он снова сошел на берег в Стокгольме34.

Шведская столица встретила его бурным кипением жизни. На Кунгсхольмене Каролинский институт проводил большую скандинавскую встречу естествоиспытателей, на которую съехались более 300 ученых из Швеции, Дании, Финляндии и Норвегии. Главными пунктами программы в тот понедельник были дискуссия о метрической системе мер, которую начали вводить в некоторых странах, а также доклад об образовании льда в море, который, как считалось, проливал новый свет на возникновение айсбергов.

Стоял пасмурный и безветренный, но относительно прохладный летний день. Альфред Нобель сел на пароход от Риддархольмена до Хеленеборга и вселился в квартиру родителей. Он зарегистрировался как путешественник, проживающий в Санкт-Петербурге и прибывший на время.

На этот раз ему придется возвратиться не скоро. Не знаю, насколько сам он осознавал это в тот июльский день, но в скором времени произошло так много событий, что стало ясно: 30-летний Альфред Нобель покинул Санкт-Петербург и Россию навсегда35.

Глава 7. Бунт против отца

Хеленеборг был одним из многочисленных пригородов Стокгольма. Когда-то он строился как дачный поселок для состоятельной элиты столицы, небольшой зеленый островок для семей, которые могли позволить себе отдых от городской толкотни и вони. С годами дачное настроение улетучилось, один за другим строились заводы. Теперь и менее состоятельные горожане могли за приемлемую цену снять жилье в пригороде.

В распоряжении Иммануила и Андриетты был весь первый этаж главного здания Хеленеборга. Сюда и въехал теперь Альфред. Двухэтажный каменный дом, напоминавший усадьбу, выходил окнами на Лонгхольмен. Между флигелями покрытые зеленью террасы уступами спускались к заливу, а на прекрасных просторах вокруг выращивали фрукты и овощи. У подножия склона стояли два фахверковых дома, а также несколько других хозяйственных построек и сараев.

Владел усадьбой богатый торговец Вильхельм Бюрместер. Тремя годами ранее он купил Хеленеборг после смерти промышленника, державшего ткацкую фабрику. Прежде на этом месте сажали табак и производили трубки1. Теперь фабричная традиция продолжилась благодаря семье Нобель.

Практически с первого дня Иммануил и Альфред занялись экспериментами с порохом. Из соображений безопасности они работали на открытом воздухе, возле хозяйственных построек у воды, выстроив высокий забор, отделявший территорию работ от других жилых домов в округе. За этим забором они и начали производство нитроглицерина. Иммануил и Альфред следовали рецепту Собреро: смешивали серную кислоту с азотной и медленно добавляли глицерин, который они брали из отходов стеариновой фабрики на Лильехольмене.

Со временем, когда производство расширилось, и потребовались склад и лаборатория, Бюрместер сдал Нобелям несколько сараев и один из фахверковых домов. Иммануил заверил арендодателя, что простые химические опыты, которыми они намерены там заниматься, «не связаны ни с малейшей опасностью» для живущих вокруг. Поэтому Бюрместер не увидел оснований получать специальное разрешение. Он даже не озаботился тем, чтобы изменить свою противопожарную страховку2.

Для Альфреда Нобеля первое лето в Хеленеборге стало сущей мукой. Всем заправлял Иммануил, помешанный на идее нового нитроглицеринового пороха для ружей. Один эксперимент ставился за другим, но они не вели к успеху. Альфред с раздражением констатировал, что они тратят недели на то, что знающий человек проделал бы за один день.

В разгар всего этого улучшенные подводные мины Иммануила должны были проходить испытания перед экспертным комитетом правительства. Одну из списанных шхун, L’Aigle[21], укрепили бронированным щитом, чтобы придать ей сходство с Monitor Джона Эрикссона и другими современными военными кораблями. К щиту прикрепили одну из мин Иммануила, начиненную, если верить журналистам, десятью килограммами пороха Нобеля. Затем весь экипаж отбуксировали от Юргордена в залив Вертан.

Событие широко рекламировалось в газетах. Когда настал решающий день, оба министра – военный и морской – вместе с Иммануилом и Альфредом проследовали на небольшом катере с паровым двигателем к месту эксперимента. Наспех бронированная L’Aigle стояла на якоре к югу от Лидингё. Свистел ветер, шел дождь, когда Иммануил подъехал на гребной лодке и поджег свою мину. Вскоре раздался глухой взрыв. С берега было видно, как в воздух взлетели дверцы люков и пустые бочки. Больше ничего не произошло. Группка разочарованных наблюдателей могла констатировать, что старое судно чуть подпрыгнуло, «что, впрочем, не вызвало изменений в его внешнем виде». Как бы там ни было, шхуна не утонула. Присланные на место репортеры городских газет отправились на постоялый двор Лидингё, чтобы пропустить по стаканчику.

Альфред решил доработать взрывчатое вещество отца. Ради сохранения мира в семье он сделал это так, как хотел Иммануил, а не так, как сам делал в Санкт-Петербурге. В процессе работы ему пришлось вынести множество насмешливых комментариев от Иммануила и Эмиля. Альфред игнорировал их и продолжал трудиться: менял консистенцию пороха, повышал содержание нитроглицерина, пытаясь двигаться вперед. В сентябре он писал Роберту, жалуясь, как медленно продвигается дело, но в конце концов у него получилось. Он произвел смесь нитроглицерина и пороха, которая оказалась куда мощнее, чем обычный порох, и годилась для использования в огнестрельном оружии. Тогда Альфред отправил в Торговую коллегию патент на свое имя. В октябре, незадолго до его 30-летия, пришло решение. Альфред Нобель держал в руке патент на десять лет с красивой печатью. Это был его первый шведский патент. Должно быть, волнующий момент.

Как сам Альфред потом рассказывал эту историю через несколько лет после смерти Иммануила, отец скромно счел, что сыну должна достаться вся слава за изобретение, и призывал Альфреда получить патент на свое имя3. В таком случае речь идет о внезапном, чтобы не сказать уникальном, изменении личности Иммануила. Зная о том, что произошло позднее, мы можем предположить, что эта версия имела мало общего с правдой.

* * *

По вечерам Альфред уединялся с карандашом и бумагой. Он не отказался от мечты стать поэтом и продолжал работать над длинной лирической поэмой, которую начал в Петербурге. Canto I складывалась в возвышенное произведение объемом более 1000 строк, написанных белым стихом, в котором он упоминал имена Байрона и Шелли, восхищался ими и пытался им подражать.

Творения своих кумиров Альфред читал на английском языке. У него хранились и старые, и новые издания их поэзии. Лорда Байрона он также купил в переводе на шведский – в Швеции только что вышла его сатирическая поэма «Дон Жуан», которую нашли незаконченной после смерти поэта в 1824 году. А вот сборников Шелли на шведском Альфред в многочисленных книжных магазинах Стокгольма так и не нашел4.

Вряд ли он мог пройти мимо Bazaren на Норрбру – самой роскошной торговой улице Стокгольма. На углу неподалеку от королевского дворца, рядом с сигарной лавкой Дель Монте находился солидный книжный магазин Адольфа Бонниера с разноцветными стеклянными витринами. Там можно было полистать последние новинки, полюбоваться корешками книг и послушать спонтанные дебаты, постоянно возникавшие между образованными людьми, толпившимися среди полок. На улице Рейерингсгатан располагался большой магазин Хульдберга, где продавали книги и самые разнообразные канцелярские товары: гусиные перья и чернильницы, линейки из эбенового дерева и ножи для бумаг с перламутровыми рукоятками. Там были блокноты с застежкой с тканевыми или кожаными переплетами (Альфред предпочитал кожаные). У Хульдберга Альфред мог также купить популярные тогда книги для написания и копирования писем – в твердой обложке и со страницами из шелковой бумаги. Они отличались большим удобством. Если автор письма использовал нужные чернила, в книге оставался отпечаток написанного. Такими книгами для переписки он пользовался всю жизнь. Со временем Альфред Нобель будет писать по 30–50 писем в день.

В начале 1860-х годов шведские писатели в своем творчестве также начали двигаться в сторону большего реализма, изображения повседневной жизни и ангажированности в социальных вопросах. Альфред определенно чувствовал себя более комфортно в обществе «старой гвардии», уже ушедших звезд позднего романтизма – таких, как Эрик Юхан Стагнелиус или Эсайас Тегнер. Во взрослом возрасте Альфред Нобель знал почти наизусть стихотворный эпос Тегнера «Сага о Фритьофе».

Однако самой большой литературной сенсацией в Швеции 1860-х стала книга Виктора Рюдберга «Библейское учение о Христе» (1862), которую литературовед Йоран Хэгг назвал «одной из самых шокирующих книг, когда-либо изданных на шведском языке». Книга «Библейское учение о Христе» была расценена как смертельный удар по христианству и вызвала ожесточенные религиозные дебаты в Швеции, полемика не стихала все то время, пока Альфред находился на родине. Мы не знаем, приобрел ли он книгу уже тогда (экземпляр в его личной библиотеке – более позднее издание), но пройти мимо него эти дебаты никак не могли. Писатель Виктор Рюдберг, которого еще называли последним великим шведским идеалистом, займет в жизни Альфреда Нобеля совершенно особое место. Он будет заполнять свои полки произведениями Рюдберга и восторгаться «восхитительным языком» этого писателя, «благородством души и совершенством формы».

Когда в 1863 году Альфред вернулся в Швецию, Рюдбергу было тридцать пять лет, и он работал журналистом в Гётеборгской газете Handels– och Sjöfartstidning, GHT («Торговля и морское сообщение»). Рюдберг имел репутацию левого либерала с моралистическим пафосом, в газете он писал исторические рассказы с продолжением (первый назывался «Вампир»). Некоторые из них выросли впоследствии в романы, пользовавшиеся большим успехом. Однако «Библейское учение о Христе» – произведение совсем иного рода, теологический памфлет. Рюдберг бросал вызов в том числе и Церкви, утверждая, что она ошибочно настаивает на божественности Иисуса. Журналист перечитал Библию с лупой в руке и обнаружил, что Иисус везде описывается не иначе как человек – необычайно образцовый, идеальный человек.

Бывший директор Нобелевской библиотеки Оке Эрландссон считает, что Рюдберг своей «широкой образованностью, космополитическими взглядами, современным либерализмом и мощным свободолюбивым пафосом» оказал большое влияние на Альфреда Нобеля. Эрландссон – не единственный, кто придерживается гипотезы, что именно с мыслью об идеализме Виктора Рюдберга Альфред в своем завещании написал, что литературная премия должна присуждаться «создателю наиболее значительного литературного произведения идеалистической направленности».

Энтузиазм Альфреда Нобеля в отношении Виктора Рюдберга нетрудно понять, ведь сам он находился в состоянии внутреннего противоборства между разумом и чувством. Рюдбергу удалось объять и то и другое, он показал, что вполне возможно доверять разуму и рационализму, даже выступать против Церкви и религии, не расставаясь при этом с убеждением о духовности, высшем измерении бытия. Для Альфреда Нобеля это стало своего рода попаданием в десятку. Его в меньшей степени, чем остальных, смущал так называемый парадокс Рюдберга – когда человек, который в своей поэзии «заставил Вифлеемскую звезду сиять со всей своей мистической силой», в то же время «сделал более чем кто-либо другой, чтобы убедить шведский народ, что это была самая обычная звезда, вовсе не зажженная Господом»5.

Альфред Нобель предпочитал писателей, которые несли вдохновляющие идеи, и романы, где больше говорилось о том, какой жизнь должна быть, чем о том, какова она есть. Например, он очень любил истории про людей, отвернувшихся от бездушного материализма и пришедших к пониманию высших ценностей жизни. Тщеславие, жадность и лицемерие – по мнению Альфреда, не было ничего хуже, и не важно, наблюдал ли он эти качества в других или обнаруживал в самом себе. Ему хотелось, чтобы литература клеймила их, желательно с педагогическим пафосом. Современная реалистическая литература, как ему представлялось, лишь воспевала достойный осуждения образ жизни, но не указывала путь к жизни лучшей.

При этом политические симпатии 30-летнего Альфреда были на стороне левых либералов, таких как Рюдберг. Оба презирали лживость верхушки и их привилегии, мечтая свергнуть королевскую власть и поколебать положение дворянства. Жесткие нападки Виктора Рюдберга на духовенство и Церковь должны были прийтись по вкусу Альфреду, судя по его собственным поэтическим опытам того времени.

«Нет, не в переполненных церквях, где пастор проповедует свой бред перед легковерной паствой, зевающей или спящей, человек склонный к задумчивости желает вознести молитву, – писал Альфред Нобель. – Мудрый не ищет в небесах доказательств существования Бога, а обращается к человеку, бесконечно малое вмещает в себя бесконечно великое в мире Мышления»6.

* * *

Патент на новый рецепт пороха был оформлен на имя Альфреда Нобеля. Это не помешало Иммануилу получить свои 6000 риксдалеров для продолжения опытов с «порохом двойного действия». Король Карл XV намеревался лично присутствовать при испытании пороха Нобеля во время больших военных стрельб в крепости Карлсборг в начале ноября.

Король и его младший брат, наследник престола Оскар, прибыли скорым поездом в Тёребуду в сопровождении многочисленных адъютантов и камергеров. В Карлсборг они приехали в карете, запряженной четверкой лошадей. Все было подготовлено для триумфа, но, когда настал черед Иммануила и Альфреда продемонстрировать свой порох в пушках, что-то пошло не так. Залпы оказались не столь громкими, как ожидалось, вероятно, потому что смесь простояла слишком долго. Фиаско казалось неизбежным.

Альфред Нобель попытался спасти ситуацию. Не сходя с места, он смастерил бомбу из чугунной кружки. Увеличив долю нитроглицерина в порохе, он попросил уважаемую публику отойти подальше. Взрыв получился мощнейший – сильнее, чем могли вынести уши присутствующих. Чугунную бомбу Альфреда отнесло метров на восемьдесят. Утверждается, что присутствовавшие при этом военные эксперты были настолько перепуганы взрывной мощью, так потрясены опасным экспериментом, что шведская военная администрация впредь избегала иметь дело с Альфредом Нобелем7.

Пришлось искать другие области применения. В течение лета Иммануил уже прощупывал почву среди тех, кто занимался взрывами горных пород, те срочно нуждались в более эффективном взрывчатом веществе при прокладке строящегося тоннеля и для подобных работ в будущем. Другим возможным рынком могли стать рудники. Однако мало кто из владельцев шахт решался пригласить к себе Нобелей для проведения экспериментов. Исключением стал принадлежавший бельгийцам цинковый рудник в Оммеберге на озере Веттерн, который находился в состоянии экономического кризиса8.

В декабре Иммануил и Альфред прибыли в Оммеберг. Двадцать горняков, наблюдавших за происходящим, остались весьма довольны. Каждым зарядом Нобели взрывали куда больше горной породы, чем они сами смогли бы удалить. Но успеха не последовало, Альфред был разочарован. Оставлять бразды правления в руках отца не представлялось возможным. Альфред вспомнил собственные опыты в Санкт-Петербурге. Потенциал был гораздо больше!

Заканчивался 1863 год. Альфред потратил несколько месяцев, работая под руководством отца, однако они ни на шаг не приблизились к решению вопроса о стабильном доходе для семьи. Альфреду все это надоело. Ему было тридцать лет, и он больше не желал терпеть, что отец обращается с ним как со школяром. Альфред принял решение: с этого момента он будет жить своим умом9.

На самом деле все было не так драматично. У Иммануила остались его многообещающие мины, он сделал себе имя в Стокгольме. Как вскоре выяснилось, это имело и свои оборотные стороны.

В конце декабря состоялся прощальный вечер в честь популярного писателя Августа Бланша, отправлявшегося в Италию. 250 человек пришли на прием в концертном салоне ресторана Berns. Бланша пронесли на руках по залу под звуки марша, а певцы из Королевского театра исполнили постановку в стихах, где в шутливой форме называлась причина отъезда Бланша.

Может, Ваксхольм иль Карлсборг пугали его,
Но Нобеля мины ему баловство,
Он хочет вне Севера дом обрести,
Любимую родину чтобы спасти10.
* * *

Заключение относительно мин Иммануила ожидалось со дня на день. Все указывало на то, что экспертный комитет правительства даст согласие и обеспечит будущее отца. Перед Рождеством министр флота передал в дворянскую палату риксдага законодательное предложение: государству следует приобрести секрет подводных мин Нобеля в обмен на пожизненную пенсию. Кроме того, государственный совет планировал сделать крупный заказ этих мин для обороны морского фарватера Стокгольма.

Именно на такую новость сыновья очень надеялись. Как только родителям будет гарантировано обеспечение, братья смогут перевести дух и спокойно заняться собственной жизнью.

Впрочем, они не могли не почувствовать подвоха. Одним из тех, кто поднял свой голос против пожизненной пенсии в дебатах в дворянской палате, был майор Антон Людвиг Фанейельм. Он призвал дворян не спешить, а дождаться окончательного решения экспертного комитета.

Существовала одна важная деталь касательно давнего партнера Нобеля, пионера в области телеграфа Фанейельма, о которой Иммануилу следовало бы помнить. Антон Людвиг Фанейельм тоже был человеком творческим и занимался многими вещами – еще задолго до того, как выкупил фабрику резиновых изделий Иммануила Нобеля в связи с бегством последнего в Финляндию в 1837 году. Еще в начале 1830-х он сконструировал самовзрывающуюся мину, которую представил тогдашнему королю. Из этой затеи ничего не вышло, однако, по правде говоря, Фанейельм действительно первым выступил с этой идеей – вполне возможно, именно мины Фанейельма промелькнули в мозгу Иммануила, когда его осенило на приеме у князя Меншикова в Петербурге в 1838-м.

Так или иначе, но Фанейельм этой истории не забыл.

Известие прилетело в Хеленеборг в начале января. Пока неофициально, однако экспертный комитет по минам принял неожиданное решение отклонить предложение Иммануила Нобеля. Причина заключалась в том, что один из членов комитета разработал собственную мину, которая уже была представлена королю и одобрена. В качестве утешения Нобель мог получить компенсацию своих расходов.

Иммануил пришел в бешенство. Ах, этот Фанейельм, вот ведь шельма! Он-то доверился майору, поделился с ним всеми своими секретами, а тот так подло с ним поступил.

Когда дело получило огласку, пресса поддержала Нобеля. Комитет обвиняли в том, что они украли изобретение Иммануила, назвав его своим и бросив Нобелю «жалкую подачку». Aftonbladet писала об этой «скандальной тяжбе». «Весьма щекотливое положение, когда комитет, в чьи полномочия входит оценка некоторых изобретений, вдруг выступает конкурентом в отношении тех же самых изобретений», – подводила итог газета. Aftonbladet стало известно, что Иммануил потребовал справедливости и не менее 20 000 риксдалеров в качестве пенсии (около 1,5 млн крон на нынешние деньги) в качестве компенсации за кражу его изобретения. Aftonbladet нашла его требования разумными11.

Король Карл XV ответил в той же газете, в статье за подписью КАРЛ. По словам короля, мина, которую он выбрал, совершенно отлична от представленной Иммануилом Нобелем. Посему Нобель не имеет никаких оснований для требований. Его заявление было отклонено.

Правда, кое-какие основания для этого решения король не стал предавать огласке. Одновременно в прессе появились сведения о русском военном, прибывшем в Стокгольм с тайным поручением: узнать, как далеко шведы продвинулись в вопросе о подводных минах. Русская военщина желала знать, сколько мин шведы собираются устанавливать, где именно и, что самое главное, «изменилась ли конструкция с тех пор, как Россия закупала их у инженера Нобеля»12.

* * *

После отрицательного решения комитета Людвиг Нобель срочно выехал в Стокгольм. Его очень волновало будущее. Насколько он понимал, многое теперь зависело от него. Это чувство не покидало его еще осенью, когда предполагаемый интерес русских финансистов к пивоварне Роберта постепенно угас13.

Вместо пива Роберт взялся теперь за новое дело. Он пытался наладить продажу лампового масла на основе петролеума под названием «керосин». Керосин изобрели десятью годами ранее, однако продажи сильно возросли в последние годы в связи с открытием новых месторождений нефти в США. Керосин для керосиновых ламп внезапно стал продуктом, востребованным самыми широкими массами. Большие объемы петролеума переправлялись по морю в Европу и продавались далее по всему континенту.

Новая ламповая компания Роберта под названием Aurora тоже, разумеется, нуждалась в капитале. Людвиг выручил брата, оплатив большую часть американского керосина и тех ламп и горелок, которые Роберт намеревался продавать. Однако эта щедрость дорого ему стоила. Крупные расходы поставили Людвига в трудную ситуацию. Денег не хватало, теперь ему трудно было закупать сырье для своей мастерской. Хотя ему этого очень не хотелось, ему пришлось ограничить свою помощь Роберту. И дело тут не в эгоизме, как он подчеркивал в письме брату. Напротив, вся семья заинтересована в том, чтобы Людвиг позаботился о выживании своей мастерской. «Как бы там ни было со всеми грандиозными планами папы и Альфреда, нельзя отрицать, что единственный надежный источник дохода – мое маленькое дело, и, если я его заброшу или лишусь безусловно необходимого подвижного капитала и в результате производство остановится, судьба всех нас будет плачевной»14.

Роберт мог шутить, называя свою затею с лампами «блистательным» проектом, однако на фоне отцовских неудач с минами вынужден был признать, что на экономическую сторону дела это не распространяется. Конкуренция оказалась куда более жесткой, чем он мог предполагать. «С пустыми руками, какой бы доброй волей ты ни обладал, уже не удержаться на поверхности в бурном море. <…> Кто, черт возьми, мог представить себе всю эту безнадежность в прежние времена, когда наша звезда так ярко светила нам на Востоке; конечно же я понимал, что так будет не всегда, но что все станет настолько плохо, насколько становится сейчас, – такого я и в страшном сне не мог себе представить», – писал он Альфреду в это время15.

Людвиг пытался как мог подбодрить Роберта. Он только что слышал, что в глубине России, точнее, в кавказском городе Баку, начали продавать российскую каменную[22] нефть. Русская нефть по-прежнему слишком дорогая, но запасы ее не меньше, чем в США, так что дело многообещающее. «В целом за Петролеумом… блестящее будущее», – утверждал Людвиг16.

Сам же Людвиг намеревался пойти по пути отца и инвестировать в военную промышленность. В первую очередь он собирался производить ружья, пушки и лафеты. Во время краткого визита в Стокгольм он, среди прочего, подал заявку на патент, пытаясь запатентовать идею об укреплении пушек жестяными полосами, – изобретение, которое на самом деле первым сделал отец, Иммануил. Эту деталь Людвиг просто опустил в уверенности, что тот не будет против использования своей старой идеи «для нашего общего блага»17.

В тот раз Иммануил, похоже, и вправду спустил сыну «кражу» своей идеи. Но самое неприятное еще ждало впереди.

* * *

Через некоторое время Альфред съехал от родителей, поселившись в доме по Кардуансмакаргатан, 7, на углу с Дроттнинггатан в самом центре города. Однако свои эксперименты он продолжал в Хеленеборге. Весной 1864 года он проводил много времени в фахверковом домике у воды, снятом у Бюрместера под лабораторию18.

Отношения между 30-летним Альфредом и его 62-летним отцом становились все более напряженными. Атмосфера еще больше накалялась из-за психической неуравновешенности Иммануила, спровоцированной неудачей с минами и пенсией. Иммануил, и ранее известный своим взрывным характером, теперь с горьким чувством унижения бродил кругами, как снятая с предохранителя граната. Как это комитет не понимает, какая он звезда? Как они не догадываются, что Иммануил Нобель превосходит даже своего «знаменитого земляка» Джона Эрикссона из США? «Знай Эрикссон принцип и эффективность нобелевских мин, он никогда не стал бы предлагать никаких “Мониторов”», – заявлял обиженный Иммануил в одной из бесчисленных жалоб, которые без конца писал той весной – в экспертный комитет по минам, в государственный совет и в газеты.

Сколько из этих писем ушли адресатам, неизвестно.

Ко всему прочему Альфред перестал его слушать. Это бесило Иммануила до умопомрачения. Сын больше не верил в идею Иммануила смешать порох с нитроглицерином. Вместо этого Альфред настаивал на необходимости разделять вещества – примерно так, как он делал это годом ранее во время опытов вместе с Людвигом и Робертом в Санкт-Петербурге.

Альфред призвал на помощь младшего брата Эмиля, а отца держал на расстоянии. Он опробовал различные варианты. Среди прочего он помещал порох в маленькую стеклянную пробирку, которую опускал в нитроглицериновое масло, а не наоборот, как в Петербурге. Затем он поджигал порох при помощи фитиля. Метод оказался куда лучше, чем разные смеси, сделанные отцом. Когда порох детонировал, пробирка взрывалась с таким мощным разрядом, что весь окружавший ее нитроглицерин тоже мгновенно взрывался.

Наконец-то успех. Альфред осознал, что, вероятно, нашел ключ к загадке, которую профессор Зинин показывал им в Петербурге в 1850-х. Тогда Зинин ударял молотком по нескольким каплям нитроглицерина, демонстрируя это парадоксальное явление: взрывалась только та часть вещества, на которую приходился удар. При помощи мощного взрыва пороха Альфреду удалось вызвать взрывную реакцию во всем нитроглицерине разом.

Он использовал взрывчатое вещество в качестве детонатора, чтобы подорвать другое. Это было совершенно новое, немного даже гениальное открытие.

Но Иммануил только насмехался над ним. Эти штуки со стеклянными пробирками в качестве воспламенителя он уже не раз пробовал – все это сплошные глупости, фыркал отец, и не только в стенах дома. Иммануил рассказывал направо и налево о тех «детских шалостях», которым сын предавался в Хеленеборге. В конце концов Альфред услышал об отцовских насмешках в городе.

Он собрал всю волю в кулак. Жизненный принцип Иммануила по наследству передался и ему. Альфред решил «полагаться лишь на себя», игнорируя тот факт, что отец выставляет его дураком. В своей правоте он был так уверен, что начал писать заявку на патент на свое новое изобретение. Обнаружив это, Иммануил буквально взорвался от негодования. Он разразился такой ужасной тирадой, что Альфреду пришлось туго. Отец кричал, ругался и обвинял сына, что тот собирается получить патент на изобретение отца. В полном изумлении Альфред слушал рассказы отца о ранних экспериментах – оба знали, что это неправда. «Откровенное мошенничество», как охарактеризовал это Альфред.

Скандал разразился как раз на Вальборг[23] 1864 года. Что касается ссоры, до нас дошла лишь версия Альфреда. Мы можем представить себе, как разъяренный Альфред хлопнул дверью и отправился на пароходе в город. На следующий день он, по-прежнему возмущенный, начал писать длинное письмо, где в самых гневных формулировках отвечал на отцовские обвинения – несправедливые и ложные, по его мнению.

Жестокие слова Иммануила глубоко ранили Альфреда. В письме он упоминает о предательстве отца, когда сам он лежал тяжелобольной в Санкт-Петербурге в 1859 году. Вспоминает он об этом с болью. Вывод Альфред сделал один, как тогда, так и теперь: отец, который любит своего сына, вряд ли заметит: «похоже, ты уже на смертном одре», – чтобы тут же покинуть больного, отправившись в другую страну. Это просто-напросто не любовь. Расстроенный Альфред добавляет это воспоминание и продолжает, совсем отчаявшись: «Единственной причиной к примирению с моей стороны могла бы стать сыновняя любовь, но таковая, чтобы сохраниться, должна быть взаимной. <…> У папы же его отцовское чувство сходит на нет при малейшем припадке себялюбия или тщеславия».

Он перечитал написанное. Пожалуй, перегнул палку. Альфред решил зачеркнуть часть обвинений и эмоциональных всплесков.

Черновик письма сохранился. Долгое время он считался слишком личным для публикации. В ранних книгах об Альфреде Нобеле Нобелевский фонд подверг его суровой цензуре. Никакие выдержки из письма, бросающие тень на ту или другую сторону, не могли быть опубликованы.

Утверждалось, что эти честные строки Альфреда стали катарсисом в отношениях отца и сына, однако нет никаких доказательств того, что письмо было отослано или иным способом передано отцу. Не случилось и никакого внезапного улучшения в их отношениях. Напротив, размолвка продолжалась довольно долго19.

* * *

Весть о конфликте дошла до братьев в Санкт-Петербурге и Гельсингфорсе. Роберт написал Альфреду, утешая и давая совет:

«Дорогой мой Альфред, оставь проклятый путь изобретателя как можно скорее, от него одни несчастья. Ты обладаешь такими большими знаниями и множеством выдающихся качеств, что тебе стоит выбрать себе дорогу посерьезнее. Будь у меня твои знания и способности, я бы даже здесь, в унылой Финляндии, расправил крылья и взлетел высоко, а пока мне приходится парить над самой землей».

Должно быть, Роберт добавил несколько ободряющих слов от жены, Паулины, на что Альфред ответил:

«Дорогой мой Роберт, в твоем письме я нахожу очередное подтверждение моему мнению, что женщины умнее нас, ибо капитал надежд дает ренту в форме утешения, в то время как наше постоянное мельтешение часто дает мало толку, одни мыльные пузыри и досаду. Я предпочитаю строить воздушные замки, чем дома, которые рушатся, и поэтому часто сижу чудесными майскими вечерами (когда термометр показывает ноль) у камина и скрещиваю свое воображение с моим будущим, пока первое не породит прекрасные видения. <…> Посему поцелуй свою женушку и скажи ей, что весь смысл в любви…»20.

Погода в мае стояла ужасная, с суровыми ветрами и зимними холодами. Июнь был уже на пороге, но северная часть Готланда все еще утопала в снегу. В окрестностях Стокгольма водоемы каждую ночь покрывались коркой льда. У камина Альфред провел много вечеров – много часов для чтения и писательства.

Альфред добавил в свою длинную поэму пару строк, напоминающих его майское письмо Роберту. В них говорилось о том, как мучительно надувать сказочные мыльные пузыри будущего и как прекрасно вместо этого «строить воздушные замки на поэтической почве»21.

Не только на словах проявлял он интерес к мудрым женским мыслям. Невозможно точно сказать, какие книги Альфред Нобель приобрел во время краткого пребывания в Швеции. В библиотеке, которую он оставил после себя, всего девять произведений шведской художественной литературы, изданных в 1860-е годы. Однако красноречиво то, что четыре из них написаны авторами-женщинами, это Фредрика Бремер, Анна Мария Леннгрен (новое издание), Эмили Флюгаре-Карлен и Мари Софи Шварц.

Роман «Обучение и происхождение» Мари Софи Шварц с большой вероятностью куплен в Стокгольме в 1863 или 1864 году. Шварц писала популярные романы на актуальные темы, была одним из самых читаемых и переводимых шведских писателей. Известность ей принес интерес к женскому вопросу. Как и стареющая Фредрика Бремер, Мари Софи Шварц много значила для распространения новых либеральных настроений в Швеции – не без ее влияния косный сословный риксдаг как раз тогда принял закон, по которому незамужние женщины в возрасте старше 25 лет автоматически становились дееспособными. Когда несколько недель спустя, в июне 1864 года, Швеция провозгласила полную свободу предпринимательства, этот закон уже распространялся на всех дееспособных – и мужчин, и женщин22.

В своем воображении Альфред Нобель мог парить высоко над землей, однако всегда твердо стоял на земле хотя бы одной ногой. Он следил за тем, что происходило в общественной жизни, впитывая в себя мысли и идеи своего времени. Даже в отношении собственных планов и надежд он оставался реалистом. Роберт, считавший, что брат планирует вскоре вернуться в Петербург, узнал, что Альфред намеревается сначала «построить множество воздушных замков»23.

В данном случае воздушные замки существовали не только в воображении. Они были в высшей степени реальными и касались «гремучего масла» и патента на новый хитроумный воспламенитель. Посылая в начале июня 1864 года заявку на регистрацию патента, он четко указал, что имеет в виду использование в первую очередь в горном деле. По мнению Альфреда, новое гремучее масло слишком мощное для пушек и ружей шведской армии24.

* * *

Отто Шварцман был директором цинкового рудника в Оммеберге на северном берегу озера Веттерн. Родом из Германии, он прославился своими зелеными костюмами и неукротимой энергией. Он управлял шведским рудником с тех пор, как его выкупила в конце 1850-х бельгийская фирма Vieille Montagne. В последние годы над рудником стали сгущаться тучи. Поговаривали о кризисе и о том, что на самом деле шведский минерал не совсем хорош.

Трудности действительно не были связаны с самим методом работы. Добыча здесь шла так же безнадежно тяжело, как и в других местах. Горняки вручную сверлили или пробивали молотком дырки, в которые потом закладывали порох. Пройти за час десять сантиметров считалось хорошим показателем. Нужно было проделать многочисленные отверстия глубиной восемьдесят сантиметров, чтобы заполнить их порохом и взорвать небольшой кусок горной породы.

Отто Шварцмана не было на месте в Оммеберге в декабре, когда Альфред провел там свое первое, неудачное, как он считал, испытание нитроглицерина. Однако на его рабочих демонстрация произвела сильное впечатление, и в условиях кризиса оптимист Шварцман был не из тех, кто упустит шанс, не попытав удачи. Когда Альфред связался с ним, предложив опробовать усовершенствованное взрывчатое вещество, Шварцман немедленно ответил согласием. И вот они на месте.

Альфред потребовал разрешения остаться на две недели. В июне Шварцман допустил его на территорию рудника, и наконец все пошло так, как надеялся Альфред. Его новое изобретение оказалось отнюдь не мыльным пузырем. Впервые после возвращения в Швецию он смог применить к себе слово «успех». «С изумлением можно было наблюдать, как огромные глыбы горной породы разрывало на мелкие части одним взрывом», – писала потом газета Aftonbladet. Многие газеты предсказывали, что новое «гремучее масло» Нобеля вытеснит из горного дела порох. Говорилось о колоссальной экономии, когда горнякам и строителям тоннелей не придется сверлить так много дыр для каждого взрыва. Это убережет и многие жизни. Жидкий порох Нобеля куда безопаснее для рабочих, утверждали газеты25.

Когда 7 июля Альфред вернулся в Стокгольм, успех стал свершившимся фактом. Неделю спустя он получил патент. Высокопарная фраза в его заявке, что он «первым перенес эти вещества из области Науки в область Промышленности», теперь вовсе не казалась преувеличением. Он разрешил проблему Зинина и сделал из интересного изобретения Собреро нечто полезное для человечества.

Разве что его утверждение, что несчастные случаи «будут практически невозможны», оказалось слегка опрометчивым.

Один за другим к нему стали обращаться владельцы рудников. Альфреду и Эмилю пришлось наладить производство больших объемов нитроглицерина в Хеленеборге и нанять новых сотрудников. Среди прочих Эмиль привел своего сверстника Карла Эрика Херцмана, который изучал технологию и интересовался химическими опытами. Херцман много работал с Альфредом, порой выступая в роли его единственного ассистента.

Альфред ездил на рудники в Даннемуру, в Вигсельбу и Херрэнг. Лето превратилось в демонстрационное турне, и Эмилю пришлось разъезжать туда-сюда в запряженных лошадьми экипажах, возя с собой новое «гремучее масло» в бутылках для шампанского26.

О реакции Иммануила нам ничего не известно. Но мы знаем, что он по-прежнему не видел причин сообщать оптовому торговцу Бюрместеру о необходимости страховки на случай пожара в Хеленеборге.

* * *

Похоже, Альфред Нобель действовал методом проб и ошибок. В своей заявке на получение патента на взрывчатое масло и капсюль-детонатор в 1864 году он пишет «на теоретической основе», но в его бумагах за этот период нет никаких следов химических формул или научных рассуждений. Если имели место систематические наблюдения, то они не записывались. Альфред стоял у своих сосудов, смешивал нитроглицерин и отправлял Эмиля к заказчику с взрывчатым маслом в бутылках для шампанского. Весь проект скорее напоминает игру на удачу, чем научную деятельность.

Неужели будущий великий благотворитель в науке сам действовал совершенно ненаучно?

Этот вопрос я задаю Андерсу Лундгрену, почетному профессору интеллектуальной истории Уппсальского университета, автору книги «Знания и химическая промышленность в Швеции в XIX веке». Мы встретились за чашкой кофе в Стокгольме в конце 2017 года, в те прекрасные декабрьские дни, когда Люсия[24] и блеск только что награжденных нобелевских лауреатов озаряют ночную тьму, царящую в это время года в Швеции.

«Нам мало что известно о том, какие мысли посещали Альфреда Нобеля во время его экспериментов, – рассказывает профессор Лундгрен. – Он был скорее ремесленником, который в процессе практической работы добивался желаемого результата. Следует помнить, что в те времена этот путь нередко и был оптимальным. Научные теории не могли объяснить сложную практическую реальность. “Теории уходят, факты остаются”, – говорили в те времена шведские химики. Альфред Нобель много знал, этого вполне хватало».

Я думаю о Джоне Дальтоне, британском ученом, который еще в 1803 году теоретически описал атомы, но так и не сумел научно доказать их существование. Пройдет еще сто лет, прежде чем появятся доказательства. В 1896 году, когда умер Альфред Нобель, существование атомов и молекул все еще оставалось лишь гипотезой.

Андерс Лундгрен, нисколько не сомневаясь, отдает немалую часть славы за успехи химической промышленности в XIX веке ремесленникам и новаторам. Он подчеркивает, что среди них Альфред Нобель – далеко не единственный, кто не получил полноценного образования. Невозможно стать ученым после нескольких месяцев лабораторной практики, даже если она, как в случае с Альфредом Нобелем, проходит в Париже или Санкт-Петербурге. Эксперт по взрывчатым веществам сказал позднее: «Если внимательно изучить химические данные, содержащиеся в описаниях патентов, то оказывается невероятно трудно найти в них сколь бы то ни было существенные химические знания»27.

«Многое определяли практические навыки. А их часто столь же трудно приобрести, как и научные, ценность же их не менее велика», – говорит Андерс Лундгрен.

«Альфред Нобель рисковал по-крупному?» – спрашиваю я.

«Да уж, в те времена дерзости им было не занимать».

* * *

На некоторое время Альфред забыл об амбициях отца, стремившегося усовершенствовать оружие. Теперь он целиком отдался продаже своего нового взрывчатого вещества владельцам рудников и строителям тоннелей. По иронии судьбы его переориентация совпала с драматическими военными событиями совсем близко, когда Швеция оказалась на волоске от вступления в войну. Можно предположить, что Иммануил Нобель ворчал по поводу упущенных возможностей заработать, особенно когда узнал, что американец, с которым он столкнулся в Петербурге, двигался в противоположном направлении. Теперь неподражаемый энтузиаст телеграфа Талиаферро Престон Шаффнер внезапно объявился в соседней воюющей Дании как изобретатель подводных мин.

Война между Данией и Пруссией разразилась в январе 1864 года, воевали за право управлять приграничными провинциями Шлезвиг и Гольштейн, где немецкого населения было не меньше, чем датского. В боях пруссаки жестко теснили датчан, и многие шведы считали, что надо послать войска на помощь. В надежде завладеть датской короной Карл XV даже пообещал датскому королю Фредерику VII военную помощь. Карл XV хотел повторить подвиг славного Гарибальди 1860 года, занять Копенгаген и под торжествующие крики объединить, но в данном случае не Италию, а Скандинавию.

Идея панскандинавизма имела в Швеции много сторонников, но государственный совет положил конец дебатам, и Карлу XV пришлось отказаться от своих намерений. Поэтому датчане в одиночку бились с мощной прусской армией. Именно в этой ситуации на сцене снова появляется Талиаферро Престон Шаффнер. В начале июля 1864 года, одновременно с первыми опытами Альфреда в Оммеберге, предстояло решающее сражение между датскими и прусскими войсками у острова Альс в проливе Малый Бельт. В то время полковник Шаффнер возглавлял «минный», как он его называл, департамент датской армии. По заказу датчан Шаффнер расставил у южной части острова Альс подводные мины, которые, по его утверждению, он сам и изобрел28.

В 1855 году, когда полковник Шаффнер последний раз разъезжал по Скандинавии, он хвастался своей ролью в масштабном проекте по строительству подводного телеграфа между Европой и Америкой. Он фигурировал в газетах и получил королевские концессии на прокладку кабеля в Норвегии, Дании и Швеции. Наконец он по тому же поводу добрался до Петербурга, встречался с Иммануилом Нобелем и конечно же немало слышал о подводных минах шведа, бывших тогда на пике популярности.

В своих разговорах об атлантическом телеграфе Шаффнер сильно приврал. Правда в том, что его уже тогда исключили из проекта. Вернувшись в США, он тут же принялся поносить атлантический кабель. Это был точный ход, достойный опытного игрока. Те, кто взялся за прокладку кабеля, на самом деле были такими же дилетантами, как и он сам29.

В августе 1858 года первый атлантический кабель был проложен. Восторгам не было предела, когда поздравительная телеграмма английской королевы весь путь к американскому президенту проделала под океаном. Устраивали фейерверки, звонили в колокола. Атлантический кабель назвали важнейшим событием в истории с тех пор, как Колумб открыл Америку, и утверждали, что он навсегда обеспечит мир во всем мире.

Однако в реальности все выглядело совсем не так радужно. Телеграмму королевы – всего-то каких-нибудь девяносто девять слов – пересылали целых шестнадцать часов, поскольку связь постоянно прерывалась, и принять сигналы не удавалось. Проблем все прибывало, а месяц спустя связь прервалась окончательно.

Этот первый атлантический кабель стал классическим примером того, к чему приводит недостаток практического опыта и теоретических знаний. Создатели проекта не учли эксперименты Майкла Фарадея с электричеством и магнитами, не обратили внимания на его наблюдение, что электричество не сводится к пересылке частиц по проводам, а может также приводить в действие невидимые магнитные поля. Первый атлантический кабель подвела недостаточная изоляция. Электричество распространилось по воде, что вызвало короткое замыкание.

Фарадею пришлось нелегко, оказалось трудно и сформулировать свои теории, и заставить мир прислушаться к ним. Но в конце 1850-х годов он обратился к шотландскому физику Джеймсу Максвеллу с просьбой помочь ему с формулами. В 1864 году Джеймс Клерк Максвелл сумел вывести необходимое уравнение, описывающее электромагнетизм. Идею электромагнитного поля учли при прокладке следующего атлантического кабеля, который с самого начала, с 1866 года, работал как часы.

Но ни Майкл Фарадей, умерший в 1867 году, ни Джеймс Клерк Максвелл, умерший в 1879-м, не дожили до истинного признания. Настоящая слава пришла к ним только в 1902 году. Когда вторая Нобелевская премия в области физики вручалась за исследование электромагнетизма, сами лауреаты оказались в тени. Большая часть восторженных речей была посвящена ушедшим первопроходцам – Фарадею и Максвеллу.

Сын простого рабочего, Майкл Фарадей, к которому так пренебрежительно относились при жизни коллеги-ученые, теперь именовался великим основателем современной науки об электричестве30.

Полковник Талиаферро Престон Шаффнер сам не внес никакого научного вклада в развитие принципов передачи сигналов по телеграфному кабелю. Однако легко было впасть в заблуждение, если прочесть многочисленные презентации, в которых уже в 1864-м содержались слова о выдающейся карьере Шаффнера, его гениальности и неутомимой погоне за истиной. Многое о личности Шаффнера говорит тот факт, что большинство этих восторженных текстов вышли из-под его собственного пера. Доказательства его мнимого военного чина (полковник) теряются во мраке, так же как и фактические основания для звания профессора, которым он величал себя на более позднем этапе жизни, когда представлялся как «самый информированный эксперт в области электричества в Соединенных Штатах»31.

Шаффнер проживал в Кентукки, изучал юриспруденцию, подрабатывал журналистом, работал на местном телеграфе, издавал несколько газет и журналов, а также выпустил несколько книг, в том числе по истории телеграфа и Гражданской войны в США. Летом 1864 года ему было уже за пятьдесят, и он вновь отправился в Европу – на этот раз в качестве новоиспеченного эксперта по подводным минам. Как он оказался на месте последнего боя датской армии у острова Альс, история умалчивает. Но в середине августа, когда датский генерал Штейнман вынужден был капитулировать (и Дания лишилась Шлезвига и Гольштейна), в шведских газетах появилась любопытная заметка: «Генерал Штейнман получил от полковника Т. П. Шаффнера из Северной Америки красивую шпагу изящной работы как свидетельство того искусства, с которым генерал руководил отступлением при Альсе 29 июня, при котором полковник Шаффнер лично присутствовал».

Второго сентября американский эксперт по минам фигурирует в стокгольмских газетах в списках прибывших иностранцев. В течение дня «Полковник Шаффнер из Америки» заселился в отель «Рюдберг» на площади Густава Адольфа. Стало быть, он прибыл как раз вовремя, чтобы на месте наблюдать катастрофу в Хеленеборге. Как гласит пословица: «Беда не приходит одна»32.

Глава 8. Нобелевский гром

Третье сентября 1864 года в Стокгольме, казалось, будет спокойным субботним днем. Утром в Кастельхольмене состоялись показательные выступления школы плавания перед королевой и принцессой Луизой. Вечером ресторан Hasselbacken предлагал посетителям роскошный банкет в саду в сопровождении музыки Штрауса. Между этими двумя событиями в магазине Lyonnais на Вестерлонггатан проходила распродажа шелка – для тех, у кого имелись деньги и время.

В прессе сообщалось о мирных переговорах между Данией и Пруссией. Большой Королевский театр приглашал на субботнее представление, шел «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность».

В Хеленеборге утро началось рано. Альфреду Нобелю нанес визит инженер Блум с Лонгхольмена. В квартире, расположенной на первом этаже, они беседовали, пока Андриетта прибиралась в другой комнате. Эмиль и его друг, студент-химик Карл Эрик Херцман, уже вовсю работали в лаборатории вместе с папой Иммануилом.

В последнее время среди окрестных жителей пошли разговоры. Во вторник, когда Нобелям доставили очередную партию бутылок с кислотой, жена кузнеца Андерссона выпалила то, о чем многие думали: «Опять господин Нобель сооружает свои адские машины. Одному Богу известно, чем все это может кончиться!» Несколько соседей пожаловались оптовику Бюрместеру, владельцу Хеленеборга, на эксперименты. Бюрместер успокоил их. Никаких оснований для беспокойства нет, как заверил его господин Нобель.

Все произошло около одиннадцати. Раздался взрыв невероятной силы, грохот «во много раз сильнее, чем при пушечном выстреле». Даже на Кунгсхольмене выбило стекла, а у торговок на мосту Мункбрун товары слетели с прилавка. Ярко-красный столб пламени поднялся до небес, его сменило желтое пламя, а затем гигантский столб черного дыма.

Альфреда Нобеля и инженера Блума швырнуло на пол. Их осыпало дождем осколков из разбитых окон, и оба получили травмы головы, Блум – весьма серьезную, Андриетта отделалась легким сотрясением мозга, а ангел-хранитель Иммануила точно не дремал. Иммануил как раз направлялся из лаборатории в сторону квартиры, чтобы получить письмо. На него обрушился град камней и осколков, однако сам папаша Нобель не пострадал1.

Что же произошло с остальными?

На месте происшествия мгновенно появились журналисты. Их ждало ужасающее зрелище. От лаборатории остались лишь почерневшие обломки. Вокруг валялись обезображенные трупы. «Мало того что с них была сорвана одежда, у некоторых не было голов, мясо содрано с костей, иными словами, это было даже не похоже на обычные трупы. Бесформенная груда мяса и костей, мало походящая на человеческое тело», – писал один из репортеров.

Жена кузнеца Хелена Андерссон стряпала в каменном доме по соседству, когда стены вдруг обвалились. Ей проломило голову, оторвало одну руку, и «на спинке от дивана» она была отправлена пароходом в Серафимовский лазарет. О ней было сказано, что она «уже, вероятно, скончалась, когда писались эти строки».

Во многих домах поблизости, в том числе на Лонгхольмене, снесло крыши, выбило оконные стекла и повредило мебель. Отмечалось, что пароход, проходивший по проливу, слава Богу, только что миновал опасное место, когда прозвучал взрыв.

Газете Aftonbladet удалось узнать имена некоторых погибших, прежде чем тираж ушел в печать. В газете сообщалось, что «в обнаруженных на данный момент останках» опознали труп молодого технолога Херцмана, 13-летнего мальчика и 19-летнюю дочь ночного сторожа в Бергсунде, а также плотника, работавшего в одной из пристроек Нобеля.

«Между тем не удалось обнаружить никаких следов младшего сына инженера Нобеля, который в момент взрыва находился в лаборатории (другие утверждают, что в одном из трупов опознали младшего Нобеля)».

Многие газеты возмущались неосторожностью и выражали удивление, как такое опасное производство могло осуществляться посреди жилого квартала. «Тяжелая ответственность лежит на том или на тех, кто разрешил таковую деятельность», – писала Aftonbladet2. Газета Nya Dagligt Allehanda отмечала, что кому-то придется выплачивать компенсацию несчастным, оставшимся вдовами или сиротами.

На улице Хурнсгатан столпился народ, пытающийся пробраться к усадьбе Хеленеборг, чтобы собственными глазами увидеть произошедшее. На пароходах, отходивших каждые полчаса от Риддархольмена в сторону пострадавшей усадьбы, тоже началась давка. Пришлось организовать дополнительные рейсы, поскольку несколько сотен человек стремились на место происшествия. Любопытные могли заглянуть в обезображенные здания и увидеть клочки одежды, висевшей тут и там. Занавески на окнах превратились в ошметки, а сорванные с деревьев листья лежали на земле, словно конфетти. Стоял сильнейший запах азотной кислоты.

Во второй половине дня все тела увезли. То, чего ранее опасались, стало тяжелейшей правдой. Одним из тех, кто погиб во время катастрофы в Хеленеборге, стал 20-летний Эмиль Нобель, младший сын Иммануила и Андриетты. Его обезображенное тело извлекли из-под обломков через несколько часов после взрыва.

Жена кузнеца Андерссона все еще боролась за жизнь.

В газетах репортажи о «Нобелевском громе» неудачно совпали с официальным заявлением о патенте Альфреда Нобеля на новое взрывчатое вещество и капсюль-детонатор. В тот самый день, когда произошло несчастье, Aftonbladet умудрилась опубликовать длинную статью о новом «совершенно безопасном» взрывчатом веществе, которое вскоре сделает полностью невозможными «массовые несчастные случаи, столь часто возникающие с обычным порохом». Позднее газета оправдывалась тем, что статья писалась днем ранее.

* * *

Уже в понедельник, 5 сентября, полиция начала допросы. Иммануила Нобеля и оптовика Вильхельма Бюрместера вызвали в полицейский участок по адресу Мюнтгатан, 5. Допрашивал их сам главный полицмейстер Стокгольма.

Бюрместеру задали вопрос, имелось ли у него разрешение на проведение в Хеленеборге деятельности, связанной с производством взрывчатых веществ. Он ответил, что нет. Бюрместер оправдывался: Нобель заверил его, что то, чем он занимается, совершенно безопасно. Оптовый торговец объяснил, что у него, по крайней мере, есть страховка на случай пожара, по которой он надеялся получить возмещение убытков.

Полицмейстер спросил, была ли недвижимость застрахована от взрыва и сообщал ли он при составлении страховки о производстве нитроглицерина? Смущенный Бюрместер ответил, что нет.

Насчитали пятерых погибших. Четверо из них работали в лаборатории. Помимо Эмиля и его друга Карла Эрика это были 13-летний мальчик-посыльный Херман Норд и 19-летняя лаборантка Мария Нурдквист. Плотник Юхан Петер Нюман сорока пяти лет скончался по дороге в лазарет.

При допросе присутствовали несколько родственников погибших, в том числе отец 13-летнего Хермана, отец Марии и новоиспеченная вдова Нюман, которая после внезапной гибели мужа оказалась «в исключительно затруднительном положении».

Вероятно, напряжение в зале еще усилилось, когда полицмейстер обратил свой взгляд на Иммануила Нобеля. Скорее всего, Иммануил поднялся, полный мужчина шестидесяти с небольшим лет, с пышными седыми волосами, круглой бородкой и живыми глазами за стеклами очков. Легко представить себе, как быстро и нервно он заговорил.

Иммануил с самого начала противоречил сам себе. Поначалу он заявил, что они не производили нитроглицерин в помещении, а только во дворе. После этого он сказал, что в то утро Эмиль и его друг экспериментировали в лаборатории именно с нитроглицериновой смесью. Они хотели упростить процесс. Когда полицмейстер спросил, что именно вызвало взрыв, Иммануил ответил, что Эмиль и Карл Эрик, должно быть, добавили слишком много азотной кислоты или же забыли про термометр и случайно перегрели нитроглицерин, доведя его до температуры детонации.

Он честно заявил, что страшное несчастье вызвала неосторожность его сына Эмиля. Сам он покинул лабораторию за несколько минут до взрыва.

Затем Иммануил зачитал вслух по бумажке текст, который составил заранее. Он рассказал, что у них в лаборатории в Хеленеборге хранилось 130 кг (300 скальпундов[25]) нитроглицерина, частично в лаборатории, частично на дворе. Они не видели причин официально сообщать о производстве, поскольку речь шла только об экспериментах. Ведь они еще даже не дали объявлений в газеты.

Кроме того, он сообщил, что его имущество – ни в доме, ни в лаборатории – не застраховано.

После этого полицмейстер прервал допрос. Присутствующие направились в Хеленеборг, чтобы осмотреть место происшествия.

* * *

Скорбь в связи с гибелью Эмиля потом еще даст о себе знать, но в эти первые дни Иммануил и Альфред, похоже, постарались вытеснить все эмоции. Положение сложилось отчаянное. Приходилось действовать осмотрительно. В первую очередь нужно было, невзирая на трагедию, попытаться спасти то, что еще можно было спасти, осколки того будущего, которое только что казалось таким светлым. Они должны доказать, что несчастье – однократное явление. Все объяснить и всех успокоить.

Выступление Иммануила на допросе никого не убедило. Альфред с раздражением наблюдал, как газеты добавляют от себя все новые ошибки и неточности. Он ответил, послав письмо в редакцию Aftonbladet. «[Поскольку] в газетных сообщениях содержалось много ошибок, я хочу изложить все, что мне известно о причине взрыва», – начал он. Разумеется, производство такого мощного взрывчатого вещества в жилом квартале может рассматриваться как неосторожность, соглашался Альфред. Однако далее он пояснил, что нитроглицерин – совершенно особое вещество. Если начнет гореть пороховой склад, все взорвется. Между тем нитроглицерин вовсе не является пожароопасным. При помощи огня нитроглицерин нельзя заставить детонировать и даже загореться, утверждал он. Поэтому они сочли, что их работа не связана с опасностью. Взрывчатое масло взрывается только при 180 градусах Цельсия, а в Хеленеборге они никогда не нагревали его выше «безопасных» 60 градусов.

Так что же произошло? Альфред тоже возложил всю вину на Эмиля. Брат не только позабыл о термометре. Он упустил из виду, что химические реакции могут вызвать сильное выделение тепла и легко довести температуру до 180 градусов. К тому же Эмиль не сделал самого главного: не охладил немедленно смесь в холодной воде, как они всегда делали.

«Я очень надеялся, что использование нового взрывчатого вещества, помимо других его больших преимуществ, положит конец горькому списку погибших при взрывных работах. И это уже решено, как и покажет ближайшее будущее, но его польза для общего блага не может облегчить горе родных и друзей от потери, – писал Альфред. – Однако с точки зрения гуманности и государственной экономики в смысле сохранения жизни и экономии труда, нельзя отрицать, что все преимущества на стороне нитроглицерина по сравнению с порохом».

Под статьей он поставил подпись: «А. Нобель»3.

Два дня спустя в той же газете появилось объявление о смерти Эмиля:

Учащийся

ОСКАР ЭМИЛЬ НОБЕЛЬ

погиб в результате несчастного случая

в Хеленеборге 3 сентября 1864 года

в половине одиннадцатого утра

в возрасте 20 лет 10 месяцев и 4 дней;

глубоко скорбящие Родители, Братья,

Родственники и Друзья;

О чем сообщается только таким образом.

В личных открытках, разосланных семьей ближайшему кругу знакомых, в конце значилось ОСГС. Это принятое тогда сокращение означало «От Соболезнований Горе сильнее»4.

Невозможно точно установить, где находились Людвиг и Роберт в момент несчастного случая и похорон младшего брата неделей позже. Судя по сохранившемуся письму Людвига Роберту, Людвиг с Миной и детьми находился в начале августа в Швеции, на даче семейства Альсель на острове Даларё. Заметки о въезжающих в газете Aftonbladet дают информацию о том, что еще один инженер Нобель прибыл в Стокгольм из Санкт-Петербурга 24 августа 1864-го. Судя по всему, это был Роберт, который часто бывал в Санкт-Петербурге и который, как нам известно, отправился в Стокгольм осенью 1864-го, чтобы посмотреть, нет ли и для него возможностей извлечь пользу из нового успешного патента Альфреда5.

Косвенные факты говорят за то, что в момент семейной трагедии вся семья собралась в Стокгольме. Это объясняет, почему нет писем по поводу взрыва и невосполнимой потери Эмиля. В письмах не было нужды. Они могли поговорить друг с другом и обнять друг друга – так хочется в это верить.

В субботу 10 сентября, через неделю после катастрофы, Эмиль Нобель и его друг Карл Эрик Херцман отправились в последний путь. Ветреный осенний день был наполнен грустью. Совместное погребение состоялось около полудня на кладбище церкви Св. Марии. Друзей похоронили в одной могиле6.

* * *

Полковник Талиаферро Престон Шаффнер времени даром не терял. Теперь он именовал себя «ведущий эксперт по минам нашего времени» и именно в этом качестве в один из первых дней своего пребывания в Швеции обратился к американскому посланнику в Стокгольме Джеймсу Кэмпбеллу. Кэмпбелл узнал, что мины Шаффнера остановили нападение на датчан пятнадцатитысячной прусской армии. Вскоре американский полковник завел нужные знакомства в шведской столице. «Этот раскрашенный цветок на кактусе Господнем» – так назвал его позднее специалист по Нобелям Эрик Бергенгрен.

Разумеется, его не обошла новость о взрыве в Хеленеборге. Утверждают, что Шаффнер на очень раннем этапе начал задавать вопросы о новом интересном взрывчатом веществе и попросил Кэмпбелла навести справки. Впрочем, имя Нобелей американскому гостю было хорошо известно. Шаффнер встречался с Иммануилом Нобелем (и, предположительно, с Альфредом) в Петербурге в 1850-е годы, когда американец пытался продать русскому правительству свой телеграф, а Нобель – подводные мины.

У полковника Шаффнера была роскошная темная шевелюра и ухоженная бородка, пристальный, но дружелюбный взгляд. Он носил прекрасно сшитые черные костюмы и блестящий цилиндр и, разумеется, принимал своих знакомых в единственном отеле Стокгольма, заслуживающем своего названия, – отеле «Рюдберг» на площади Густава Адольфа.

Уже в первую неделю своего пребывания Шаффнер связался с начальником департамента морской обороны и предложил бесплатно продемонстрировать изобретенные им мины. Во вторник после похорон Эмиля он получил одобрение тех же экспертов минного комитета, которые ранее отклонили предложение Нобеля. Шаффнеру выделили затребованное количество пороха и два списанных шлюпа. Опыт с взрыванием мин, которые в варианте Шаффнера управлялись дистанционно при помощи электричества, проходил на озере Меларен вскоре после этого.

Неверно было бы назвать демонстрацию Шаффнера успехом. В своем рапорте в Вашингтон посол Кэмпбелл всячески превозносил мины Шаффнера, однако в шведской Военной академии ворчали, что мины американца не лучше, чем у других. Вскоре у Кэмпбелла появились причины пожалеть о своей поспешной эйфории. В ответном письме из Вашингтона пришло суровое предупреждение. В Америке полным ходом шла Гражданская война, и у северян Шаффнер был объявлен персоной нон грата, что и доводилось до сведения посла. Несколькими годами раньше Шаффнер выпустил в Лондоне книгу, где однозначно высказал свою позицию в поддержку южных штатов. Кроме того, на титульном листе он неправомочно назвал себя членом Верховного суда США, что никак не улучшило отношение к нему в Вашингтоне.

Относительно недавно назначенный на свой пост посланник Кэмпбелл вскоре начал осознавать, что если Шаффнер что-то ему и принесет, то разве что головную боль7.

В ожидании решения комитета по минам Шаффнер попытался своими силами собрать информацию о новом взрывчатом масле Нобелей. Ему повезло. В том же отеле проживал Роберт Нобель, а Стокгольм в те времена был городом небольшим, так что однажды вечером Шаффнер и Иммануил Нобель оказались за соседними столиками в популярном ресторане Рюдберга. Вот уже несколько лет рестораном заправлял французский повар Режи Кадье, тоже, кстати, работавший в 1850-е годы в Санкт-Петербурге8.

В один из дней вскоре после этого случая Шаффнер сел на пароход до Хеленеборга. Визит получился странноватый. Иммануил не владел английским, Шаффнер не говорил по-шведски, а на этот раз ни Альфреда, ни Роберта рядом не оказалось. К счастью, через некоторое время в дверях возник инженер по строительству железных дорог Адольф Эжен фон Русен, агент Джона Эрикссона. Он пришел к Иммануилу по делу и помог этим двоим объясниться.

По словам графа фон Русена, Шаффнер утверждал, что приехал в Хеленеборг, чтобы купить права на взрывчатое масло Нобеля. Иммануил ответил, что в данный момент не в состоянии заниматься этим вопросом. Он плохо себя чувствует, завален работой, но более всего его отягощают горе и заботы. Если Шаффнер настаивает на своем желании, то придется ему переговорить с сыном Иммануила, Альфредом Нобелем.

Затем граф фон Русен и Шаффнер вместе отправились на пароходе обратно в Стокгольм. Шаффнер заверил графа в честности своих намерений и в том, что он стремится «всячески соблюсти интересы господина Нобеля». Год спустя, когда дело дошло до судебного процесса, фон Русен, давая показания, расскажет о событиях того дня. Он заявит, что ему было совершенно очевидно: Шаффнер «никогда ранее не располагал знаниями об использовании нитроглицерина, и все это было ему совершенно в новинку»9.

В конечном итоге эксперты комитета по минам проявили больше энтузиазма в отношении подводных мин Шаффнера, чем ранее по поводу мин Нобеля. Четвертого октября его величество принял решение вручить Талиаферро Престону Шаффнеру тысячу риксдалеров за его изобретение. В тот же день американец стал кавалером шведского ордена Шпаги и получил его лично из рук короля. Шаффнер даже отужинал с Карлом XV в королевском дворце, прежде чем покинуть страну.

И все же мина Шаффнера исчезла с горизонта так же стремительно, как и появилась. Внезапное возвышение американца, похоже, более всего отражало желание шведского короля выступить посредником в затянувшейся Гражданской войне в США. С самого начала войны Швеция четко давала понять, что симпатизирует северянам. В благодарность за поддержку президент Авраам Линкольн подарил Карлу XV два богато инкрустированных револьвера марки «Кольт» с личной надписью. Подарок был выбран не случайно, все знали, что шведский король коллекционирует оружие. Карл XV радовался как ребенок. В ответ он подарил президенту Линкольну каталог своей оружейной коллекции.

Осенью 1864 года отношение к американской войне начало потихоньку меняться. В кругах шведской аристократии появились сомнения – время шло, а северянам не удавалось положить конец кровопролитию. Может быть, южане столь же сильны? Не слишком ли либеральны призывы северян?

Импульсивный Карл XV имел склонность к сольным выступлениям во внешней политике. Говорят, описание причин войны из уст американского гостя, симпатизировавшего южанам, произвело на монарха сильное впечатление. Если верить Шаффнеру, после ужина они беседовали наедине в библиотеке короля. Король якобы принес карту США и попросил Шаффнера рассказать об истории каждого из штатов.

В письме, написанном несколько лет спустя, американец утверждал, что при той встрече он разъяснил королю: война между Севером и Югом началась не из-за рабства, как все думали, – просто северяне захотели отнять у южан их благосостояние, ограничив их права. После этого Карл XV якобы поставил автограф на фотографии и попросил Шаффнера лично вручить ее в подарок президенту Конфедерации Джефферсону Дэвису. «Передайте ему, что для меня это важно и что я готов в любой момент перейти от слов к делу», – заявил, по словам Шаффнера, Карл XV.

Полгода спустя южные штаты капитулировали. Джефферсон Дэвис получил от Шаффнера фотографию и письмо только через восемь лет, уже после смерти короля Карла XV.

Отправляясь в октябре в США, обласканный королем полковник Шаффнер написал письмо посланнику в Стокгольме Джеймсу Кэмпбеллу, требуя от него связаться с экспертами комитета по минам и через них обеспечить ему доступ к секрету взрывчатого масла Нобеля.

Кэмпбелл ответил суровым отказом. Заниматься промышленным шпионажем такого рода он не намерен10.

* * *

Статья Альфреда Нобеля в защиту нитроглицерина далеко не везде встретила понимание. В анонимном читательском письме, опубликованном в газете Nya Dagligt Allehanda, его обвинили в рекламе – «в ущерб правде» – «прекрасных качеств» своего «глицеринового пороха». Автор предъявил Альфреду и другое обвинение: якобы тот скрывает, что нитроглицерин ядовит. «Надежные анализы показывают, что в нитроглицерине содержится один из самых сильнодействующих ядов; одной капли… достаточно, чтобы вызвать сильнейшую головную боль», – утверждал автор письма, предсказывая, что нитроглицерин Нобеля унесет больше жизней рабочих, чем порох за всю его историю.

В ответной статье Альфред опроверг все инвективы, включая обвинение в рекламе (назвав ее «обманом», которым сам он, по его утверждению, не занимается). Он начинает словами: «Автор письма, похоже, много имеет против меня, но еще больше против правды. <…> Убежденный, что общественность уже по заслугам оценила его надменный тон, я намерен лишь вкратце… остановиться на самых грубых ошибках, допущенных им в письме». К ним, по мнению Альфреда, относилось утверждение, что Нобели что-то скрывают. Альфред заверил: проблемы с головной болью не настолько серьезны, чтобы их можно было назвать неразрешимыми11.

Две недели спустя, 10 октября, начался процесс против Иммануила Нобеля и оптовика Бюрместера. Истцы – родственники погибших и жители изуродованных домов – находились в зале суда. Они, как и журналисты, узнали скорбную весть, что жена кузнеца Андерссона тоже скончалась.

Прокурор Сильверспарре начал с требования признать Нобеля и Бюрместера виновными в несчастном случае, повлекшем за собой смерть шести человек. Были также зачитаны требования компенсации на солидную сумму.

Иммануил Нобель заявил, что в несчастном случае не виноват. В связи с этим он считает себя обязанным возместить ущерб не в юридическом, а только в моральном плане. Он не отказывается, заверил он, но, к сожалению, он сам лишился всего, так что на данный момент денег у него нет. Владелец Хеленеборга, богатый торговец Бюрместер, решил придерживаться другой линии. Он заявил, что понятия не имел о том, что один из его арендаторов, Нобель, производил нитроглицерин, и потому не намерен выплачивать компенсацию12.

Процесс продолжался больше года. Таким запасом терпения стокгольмские журналисты не обладали. Всего через несколько недель драма отошла в тень. Однако прокурор не сдавался. В зале заседаний пылали сильные чувства – гнев и бесконечная скорбь. Просто все это происходило не на глазах у общественности.

* * *

Что же происходило в здании суда? Вопрос не дает мне покоя, поскольку до сих пор мне не попадалась ни одна книга об Альфреде Нобеле, где упоминался бы суд по факту взрыва в Стокгольме. Осудили ли Иммануила за преступную халатность, повлекшую за собой смерть других людей? Разве не логично предположить, что Альфред должен проходить по делу, по крайней мере, как соучастник?

В посвященной Нобелям литературе приводятся лишь отрывочные цитаты из полицейских допросов. Создается впечатление, что госпожа Юстиция довольствовалась этим и предала дело забвению. «Не могу поверить», – говорит во мне журналист, привыкший вести собственные расследования. Я отправляюсь в Стокгольмский городской архив.

Переплетенные протоколы третьего отделения городского суда за 1864 год – пухлые, как средневековые библии. Толстые обложки обвязаны потрепанными веревками, которым, скорее всего, тоже не меньше 150 лет. Хронологическая последовательность расположения актов несколько импрессионистская. Натянув перчатки, я наобум листаю эту сагу о битвах тех времен, сочувствую мельнику, у которого украли чемодан, и на некоторое время застреваю на взломе, произошедшем на Стура-Нюгатан, где злоумышленники похитили три шерстяных шарфа.

Дело против Нобеля все же сложно пропустить – оно одно из немногих, достигающих в объеме ста страниц, включая приложения. Я снимаю копии всех страниц и беру домой, читаю в субботу вечером за чашкой чая, словно детектив. Поначалу рукописный архаичный текст трудно разобрать, но вскоре я совершенно захвачена чтением. Еще до наступления нового года состоялось девять заседаний.

Некоторые факты в деле уточняются по ходу разбирательства. Эмиль стоял не в лаборатории, а у стола во дворе. В руках у него была банка с нитроглицерином, который он собирался очистить. Иммануил велел ему швырнуть банку на землю, чтобы улучшить консистенцию, именно эта банка позднее взорвалась. Доказательства: Эмилю оторвало обе руки и изуродовало лицо. Взрывом его отбросило более чем на десять метров.

Тут Иммануил, насколько я вижу, делает ход конем. Он предлагает суду заслушать своего старого друга, инженера Блума. Блум болен, однако дает показания у себя на Лонгхольмене. Готовый к вопросам, он говорит именно то, что Иммануил хочет донести до суда. Откровенно пристрастный Блум утверждает, что несколько раз слышал, как господин Нобель строго наказывал своему сыну Эмилю прекратить эксперименты.

Я усмехаюсь. Не больно убедительное свидетельство – учитывая обстоятельства.

«Признает ли Нобель, что гремучее масло ядовито и самовозгорается?» – спрашивает не теряющий бдительности прокурор.

«Мне неизвестно, токсичен нитроглицерин или нет, но я сам держал его во рту, не ощущая потом плохого самочувствия, и до сих пор пока жив, – отвечает Иммануил. – К тому же у меня с 1854 года хранится в бутылке взрывчатое масло, и оно не загорелось».

Грустнее всего читать приложения, где приводятся слова родственников погибших. Кузнец Андерссон, потерявший жену, смиренно указывает, что, если даже вся наука на свете докажет, что взрыва быть не могло, остается непреложный факт: «Взрыв действительно произошел и причинил мне и другим значительные, невосполнимые потери». Кузнец требует возмещения за катафалк от Серафимовского лазарета, омовение тела и похоронные карточки. Кроме того, он хочет компенсации за испорченный комод красного дерева, позолоченный чайник, семь дюжин фарфоровых тарелок и две льняные простыни. И прочее. Всего 563 риксдалера.

Требования растут. Тюремное руководство требует возмещения за 260 разбитых окон в тюрьме Лонгхольмена. Вдова плотника хочет 600 риксдалеров, отцы Германа и Марии тоже: один – 175, другой – 250. Поврежденное пианино, пострадавшая серебряная посуда, уничтоженные плоды труда. Где-то на приложении Z я теряю нить. Записываю сумму возмещения убытков, которую мне удалось подсчитать: 4368 риксдалеров. Это соответствует арендной плате за квартиру в Хеленеборге в течение семи лет.

Но тут взгляд мой падает на письмо отца Херцмана, и сердце разрывается на части. Вот что пишет часовщик из Муталы, потерявший своего талантливого сына Карла Эрика 25 лет от роду:

«Благородный господин государственный фискал! В ответ на присланное мне отношение… могу сообщить, что я не прошу возмещения в связи с этим ужасным несчастьем и не требую никого призвать к ответственности, ибо моя глубочайшая скорбь такого свойства, что ничто земное не может ее возместить».

Прочитав оставшиеся документы, я могу сделать два вывода: 1) в январе 1865 года происходит нечто драматическое, из-за чего суд затягивается; 2) в течение всего процесса имя Альфреда Нобеля не упоминается ни разу, даже косвенно, хотя патент на его имя и идея производства принадлежит ему.

Похоже, Иммануил, чтобы спасти сына, сам бросился на амбразуру.

Один-единственный раз мне удается разглядеть тень Альфреда. Она появляется в неожиданной перепалке с отцом погибшей Марии Нурдквист. Во время чтения я, по крайней мере, радовалась, что Иммануил старается сдержать свое обещание заплатить. Парочка истцов заявляет, что они отказываются от своих требований, поскольку Нобель уже возместил их потери (в качестве «подарка», поскольку он не признает свою вину).

Однако отец 19-летней Марии Нурдквист к ним не относится. Его Нобелю не удалось задобрить подачками. Наконец терпению приходит конец. Официально это ответ Иммануила, но сердитое письмо написано явно Альфредом. Я узнаю его наклонные недописанные буквы, стремительность почерка. Взрыв ярости не делает ему чести. По поводу Нурдквиста сказано: он «отвечает мне неблагодарностью и, несмотря на мою добрую волю, проявленную по отношению к нему, преследует меня, обвиняя в бессердечности, и пытается предъявить мне почти что неограниченные материальные претензии».

Когда суд вынесет свое решение, по этому пункту все будет сказано четко. Нобель должен выплатить Нурдквисту все, что тот требует.

* * *

Люди по-прежнему могли выражать, в том числе публично, свое сочувствие в связи с горестями, выпавшими на долю Иммануила Нобеля. Однако не приходилось сомневаться: тех, кто желал бы сурово поставить на место семью экспериментаторов, оказалось гораздо больше. В адрес Нобелей поступали письма с угрозами. Однажды на Иммануила напали и столкнули с лестницы.

Семью не покидала тревога: переживет ли эту лихую пору триумф Альфреда, его новое изобретение?

Людвиг, оставшийся в Петербурге, страдал и мучился. Как и другие братья, он сильно тревожился за здоровье родителей, в первую очередь – как переживет случившееся Андриетта. Да тут еще и финансовая сторона дела. Они знали, что им не удастся перевести дух, даже если новое взрывчатое масло удастся запустить, несмотря на все ненавистнические нападки. Велик риск, что все заработанные деньги уйдут на выплату компенсации. Людвиг переживал, что мало чем может помочь. Он сам держится на честном слове, остался без денег и заказов. А керосиновые лампы Роберта по-прежнему не приносили доходов.

У Людвига родилась идея: когда буря уляжется, папе Иммануилу следует создать акционерное общество, «ибо тогда средства не будут утекать»13.

Кстати, общественное мнение не было однозначно негативным. Среди горняков и строителей железных дорог многие считали, что было бы катастрофой, если бы несчастье в Хеленеборге положило конец использованию нитроглицерина. Капсюль-детонатор Альфреда они считали гениальным. Благодаря изобретению Нобеля взрывать горные породы стало в два раза быстрее, чем с обычным порохом. Порох вообще не шел ни в какое сравнение с нитроглицерином. Разница во взрывном эффекте была «как попасть под велосипед или под колеса скорого поезда», – писал Джордж Браун в своей книге Exposives. History with a Bang, вышедшей в 2010 году14. Заказы по-прежнему текли рекой.

Решающий поворот в развитии событий произошел уже в октябре 1864-го. Государственное управление железных дорог приняло решение, несмотря на несчастный случай в Хеленеборге, использовать изобретение Альфреда Нобеля при прокладке длинного железнодорожного тоннеля под Сёдермальмом, которая как раз началась. Этому примеру последовали и другие. В затянувшихся взрывных работах у Тюскбагарберген в районе Эстермальм уже почти полностью перешли на взрывчатую смесь Нобеля. Один из инженеров, руководивших работами, опубликовал в газете Post– och Inrikes Tidningar[26] статью, прославлявшую выдающиеся качества нитроглицерина. Правда, верны слухи, что у рабочих могли случаться головные боли. Однако с этим можно было справиться, говорилось в статье.

Иммануил и Альфред согласились с аргументами Людвига и, решив действовать вопреки обстоятельствам, начали готовить почву для создания акционерного общества. Средства следовало привлечь извне, это было ясно с самого начала. Поначалу Иммануил собирался предложить основателю Aftonbladet Ларсу Юхану Хиерте, владевшему стеариновой фабрикой на Лонгхольмене, стать – за небольшую сумму – владельцем половины акций. Альфреду удалось отговорить его от такой безумной, по его мнению, щедрости. Сам он сделал ставку на другое заинтересованное лицо – капитана Карла Веннерстрёма, который летом руководил опытами со взрывчаткой в Уппланде. К тому же в августе Альфред Нобель отправил капитана в Норвегию по тому же делу, в надежде обеспечить себе и норвежский патент15.

Капитан Веннерстрём обитал на Лонгхольмене, напротив Нобелей, по другую сторону пролива. Он организовал в тюрьме небольшую мастерскую, где около 300 заключенных шили одежду и обувь, а также выполняли плотницкие работы. Сейчас Веннерстрём как раз искал себе новое дело, и взрывчатая смесь его очень интересовала. Однако фирма нуждалась в более крупных инвесторах. Брат Андриетты Людвиг Альсель, не раз выручавший их, когда деньги заканчивались, таким капиталом не обладал. Однако сестра Иммануила, Бетти Эльде, во время сбора пожертвований познакомилась с кузиной одного из самых богатых людей Стокгольма, так называемого Кунгсхольмского короля Вильхельма Смитта. Именно на его пивоварне несколькими годами ранее работал подмастерьем Роберт Нобель.

Кузину Кунгсхольмского короля, подругу Бетти, звали Хульда Сульман, и была она замужем за главным редактором Aftonbladet Августом Сульманом. В данном контексте этот факт заслуживает упоминания. Дело в том, что через несколько лет у Августа и Хульды родится сын, которого они назовут Рагнаром. Этот самый Рагнар Сульман в возрасте 23 лет начнет работать у постаревшего и разбогатевшего Альфреда Нобеля. Юный Рагнар стал тем человеком, которому после смерти Альфреда в 1896 году выпала неблагодарная миссия: в качестве душеприказчика исполнить последнюю волю покойного – учредить Нобелевскую премию.

Совершенно очевидно, что именно Хульда Сульман и сестра Иммануила Бетти смогли заинтересовать Вильхельма Смитта инвестициями в такое сомнительное дело, как нитроглицерин. Будучи одним из крупнейших шведских венчурных инвесторов того времени, он пользовался в Стокгольме славой странной личности. Смитт, владевший половиной Кунгсхольмена, был только что назначен генеральным консулом Аргентины в Стокгольме. В остальном же он посвящал немало времени своему главному увлечению: грибам. Цветной плакат Смитта, «Наиболее распространенные съедобные и ядовитые грибы Скандинавии», раскупался в книжных магазинах в 1864 году как горячие пирожки.

У мецената Смитта и более молодого Альфреда Нобеля было много общего. Оба выросли в бедности. Оба вели себя просто и непритязательно, демонстрируя полное равнодушие к медалям и прочим наградам. Слова, сказанные о Вильхельме Смитте в Шведском биографическом лексиконе, со временем прекрасно подойдут и для Альфреда Нобеля: «За несколько суровым и сдержанным фасадом скрывалась личность сердечная и заботливая. Он много занимался анонимной благотворительностью»16.

Благодаря инвестициям Смитта и Веннерстрёма нужные средства были собраны. Еще до истечения октября новое Nitroglycerinaktiebolaget (Нитроглицериновое акционерное общество) было формально основано. Альфред Нобель, не имевший капитала, внес вклад в виде патента, оцененного в баснословную сумму, 100 000 риксдалеров (на сегодняшний день около 7 млн крон). Из этой суммы Ситт и Веннерстрём обещали со временем выплатить ему 38 000 наличными. Остаток суммы Альфред получал в виде акций, 62 штуки. Смитт и Веннерстрём увеличили свой вклад еще на 25 000 риксдалеров и тем самым получили контрольный пакет. Альфред решил подарить половину своих акций папе Иммануилу. За счет этого Смитт, имевший на одну акцию больше, чем Веннерстрём, стал крупнейшим акционером новой компании.

Перед созданием акционерного общества Альфред составил план, в котором пообещал акционерам золотые горы. Он смело подсчитал, что весь порох, использовавшийся тогда в горном деле в Швеции, полностью вытеснится его взрывчатой смесью. Прогнозируемая прибыль казалась фантастической – 300 000 риксладеров всего через пару лет17. Всем им, похоже, казалось, что они присутствуют при великом историческом событии, которое принесет решение всех финансовых проблем, по крайней мере для семьи Нобель. Или они просто рвались в бой?

Как бы там ни было, все оказалось совсем не так просто.

В начале ноября в Стокгольм вернулся Роберт. Он ездил в Гамбург, чтобы разузнать кое-что по поводу импорта лампового масла18. Столица встречала его в парадном убранстве. Отмечалось пятидесятилетие Унии между Швецией и Норвегией, и весь Стокгольм украшали газовые лампы. На Риддархольмене, где король отмечал эту дату с представителями правящей верхушки, горели бенгальские огни. Там угощали говяжьими стейками и пирожными с крыжовником. Каждому гостю полагалось по три бокала пунша19.

Несколькими днями ранее был подписан мирный договор между Данией и Пруссией, и датчане навсегда лишились Шлезвиг-Гольштейна. Отсутствие шведской военной помощи окончательно торпедировало мечты о единой Скандинавии. сохраняла свою силу только Шведско-норвежская уния. Она не дожила до своего столетнего юбилея, однако, несмотря на все постоянно возникающие трения, продержалась так долго, что Альфред Нобель так и не увидел при жизни никакого другого государственного устройства.

Все это немного напоминало ситуацию в собственной семье Альфреда. Роберту выпала сомнительная честь вернуться в пылающий ад: перед первым собранием акционеров нового Нитроглицеринового акционерного общества между Иммануилом и Альфредом внезапно развернулась жесткая борьба за власть. Старший брат почувствовал, что обязан вмешаться и попытаться примирить воюющие стороны. Позднее Роберт так писал об этом Людвигу:

Мне пришлось призвать на помощь все свое красноречие, чтобы убедить старика отказаться от поста директора. Я указал ему на его слабые стороны как оратора, составителя документов и химика, и ему пришлось признать, что я прав, а также пообещать, что он не будет занимать эту должность, а уступит ее Альфреду.

Отец ужасен, когда на него найдет; он может довести до белого каления даже камень, и я бы никогда не выдержал все это так долго, как Альфред. Но безотносительно ко всему этому мне не вполне нравится стиль поведения Альфреда. Он горяч и деспотичен, и вот они уже снова повздорили. Слишком уступать старику тоже не имеет смысла, ибо в финансовом отношении он только загубил бы такое хорошее дело. Положение Альфреда, говоря начистоту, очень трудное, однако маме тем более не позавидуешь, ибо она из чувства справедливости берется защищать Альфреда, и потому ей приходится выносить от отца всяческие обиды20.

Роберт был кровно заинтересован в спасении ситуации. Его ламповый бизнес совсем не пошел. Теперь план заключался в том, что по возращении в Гельсингфорс он немедленно возьмет патент на взрывчатую смесь с капсюлем-детонатором в Финляндии и откроет там собственное акционерное общество по производству нитроглицерина. Он аккуратно подвел стороны семейного конфликта к компромиссу. Капитан Веннерстрём стал исполнительным директором, Вильхельм Смитт – председателем правления, а Альфред Нобель – обычным членом правления. Иммануилу Нобелю пришлось довольствоваться ролью заместителя.

Вся эта затея конечно же сильно напоминала авантюру. Иммануил Нобель все еще находился под судом за причинение смерти, и нитроглицерину во время судебного процесса уделялось так много внимания, что нельзя было исключить его полный запрет в будущем. Полицейское управление в Стокгольме уже приостановило всякое его производство в черте города.

Вместе с тем существовали и многообещающие заказы: для прокладки тоннеля под Сёдером, шахты в Тюскбагарберген и нескольких рудниках по стране. Вмешательство полиции привело к тому, что им пришлось уйти из города, чтобы продолжать производство. Все, что осталось от лабораторного оборудования Нобелей, перенесли на паром, который стоял у причала в проливе Бокхольмссунд в восточной части озера Меларен21.

Все держалось на честном слове, а вопросов, на которые пока никто не знал ответов, накопилось слишком много. Насколько опасен нитроглицерин? Что говорит наука? Что можно доказать? Во время одного из последних перед Рождеством заседаний суда Иммануила Нобеля посетила идея затребовать научное заключение Технологического института по поводу взрывчатой смеси. Возможно, он догадывался, что это все решит, но в какую сторону повернется дело?22

* * *

Весной 2018 года химик на пенсии, специалист по взрывчатым веществам Ларс-Эрик Паульссон выступает с докладом под будоражащим фантазию названием: «Чего Альфред Нобель не знал о нитроглицерине». Узнав об этом с опозданием, я чертыхаюсь. Я, как никто, мечтаю развеять этот туман.

Через несколько недель мы с ним встречаемся в бывшей конторе Бофорского завода взрывчатых веществ на окраине Карлскуги. Стоит чудесный весенний день, небо ярко-голубое, на березах распустились почки. Легкий теплый ветерок проносится над идиллическим историческим ландшафтом. Именно здесь обосновался Альфред Нобель в последние два года жизни. Он купил завод по производству пушек, чтобы начать новое крупное дело, но смерть помешала ему осуществить этот план. По мнению Ларса-Эрика Паульссона, Альфред Нобель ушел, не осознав до конца истинных проблем, связанных с нитроглицерином.

На сегодняшний день на этой территории находится единственный в Швеции завод по производству нитроглицерина, принадлежащий фирме Eurenco Bofors. Директор завода Шарлотта Бустрём рассказывает, что сегодня никто не бегает с чистым нитроглицерином – это исключено даже на территории завода, огороженной колючей проволокой. Нитроглицерин считается таким опасным, что все производство осуществляется в подземных бункерах в нескольких километрах, за бронированными дверями и толстыми цементными стенами. Управляют процессом операторы с пульта, расположенного на безопасном расстоянии.

В 1864 году многого еще не знали.

Внезапно раздается мощный взрыв. Сердце начинает колотиться в груди, но тут меня успокаивают, что это всего лишь испытание бомбы в лаборатории у реки.

Ларс-Эрик Паульссон проработал на этом заводе тридцать пять лет. Нитроглицерин стал предметом его особенно пристального интереса, когда новые измерительные инструменты дали возможность выведать все секреты взрывчатой смеси – того особого спонтанного распада (диссоциации), характерного для этого вещества. Держа руку горизонтально перед собой, он объясняет мне ошибочность оценки Альфреда Нобеля. При комнатной температуре нитроглицерин может храниться целый год, и ничего не случится. Но вдруг – рука Ларса-Эрика взлетает вертикально вверх – нарастающий распад пересекает некий рубеж, и вскоре самовозгорание становится фактом.

«Во время Альфреда Нобеля об этом не подозревали. При температуре в семьдесят градусов взрыв может произойти через несколько дней», – говорит он.

«Этот внезапно происходящий распад нарастает постепенно благодаря влаге, которая всегда присутствует в нитроглицерине, – рассказывает Ларс-Эрик. – Влага постепенно разрушает молекулы. Высвобождается кислота, которая, вступая в реакцию и соединяясь с кислородом, вызывает рост температуры. На этом этапе образуются нитрозные газы, которые, в свою очередь, поднимают температуру, дают новые газы, что в конце концов приводит к самовозгоранию и взрыву».

«Когда нитроглицерин начинает выпускать дым и пену – дело плохо. Если взрывчатая смесь в чем-то заключена, то она рванет на свободу, – поясняет Ларс-Эрик. – Если до этого она была скромна, как овечка, то тут становится опасна, как волк».

Да, многого Альфред Нобель не знал и не мог знать о нитроглицерине.

* * *

Иммануил Нобель стремился привлечь экспертов, но беда в том, что наука в 1860-е годы мало что могла сказать по поводу взрывоопасности нитроглицерина. Конечно же можно было перечислить компоненты открытия Асканио Собреро, но Нобели выступали пионерами в приручении вещества и использовании его для контролируемых взрывов. Когда Технологический институт решился наконец дать экспертное заключение о свойствах нитроглицерина, его текст изобиловал такими фразами, как «пока мало изучено» и «насколько известно на сегодняшний день».

Однако в те годы нитроглицерином интересовались не только подрывники. Некоторые медики и гомеопаты тоже обратили внимание на это вещество, вызывавшее сильнейшую головную боль. Гомеопаты, следовавшие девизу «Лечить подобное подобным», рано опробовали нитроглицерин как средство от головной боли. Несколько британских врачей и фармакологов использовали это вещество для лечения «грудной жабы», однако пройдет еще немало лет, прежде чем взрывчатая смесь Собреро найдет себе применение в качестве лекарства от стенокардии23.

В последние недели жизни Альфреда Нобеля, кстати, лечили нитроглицерином от больного сердца. «По иронии судьбы», – как писал об этом он сам24.

Середина 1860-х годов была отмечена прорывом в медицинских исследованиях. Большую роль в этом сыграло рождение органической химии – осознание того, что с химической точки зрения нет особой разницы между мертвой материей и живыми организмами. Повысился интерес к серьезному изучению химических процессов в человеческом организме, построенные на догадках теории все более уступали под натиском точных естественно-научных экспериментов. Свою роль сыграли и новые точные микроскопы. Ученые научились разрезать ткани организма так тонко, что их можно было рассмотреть насквозь, положив на предметное стекло. Еще в 1830-х годах два немецких исследователя при помощи микроскопа доказали, что все живые организмы состоят из мельчайших клеток – самых малых составных частей жизни.

Появлялось все больше физиологов, изучавших, как функционирует человеческое тело. Измерялось все поддающееся измерению. Цель была предельно ясна: если наука лучше научится понимать физиологию человека, станет легче устранять отклонения – заболевания. Как раз в столь драматичный для семьи Нобель 1864 год в Швеции появился первый профессор физиологии. Именно высоким статусом этой дисциплины во второй половине XIX века объясняется тот факт, что Альфред Нобель учредил премию «тому, кто сделает наиболее важное открытие в области физиологии или медицины».

Нобелевской премии только по медицине не существует. Альфред назвал физиологию первой.

Физиологи (и анатомы) чувствовали себя, как бодрые коровы на зеленом лугу. Как функционирует человеческое тело? Как оно выглядит в деталях? Вдохновленные новым учением о клетке, они решились вторгнуться в такие области, к которым ранее не смели приближаться, и внимательно разглядывали в микроскоп ткани человеческого мозга. Однако от этих первых опытов до объяснения того, что случилось с Иммануилом Нобелем в январе 1865 года, было еще очень далеко, хотя случайные и разрозненные клинические наблюдения уже направили научную мысль в нужном направлении. Вот история, со временем приобретшая мифологические пропорции. В сентябре 1848 года американскому бригадиру взрывников Финеасу Гейджу в результате несчастного случая голову проткнул железный прут, прошедший через лобную долю мозга. Мужчина выжил, но, по словам лечащего врача, в результате травмы мозга у него наблюдалось значительное изменение личности. Гейдж полностью потерял контроль над собой, ругался бранными словами, тратил все деньги и не мог спланировать свой день. Этот случай дал ученым ценнейший материал для изучения того, как травмы лобных долей могут повлиять на поведение человека.

В начале 1860-х годов французский невролог Поль Брока добавил к этому еще одно важное открытие. У него был пациент с тяжелыми нарушениями речи. Когда они общались, человек мог произнести только слово «тан» и вскоре после этого умер. Брока провел вскрытие и обнаружил травму в нижней задней части третьей извилины лобного полушария. Собрав другие примеры, он сделал вывод, что эта часть мозга является речевым центром – сегодня она называется зоной Брока25.

* * *

Перед Рождеством 1864 года Иммануил и Альфред Нобели как будто снова помирились. Собрание акционеров прошло, и Иммануил смирился со своей должностью заместителя. «Старик и вправду добродушен и делает все, чтобы исправить старое, – писал Альфред Роберту в рождественском послании. – Сейчас я не вижу никаких причин для новых столкновений в будущем».

Его куда более волновало состояние Андриетты. «Мама немного плоха, но ведь и жить там, в Хеленеборге, в это время года ужасно, помимо всех прочих неприятностей».

Сам Альфред был болен и измотан. Власти продолжали досаждать ему.

Паром, которым они обзавелись, не мог выполнять роли постоянного пристанища – приходилось подыскивать новое место для производства нитроглицерина «в полумиле от города – иными словами, у черта на куличках», – жаловался Альфред Роберту26.

До Рождества оставалось всего несколько дней. Роберту и Людвигу надо было позаботиться о своих семьях. Сыновьям Людвига, Эмануэлю и Карлу, было пять и три, а Мина снова ожидала прибавления. Сыну Роберта Яльмару было два с половиной, и Паулина тоже ждала к весне малыша27.

Сам же Альфред намеревался провести Рождество в своей квартире на Кардуансмакаргатан, «в целительном тепле для души и тела». У него имелись все основания беспокоиться о своем здоровье. С некоторых пор его мучило воспаление на глазу, но дела вынуждали игнорировать болезнь. Теперь же он получил тревожное сообщение от доктора, который его обследовал. Досаждавшая ему опухоль на глазу была, по словам доктора, «старой Венерой», которая вновь дала о себе знать. «Он считает, что ей совершенно необходимо познакомиться с Меркурием. Все это весьма печально», – писал Альфред Роберту28.

На всякий случай Альфред написал это предложение по-русски. Его зашифрованное послание на самом деле означало, что воспаление на глазу доктор счел проявлением сифилиса. В те времена венерические заболевания – сифилис и гонорею – лечили ртутью (по-французски mercure). Говорили, проведя одну ночь с богиней любви Венерой, можно было остаться на всю жизнь с Меркурием.

Страдал ли Альфред Нобель сифилисом и получил ли в то время напоминание о своей болезни? Ответа на этот вопрос никто не знает. Может быть, именно от венерического заболевания Альфред чуть не умер в Петербурге в 1854 году, а потом, по его собственным словам, вылечил сам себя «лучами тепла и света». Сифилис считался постыдной болезнью, о которой не говорили открыто. Кроме того, она часто заканчивалась преждевременной смертью. Однако в последующие десятилетия жизни Альфреда болезнь нигде больше не фигурирует – ни в виде симптомов, ни в виде сплетен и пересудов. В том трагическом водовороте, в котором ныне находился Альфред, и в тех новых обстоятельствах, в которых он вскоре окажется, его опасения за свое здоровье превратились в дело второстепенной важности.

Однако это не мешает предполагать, что в то Рождество он хворал и страдал. Как-никак все эти события происходили в те времена, когда, по словам историка медицины Нильса Удденберга, «опаснее было пойти к доктору, чем не ходить».

Не все поглотила тьма. Как писал Альфред брату Роберту, жизненные напасти он скорее воспринимал как «малые тучки на грядущем ясном небе». Несмотря ни на что, дела пошли неплохо. Новым веществом заинтересовались многие, заказы так и сыпались, и вскоре после Нового года предстоял пробный взрыв в Тюскбагарберген. Роберт только что получил патент в Финляндии, с Норвегией все прошло как по маслу, и Альфред обдумывал выход на рынок еще в нескольких странах29.

Мечты о будущем поддерживало то, что и шведская пресса отказалась от негативного тона. В середине декабря корреспондент газеты Göteborgs Posten в Стокгольме написал критическую статью о поведении властей по отношению к семье Нобель. Он начал ее словами: «То, что новым открытиям, даже, возможно, в первую очередь тем, что более других способствуют прогрессу всего человечества, трудно пробиться, известно столь же давно, сколь существует человеческий род. И если сопротивление и трудности, которые должно преодолеть новое открытие, чтобы наконец добиться признания, является показателем будущей ценности данного открытия, то… изобретение нитроглицерина – одно из тех, которые история поставит в ряд ведущих побед в практической жизни человека»30.

Газета, как и многие другие, упустила из виду ту маленькую подробность, что нитроглицерин изобрел Асканио Собреро, а не Альфред Нобель. Однако для создателей нового акционерного общества важнее всего был сам тон статьи – в нем звучало куда больше восхищения, чем ненависти.

В конце концов Вильхельм Смитт нашел хорошее защищенное место для завода в заливе Винтервикен к западу от Стокгольма. В один из первых дней 1865 года он купил окруженный высокими скалами участок, расположенный в глубине узкого залива на озере Меларен. Ему удалось убедить соседей подписать бумагу о том, что они не имеют ничего против производства на этом участке не вполне признанного нитроглицерина31.

До начала производства было еще далеко, однако покупка участка ознаменовала начало нового дела. В первые дни нового года прошли испытания в Тюскбагарберген, и газеты неожиданно отозвались восторженно. Aftonbladet описывала, как опытные взрывники безмолвно стояли в ошеломлении от эффекта одного-единственного взрыва при помощи новой взрывчатой смеси. «Можно было наблюдать, как огромная каменная масса распалась на большие куски и осыпалась. Понадобилось бы значительное количество пороха, чтобы добиться такого же действия».

Все снова представало в радужном свете – если бы не оптовый торговец Бюрместер, который в это время вцепился в Иммануила Нобеля «как пиявка», требуя компенсации и возмещения убытков. Сам он не намерен был выложить ни одного риксдалера. Альфред ходил озабоченный. Он не мог не видеть, как мучает отца перспектива очередной экономической катастрофы.

Когда Иммануила хватил удар, Альфред зашел так далеко, что даже возложил часть ответственности на Бюрместера. Доктор с ним не согласился, но Альфред был совершенно убежден, что несчастье, постигшее Иммануила Нобеля 6 января 1865 года, напрямую связано с постоянными огорчениями отца из-за Бюрместера и непомерных требований последнего по возмещению убытков.

Инсульт, поразивший Иммануила, кровоизлияние, или закупорка сосудов в правом полушарии мозга, по словам Альфреда, произошел «в легкой форме». Однако у Иммануила парализовало всю левую половину тела, после удара в ней отсутствовала чувствительность. Теперь он был прикован к постели и, если верить записям врачей, не мог подолгу бодрствовать и следить за сложными дискуссиями.

Осложнения не проходили. Ответчик Иммануил Нобель больше никогда не переступит порога здания суда32.

Глава 9. «Взрывы гремят на каждом углу»

Альфред выждал пару недель, прежде чем сообщить братьям об инсульте Иммануила. Видимо, надеялся успокоить их, что паралич проходит, и все снова хорошо. Но Иммануил не встал на ноги. Со временем к нему вернулась ясность мысли, но он так и остался в постели, не в состоянии даже пошевелиться без посторонней помощи. Через пару месяцев после инсульта у него случился новый кризис, с диареей и внутренним кровотечением. В какой-то момент Иммануил настолько ослаб, что Андриетта стала опасаться худшего, и супруги составили общее завещание.

Теперь к неиссякающим требованиям возмещения убытков добавились огромные расходы на круглосуточный уход за Иммануилом. Работоспособность он утратил полностью. На его прошение о пенсии и из Швеции, и из России пришли холодные отказы. За душой у него не было ни гроша, и он по-прежнему находился под следствием.

В последующие месяцы в семье Нобель все больше нарастало отчаяние.

А в Санкт-Петербурге Людвиг по-прежнему сидел без работы. Он уже один раз взял денег в долг, чтобы помочь родителям, и теперь, не имея новых заказов, ничего не мог сделать. У него, как сам он писал, «в избытке» водились «только блины». Роберт, в свою очередь, планировал открытие нового завода по изготовлению нитроглицерина в Финляндии, но не более того. Все надеялись на Альфреда.

Кризис достиг такого масштаба, что семья в Стокгольме не обратила особого внимания на то, что у Людвига и Мины в конце января родилась дочь1.

К несчастью, у Альфреда начались трудности с производством нового взрывчатого вещества, которое по-прежнему происходило на пароме в восточной части озера Меларен. Повседневной работой руководил Т. Х. Ратсман, новоиспеченный инженер, которого нашел и принял на работу Смитт. 26-летний Ратсман делал все, что мог, но через пару недель после Нового года весь Стокгольм сковала невиданная стужа. В своих ежедневных отчетах Ратсман писал, как кислоты замерзали, превращаясь в лед, а глицерин становился «густым, как каша». Альфред понял, что так дальше продолжаться не может. Потребность в глицерине оставалась огромной, клиенты проявляли нетерпение. Для успеха предприятия было просто необходимо в кратчайшие сроки построить здание завода на только что приобретенном участке в Винтервикене2.

В этом вопросе Альфред оказался в полной зависимости от своих инвесторов – не самая выигрышная ситуация. Денег у него не было, контроля над «своим» акционерным обществом – тоже. Правда, ему пообещали большую сумму наличными от Нитроглицериновой компании за его шведский патент, но для ее выплаты требовалось сначала наладить сбыт. Только тогда он сможет вздохнуть спокойно, зная, что «старики» не останутся нищими.

Веннерстрём и Смитт не скрывали, что считают свой вклад в компанию куда более значимым, чем вклад семьи Нобель. Такое отношение постепенно переросло во взаимную обиду между акционерами. Вдобавок ко всему именно Веннерстрём обеспечил Альфреду первый настоящий доход продажей патента в Норвегии в начале 1865 года. Этот эпизод многое говорит о тогдашнем положении Альфреда – в первый, и последний, раз он пренебрег акциями и влиянием на компанию, созданную на основе его изобретения. Он взял всю сумму наличными и получил долгожданные 10 000 риксдалеров.

Дыр, которые требовалось залатать, нашлось немало. Прежде всего нужно было выплатить хотя бы часть долгов Иммануила, чтобы родители могли перевести дух, и передышка могла продолжаться хотя бы несколько месяцев. С большим облегчением Альфред мог теперь написать братьям, что отец стал по крайней мере гораздо спокойнее.

От норвежских денег он оставил себе меньше половины. В его голове складывался все более четкий план. Он отправится за границу. Получит патент в других заинтересованных странах и будет продавать его в обмен на акции и влияние. Если все пойдет удачно, стремительное расширение железнодорожной сети на континенте быстро гарантирует ему большой и стабильный приток денег, в которых так нуждается семья. Но возможности открывались куда большие. Разве иностранные владельцы рудников не придут в такой же восторг от новой взрывной техники, как их шведские коллеги?

Важно, чтобы все произошло поскорее. Легко не будет. У него имелось несколько тысяч риксдалеров, однако надолго их не хватит, если он, как планировал, будет строить завод на континенте. А о кредитах даже речи не шло. Как он писал Роберту, получить заем в Швеции при данных обстоятельствах «труднее, чем достать звезду с неба или, как Мюнхгаузен, совершить путешествие к Луне»3. В одном Альфред был уверен. На этот раз он не станет проявлять ложной скромности. Теперь он намерен основательно разрекламировать свое изобретение, хотя в глубине души считает маркетинг ерундой.

Во время своего турне с новой взрывчатой смесью по Швеции Альфред познакомился с братьями Винклер – Теодором и Вильгельмом. Они владели каменоломней на западном побережье, однако давно уже проживали в Гамбурге, где основали фирму по продаже строительных материалов. Братья Винклер предложили Альфреду попробовать удачи там и обещали всяческое содействие. Иммануил, поверхностно знакомый с Винклерами, сказал, что они, похоже, люди серьезные.

В те времена Гамбург был одним из самых оживленных торговых городов Европы. Огромный порт создавал возможности для торговых отношений с сотней стран по всему миру. Отсюда по всей Центральной Европе расходились речные и железнодорожные пути. Гамбург мог стать отличной базой для распространения на международном рынке, куда лучше Стокгольма, как представлялось тогда Альфреду Нобелю4.

* * *

На Европейском континенте установился относительный мир – благодаря новому международному порядку, утвержденному в 1815 году на Венском конгрессе. Крымская война основательно встряхнула всю конструкцию, однако не вовлекла в войну все крупные державы континента. И теперь большинство воспринимало датско-прусскую стычку как незначительное явление, которое не может всерьез угрожать всему зданию.

Они плохо знали Отто фон Бисмарка.

Мирные переговоры после Наполеоновских войн служили важной цели: воспрепятствовать появлению в Европе новой военной державы. Рецепт, который предлагался, именовался балансом сил и коллективной безопасностью. Стратегия переговорщиков в Вене состояла в том, чтобы не наказывать Францию слишком сурово и, таким образом, избежать жажды мести, которая в конечном итоге сделает проигравшими всех. Границы перенесли туда, где они находились до начала завоевательных войн. Вокруг Франции образовалось кольцо сильных нейтральных государств.

Второй дилеммой стали немецкие государства. Германия не должна была стать ни слишком сильной, ни слишком слабой. Решение, к которому пришли в Вене в 1815 году, отличалось элегантностью. Новой немецкой нации, на которую многие надеялись, не получилось. Вместо этого была создана рыхлая конфедерация независимых немецких государств, известная под названием Германского союза. В этот союз входили Пруссия, Австрия и около тридцати более мелких государств и «вольный ганзейский город Гамбург». Замысел предполагал, что два самых крупных германских государства – Австрия и Пруссия – будут уравновешивать друг друга в сфере совместных интересов. В остальном же почти все характерные признаки государства отсутствовали, например, у Германского союза не было единой армии.

Конструкция оказалась удачной. Германский союз стал одновременно «слишком силен, чтобы подвергнуться нападению со стороны Франции, но слишком слаб и децентрализован, чтобы угрожать соседям», – пишет Генри Киссинджер в своей книге «Дипломатия». Киссинджер не скрывает восхищение интуицией венских переговорщиков. Будь страны-победители столь же умны в Версале в 1918 году, никакой мировой войны не было бы, считает он.

Долгое время Пруссия и Австрия вели себя так сговорчиво, как и желали те, кто вел мирные переговоры. Но в последнее десятилетие в отношениях наметилась некая напряженность. Австрия не поспевала за индустриальным подъемом в Пруссии, и расстановка сил изменилась. Ведущая позиция, которую Австрия считала само собой разумеющейся, вдруг пошатнулась, а пруссаки, и ранее недовольные высокомерием Австрии, теперь обрели новые аргументы.

Одним из них был шумный министр-председатель правительства Пруссии Отто фон Бисмарк. Еще совсем молодым дипломатом он в 1850-е годы четко обозначил свою позицию. Придя в совет Германского союза, Бисмарк сразу устроил обструкцию неписаному правилу, согласно которому только австрийскому председателю разрешено курить сигары во время прений, и обозначил тем самым равноправный статус Пруссии. Драма с сигарой закончилась дуэлью.

Весной 1865 года Отто фон Бисмарк отмечал свое пятидесятилетие. Тремя годами ранее прусский король Вильгельм I назначил его министром-председателем, и он успел сделаться живой легендой. Бисмарк, солидного роста, отличался пышными моржовыми усами и высоким лбом. Он слыл человеком энергичным и решительным, никогда не скрывал свое мнение и формулировал его порой так жестко, что у слушателей дух перехватывало. При желании он умел излучать почти магнетическую харизму, некоторые хвалили также его чувство юмора. Однако куда чаще говорили о холодности и бесцеремонности как о наиболее характерных чертах его личности.

С самого начала Бисмарк четко видел цель – для себя и для Пруссии. Как и многие другие, он желал видеть объединенное немецкое государство, однако без Австрии. «Нет места нам обоим, пока Австрия сохраняет свои притязания. На дальней дистанции мы не можем сосуществовать», – писал в письме Бисмарк еще в 1853 году5.

Для прусского министра-председателя международная политика была игрой власти и собственного интереса, имевшей весьма мало отношения к политическим убеждениям и принципам. Зачастую он анализировал свои возможные действия в терминах игры – что будет, если я сделаю такой ход, сыграю этой картой? Как тогда поступит противник?

В мире Бисмарка война выступала в качестве шахматной фигуры среди прочих, хотя и была, по его мнению, одной из лучших. Это свое отношение, идущее вразрез с духом Венского трактата, он никогда не скрывал. Как он выразился в своей знаменитой первой речи на посту министра-председателя, «Пруссия должна собрать свои силы и сохранить их до благоприятного момента, который несколько раз уже был упущен. Границы Пруссии в соответствии с Венскими соглашениями не благоприятствуют нормальной жизни государства; не речами и решениями большинства решаются важные вопросы современности… а железом и кровью»6.

Объявить войну Дании – типичный ход в стиле Бисмарка, первый в трехступенчатой комбинации, которая, по мнению многих историков, зародилась у него с самого начала. Можно сказать, что Бисмарк пользовался случаем, когда тот представлялся, передвигал свою фигуру и надеялся на лучший результат. За счет датской войны он надеялся спровоцировать разногласия с Австрией, что, в свою очередь, могло оправдать следующий ход. Его конечная цель: единая немецкая нация, без Австрии.

Та часть игры, которая вышла на первый план, касалась распределения власти в только отвоеванных у Дании герцогствах: Шлезвиге, Гольштейне и Лауэнбурге. Весной 1865 года, когда Альфред Нобель покинул Швецию, напряженность между Пруссией и Австрией достигла такого накала, что ощущалась во всем. Бисмарк просто ожидал casus belli[27], любой ошибки со стороны Австрии, которая оправдала бы запланированную им войну.

Альфред Нобель оказался в гуще событий, поначалу – как сторонний наблюдатель в независимом городе Гамбурге. Пока военные планы Бисмарка не слишком интересовали Альфреда Нобеля, ни как изобретателя, ни как предпринимателя. Он считал, что его взрывчатая смесь неприменима в военной промышленности, поскольку она разрушала оружие. В тот момент он искал своих клиентов исключительно в горном деле.

Придет время, когда Бисмарк сделает свой третий ход, и армия Пруссии заинтересуется изобретениями креативного шведа. А когда Бисмарк закончит свои войны, от прежнего баланса сил в Европе не останется и следа.

* * *

В начале марта 1865 года Альфред сел на поезд, или, по его выражению, на «железного коня», и пересек скованную льдом Швецию. Тем самым он пропустил весьма позитивный момент – особенно удачный опыт по взрыванию породы в Тюскбагарберген, где присутствовал лично принц Оскар. «Казалось, гора приподнялась, и огромная каменная масса взлетела на воздух с истинно театральной эффектностью, вызвав у многочисленных зрителей возгласы восторга», – писала газета, повествуя, как гигантские каменные глыбы «прыгали легко, как перышко» вниз с горы. Газета желала удачи «как изобретателю, так и компании “Тюскбагарбулагет” с этим невероятно мощным средством»7.

Поездка через всю Швецию стала испытанием. Альфред Нобель легко укачивался, его тошнило, стоило вагону слегка накрениться. В Копенгагене он четыре дня просидел в ожидании из-за сильных снегопадов, когда найти судно, готовое перевезти его через замерзший Большой Бельт, оказалось совершенно невозможной задачей. После «семи бед и восьми невзгод» он добрался наконец до Гамбурга. Там он зарегистрировался в недавно построенном отеле Victoria, в котором из всех номеров открывался вид на искусственное озеро Бинненальстер8.

На первый взгляд город Гамбург не казался международной метрополией. По количеству населения он всего лишь в два раза превосходил скромный Стокгольм. Однако переезд туда означал выход на широкие просторы, чему способствовал конечно же порт, второй по величине в Европе. Сюда прибывали торговые суда из таких уголков земли, о которых большинство могло только мечтать, – то из Австралии, то с мыса Доброй Надежды, из Калькутты и из Китая. Здесь разгружались экзотические товары из всех мыслимых торговых колоний: хлопок, какао, кокосовые орехи и тропические фрукты.

Альфред попал в необычно современный европейский город. Большой пожар 1842 года превратил немалую часть Гамбурга в руины, в том числе городскую ратушу и несколько церквей. Строго говоря, весь центр пришлось отстраивать заново. Архитекторы увидели здесь свой шанс. Узкие средневековые улочки Гамбурга сменились открытыми пространствами, светлыми широкими улицами и современными площадями.

Особенно впечатляло преображение причалов вдоль Бинненальстера, которые стали самой популярной прогулочной набережной Гамбурга. Там красовалась новая Альстерская аркада в венецианском стиле. Парадная улица Юнгфернштиг также преобразилась – теперь ее окаймляли элегантные дворцы в стиле неоклассицизма. Тут находились отели, рестораны и дорогие бутики. «Там проплывали важные матроны с заносчивыми манерами и толстыми золотыми цепочками», – писал шведский писатель Клаэс Лундин, часто посещавший Гамбург как раз в то время.

Лундин восхищался «бурлящей торговой жизнью» Гамбурга. «Вы были на бирже?» – таков был, по его словам, первый вопрос, который жители Гамбурга задавали приезжим в середине 1860-х. Второй же звучал так: «Вы уже познакомились с нашей системой канализации?»9

Контора братьев Вильгельма и Теодора Винклеров располагалась всего в нескольких минутах ходьбы от Юнгфернштиг. Они обосновались в пятиэтажном каменном доме по адресу Бергштрассе, 10, – одном из немногих, уцелевших после пожара. Альфреду предоставили место в конторе Winckler & Co, теперь он мог работать там. Братья обещали свою помощь, если ему придется заказывать химикалии до того, как он зарегистрирует собственную фирму, и он с жаром принялся за дело. Вскоре заявки на патенты разошлись во многие страны, в других зондировалась почва – Австрия, Бельгия, Испания, Франция, Англия и, может быть, США?10

В апреле Альфред Нобель получил торговую лицензию для иностранцев в Гамбурге, и обработка немецких взрывников пошла полным ходом. После первого опытного взрыва на медном руднике в Саксонии довольный Альфред писал в Стокгольм Смитту, что смесь превзошла все ожидания. Рассказал о том, как «господа немцы рты поразевали от изумления. Поначалу они были тверды, как оловянные солдатики, потом растаяли, словно воск»11. После следующего испытания, возле кирпичного завода в окрестностях Гамбурга, в газетах появились восторженные отзывы. Hamburger Nachrichten писала о потрясающем эффекте «безопасной» смеси господина Нобеля. «За ней большое будущее», – утверждала газета12.

Однако заказы не поступали и соответственно деньги. Счет в отеле становился непосильным. К концу весны Альфред начал искать более дешевое жилье и снял комнату на Гроссе-Театерштрассе у владельца фабрики пианино.

Сотрудничать с братьями Винклер Альфреду нравилось, особенно с Теодором. «В высшей степени достойный человек. <…> Я до глубины души поражен тем, как верно папа оценил его с первого взгляда», – писал он брату Роберту. Однако и у Винклеров денег не водилось. Ситуация становилась критической, ибо за той активной рекламой, которую запустил Альфред, должно было последовать быстрое производство. Ему пришлось заложить все свои акции в шведской Нитроглицериновой компании, к тому же не удавалось – в рамках существующего бюджета – найти хорошее и надежное помещение для завода. Дом на Бергштрассе, 10, находился почти в центре города13.

Братья Винклер предложили временное решение. Им принадлежало несколько складских помещений в районе порта, где поблизости не было жилых домов. Альфред получил в аренду один из деревянных сараев. К тому же Винклеры предоставили в его распоряжение несколько своих рабочих. Как только прибыли заказанные кислоты, он приступил к производству. Все было покрыто покровом тайны. Заявка властям на получение разрешения была отправлена, но, когда пришел отказ, Альфред уже вовсю развернул производство. Вскоре он вышел на объемы до 100 килограммов взрывчатой смеси в день. Но, несмотря на оптимистичные прогнозы Теодора Винклера, продажи шли туго14.

Новости из Стокгольма о финансовой ситуации тоже нисколько не успокаивали. Завод в Винтервикене был построен и готов, производство потихоньку запускали – в старой перестроенной конюшне. Состояние Иммануила немного улучшилось, однако по-прежнему он не мог ни стоять, ни ходить, ни даже поворачиваться в постели без посторонней помощи. Андриетта, сама страдающая от болей в спине, писала в Гамбург той весной отчаянные письма. «Как идут дела в Австрии, есть ли работа или все свернулось? Извини за этот вопрос, но меня волнуют деньги, которые скоро закончатся. Ты уже получил патент в Америке?»15

Уловив разочарование в письме матери, Альфред занервничал. Он написал Роберту, находившемуся в Стокгольме. Если у родителей все совсем плохо, не может ли Роберт выпросить у Смитта заем под гарантию акций Альфреда? Он заверял брата, явно адресуясь и к родителям тоже, что у него много дел на мази, и они с Винклерами много работают, проводя опытные взрывы. «Сам Бог судья – здесь я рекламирую себя, как никогда не делал дома», и «немцы наконец, кажется, созрели». Просто нужно время. Не без стыда Альфред вынужден был признать, что ему пришлось выдать гарантию на возмещение убытков в размере 300 000 риксдалеров за свой временный «завод», если произойдет какой-нибудь несчастный случай. «Уж я-то знаю, дорогой мой Роберт, что ставлю на карту слишком многое…. Но что мне остается делать? У меня нет средств на строительство завода, для этого в Германии требуется много денег, ибо земля и строительство стоят дорого. Но я не хочу, чтобы старик считал, будто я бездействую и что он может оказаться на мели, когда так нуждается в деньгах»16.

В отчаянии Альфред спрашивает у Роберта, не знает ли тот кого-нибудь, кто готов под высокий процент (Альфред использует бытовавшее тогда антисемитское слово «еврейский процент») одолжить ему 10 000 риксдалеров. Он также признается брату: он размышляет о том, чтобы выступить официально и «восстановить справедливость, обозначив вклад папы в изобретение», однако сомневается из боязни, что кредиторы отца поглотят все доходы.

Через некоторое время читать его письма становится просто больно. 32-летний Альфред буквально умоляет о признании, ждет, что из дома его с благодарностью похлопают по плечу и скажут с любовью: мы знаем, Альфред, ты делаешь все, что в твоих силах, и даже более того!

Спустя две недели приходит новое письмо мамы Андриетты Альфреду. «Ничего радостного сообщить не могу. Деньги заканчиваются, это мои последние сбережения, и потом нам остается лишь сосать лапу»17.

Наихудшее положение для того, чтобы встретить неожиданный удар. Тем не менее он последовал. Инженер-строитель из Стокгольма, Август Эмануэль Рюдберг, подал заявку на патент – он придумал новый способ взрывания нитроглицерина. Его идея заключалась в том, чтобы через вход в пробуравленное отверстие запустить снаряд в нитроглицериновую смесь.

Поначалу Альфред отмахнулся от этой новости. Конечно, это не более чем шутка, но «идея, однако же, нестандартная и вызывает у меня всяческое уважение», – великодушно писал он в письме. Он знал, что его патент покрывает практически все способы детонации нитроглицерина путем придания ему взрывного импульса. До этого момента Альфред использовал специальный капсюль-детонатор, однако в патенте он указал и другие возможные решения.

Он иронизировал по поводу нахальной попытки Рюдберга украсть его идею. «Что сказали бы люди, если бы я, “улучшив” пунктуацию в чужом романе, опубликовал бы его под своим именем и ради собственной корысти? Заслуживало бы такое всяческой похвалы?»18

Когда же Торговая коллегия вскоре после этого удовлетворила заявку Рюдберга, Альфред заговорил по-другому. Он оказался на распутье. До этого он решил не возвращаться в Швецию, пока не наладит продажу в Гамбурге. От него зависело будущее семьи и, как он сам это сформулировал, «откуда же мы возьмем денег на завтра, если их не обеспечат здешние дела?» Но как поступить теперь? Нужно срочно подавать в суд на Рюдберга за кражу патента.

Альфред получил по почте копию патента своего конкурента. Сравнив, он понял, что не разбирающийся в предмете судья очень легко может это пропустить. Его терзали сомнения. Остаться или поехать домой и защищать свой патент? По его оценке положения дел в Гамбурге, финансовые трудности семьи в ближайшие месяцы должны разрешиться, а тяжба о патенте все еще будет продолжаться. «Я очень хотел бы приехать домой, однако это невозможно: это привело бы нас всех к полному краху, а когда остаешься без гроша в кармане, никакая справедливость не помешает судье нанести тебе удар, а общественности – над тобой посмеяться».

Он считал, и ослу понятно, что он прав. Между тем интуиция подсказывала, что в Стокгольме все может случиться. Его переполняет гнев. «Если мы его [процесс] проиграем, это будет чудовищная несправедливость, возможная только в нашей дорогой Швеции, где адвокатов пора кормить сеном, а Торговой палате – почитать азбуку». Он посоветовал Роберту выбрать в качестве адвоката «мозги первого порядка».

Интуиция не подвела Альфреда. Процесс против Рюдберга будет продолжаться почти год и закончится для Нитроглицериновой компании Альфреда полным провалом. Возможно, удар смягчило то, что вскоре после этого Рюдберг обанкротился19. Как бы там ни было, этот эпизод оказался лишь первым предвестником того, что последовало далее.

* * *

В то лето Альфреда мучили не только неожиданные конкуренты, но еще и сильнейшие боли в левой половине головы. От стресса, как и от дополнительных испытаний, симптомы усиливались. О том, что острые головные боли уже известны как побочный эффект при работе с нитроглицерином, он, похоже, не задумывался.

Строго говоря, писал он, ему бы сейчас очень помогло лечение на курорте, однако на это нет ни времени, ни денег. Старикам же, напротив, эта роскошь давно была обещана – из средств, которые Альфред отложил после продажи норвежского патента. В той нестабильной ситуации он наверняка размышлял об оправданности таких расходов, но родители нуждались в лечении, да и кто, кроме него, в состоянии это оплатить? От братьев не поступало пока никаких позитивных известий о финансовых успехах, только о постоянном приросте семьи. Весной и жена Роберта Паулина родила дочь, которую назвали Ингеборг. Когда пришли по почте фотографии, Альфред счел, что «малышка» хорошенькая и милая20.

В небольшом городке Норртелье к северу от Стокгольма в те годы обнаружили грязи, которые, как считалось, обладали целительным воздействием на ревматиков и страдающих нервными болезнями. В этот сезон как раз открылась новая большая грязелечебница для принятия теплых ванн. Летом 1865 года Андриетта и Иммануил проведут там больше месяца. «Слава Богу, у нас есть мой маленький Альфред, которого мы должны благодарить за то, что можем быть здесь и принимать ванны, которые, не могу отрицать, уже улучшили наше самочувствие. Папа пока еще не может сделать ни единого шага, однако сам считает, что стал немного крепче, и я чувствую себя куда лучше. <…> Как жаль, что тебе пришлось взять на себя такие большие долги, да еще на таких условиях, но мы надеемся, что все образуется…» – писала Андриетта Альфреду после нескольких дней на курорте.

Она писала, что очень волнуется за него, но утешает себя тем, что его молчание связано с бесконечными разъездами по делам. «Бедный мой Альфред, тебя заедает работа, ты так много трудишься, ничего не получая за свои труды, одни сумасшедшие, которые пытаются преградить тебе путь…»21

В середине лета из Парижа пришла новость, которая произвела сильное впечатление на родителей, когда они с большим опозданием прочли о ней в Post– och Inrikes tidningar.

Предыстория заключалась в том, что в начале июня Альфред провел несколько опытных взрывов для компании Vieille Montagne на одноименных бельгийских рудниках. Директор шведского рудника компании в Оммеберге Шварцман с большим энтузиазмом сообщил своему бельгийскому руководству о взрывчатой смеси Нобеля. Во время испытаний к любопытным инженерам присоединились многие крупные немецкие и бельгийские ученые. Все были потрясены, когда Альфред взорвал чугунную бабу весом в тонну, разорвавшуюся на четыре больших и множество мелких частей22.

Оттуда Альфред отправился прямиком в Париж, везя с собой в багаже два куска взорванной чугунной глыбы.

* * *

Сведения о поездке в Париж я обнаружила в примечании к одному из писем Альфреда к Роберту. Я сильно удивилась, поскольку в газетной статье за 1865 год наткнулась на упоминание о том, что Французская академия наук назначила в то лето специальную комиссию по новой взрывчатой смеси Нобеля.

Французская академия наук, L’Académie des Sciences, была одним из самых авторитетных научных учреждений того времени. При жизни на долю Альфреда Нобеля нечасто выпадало признание такого уровня. Правда, сам он утверждал, что его мало заботят все эти глупости, однако интуиция подсказывает мне, что в глубине души он все же ценил поощрения. Если признание и награды Альфред Нобель считал ерундой, зачем же тогда он положил все свое состояние на то, чтобы учредить премию?

Академия наук располагалась в красивом дворце XVII века на берегу Сены. Там она находится и по сей день. Я отправляюсь в величественное здание напротив Лувра, чтобы просмотреть старые протоколы. Никакого упоминания об Альфреде Нобеле летом 1865 года я не нахожу. Самое удивительное – он вообще практически не упоминается в протоколах академии, хотя со временем переселился в Париж и прожил там почти двадцать лет.

Что касается лета 1865 года, все объясняется простой орфографической ошибкой. В протоколе Альфред именуется НАБЕЛЬ – его первое публичное признание чуть не прошло мимо меня. Я читаю, что пожелал представить Альфред, и поражаюсь тому, какие обширные доказательства он привез парижским ученым мужам. Как ему это удалось?

По чистой случайности мне удается заглянуть еще глубже. Увлеченный историк-любитель посылает мне электронную копию американской рекламной брошюры взрывчатой смеси Нобеля. Она датирована как раз 1865 годом. Я рассеянно перелистываю страницы – одно восторженное свидетельство за другим. На тридцать первой странице он хвастается своими успехами во Франции. Там отпечатано в переводе на английский краткое письмо Альфреду Нобелю, которое почти не бросается в глаза. Оно написано адъютантом императора Наполеона III: «CABINET DE L’EMPEREUR PALAIS DES TUILERIES»[28] и датировано июлем 1865 года. Подумать только, что никто не знал об этом письме раньше! Стало быть, все началось с Наполеона III23.

* * *

Слухи о взрывчатой смеси уже распространились по Франции, и, прибыв в Париж, Альфред обратился к адъютанту в императорском дворце в Тюильри. Адъютанта звали Ильдефонс Фаве[29], в прошлом он был военным, однако при Наполеоне III отвечал за контакты с учеными, которые могли оказаться полезными для страны.

Альфред передал Фаве свои куски чугуна и отрапортовал об успехах на испытаниях взрывчатой смеси. 14 июля, в день национального праздника[30], пришел письменный ответ. Адъютант Фаве лично переговорил с Наполеоном III. Император отреагировал положительно и велел назначить комиссию, чтобы исследовать вещество, которое, как утверждал Нобель, могло бы заменить порох. Адъютант вернул Нобелю куски чугуна и посоветовал параллельно обратиться в Академию наук.

Между тем академия была не для простых людей вроде Альфреда Нобеля. Лишь избранным ученым выпадало счастье излагать свои идеи перед самыми светлыми умами Франции на традиционных сессиях по понедельникам. Адъютант посоветовал Альфреду действовать через знаменитого химика Мишеля Шеврёля, 80-летнего и весьма уважаемого патриарха академии24.

Похоже, Альфред последовал этому совету. Дело тут же завертелось. Уже 17 июля на собрании Академии наук Шеврёль зачитал письменное послание месье «А. Набеля». Интерес еще возрос оттого, что он смог одновременно продемонстрировать собравшимся куски железа, полученные от Нобеля.

После выступления слово взял другой член академии, химик Жюль Пелуз. Он заявил собравшимся, что нитроглицерин изобрел вовсе не швед «Набель». Открытие сделал еще в 1847 году юный итальянский химик Асканио Собреро, однако в только что зачитанном сообщении об этом ни словом не упоминалось. Пелуз рассказал, что Собреро когда-то работал в его лаборатории в Париже. Хотя вещество до сих пор не имело какого-либо практического применения, честь открытия нитроглицерина целиком и полностью принадлежит Собреро, подчеркнул Пелуз. Вероятно, из-за неправильного написания фамилии Нобеля Пелуз не вспомнил, что «Набель» тоже когда-то проходил практику в его лаборатории.

Надо сказать, что сам Альфред никогда не утверждал, будто бы он изобрел нитроглицерин, только то, что он со своим капсюлем-детонатором оказался первым, кто перенес вещество «из области Науки в область Промышленности». Однако в газетах эту деталь обычно опускали. Можно представить себе возмущение Собреро, когда у себя в Турине он услыхал про шведа, разъезжающего по Европе и продающего его нитроглицерин как свой собственный. Бурная реакция Собреро наверняка дошла до профессора Пелуза.

Впрочем, в отличие от журналистов, французские ученые легко разобрались в достижениях. Не отнимая славы у изобретателя Собреро, они высоко оценили заслугу Альфреда Нобеля в распространении важных знаний о практическом применении нитроглицерина.

Французская академия наук также назначила комиссию для определения ценности взрывчатой смеси Нобеля. Непонятно, сотрудничала ли она (или же совпадала) с комиссией Наполеона, но то, что академия придавала вопросу важное значение, доказывается тем фактом, что в нее вошли шестеро ученых, представляющих разные дисциплины, в том числе Пелуз и могущественный Шеврёль.

32-летний химик-самоучка Альфред Нобель имел все основания расправить плечи, однако внешне он сохранял хладнокровие и сдерживал ожидания окружения. По словам Альфреда, Франция являлась «Страной Административной Медлительности». К тому же государство держало в своих руках монополию на порох и вряд ли было заинтересовано во всяких провокационных новшествах. Он писал Роберту, чтобы тот не питал особых надежд. Французские комитеты «по своей рачьей породе способны делать ½ шага в год», не более25.

Будущее показало его правоту. В вопросе об Альфреде Нобеле и его взрывчатой смеси французы не особо торопились – пока Отто фон Бисмарк не сделал последнего хода в своей трехступенчатой комбинации.

* * *

Французская академия наук заседала по понедельникам в три часа дня в полутемном дворцовом зале под золотым куполом Института Франции. Шестьдесят шесть членов академии одевались в черные костюмы с зеленой вышивкой и рассаживались вдоль стен под портретами гигантов Просвещения, таких как Лавуазье, Монтескьё, Вольтер и Руссо. Они делились на одиннадцать секций, все вместе покрывая практически все области науки: математику, механику, астрономию, географию, физику, химию, минералогию, ботанику, сельское хозяйство, анатомию и зоологию, а также медицину и хирургию.

О кресле в академии мечтали многие, быть избранным туда считалось для французского ученого высочайшей честью. При тусклом свете стеариновых свечей члены академии представляли последние достижения науки в своих областях, совместными усилиями оценивая заслуги и сравнивая с уже известными знаниями. Для молодого ученого считалось большим успехом уже то, что его научный отчет будет принят и отмечен академией. А если этот отчет, как в случае с Нобелем, еще и зачитывали, после чего он автоматически попадал в публикацию отчетов академии, считалось еще более почетным. На самой вершине иерархии находились престижные ежегодные премии.

В ту пору Французская академия наук являла собой интеллектуальное собрание, состоявшее исключительно из мужчин, где говорилось о мужчинах и для мужчин. Даже Нобелевская премия Марии Кюри в 1903 году не поколебала патриархальную структуру. Несмотря на это очевидное интеллектуальное несовершенство, заседания академии по понедельникам во дворце на Сене относились к наиболее благородным в тогдашней Европе собраниям для оценки научных открытий26.

С годами задача не становилась легче. С каждым новым увлекательным научным достижением в мире, казалось, появлялись тысячи новых ученых. И еще тысячи. Многие занимались одними и теми же вопросами и могли независимо друг от друга прийти к тем же выводам. Соблюсти во всем порядок и точно установить, кто что сделал первым, становилось почти невозможно.

Многие химики продолжали проверять гипотезу Дальтона о существовании в каждом веществе малейших элементарных частиц (атомов). Все больше ученых убеждались в этом, несмотря на полное отсутствие доказательств. Некоторые даже начали интересоваться тем, как эти атомы затем соединяются. Появился термин «химические соединения», и в конце 1850-х итальянский ученый выяснил разницу между атомами и молекулами. В 1865 году немецкий химик проанализировал вещество под названием «бензол» и обнаружил, что атомы углерода в нем образуют кольцо. Каждый год открывались новые химические элементы, их уже насчитывалось более пятидесяти. Многие химики изо всех сил старались понять логику, чтобы первыми систематизировать элементы в виде таблицы.

Атомами заинтересовались и физики, хотя и с другой точки зрения. Для них интерес к атомам был связан с активизировавшимися в те годы исследованиями в области энергии. Паровые двигатели пролили новый свет на этот вопрос.

Британец Джеймс Джоуль, сын владельца пивоваренного завода, еще в 1840-е годы указал верное направление. Друг и коллега Джоуля лорд Кельвин (тогда еще Уильям Томсон) предложил понятие термодинамики – применительно к тому, чем они занимались. Вывод заключался в том, что выделяемое тепло следует воспринимать как меру той скорости, с которой движутся атомы и молекулы в веществе. Лорд Кельвин среди прочего разработал шкалу термометра, основанную на этой идее. Теперь, в 1860-х, несколько ученых пытались сформулировать основополагающие законы термодинамики. Лорд Кельвин на довольно раннем этапе заявил, что благодаря этим новым достижениям науки можно будет вычислить точный возраст Земли.

Многое происходило в те годы. Казалось, наука продвигается вперед семимильными шагами.

В тот июльский день, когда в повестке дня значились эксперименты Нобеля с взрывчатой смесью, Академия наук обсуждала среди прочего цвет и прозрачность морской воды, новые интерпретации математических уравнений Декарта и увлекательнейший вопрос, существует ли некий электрический, а не только химический компонент, объясняющий оздоровительный эффект минеральной воды (и ажиотаж вокруг дорогостоящих водолечебниц Европы).

Альфред Нобель наверняка знал не только своего старого парижского профессора Жюля Пелуза, но и имена многих членов академии. Среди иностранных членов академии были живые легенды вроде немецкого тяжеловеса в области органической химии Юстуса Либиха или гениального физика Майкла Фарадея, который все еще ждал признания за свои революционные труды в области физики электромагнитного поля. Коллега, к которому он обратился за помощью, шотландский физик Джеймс Максвелл, только что опубликовал уравнения, выражающие языком математики утверждения Фарадея о невидимых движениях электрических и магнетических волн в природе. Во Французской академии наук уже успели пару раз обсудить уравнения Максвелла, но дальше пока не продвинулись.

Максвелл, который со временем еще поборется с Фарадеем за титул «величайшего физика с времен Ньютона», на этом не остановился. Разойдясь, он в одной из своих последних публикаций добавил, что его уравнения объясняют природу света. «Мы не можем избежать вывода, что свет состоит из поперечных колебаний в той же среде, которая является основой для электрических и магнетических феноменов»27. Оказалось, что он был прав.

Среди недавно избранных членов академии выделялся физик Леон Фуко. Он был одним из многих, кто пытался рассчитать скорость света, и своими результатами, оказавшимися на удивление близкими к истине, еще раз подтвердил максвелловскую теорию света. Четырнадцать лет спустя тот же самый Фуко подвесит маятник к куполу парижского пантеона и покажет, что Земля вращается вокруг своей оси.

Новыми членами академии Альфред Нобель будет восхищаться на более поздних этапах их карьеры. Например, 43-летним Луи Пастером, которому удалось пробиться в академию в 1862 году как минералогу, несмотря на то что все считали его химиком. Летом 1865 года Пастер только что завершил важную миссию по заданию Наполеона III, в ходе которой он имел дело с тем же адъютантом, что и Альфред Нобель, Ильдефонсом Фаве.

Миссия Пастера касалась виноградников, пораженных болезнью. Экспорт потерпел полный крах, и Пастер, занимавшийся изучением винных кислот, получил от императора задание исследовать этот вопрос. Он пришел к выводу, что виноделы плохо разбираются в том, какую роль в процессе брожения играют воздух и бактерии. В своем отчете Пастер утверждал, что от вредных микроорганизмов легко избавиться, если нагреть вино до 50–60 градусов. Таким образом, родилось слово «пастеризация», а с ней к ее изобретателю пришел первый большой успех. Весной того же года Пастера пригласили в императорский дворец, где он под микроскопом продемонстрировал Наполеону III, что именно в изобилии водится в «больном» вине.

Стремительное расширение международного научного сообщества привело к усилению конкуренции, а тем самым и требований. Все были единодушны в том, что значительная доля фантазии и творческое начало – важные предпосылки научных успехов. Но еще важнее – не жалеть времени. Каким бы тощим ни был бумажник, ученому нельзя отказываться от систематической проверки. Пастер, к примеру, поручал своим ассистентам проводить масштабные эксперименты, не сообщая им, над какой гипотезой он работал, ради того, чтобы попытки выдать желаемое за действительное не сказались на результатах. Он не хотел предавать огласке результаты, пока не исчезали все сомнения, и мог работать на износ несколько лет подряд, если это требовалось. Ученый прекрасно понимал, что оппоненты могут за несколько минут камня на камне не оставить от выводов, не имеющих достаточного обоснования28.

Альфред Нобель называл себя инженером и, возможно, изобретателем, но не ученым. С творческой жилкой у него все было в порядке, но вот со второй частью – скрупулезностью и систематической проверкой – дело обстояло хуже. На это у него не хватало времени.

* * *

Сарай братьев Винклер в портовой зоне Гамбурга никак нельзя было назвать идеальным местом для производства нитроглицерина. К концу лета Альфред начал испытывать серьезную тревогу. Склады Винклеров находились слишком близко от склада досок, где сжигали опилки. Разумеется, он надеялся, что взрывчатая смесь не взорвется просто так. Однако все может случиться – несчастный случай в Стокгольме наглядно это показал. Альфред и братья Винклер ходили затаив дыхание, надеясь на провидение.

Продолжать производство тайно становилось немыслимо. Однако в Гамбурге получить официальное разрешение не представлялось возможным. Альфред предпринял пару попыток, но каждый раз получал отказ. «Интересно, как бы обстояло дело в Сахаре или других пустынных землях?» – сетовал он в одном письме.

Через братьев Винклер Альфред связался с одним из самых уважаемых адвокатов Гамбурга, неким доктором Кристианом Эдуардом Бандманом. В начале лета этот самый Бандман помог ему зарегистрировать собственную фирму «Альфред Нобель и К°». Альфред обзавелся бумагой для писем с названием фирмы, заказал рекламные брошюры. Его деятельность сразу стала производить куда более солидное впечатление.

У адвоката был брат, проживающий в Сан-Франциско. Юлиус Бандман вызвался помочь с подачей заявки на патент и продвижением в США. Переписка с императорским дворцом в Париже и протоколы Французской академии наук были переведены на английский и вместе с другими доказательствами включены в далеко не скромную брошюру, предназначенную для распространения на американском западном побережье. Формулировки типа «истинный триумф науки» и «несчастные случаи исключены» свидетельствовали, что Альфред блестяще справился с собственным неприятием «раздувания рекламы». На самом деле достаточно было выразить более реалистичные надежды, что с новой взрывчатой смесью жертв в шахтах станет значительно меньше, чем при использовании пороха.

В Гамбурге участие уважаемого адвоката Бандмана привело к тому, что день за днем открывались все новые двери. Во-первых, Бандман стал совладельцем предприятия и вложил в него крупную сумму денег, благодаря чему фирма «Альфред Нобель и К°» начала присматривать себе настоящий завод, во-вторых, его юридический опыт творил чудеса в сложном процессе получения разрешения. Одно его имя уже многое меняло29.

То, что они начали зондировать почву за пределами Гамбурга, тоже о многом говорило, и не в последнюю очередь – в политическом плане.

В свободном ганзейском городе Гамбурге не особенно симпатизировали Пруссии и ее энергичному министру-председателю Отто фон Бисмарку. Дело не дошло до открытой поддержки Дании жителями Гамбурга (в этом конфликте даже Австрия выступала на стороне Пруссии), однако задним числом мало кто радовался победе Пруссии. В гамбургской прессе Бисмарка называли врагом. Журналисты с тревогой отмечали, что война с Данией укрепила его положение.

В условиях растущей напряженности между крупнейшими государствами Германского союза – Пруссией и Австрией – вольный город Гамбург выбрал сторону Австрии. Там не забыли предательство Пруссии во время экономического кризиса 1857 года, когда обвал банков в США привел тысячи предприятий города к банкротству. В конце концов Гамбург оказался на грани краха и обратился к крупным государствам за экономической помощью. Пруссия холодно ответила отказом. Австрия же, напротив, немедленно выслала запрошенный кредит в виде серебряных слитков, Гамбург был спасен.

Все эти политические трения различным образом сыграли на руку Альфреду Нобелю.

Летом 1865 года Пруссия и Австрия вели переговоры относительно герцогств, отвоеванных у Дании. Эти земли лежали неподалеку от Гамбурга, где сильны были проавстрийские симпатии. Когда к середине августа дележка закончилась, Пруссия получила Шлезвиг, Австрия – Гольштейн. А вот судьба герцогства Лауэнбург оставалась нерешенной. Сначала было предложено его поделить. Затем Австрия продала свою долю Лауэнбурга Пруссии, которая ради зыбкого мира отказалась от идеи аннексии территории и ввела более свободную «личную унию»30.

Несколько недель спустя Альфред Нобель подал заявку на разрешение основать нитроглицериновый завод как раз в Лауэнбурге. Там нашлась старая фабрика, закрытая в 1860 году и с тех пор выставленная на продажу. Местечко называлось Крюммель, и проживали там только пять семей, раньше работавших на фабрике по выделке кожи. Крюммель располагался так близко, что ближайший к нему населенный пункт, Гестхахт, считался районом Гамбурга.

Фабрика стояла на склоне, ведущем к реке Эльбе. Она располагалась на отшибе, под защитой высоких песчаных дюн, однако от международного порта Гамбурга ее отделял лишь небольшой отрезок пути по воде. На этом плюсы не заканчивались. Заявке Альфреда Нобеля предстояло быть рассмотренной властями экономически отсталого государства, только что принадлежавшего Дании и ныне находящегося в бюрократическом вакууме. Это означало, что Альфреду легко удастся избежать всех противоречий с правителями Гамбурга. Если же в Крюммеле произойдет взрыв, им достаточно злорадно указать на границу и констатировать, что неприятности произошли в Пруссии, а не в Гамбурге.

Правительство Лауэнбурга оказалось, как и ожидалось, весьма сговорчивым. Поднимался вопрос о необходимости создания рабочих мест в регионе, и, хотя риск взрыва тоже обсуждался, пришли к выводу, что «масштабных взрывов» быть не должно. В экспертном заключении подчеркивалось, что некий «именитый юрист» К. Э. Бандман поручился за эти сведения. Альфред получил разрешение с условием, что он обнесет завод защитным земляным валом.

Пять семей в Крюммеле ликовали. Семнадцать работников кожаной фабрики сидели без работы со дня ее закрытия. Теперь все они могли получить работу на новом заводе Альфреда Нобеля. Вскоре он еще увеличил свою популярность в этих местах, подняв среднюю зарплату, чтобы обеспечить завод самой квалифицированной рабочей силой, какую только можно было найти31.

* * *

Результаты торговых туров Альфреда не могли не радовать, однако пока не оказывали заметного влияния на денежные потоки ни в Гамбурге, ни в Швеции. Заказы были небольшими, скорее на уровне эксперимента. Пробные взрывы вели лишь к дополнительным расходам, как в отчаянии констатировал Альфред. Вскоре неожиданно скудные шведские бухгалтерские отчеты подтвердят его худшие опасения.

В неустойчивой деловой конструкции под названием «семейство Нобель» хорошие финансовые новости принес на этот раз Людвиг из Санкт-Петербурга. К концу лета брат Альфреда получил для своей мастерской долгожданный заказ на несколько сотен гранат. Наконец-то он мог отправиться в Стокгольм и позаботиться об Иммануиле и Андриетте. Теперь же он направлялся к Альфреду в Гамбург32.

Альфред с нетерпением ждал приезда Людвига. Им было о чем поговорить. За лето папа Иммануил – вероятнее всего, с посторонней помощью – написал статью о битве за патент с Рюдбергом, где утверждал, что это его изобретение, и считал себя «несправедливо обиженным». Внезапные притязания Иммануила потрясли Альфреда. Теперь он надеялся услышать от Людвига, что имел в виду старик, неужели он недоволен тем, что делает Альфред? «Вести дела с родственниками всегда тяжело. Я давно мечтаю о согласии в семье», – писал он Роберту33.

Людвиг пролежал в горячке всю весну и как раз направлялся на курорт в Остенде, когда в конце сентября заехал по дороге к Альфреду. Он передал сердечный привет от стариков и рассказал, что Иммануил начал понемногу двигать рукой и ногой, хотя по-прежнему остается прикованным к постели. Лечение в Норртелье очень помогло отцу. Он поправился на несколько килограммов, порозовел лицом и пребывал в хорошем расположении духа. Мама Андриетта, по словам Людвига, была такая же, как всегда: «Бесконечно добрая и терпеливая, обо всем думает и все успевает», несмотря на боли в спине34.

Деревянный сарай Альфреда в Гамбурге не произвел на Людвига особого впечатления, но он увидел только что закупленное оборудование, услышал о планах Альфреда касательно завода в Крюммеле и заразился оптимизмом брата. Продажа патента в США казалась делом многообещающим. На континенте царил в тот момент необычайный зной, и, отправляясь в конце сентября дальше, Людвиг пытался уговорить брата поехать с ним. Но Альфред собирался в турне по Италии и Австрии.

В Италии Альфред посетил Турин, где преподавал в университете профессор Асканио Собреро. Неизвестно, связался ли Альфред с Собреро, чтобы разобраться в парижском недоразумении, но это представляется вполне вероятным. Позднее, когда дела пойдут на лад, Альфред предложит итальянцу пост в своей компании. Асканио Собреро с радостью согласится35.

Результаты зондирования почвы в США давали основания строить большие планы. К концу октября у Альфреда имелся и одобренный патент, и предложения от «нескольких богатых американцев» из Нью-Йорка. Они выразили желание купить его патент на взрывчатую смесь и капсюль-детонатор за 20 000 долларов наличными (3 млн крон на сегодняшний день) и 250 000 долларов в виде акций. С явным удовольствием Альфред констатирует, что ему скоро придется отправиться в Нью-Йорк, чтобы довести сделку до конца.

Брат адвоката Бандмана вел дела в Калифорнии. На восточном побережье США Альфред привлек еще одного знакомого адвоката Бандмана, нью-йоркского дельца полковника Отто Бюрстенбиндера. С ним Альфред познакомился в мае после блистательного пробного взрыва в Гамбурге. К сожалению, позднее Альфреду придется пожалеть о том, что он доверился этому человеку36.

К следующему шагу Альфред подготовился тщательнейшим образом. Вот-вот заработает завод в Крюммеле. Оттуда морским путем из Гамбурга легко будет перевозить взрывчатую смесь через Атлантику. Отправляясь в США, Альфред увеличил свои шансы, укрепив научный имидж своей новой взрывчатой смеси. При финансовой поддержке Смитта он нанял пять профессоров в Стокгольме, чтобы они потратили несколько часов на доказательство «безопасности» нитроглицерина.

Пять профессоров кидали бутылки с нитроглицерином о скалу и пытались поджечь его, но безрезультатно. Далее они сымитировали ситуацию транспортировки: упаковали жестяные бутылки с взрывчатой смесью в деревянный ящик и бросили его на скалу с высоты двух-трех метров. Ничего не произошло. В конце сделали «как надо». Заполнив пробуравленное отверстие нитроглицерином, они вставили туда бикфордов шнур, насыпали горсть пороха и затем покрыли песком. Когда фитиль подожгли, раздался взрыв «необычайной силы», как написали профессора в заключении, опубликованном в газете Aftonbladet37.

Альфред был очень доволен, получив отчет, подписанный представителями научного мира. Он похвалил серьезность экспериментов: «Как отрезвляюще они действуют на тех, кому хочется покричать».

Похоже, самым важным для Альфреда среди этих пяти стал полярный исследователь и профессор минералогии Адольф Эрик Нурденшёльд. Почти ровесник Альфреда, он уже успел прославиться. В последующие десятилетия его имя будет постоянно упоминаться во Французской академии наук. Однако то, что произошло между ними в 1865 году, вряд ли вошло бы в анналы французских гениев. Эксперименты больше напоминали взаимные услуги, чем независимые исследования. В благодарность Альфред предложил Нурденшёльду несколько акций своей Нитроглицериновой компании38.

Куда сложнее оказалось справиться с реальными проблемами. Планы Альфреда стали нарушать поступающие рапорты о несчастных случаях. Сначала поляк по пьяной лавочке выпил стакан нитроглицерина и умер четыре часа спустя. Затем пришла новость о немецком горняке, который пытался разбить киркой замерзший кусок нитроглицерина. Взрыв был такой силы, что немца подбросило на несколько метров, на землю упало его обезображенное тело. У горняка остались жена и пятеро детей. «Все это явилось для меня неприятным сюрпризом. Такого я не мог предусмотреть», – писал Альфред совладельцу компании Смитту39.

По мнению Альфреда, несчастные случая стали следствием неудачного стечения обстоятельств и явной халатности, а последовавшая реакция казалась ему иррациональной. «Взрывы грохочут на всех углах», – вздыхал он, жалуясь, что немецкие управляющие железными дорогами запретили перевозку взрывчатой смеси по рельсам.

Примерно в то же время он получил тревожное письмо из США. Когда Альфред решил, что дела идут отлично и все готово для большой сделки, ему стало известно, что некий американец подал протест против признания его патента в США. Полковник, ранее занимавшийся подводными минами, утверждал, что изобрел метод взрывания нитролицерина задолго до Альфреда Нобеля. Предстоял процесс по делу о патенте, и ситуация складывалась не лучшим образом – теперь все масштабные планы в США пришлось отложить до тех времен, когда закончится тяжба.

От имени американца у Альфреда потемнело в глазах: полковник Талиаферро Престон Шаффнер. «Этот человек – обманщик, дающий ложные клятвы», – возмущенно пояснял он Смитту, рассказывая об аморальных действиях Шаффнера в Стокгольме годом ранее40.

Перед Альфредом Нобелем встало так много острейших проблем, что вполне понятно, почему решение Стокгольмского суда в отношении папы Иммануила, вынесенное в эти дни, мало занимало его мысли. В Стокгольме же эта новость осталась незамеченной в атмосфере всеобщего возбуждения перед решающим голосованием по поводу реформы представительства, которое должно было пройти в риксдаге в декабре. Большинство стокгольмцев не обратили никакого внимания на тот факт, что Иммануила Нобеля приговорили к штрафу и уплате компенсации убытков за трагический несчастный случай в Хеленеборге.

Между тем приговор принес большое облегчение. Суд не признал Иммануила виновным в несчастном случае. Даже эксперты Технологического института не могли однозначно установить, взорвался нитроглицерин сам по себе или нет. Иммануил Нобель и владелец Хеленеборга Бюрместер были признаны виновными в том, что без злого умысла, по неосторожности стали причиной смерти шести человек. Они без разрешения использовали и, соответственно, позволяли использовать постройки в Хеленеборге для производства взрывчатых веществ, хотя по соседству находились жилые дома. Иммануил был приговорен к штрафу и выплате компенсации ущерба41.

* * *

Чуть ранее той же осенью одна из бутылок с нитроглицерином Альфреда, опередив его, совершила путешествие через Атлантику. Молодой немец, решивший эмигрировать, получил ее в подарок от купца в Гамбурге и взял с собой в запечатанном деревянном ящике. «Это ты сможешь продать, если тебе потребуются деньги».

Эмигранта – обладателя пышных светлых бакенбардов – звали Теодор Люрс. Всю дорогу до Нью-Йорка он по ночам клал ящик себе под голову. 31 августа 1865 года он заселился в отель Wyoming на Гринвич-стрит, где пробыл шесть недель. Ящик поставили в комнату для багажа рядом с баром. Чистильщик обуви, работавший в отеле, иногда использовал его в качестве подставки. Люрс понятия не имел, что в нем, знакомый купец сказал, что там какое-то химическое масло. Выезжая из отеля, Люрс позабыл свой ящик.

Несколько месяцев спустя, а именно в воскресенье 5 ноября 1865 года, обитатели квартала, как обычно, собрались пропустить по стаканчику в баре отеля. Вскоре они заметили, как по помещению распространился едкий запах. Он усиливался, и вскоре удалось установить, что он исходит от ящика Люрса. Портье увидел над ним красноватое пламя, и поначалу плеснул на него водой. А затем вынес ящик наружу и бросил в канаву.

Секунду спустя мощный взрыв потряс весь Южный Манхэттен. Все двери и окна отеля сорвало с петель, все стекла разлетелись вдребезги, а мраморная колонна, поддерживающая конструкцию здания, развалилась на куски. Мебель разнесло в щепки, на тротуаре образовалась огромная воронка. Когда все успокоилось, выяснилось, что во всем квартале не осталось ни одного целого окна.

Двадцать четыре человека получили ранения внутри и снаружи отеля, а всех, кто находился поблизости, отбросило взрывной волной. Чудесным образом никто не погиб. Позднее Альфред Нобель узнал о перепуганной пожилой женщине, находившейся в отеле, она подумала, что наступил конец света и весь Нью-Йорк стерт с лица земли.

Что же находилось в ящике? Несколько дней этот вопрос мучил нью-йоркскую полицию. Те немногие, кто знал ответ, – Шаффнер и доверенное лицо Альфреда Отто Бюрстенбиндер, – предпочитали отмалчиваться. Потребовалось несколько дней, прежде чем химик разгадал загадку, но даже тогда никто не связал взрыв со шведом Альфредом Нобелем из Гамбурга42.

Поскольку печально известный телеграфный кабель под Атлантикой по-прежнему не работал, прошло некоторое время, прежде чем новость попала в немецкие газеты. Только ближе к Рождеству прусская полиция проснулась и увидела связь. «По нашим данным, человек по фамилии Нобель проживает в Гамбурге, где производит нитроглицерин и соответствующие взрывные патроны», – писали они своим гамбургским коллегам. Осознает ли гамбургская полиция серьезность положения? Какие меры безопасности они предприняли?43

Альфред пришел в отчаяние. Он так надеялся съездить на Рождество в Стокгольм, «чтобы провести несколько дней с друзьями, особо потому, что я знаю, это доставило бы старикам массу удовольствия». Теперь это стало невозможно.

Газеты пестрели броскими заголовками. Альфред был потрясен. Как все могло пойти настолько наперекосяк? Его метод взрывания должен был сохранить жизни, а не уносить новые. Сложности с транспортировкой и несчастные случаи он все равно воспринимал лишь как небольшие препятствия на пути. Ничто не могло поколебать его убежденность, что он создал нечто выдающееся. Правда, доходы пока покрывали не более трети расходов на поездки, опытные взрывы и заводские помещения. Уже совсем скоро он начнет «пожинать плоды и меньше причинять боль», по его собственному выражению. Скоро его не будет мучить совесть от грустных писем Андриетты о больших расходах и незначительных доходах родителей.

«Рождество стоит за дверью со всеми удовольствиями, ссорами и расходами», – мрачно писал он в своем рождественском послании Роберту. Главному владельцу Нитроглицериновой компании Вильхельму Смитту он предоставил множество доводов, с химической и логической точки зрения объясняя «загадочные несчастные случаи», причем все доводы сводились к утверждению, что неприятности были исключением, а не правилом. Самовозгораний не было. Уберечь взрывчатую смесь от столь небрежного и неправильного обращения было невозможно, уверял Альфред. «Однако таковые события представляются мне в высшей степени неприятными. Особенно странно то, что и здесь, и в Швеции все несчастья происходят одновременно»44.

Глава 10. Кошмар в Нью-Йорке

Существовал и иной возможный путь. Альфред мечтал об этом втайне, носил его в себе, как надежно спрятанный многомиллионный капитал. С ним было его перо, непреодолимое желание писать. Означало ли это, что ему дан талант? Временами он чувствовал глубокую убежденность: если Альфреду Бернхарду Нобелю и предназначено кем-то стать, то только поэтом.

В следующую минуту подступали сомнения. Краснея и стесняясь своей мании величия, он жадно проглатывал то, что писали другие, пока не набирался смелости попробовать снова1.

Немецкие писатели надолго задержались в той романтике Sturm und drang – «Бури и натиска», – которую Альфред полюбил в Петербурге. В 1860-е годы на немецкой литературной сцене царили поэты и философы. Тот, кого интересовали романы в духе реализма, вынужден был обращаться к иностранным авторам. Немецкий Бальзак пока не появился.

За время своего пребывания в Гамбурге Альфред обзавелся романтической поэзией и пылкими балладами, которые зачастую покупал подержанными. Например, он купил собрание сочинений Фридриха Шиллера – лирика XVIII века, одно из произведений которого, «Оду к радости», положил на музыку сам Бетховен (симфония № 9, 1824). Однако жадный до чтения химик-самоучка пробовал и другие пути.

Один из наиболее интересных немецких писателей, открытых Альфредом в то время, стоял, как и он, одной ногой на позициях романтики. Однако в книгах Жана Поля[31] таился и другой посыл – суровая ирония, более характерная для того времени. Он видел жизнь как юдоль печали и умел описать страдания грубо и зримо, подчеркивая потребность в романтическом бегстве от реальности. Не случайно его называют создателем термина «мировая скорбь» (нем. Weltschmerz, фр. Mal du siécle).

В начале 1860-х Жан Поль снова прославился, опубликовав несколько новых произведений. Его «мировую скорбь» теперь связывали не только с личным настроением меланхолического лирика – она стала выразителем духа нового времени, охватившего немцев, течения, которое не прошло незаметно и для Альфреда Нобеля.

Пессимизм.

В книге «Мировая скорбь»[32] (2016) профессор философии Фредерик Ч. Байзер описывает, как «темные тучи пессимизма тяжело нависали над Германией» в те годы, которые Альфред провел в Гамбурге и Гестахте. «Это мрачное темное настроение распространилось очень широко, не останавливаясь в кругах декадентов-аристократов. Его можно было обнаружить и у представителей среднего класса, среди студентов университетов, фабричных рабочих и даже среди подмастерьев. Пессимизм вошел в моду, став главным тоном общественной жизни, основной темой в литературных салонах»2.

В центре этого внезапного недуга, распространяющегося наподобие пожара в прериях, стоял философ Артур Шопенгауер. После десятилетий неудач и презрения со стороны коллег этот некоронованный король убийственной мизантропии внезапно стал объектом повального увлечения немецких читателей. И очень вовремя. Шопенгауэр успел прожить несколько лет на пике популярности – и в 1860 году его нашли бездыханным в своем кабинете. Однако философский пессимизм оставался par préférence[33] состоянием духа до конца века.

Взрыв интереса к Шопенгауэру отчасти совпал с нарастающим религиозным скепсисом в философских кругах. Мыслители-рационалисты не только продолжали оспаривать логику доказательств существования Бога. Они начали выражать сомнения в священном статусе Библии, предполагаемом возрасте Земли и духовном измерении человеческой души. Эта волна критики религии породила новый взгляд на зло в мире и смысл жизни, а отсюда, в свою очередь, пессимизм. В «Мировой скорби» Байзер пишет: «Если нет Бога, то нет спасения от зла и страданий этого мира. Но если нет спасения, то зачем тогда вообще жить? И тут сильнее, чем когда-либо, актуализировался старый вопрос Гамлета: “Быть иль не быть?” Все больше становилось тех, кто отвечал “не быть”»3.

В этой ситуации хлесткие афоризмы Шопенгауэра завоевали сердца многих меланхоликов, вероятно, потому что ироничность тона оставляла проблеск надежды. Шопенгауэр владел искусством осуждать все человечество улыбаясь. Вот что он писал о дружбе в книге, которую со временем приобрел Альфред Нобель: «Истинная, подлинная дружба предполагает сильное, чисто объективное и вполне бескорыстное участие в радости и горе другого человека, а это участие, в свой черед, предполагает действительное отождествление себя с другим. Это настолько идет вразрез с эгоизмом человеческой природы, что истинная дружба принадлежит к вещам, относительно которых, как об исполинских морских змеях, остается неизвестным, принадлежат ли они к области басен или действительно где-нибудь существуют». Жизнь, лаконично констатирует Шопенгауэр, есть «предприятие, не оправдывающее расходов на него»4.

Альфред как губка впитывал в себя его мысли. Со временем он не без восторга будет выдавать в своих письмах собственные мрачные афоризмы. Крайний пессимизм – вот черта, которую будут связывать с ним друзья. Новый насмешливый тон появился и в его литературных опытах, которые он скрывал от мира. 32-летний Альфред вскоре собирался начать писать роман. Просто сейчас все его время занимали другие дела.

* * *

Полковник Шаффнер повел дело серьезно. Против Альфреда выдвигались обвинения в краже патента в США. В конце января его вызвали к американскому консулу в Гамбурге и устроили перекрестный допрос: где, когда и как Нобелю пришла идея детонировать нитроглицерин тем способом, который он описывает в своем американском патенте? Кто при этом присутствовал?

Альфред рассказал все как есть. Он упомянул решающую роль профессора Зинина и описал опыт в канаве в Санкт-Петербурге в 1863 году, когда ему впервые удалось заставить нитроглицерин взорваться. Капитана Карла Веннерстрёма – одного из тех, кто помог Альфреду финансировать Нитроглицериновую компанию, – также привлекли в качестве свидетеля, как и нескольких горняков из Оммеберга5.

«Весь мир знает, что он мошенник, однако это не мешает тому, что исход процесса остается неясным», – с горечью заметил в письме Альфред. В конце апреля дело должно было рассматриваться в Нью-Йорке. Альфред понял, что ему придется поехать туда6.

Ужасно то, что и в Швеции почва уходила из-под ног. В ноябре капитан Веннерстрём ушел со своего поста в Нитроглицериновой компании, теперь ее директором стал некий господин Берндес. Когда перед самым Рождеством этот самый Берндес скоропостижно скончался, выяснилось, что всего за несколько недель он успел присвоить почти годовую зарплату, – удар для компании, и без того находящейся в трудном положении.

Перед самым допросом в Гамбурге Альфред к тому же получил тревожное письмо от мамы Андриетты. Тон письма был натянуто бодрым, однако ее переживания легко читались между строк. Она писала, что Иммануил пребывает в ужасном настроении. Его выздоровление затягивалось. Страдая от скуки, он в своей постели затевал один безумный проект за другим. Счета за его лечение и уход выросли до небес, а теперь они еще и задолжали большую сумму брату Людвигу Альселю. Пока дело терпит, мужественно писала она. Еще два месяца родители продержатся на деньги сыновей – с условием, что Людвиг выполнит свое обещание относительно денег в феврале. «Будем надеяться, что за это время мой маленький Альфред, если удача будет на нашей стороне, сможет провернуть что-нибудь выгодное».

Два месяца? Вряд ли это письмо сильно успокоило сына в Гамбурге.

Андриетта сетовала на взрывы, из-за которых приходилось так спешить. По ее мнению, Альфред совершенно справедливо отверг все обвинения, «которых ты менее всего заслужил, такая неблагодарность за все труды и муки. Дело по-прежнему оставалось бы несделанным, если бы ты за него не взялся. <…> Бедный мой мальчик, тебе выпало так много невзгод и напастей…».

Ей не нравилась идея Альфреда отправиться в Америку. «Случись что непредвиденное, я знаю, что ты, если сможешь, всегда выручишь нас из нужды. Или если повезет и тебе удастся продать патент, это принесет нам немало радостных дней». Андриетта подчеркивала, как важно, чтобы сын с пониманием относился к отцу. «Надеюсь, мой дорогой Альфред понимает, что главной причиной раздражительности старика является его болезненное состояние»7.

«Радостные дни» пока казались достаточно отдаленными. Правда, в Стокгольме тоннель в районе Сёдер был построен в рекордные сроки благодаря нитроглицерину. Но успех превратился в свою противоположность после открытия в декабре 1865 года, поскольку строительство прекратилось и доходы тоже. Одновременно с этим Людвиг сообщал из Петербурга о самой теплой зиме за последние двадцать четыре года, что весьма негативно сказалось на продажах его печей. В Петербурге никто не мерз. Ему трудно будет поддержать родителей в феврале.

Приходилось тушить несколько пожаров одновременно. Одним из самых неотложных дел стал кризис в руководстве Нитроглицериновой компании. Альфред и Людвиг и раньше уговаривали Роберта. Формально предложение занять пост директора компании в Швеции уже давно было сформулировано, а Людвиг со своей стороны убеждал брата оставить Гельсингфорс. «Боюсь, на Финляндию рассчитывать не приходится, “она бедна, и такой будет”, но навсегда оставаться бедными не вяжется с желаниями и надеждами Нобелей», – писал Людвиг8.

В конце концов Роберт согласился. Теперь он готовился переехать в Швецию со всем семейством – Паулиной, почти трехлеткой Яльмаром и маленькой Ингеборг, которой по весне исполнится год.

* * *

С тяжелым сердцем отправился Альфред Нобель из Саутгемптона в Нью-Йорк в начале апреля 1866 года. Он надеялся заехать по дороге в Швецию и хотя бы посмотреть на Андриетту и Иммануила, но затея оказалась безнадежной. Однако перед столкновением с полковником Шаффнером он все же успел получить из Швеции несколько ободряющих известий. Граф Адольф Эжен фон Русен, бывший подрядчик строительства железных дорог, пришел к папе Иммануилу и предложил выступить агентом Альфреда по продвижению его взрывчатой смеси во Франции. Но это еще не все. Перед Рождеством граф дал показания в пользу Альфреда в его тяжбе с Шаффнером. В присутствии нотариуса фон Русен в деталях описал, как встречался с Т. П. Шаффнером у Нобелей в Хеленеборге осенью 1864 года и как полковник тогда задавал вопросы, «однозначно» доказывающие, по мнению фон Русена, что американец до этого момента ничего не знал о нитроглицерине.

Теперь же граф принес еще более радостные новости. Он только что встречался с американским посланником в Стокгольме, который рассказал, что Шаффнер писал ему после посещения Швеции в 1864 году и просил разузнать про взрывчатую смесь Нобелей. Письмо посланника доказывало, что Шаффнер понятия не имел о нитроглицерине до того, как столкнулся с изобретением Альфреда в Стокгольме. Фон Русен предложил «сфотографировать» письмо Шаффнера, «чтобы побить негодяя его же подписью».

Почти 70-летний фон Русен предложил также съездить в Америку вместо Альфреда. Его здоровью это будет только на пользу, а в Нью-Йорке он с радостью встретился бы со старым другом, ныне американским национальным героем Джоном Эрикссоном9. Но Альфред понимал, что его личное присутствие совершенно необходимо.

Соединенные Штаты начали подниматься после четырехлетней Гражданской войны, унесшей больше жизней, чем все многочисленные войны, которые американские солдаты будут вести позднее: более миллиона убитых и раненых. Прошел год с того момента, как генерал Роберт Эдвард Ли и южные штаты капитулировали в начале апреля 1855 года. Вскоре после этого, 13 апреля, полководец северян Улисс Симпсон Грант и его опьяненные победой войска прошли победным маршем по улицам Вашингтона под ликование толпы. Везде развевался звездно-полосатый флаг. Горели факелы, взрывались фейерверки. В дело пошло бесчисленное множество бочек дешевого виски.

Это был беспримерный триумф только что переизбранного президента Авраама Линкольна. Соединенные Штаты выжили, четырем миллионам рабов была дарована свобода.

На следующий день, в Страстную пятницу 1865 года, президент отправился в Театр Форда, чтобы посмотреть комедию «Наш американский кузен». 26-летний актер Джон Уилкс Бут, фанатичный сторонник южан, не играл никакой роли в пьесе, зато сыграл ее в истории. Когда в зале раздались взрывы хохота, он незаметно прокрался в президентскую ложу. Поднеся пистолет к затылку Линкольна, он выстрелил, затем спрыгнул через перила на сцену и исчез. Публика, поначалу решившая, что выстрел – часть пьесы, услышала, как он кричит на латыни: «Пусть так будет со всеми тиранами!»

Истекающий кровью Линкольн был доставлен в пансионат на другой стороне улицы, где он на следующее утро скончался, не приходя в сознание.

Весной того года американский поэт Уолт Уитмен как раз закончил поэтический сборник, посвященный Гражданской войне. Убийство заставило его позабыть обо всем. Уитмен написал несколько поэм, посвященных погибшему президенту, которым безгранично восхищался10. Одна из наиболее известных начинается так:

О Капитан! мой Капитан! сквозь бурю мы прошли,
Изведан каждый ураган, и клад мы обрели,
И гавань ждет, бурлит народ, колокола трезвонят,
И все глядят на твой фрегат, отчаянный и грозный!
Но сердце! сердце! сердце!
Кровавою струей
Забрызгана та палуба,
Где пал ты неживой[34].
* * *

В годовщину гибели Линкольна, 15 апреля 1866 года, Альфред Нобель прибыл в Нью-Йорк. В те выходные вся Америка чтила память погибшего президента, все государственные конторы были закрыты, а преемник Линкольна Эндрю Джонсон никого не принимал11.

Многие северяне надеялись на суровые меры против повстанцев в южных штатах, но Эндрю Джонсон удивил их, объявив амнистию проигравшим. Южанину Талиаферро П. Шаффнеру, противнику Альфреда в процессе о патенте, таковая не понадобилась. Полковник без всякого стеснения приспособился к развитию событий в ходе войны, переметнулся на другую сторону и даже предлагал северянам свои подводные мины.

На Юге восстановление после войны оказалось беспрецедентной задачей. Целые города и плантации были сожжены, дороги разрушены, железнодорожное сообщение прервано. Нью-Йорк никогда не выступал в роли театра военных действий, за исключением мощных протестов против войны. Однако спустя год после окончания войны расистские выходки по-прежнему оставались частью повседневной жизни для жителей города. Бедные иммигранты, теснившиеся в трущобах под названием Kleindeutschland или Little Italy[35], опасались притока афроамериканцев, сбросивших иго рабства.

Весной 1866 года от дома к дому в самых нищих кварталах Манхэттена ходили «холерные патрули», санируя самое ужасное в надежде остановить массовую эпидемию. Роскошные финансовые кварталы Нью-Йорка находились в двух шагах от опасных для здоровья трущоб. После войны банки и адвокатские конторы расплодились как цветы по весне. На Уолл-стрит в разгар рабочей недели царила невероятная давка, а за углом по Бродвею тащились тысячи экипажей. Тот, кто пытался пересечь эту улицу – например, для того, чтобы полюбоваться церковью Троицы, башня которой была на тот момент высочайшей точкой в городе, – рисковал собственной жизнью.

Альфред Нобель отправился в дом 20 по Пайн-стрит – улице, идущей параллельно Уолл-стрит. Он намеревался остановиться у Отто Бюрстенбиндера, нью-йоркского агента, нанятого им из Гамбурга. У Бюрстенбиндера по соседству имелась контора, которой мог воспользоваться Альфред12.

Не у всех искателей удачи, толпящихся вокруг Уолл-стрит, были честные намерения. В деловой жизни заявило о себе новое поколение, «порода дерзких игроков – людей, которые с убийственной серьезностью ставили на кон огромные суммы. В послевоенные годы тех, кто двигался по теневой стороне Уолл-стрит, подпитывали атмосфера лихорадочного прироста, отсутствие регуляции и политическое руководство Нью-Йорка, само погрязшее в темных делишках», – так писали о них Эдвин Барроу и Майк Уоллес в своем монументальном историческом исследовании «Готэм: История Нью-Йорка»13.

Похоже, агент Альфреда Нобеля относился к разряду этих темных личностей. Без ведома Альфреда Бюрстенбиндер уже подписал контракт с несколькими американскими бизнесменами на поставку взрывчатой смеси. При составлении документа Бюрстенбиндер обеспечил себе четвертую часть от будущих доходов – столько же, сколько должен был получить сам Альфред. Вскоре Альфред обнаружил, что Бюрстенбиндер определил название компании и выпустил акции, также не согласовав это с ним14.

Но сейчас было воскресенье, и финансовые кварталы казались сонными и пустынными. Альфред мог провести день за чтением рецензии на новый роман Виктора Гюго «Труженики моря» – The New York Times выделила на нее целую полосу. Газета назвала француза «самым популярным из ныне живущих писателей».

* * *

На следующий день, 16 апреля, вскоре после обеда, несколько экспедиторов стояли на заднем дворе транспортной компании в Сан-Франциско, разглядывая два только что прибывших ящика. Ящики получили повреждение во время перевозки морем в Нью-Йорк, и теперь предстояло выяснить, кто за это отвечает. Оба ящика были помечены ничего не говорящим описанием – merchandise[36].

В 13:15 прозвучал взрыв – такой мощный, что земля задрожала, как при землетрясении. Все в радиусе пятнадцати метров разлетелось на мелкие кусочки, а стекла вылетели из окон на расстоянии километра от места трагедии. «Фрагменты человеческих останков находили в двух кварталах от места взрыва», – писали потом газеты. Семнадцать человек погибли, столько же получили тяжелые ранения.

В первый же день подозрение пало на вещество «нитроглицерин». Когда убрали весь мусор и останки трагически погибших людей, загадку удалось разгадать. Взорвавшийся ящик действительно содержал в себе взрывчатую смесь Нобеля, ее адресатом был горный инженер в Калифорнии. Тот заказал ее из Германии при посредничестве некоего Отто Бюрстенбиндера в Нью-Йорке.

Вскоре и там забили тревогу. Неужели опасное вещество находится в Нью-Йорке? Бургомистр Джон Т. Хоффман поручил начальнику пожарной охраны обыскать город. Несколько дней спустя тот представил бургомистру результаты. В нескольких точках города были обнаружены большие количества нитроглицерина. На таможенном складе находилось целых двенадцать ящиков взрывоопасного масла.

На следующее утро полиция арестовала Отто Бюрстенбиндера по подозрению в том, что он поставил нитроглицерин в Калифорнию, не пометив груз и не сообщив капитану о содержимом ящиков. В суровом письме бургомистр вызвал начальника пожарной охраны города на совещание, велев ему привести с собой тех, кто несет ответственность за нахождение этого вещества в Нью-Йорке.

Начальник пожарной охраны выследил Альфреда, или Альберта Нобеля, как его обозвали в спешке. Позднее в тот же день оба явились к бургомистру. Альфред заверил, что двенадцать ящиков, находящихся на таможне, это все, что он и его агент Бюрстенбиндер до сих пор импортировали. Бургомистр приказал начальнику пожарной охраны немедленно вывезти эти ящики за черту города.

В газетах появились статьи с заголовком «Нитроглицериновая паника». В Сан-Франциско срочно ввели строжайший запрет на перевозку нитроглицерина, а в Вашингтоне один из членов конгресса предложил ввести уголовную ответственность за его производство и транспортировку.

Для Альфреда Нобеля это был кошмарный сон, однако дальше было только хуже. На следующий день после совещания у бургомистра всю первую полосу The New York Times занимало сообщение о еще более ужасной нитроглицериновой катастрофе15.

Правда, взрыв в Панаме произошел еще в начале апреля, но новость достигла Нью-Йорка только теперь и прогремела в газетах одновременно с нитроглицериновой паникой и арестом Бюрстенбиндера. Грузовое судно European, стоявшее у причала в панамском портовом городе Колон (тогда носившем название Эспинуолл), без всякого предупреждения взлетело на воздух. По информации The New York Times, погибло около шестидесяти человек, среди них капитан, множество членов команды и грузчики. В рапортах с места происшествия описывались ужасные сцены. «Огромная туча огня и белого дыма поднялась в воздух, унося с собой двадцать или тридцать человек, находившихся в тот момент на палубе. Мачты, поддоны, обломки верхней палубы… взлетели вверх и вновь опустились в алое пламя – по словам тех, кто находился достаточно близко, это было самое ужасающее зрелище, какое им когда-либо доводилось наблюдать»16.

Вскоре выяснилось, что на борту судна European находилось семьдесят ящиков с нитроглицерином. Внезапно тяжба за патент с Шаффнером превратилась в самую ничтожную из проблем Альфреда Нобеля. Потрясенный и загнанный в тупик, он сформулировал письмо редактору The New York Times, полностью опубликованное 21 апреля 1866 года:

После моего прибытия в этот город я с глубоким сожалением воспринял известие о двух несчастных случаях, произошедших с нитроглицерином в последнее время. Поскольку причины взрывов неясны, я надеюсь убедить ответственные органы и научные умы, что нитроглицерин – вещество менее опасное в хранении и обращении, чем порох. С этой целью я намерен в ближайшие дни провести ряд экспериментов, о времени и месте проведения которых будет сообщено через вашу уважаемую газету. До этого я с глубоким уважением взываю к общественности подождать формулировать окончательное мнение, поскольку эти эксперименты дадут возможность четко оценить ситуацию.

Ваш покорный слуга

Альфред Нобель

Нью-Йорк, 20 апреля 1866

Допросы Отто Бюрстенбиндера будут продолжаться еще несколько недель. Все это время ему пришлось провести в следственнй тюрьме, поскольку никто не мог выложить 2500 долларов, сумму, которую суд запросил за него в качестве залога. 25 апреля настал черед Альфреда Нобеля давать свидетельские показания в деле против Бюрстенбиндера. Он, вероятно, был подавлен и нервничал, поскольку его показания представляют собой мешанину из деталей и противоречивых заявлений. «Я химик, но не по профессии, по профессии я гражданский инженер», – заявил среди прочего Альфред Нобель. Он утверждал, что нитроглицерин нельзя называть взрывчатым веществом, поскольку он детонирует только при особых обстоятельствах – при температуре в 360 градусов (по Фаренгейту) или при помощи его изобретения, капсюля-детонатора. Несчастный случай в Сан-Франциско, как он предполагал, был вызван неосторожным обращением – загорелись опилки в ящике. Однако суду стало известно, что он «не претендует на то, что знает все обстоятельства, при которых он (нитроглицерин) может взорваться».

Его выступление восторга не вызвало. «Нитроглицерин совершенно безопасен, однако свидетель Нобель точно не знает, при каких обстоятельствах тот может взорваться», – иронично резюмировала газета The New York Times17.

В Сан-Франциско Юлиус Бандман, агент на западном побережье, был вне себя от гнева и разочарования. Получив большое количество взрывчатой смеси, он разлил ее по бутылкам для шампанского. Однако теперь ему не удавалось найти никого, кто согласился бы их хранить, даже на островах за пределами города. В конце концов пришлось сложить все в небольшую лодку и поставить ее на якорь далеко в бухте Сан-Франциско. Вопросов становилось все больше, но ответов от Нобеля не поступало.

Бандман сделал несколько исключительно важных, по его мнению, наблюдений. Когда он и его компаньон осматривали груз, то уловили кое-где запах серной кислоты. Открыв одну из таких бутылок, они обнаружили на поверхности коричневую пену. «Что это, как не начавшийся распад смеси? <…> Почему смесь шипела, когда открывали пробку? Это важные для нас вопросы, на которые вы должны ответить», – писал Бандман Альфреду Нобелю в Нью-Йорк. Агент интересовался, экспериментировал ли Альфред с такой же смесью, как та, что они получили, не становится ли она опасной при подобных обстоятельствах?

Альфред очень тяжело переживал происходящее. Он едва успевал спать по ночам, загнанный в угол «грохотом взрывов, неприятностями и в первую очередь невезением». Почему все против него? Все остальные поставки в Сан-Франциско и Мексику дошли до места назначения в неповрежденном виде. И тут сразу два взрыва – как раз по случаю его приезда в США. «Приходится признать, что с нитроглицерином нам не везет», – писал он домой в Стокгольм18.

* * *

Помощь подоспела с неожиданной стороны. В дело включился Чарльз Сили – профессор аналитической химии медицинского факультета Нью-Йоркского университета. Полгода назад он посетил место взрыва в отеле Wyoming, заинтересовавшись химической природой катастрофы. Теперь он был уверен в своей правоте. В начале мая он опубликовал статью в престижном научном журнале Scientific American, в которой изложил свои выводы. Нитроглицерин нельзя считать безопасным. Альфред Нобель ошибался. При некоторых обстоятельствах взрывчатая смесь может самовозгораться, аналогично нитроцеллюлозе, над которой много работал он сам.

Но что же следует из этого? Сили удивил читателей, заявив: «Многие, похоже, считают, что, поскольку опасность нитроглицерина доказана, он не должен более использоваться. <…> Однако народ и конгресс, подверженные вполне понятной панике, ошибаются. Мы не можем позволить себе отказаться от вещества, имеющего столь широкое применение; не можем смириться с тем, что наша наука и таланты изобретателей не смогут найти способа сделать его безопасным. Смею предположить, что в ближайшее время нитроглицерин станет считаться куда менее опасным, чем порох, и превзойдет его по всем статьям: в ближайшие несколько лет годовые объемы потребления нитроглицерина в Соединенных Штатах достигнут миллиона фунтов».

Теперь же необходимо справиться с потенциальными факторами риска, возможно, на некоторое время ввести строгий контроль над производством и транспортировкой, утверждал профессор. Но запрет? Нет. «Должны ли мы запретить острые инструменты, пар и порох с учетом всего невежества и бездумия, какое существует в мире? Давайте вместо этого воспринимать то, что мы называем несчастьями, как указания на то, что надо чему-то научиться, что-то изобрести», – писал ученый. Его слова наверняка прозвучали сладкой музыкой в ушах Альфреда Нобеля19.

«Убедительные эксперименты», которые он пообещал в своем письме жителям Нью-Йорка, состоялись в начале мая. Более двадцати заинтересованных лиц, по большей части журналисты, инженеры и ученые, «не без содрогания» пришли на избранную для этой цели каменоломню на углу 83-й улицы и Центрального парка. Там, на безопасном расстоянии от жилых кварталов Манхэттена, Альфред Нобель собирался раз и навсегда доказать, что исключительно мощную взрывчатую смесь «можно контролировать и приручить так, чтобы вся эта мощь пошла на пользу человечеству», – писала одна газета20.

Согласно описаниям, Альфред запасся «спичками, сигарами… и большой дозой мужества». Он начал с того, что швырнул бутылку с нитроглицерином о скалу, единственным эффектом было то, что бутылка разлетелась на тысячу осколков. Затем, чтобы никто не усомнился в потенциале взрывчатой смеси, он устроил солидный убедительный взрыв при помощи капсюля-детонатора. Изложив свою теорию относительно катастрофы в Сан-Франциско, он продемонстрировал ее публике, положив канистру с нитроглицерином в ящик с опилками и запалив опилки при помощи сигары. Произошло сильное возгорание, и смесь взорвалась. «Если бы взрывчатая смесь была упакована в песок… она бы не сдетонировала», – заверил Нобель.

Затем предъявил козырного туза. Он изобрел новый способ, позволяющий транспортировать взрывчатую смесь совершенно безопасно. Смешав ее с метанолом, можно полностью исключить риск взрыва, заявил собравшимся Альфред21. Это было шокирующее заявление. Впервые Нобель признал, что чистый нитроглицерин, возможно, не так безопасен, как он утверждал ранее.

Два часа экспериментировал Альфред в каменоломне. Задним числом мнения разделились. Большинство присутствующих показ убедил, как писал журнал Scentific American. «Когда эксперименты закончились, никто уже не боялся находиться рядом с веществом, и некоторые, поначалу тщательно державшиеся на почтительном расстоянии, теперь спокойно обращались с пакетами; все это немного напоминало басню о лисе и льве». Другие считали, что сомнения остались. Аргументы Нобеля не совпадали с течением событий при несчастных случаях, писала, например, Philadelphia Inquirer: «Совершенно очевидно, что мистер Нобель пока до конца не понимает всех качеств той пугающей жидкости, которую изобрел. Его теории, возможно, корректны в отношении смеси, пока она свежая, однако по прошествии времени она явно претерпевает химические изменения, из-за которых ее хранение и транспортировка становятся небезопасными»22.

Все зависло в воздухе. Сам Альфред Нобель питал надежду. Ничего странного в том, что «череда несчастных случаев» напугала общественность, своими экспериментами на Манхэттене он успокоил даже самых встревоженных23. Теперь осталось «только» обуздать истеричных политиков в Вашингтоне.

* * *

Неизвестно, кто первым поднял голос, требуя запрета и смертной казни. Согласно одному из источников, это был пороховой магнат Генри Дюпон, конкурент Нобеля. Как бы там ни было, эта мысль засела в умах членов конгресса.

Я веду поиск в оцифрованных архивах американских газет. Никакого высказывания Дюпона по поводу нитроглицерина, сделанного весной 1866 года, я обнаружить не могу, зато нахожу заметку, что сенатор от Мичигана Чандлер предложил запрет на транспортировку. За несколько минут мне удается найти нужный номер архивной папки сената. Я наобум отправляю запрос в Национальный архив в Вашингтоне, готовясь к тому, что ответа придется ждать несколько месяцев. Но Center for Legislative Archives работает иначе. В тот же день во второй половине дня в моей папке входящей почты лежит отсканированная копия рукописного законодательного предложения Чандлера от 9 мая 1866 года.

Почерк добродушно округлый, содержание же потрясает до глубины души.

* * *

В своем законодательном предложении сенатор Чандлер не стеснялся. Тот, кто вызвал смерть других людей, нарушая запрет на нитроглицерин, совершил опасное преступление, так он считал. Предлагаемая рубрикация преступления: «Предумышленное убийство». Предлагаемое наказание: «Казнь через повешение». Должно быть, Альфреду Нобелю икалось от страха24.

В конгрессе Чандлер был отнюдь не единственным противником нитроглицерина. Многим пришлось по душе его предложение, которое теперь рассматривалось в торговой комиссии сената. Это была катастрофа. Альфред Нобель метался между встречами по лоббированию политиков в Вашингтоне и допросами в Нью-Йорке по делу о взрыве в Сан-Франциско. «Здесь у нас жарко, поверь мне, – писал он Роберту. – Если бы я находился в Сан-Франциско, а не в Нью-Йорке, меня бы точно разорвали на части. <…> Конгресс в Вашингтоне пришел в ярость и хотел полностью запретить всякое производство и транспортировку моей смеси, а также голосовал за то, чтобы такие действия классифицировались как убийство и карались повешением»25.

В этой драматической ситуации в защиту Нобеля внезапно выступил хитрюга Шаффнер. 11 мая Шаффнера вызвали в качестве свидетеля-эксперта по делу о взрыве в Сан-Франциско против Отто Бюрстенбиндера. Шаффнер утверждал, что много лет работает с нитроглицерином, и привлек в качестве рекомендаций письма от нескольких звездных героев-северян, в том числе генерала Улисса Гранта. Шаффнер заявил, что Нобель совершенно прав: нитроглицерин куда менее опасен, чем порох. Несчастные случаи объясняются неправильным обращением с веществом.

Альфред слушал его выступление, сидя в зале. Воспрянув духом от высказывания своего антагониста, он потребовал слова и пояснил собравшимся, что разница между порохом и нитроглицерином как между диким псом и дрессированным слоном: «первый опаснее, второй страшнее, если его раздразнить»26.

Где-то на этом этапе отношения между двумя сторонами в корне изменились. Альфред увидел новые возможности. Полковник Шаффнер жил в Вашингтоне, имел прекрасные связи в конгрессе и верил в нитроглицерин. Каким бы скользким ни казался Тал П. Шаффнер, в сложившейся ситуации лучше было иметь его на своей стороне, чем в качестве противника. К тому же Шаффнер внес в сенат собственное предложение по более безопасной транспортировке нитроглицерина – своего рода железные канистры, покрытые гипсом, на которые он подал заявку на патент. Гипсовые канистры и раствор метанола, предложенный Нобелем, может быть, этого окажется достаточно, чтобы заставить политиков пересмотреть запрет на транспортировку?

16 мая они ударили по рукам. Шаффнер оставил Нобелю его американский патент в обмен на то, что тот продаст ему за один доллар право на использование средства в военных целях. Позднее Шаффнер и Нобель появились вместе в Вашингтоне и провели экспериментальные взрывы с целью успокоить общественность и политиков.

Судя по всему, лоббирование принесло желаемые результаты. Когда торговая комиссия сената закончила обсуждение, угроза криминализации еще существовала, однако предлагаемая рубрикация преступления теперь звучала как «непредумышленное убийство», а наказание – «тюремное заключение не более 10 лет». Кроме того, неделю спустя Бюрстенбиндера выпустили из тюрьмы. Суд снял с него все обвинения, так как было доказано, что он находился в отъезде и не мог быть виновен в опасной транспортировке груза в Сан-Франциско27.

Можно было вздохнуть с облегчением. Однако Альфред Нобель устал от нечестных игр Бюрстенбиндера. Когда теперь он со своим надежным патентом занялся основанием новой компании, United States Blasting Oil Company, то выбрал себе других партнеров. Альфред разыскал предпринимателя, которого семья знала еще по Петербургу, Израэля Халля. «Невероятно толковый человек и, что здесь неслыханно и почти сказочно, – кристально честен», – писал он из Нью-Йорка Роберту в июне того же года.

Пришло лето, и на восточное побережье Америки обрушилась невыносимая жара. В один из дней только в Нью-Йорке насчитали 161 смертельный случай. Альфред страдал. Он продолжал постоянно ездить в Вашингтон и обратно и все не мог успокоиться. До конца июня угроза, что всякое обращение с нитроглицерином будет считаться в США преступлением, оставалась вполне реальной28.

Задним числом Шаффнер заберет себе всю славу. Он даже возьмется утверждать, что, если бы не он, Альфред Нобель точно оказался бы в тюрьме во время своего пребывания в США. Тот факт, что полковник пользовался бóльшим влиянием, чем представлял себе Альфред, стало ясно 28 июня, когда конгресс наконец принял новый закон о нитроглицерине. Шаффнеру удалось добиться решающего условия: нитроглицерин разрешалось транспортировать исключительно в гипсовых канистрах, на которые у него имелся патент29. Очень вскоре полковник использует это свое особое положение, чтобы прижать шведа.

Вероятно, уже тогда Альфред догадался, что его обманывают, что Шаффнер за его спиной пытается забрать себе максимальную прибыль от этой сделки. К этому моменту Альфред уже прекрасно понимал, что честность в Новом Свете недолговечна. В глазах Альфреда США предстали страной, где «народ предприимчив, но мошенничество в целом столь невероятно распространено, что это отпугивает всех людей». Он писал домой, что получить здесь оплату настоящими деньгами за свое изобретение совершенно невозможно. В Нью-Йорке количество аферистов «никогда еще не росло так буйно, как теперь»30. Или, как сам он выразился несколько месяцев спустя: «Единственная странность в нынешних законах штата Нью-Йорк, что одна половина города не существует за счет того, чтобы добиваться ареста и наказания второй половины на ложных основаниях»31.

Поездка обратно в Европу в начале августа тоже прошла при штормовой погоде. Пароход сильно качало, бокалы разбивались. Альфред чувствовал себя из рук вон плохо. Его здоровье сильно пошатнулось из-за упорного труда во время экстремального зноя. Все напрасно. Красочные акции, выпущенные для его американской компании, вызывали у него лишь ухмылку. По его мнению, они годились лишь на подкладку для пальто. Росло его презрение к людям, богатеющим за чужой счет. Ноги его больше не будет в США.

Однако он был вынужден признать, что дело не только в мошенничестве. В голове у него засела одна мысль. Многочисленные драматические взрывы складывались в опыт от неумолимого столкновения с реальностью. Не менее семидесяти пяти человек расстались с жизнью, столько же получили тяжелые увечья. Альфред больше не мог утверждать, что нитроглицерин безопасен. Доказательства обратного были неопровержимы. Не представлялось возможным отмахнуться от очевидного вывода: он должен придумать более безопасный метод использования взрывчатой смеси32.

Над идеей по поводу метанола он уже работал. Еще в мае, едва эта мысль пришла ему в голову, он попросил Роберта подать заявку на патент в Швеции, подделав подпись Альфреда. Обман, приходится признать, однако они должны успеть, пока никто не украл идею. По просьбе Альфреда Роберт уже в июне отправился в Гамбург и Крюммель, чтобы проделать некоторые эксперименты33.

Однако помимо метанола, у Альфреда имелись и другие задумки. Он вернулся к одной старой идее, внезапно обретшей новое звучание. Она пришла ему в голову во время экспериментов для журналистов и ученых в Нью-Йорке. Если бы взрывчатую смесь упаковали в песок, а не в опилки, катастрофы в Сан-Франциско не произошло бы, так утверждал он тогда в каменоломне.

В своих самых первых заявках на патент Альфред Нобель называл похожий метод: абсорбировать нитроглицерин пористой субстанцией, например углем. Или песком? Он просто не успел развить эту идею. Сейчас она нравилась ему больше чем метанол34.

Изменившиеся условия, ожидавшие его в Гамбурге, остро требовали новых решений.

Глава 11. Новое взрывчатое вещество на подходе

На обратном пути в Европу Альфред Нобель проехал мимо того места, где разыгрывались в тот момент события мирового масштаба. После десяти лет неудач и разочарований легендарный телеграфный кабель между Европой и Америкой наконец-то был проложен. И, похоже, он заработал. 4 августа 1866 года газета The New York Times опубликовала сенсационную новость: телеграмма королевы Виктории из Лондона достигла Ньюфаундленда и дошла до канадского правительства всего за одиннадцать минут. И все удалось прочитать.

На этот раз никакая катастрофа не нарушила планы. Новости из Старого Света недельной давности, доставляемые на судах, вскоре стали историей. Умирающий Майкл Фарадей получил радостную новость, которая являлась косвенным подтверждением его теории об электромагнитном поле (хотя прошло еще несколько десятилетий, прежде чем это стало очевидно всем)35.

Альфред посетил Нью-Йорк в самый последний период длительной доставки новостей из Европы. Что он знал о происходящем дома? Поскольку он никак не прокомментировал войну, разразившуюся почти у него по соседству, нам это неизвестно. Можно предположить, что он знал о передвижениях войск, но из-за задержки в передаче сообщений не подозревал, что бои уже закончились. И, судя по всему, понятия не имел о том, что произошло в Крюммеле.

В июне прусские войска вторглись в Гольштейн. Об этом сообщали нью-йоркские газеты. По мирному договору после прошлой войны Гольштейн отошел к Австрии, это означало, что Отто фон Бисмарк, введя туда войска, начал против своего союзника войну, к которой так стремился. Бисмарк давно мечтал о новом Германском союзе во главе с Пруссией, куда его сопернице Австрии вход был бы закрыт раз и навсегда. Теперь он добился своего, и всего лишь за семь недель.

Когда 11 августа Альфред Нобель сошел с корабля в Гамбурге, воюющие страны подписали предварительный мирный договор. Пруссия вытеснила Австрию из немецкого сообщества и вместе с двумя десятками малых государств создала Северогерманский союз.

После этого Бисмарку оставалось лишь сделать последний ход в своей европейской игре. Следующая война будет куда более драматичной, но краткая стычка с Австрией стала, если процитировать профессора истории Дэвида Блэкборна, «решающим моментом в немецком объединении»36.

Летняя война вызвала душевные страдания в вольном городе Гамбурге, где симпатии, несмотря на расстояние, все же были на стороне Австрии. Бисмарк действовал то угрозами, то обещаниями, и в конце концов Гамбург все же сдался. При гарантии своей независимости ганзейский город готов был вступить в новый союз37.

В отсутствие Альфреда изменилось и многое другое. Прусский режим стал с интересом поглядывать на новое взрывчатое вещество нитроглицерин, о котором так много писали в газетах. Война, разразившаяся в начале лета, еще больше подогрела этот интерес. Судя по всему, вещество производилось шведом по фамилии Нобель, имевшим офис в Гамбурге и завод в прусском Лауэнбурге. «А нельзя ли использовать его в военных целях?» – интересовались в армии. «Так это опасное средство и вправду находится в городе? А есть ли у Нобеля разрешение?» – интересовались полиция и пожарная служба в Берлине и Гамбурге.

Едва эти вопросы начали возникать, как последовал новый взрыв – на этот раз в Крюммеле. 12 июля временный деревянный сарай загорелся, и весь хранившийся в нем нитроглицерин детонировал со страшной силой. Один из рабочих погиб, последовала волна возмущения. Правила ужесточились, теперь при перевозке нитроглицерина в городах требовалось наличие военного эскорта и черные предупреждающие флаги на судах. Всякое частное хранение оказалось под запретом.

Прусская армия провела несколько экспериментов с модной взрывчатой смесью, но решила отказаться от этой идеи. Даже в бою вещество оказалось слишком ненадежным в эксплуатации.

Альфреду Нобелю в его отсутствие было строго приказано немедленно вывезти весь нитроглицерин со своего завода в Крюммеле. Его обвинили в том, что он нарушил порядок получения разрешения и начал производство до того, как было закончено строительство нового здания завода, и, что особенно ужасно, в деревянном сарае с соломенной крышей! Доверие властей к Нобелю упало, и его «следовало примерно наказать». Похоже, ничто из этого до Альфреда в США не дошло38.

Альфред Нобель вернулся в Европу усталым и измотанным. Он мечтал провести несколько недель на курорте, но от этих планов пришлось отказаться.

* * *

Проведя в Крюммеле свои эксперименты с метанолом, Роберт Нобель вернулся в Стокгольм. Зато в Гамбурге возвращения Альфреда с нетерпением ожидал Людвиг. Людвиг собирался поехать в Стокгольм, в том числе и для того, чтобы присмотреть за стариками. Состояние отца тревожило его. Иммануил продолжал фонтанировать идеями и обижался на сыновей, когда те не давали ему денег на их реализацию. Но ни Людвиг, ни Альфред не могли вкладывать деньги в глупости, не имея средств. Роберта отцу даже в голову не приходило спрашивать.

Последний замысел Иммануила – план новой шведской морской обороны, за который он рассчитывал получить щедрое вознаграждение. Тут отец выдвинул идею еще более безумную, чем все предыдущие. Он предложил дрессировать тюленей, чтобы они подкладывали мины. Людвиг только вздыхал. Однако его не покидало состояние раздвоенности. Как он писал Роберту позднее осенью: «Теперь, когда все мы, трое братьев, стали мало-мальски самостоятельными, старикам не надо бы заботиться о работе и собственном пропитании. Правда, что папа не смог нажить собственный независимый капитал, но ведь он вырастил нас всех троих, это следовало бы считать капиталом, проценты с которого хотя бы отчасти причитаются ему»39.

Пожалуй, так оно и было. Проблема заключалась в том, что этот капитал еще даже близко не начал приносить проценты.

Родители ожидали, что Альфред вернется из Нью-Йорка с тысячами долларов. Да и не только они. В отсутствие Альфреда обанкротилась фирма братьев Винклер в Гамбурге. Взрыв в Крюммеле и последовавшие за ним требования властей привели компаньона Альфреда Томаса Винклера на грань отчаяния. Компания «Нобель и К°» также остро нуждалась в средствах, а в Германии на тот момент слово «нитроглицерин» стало почти что ругательным. Винклеру пришлось войти в большие долги, а тут еще его компаньон вернулся из США с пустыми руками40.

В очередной раз Альфред был вынужден спасать положение. Весь нитроглицерин надлежало немедленно вывезти с территории завода в Крюммеле. Он поступил так же, как после несчастья в Хеленеборге: арендовал баржу, которую поставил на якоре посреди Эльбы. Туда он перенес все запасы взрывчатой смеси и там же устроил свою временную лабораторию. Затем он написал полное извинений письмо правительству герцогства Лауэнбург. Июльский несчастный случай никогда бы не произошел, если бы ему не пришлось неожиданно продлить свое пребывание в США. К сожалению, строительство нового завода в его отсутствие приостановилось, и рабочие в Крюммеле начали вопреки четкому указанию Альфреда производить нитроглицерин во временном помещении.

Однако теперь все под контролем, заверял он в своем письме властям. Нет нужды угрожать ему суровым наказанием. Никакая взрывчатая смесь больше не покинет его завода. В этом они могут быть уверены, поскольку «единственное отклонение подорвет доверие ко мне». Альфред Нобель обещал приложить все усилия для исключения риска взрыва. Он сообщил властям, что ему уже удалось изобрести такой метод, который сводится к химическому превращению взрывчатого вещества. Для повышения безопасности он принял на работу опытного химика, лейтенанта Диттмара из прусской артиллерии, который возьмет на себя руководство заводом.

В заключение Альфред просил власти произвести осмотр его нового завода после окончания строительства, а также дать разрешение провести при этом несколько экспериментов, которые вполне убедят проверяющих, что его новый продукт совершенно безопасен41.

Альфред Нобель, уставший, измотанный, пребывал в ужасном расположении духа, однако стратегию видел перед собой четко. И теперь начал претворять ее в жизнь. Раствор в метаноле уже показал свою надежность. Здесь не требовалось дополнительных исследований, никаких больших расходов. Такой раствор он мог представить хоть сейчас, чтобы спасти свою репутацию и будущую продукцию. Тем самым он обеспечил себе отсрочку, чтобы доработать то изобретение, в которое он верил куда больше: абсорбцию нитроглицерина каким-либо пористым материалом. Транспортировкой жидкостей он больше заниматься не желал. Теперь взрывчатое вещество должно иметь более твердую консистенцию.

Все, что происходило в то время, Альфреду Нобелю пришлось вспомнить до мелочей во время судебного процесса много лет спустя. Тогда же ему придется откопать старые письма в качестве доказательств и под присягой подробно рассказать, как происходило изобретение его подлинного успеха – динамита. Дело в том, что «надежный» прусский лейтенант (которого ему год спустя пришлось уволить) заявит, что это изобретение на самом деле сделал он, и подаст на Альфреда в суд.

Доказательств противного оказалось более чем достаточно. Однако выступление Диттмара больно ранило Альфреда. Еще один мошенник, неужели этому не будет конца? С упрямством сумасшедшего он держался за свой принцип верить в людей, пока не будет доказано обратное. Но душевная боль усиливалась с каждым новым предательством.

Протоколы процесса против Карла Диттмара хранятся в Национальном архиве в Стокгольме. При помощи этих документов, набравшись терпения, можно понять, как преодолевался непростой путь к динамиту. Свидетельские показания, выдержки из писем и заметок Альфреда говорят о том, что уже летом 1866 года Теодор Винклер получил от него задание проверить, нельзя ли абсорбировать нитроглицерин в какой-либо пористый материал, чтобы таким образом сделать его невзрывоопасным при транспортировке. Предполагалось в дальнейшем снова извлечь жидкость.

Когда Альфред купил завод в Крюммеле, Винклер показал своему шведскому компаньону особый серо-белый песок – кизельгур, в больших количествах водившийся в округе. Кизельгур представлял собой необычайно пористую горную муку, образованную остатками диатомовых водорослей, казалось, он может абсорбировать любое количество жидкости. В течение года фирма «Нобель и К°» использовала кизельгур в качестве наполнителя в ящиках, куда упаковывались жестяные бутылки с нитроглицерином. Для этой цели у них на чердаке имелся солидный запах сухого кизельгура. Теперь он пригодился в летних экспериментах Винклера.

Результат получился неудовлетворительный, особенно из-за идеи по окончании транспортировки снова разделять кизельгур и взрывчатую смесь. Невероятно сложно, и слишком много уйдет в отходы, к такому выводу пришел Винклер.

А что, если не пытаться снова извлечь взрывчатую смесь?42

Как сообщает в допросе под присягой Альфред Нобель, осенью 1866 года он посвящал почти все свои дни экспериментам с различными пористыми материалами. Он проводил много времени в Крюммеле, приезжая на поезде из Гамбурга и пересаживаясь в экипаж в Бергдорфе, расположенном примерно в двух часах езды от завода. Часто он задерживался в Крюммеле на несколько дней и останавливался на директорской вилле у Диттмара и его жены. В тех случаях, когда требовалось его присутствие в конторе в Гамбурге, он ночевал в отеле.

Поначалу эксперименты приходилось проводить на барже. Альтернативные варианты опробовались один за другим и отвергались: опилки («взрываются при малейшем дуновении ветерка»), нитроцеллюлоза, древесный уголь, бумага и все, что только могло прийти в голову Альфреду. Ничто не могло сравниться с упаковочным песком. К тому же он имелся на складе в огромных количествах.

Определившись с выбором материала, Альфред попробовал смешать кизельгур с нитроглицерином в разных пропорциях. Постепенно он пришел к тому, что одна четверть песка и три четверти взрывчатой смеси – оптимальное сочетание. Кроме того, в результате получалась почти сухая по консистенции масса. Затем предстояло экспериментальным путем определить оптимальную мощность капсюля-детонатора. Тут обнаружилось, что новая масса «ни черта не желает загораться», однако и эту проблему все же удалось решить43.

Все это время Винклер проявлял нетерпение. Он считал, что новый продукт нужно как можно скорее выводить на рынок. Диттмар его поддерживал. Компания остро нуждалась в доходах, а новая взрывчатая масса Альфреда могла стать спасением. Чего он ждет? Но Альфред Нобель стоял на своем. На этот раз ему не хотелось расхлебывать тяжелые последствия проверки реальностью. Больше никаких нелепых смертей. Он ничего не станет продавать, пока не будет на сто процентов уверен в своем продукте.

В середине октября, незадолго до 33-летия Альфреда, в Крюммель явилась с инспекцией комиссия правительства Лауэнбурга. К этому моменту он настолько продвинулся, что смог показать комиссии не только, насколько безопаснее становится нитроглицерин при смешивании с метанолом. Он продемонстрировал, какой надежности можно добиться, если пропитать нитроглицерином кизельгур44.

В ноябре он получил разрешение. Новый завод был принят и мог вступать в эксплуатацию, но при одном условии: вся взрывчатая смесь перед транспортировкой должна быть превращена в невзрывоопасную. Каким образом – на этот счет комиссия ничего не сказала. Однако к тому времени стали раздаваться голоса против метанола. Он имел сильный неприятный запах, у людей начиналась головная боль, у некоторых отмечались тошнота и рвота45. Похоже, оставался лишь один путь.

Тем не менее Альфред Нобель считал, что не имеет права на ошибку. Он не торопился, хотя у него по-прежнему не было денег, чтобы отослать родителям. Впрочем, кто знает, если в США дело пойдет, 10 000 долларов могут свалиться как с неба буквально через месяц, «и тогда мы блистательно справимся», писал он Роберту в Стокгольм, пытаясь успокоить брата46.

* * *

В Швеции никаких запретов на транспортировку не существовало. Роберт Нобель разъезжал по стране с взрывчатой смесью в бутылках, пока без неприятных инцидентов. Время от времени его ящики небрежно швыряли с крыши на землю. Однажды один рабочий ошибся и намазал нитроглицерином ремни экипажа и обувь. Но по счастливой случайности ничего не произошло.

В Винтервикене у Роберта теперь работал недавно принятый на работу инженер-химик, которого Роберт вскоре полюбил, как брата. 32-летний Аларик Лидбек имел богатый опыт работы с взрывчатыми веществами. Был он человеком талантливым, к тому же старым другом Альфреда Нобеля. Альфред называл его «блондином» – за светлые волосы и светлый характер.

В декабре, подстегнутый интересом, с которым встретили его демонстрацию на прусских рудниках, Альфред поделился с обоими своей новой идеей. Он призвал их проверить ее в Винтервикене, на примере древесного угля, ибо кизельгура в Швеции не было. После испытаний восторгу Роберта не было предела. «Пророчу этому делу большое будущее и сделаю все возможное для его скорейшей реализации», – писал он брату47.

Альфред, которому пришлось одновременно сообщить Роберту еще об одном взрыве на корабле, был тронут поддержкой брата и его неистощимым энтузиазмом: «За друга я готов принять на себя двадцать несчастий, и то, что мы больше чем братья, что мы друзья, я чувствую всей душой»48.

Между тем в Крюммеле он все больше тосковал от одиночества и изоляции. С каким удовольствием он отправился бы на праздники в Стокгольм к семье, однако ему снова предстояло праздновать Рождество в окружении чужих людей. Ему казалось, что те немногие, с кем он общается, холодны с ним, чтобы не сказать недружелюбны.

Нитроглицерин. Как казалось Альфреду Нобелю, у людей поджилки трясутся от одного этого слова. Нужно придумать новое название. Подчеркнуть, что создано принципиально новое, сухое взрывчатое вещество. Им надо озаботиться новым наименованием, все равно каким. Роберту и Лидбеку он писал, что они могут называть новое вещество «новым порохом, или исполинским порохом, или Арлекином, или чем вам будет угодно». Только не нитроглицерином. Людвиг, который отнесся к новому изобретению Альфреда с не меньшим энтузиазмом, чем Роберт, позднее предложил свое название: «Нобелин»49.

В феврале 1867 года немецкий изобретатель Вернер фон Сименс представил британской Академии наук принципиально новый вид генератора электрического тока. Он назвал его динамо-машиной, от греческого слова δύναμις – «сила». Об этой новости написали газеты по всему миру, и во время Всемирной выставки в Париже весной того же года первая динамо-машина была представлена общественности. Альфред Нобель нигде не упоминает, как он додумался до слова «динамит». Но газеты он читал. Той весной вместе с братом Людвигом тоже ездил на Всемирную выставку в Париж. Многое говорит за то, что именно новому генератору Альфред Нобель обязан этой идеей50.

Подавая в апреле 1867 года заявку на британский патент, Альфред назвал свой новый продукт динамитом. К этому моменту он еще его доработал. Для того чтобы облегчить использование динамита, Нобель стал производить из массы круглые патроны, подходящие по размеру к наиболее распространенному диаметру скважин. Чтобы избежать грязи, он стал заворачивать динамитные шашки в пергаментную бумагу.

Британский патент на динамит стал для него первым. Его он получил на руки в начале мая 1867 года, за ним последовал шведский. К концу лета Роберт приложил столько усилий, чтобы очаровать членов Торговой коллегии, что «старички оживились и пообещали выдать патент на долгий срок». 19 сентября 1867 года Альфред получил шведское патентное письмо на «динамит, или порох Нобеля», сроком на тринадцать лет51.

Когда историки науки говорят о важнейших открытиях в истории, мало кто обходит вниманием изобретение в 1867 году динамита. Альфред Нобель, которому тогда еще не исполнилось тридцати четырех лет, достиг осуществления мечты своей юности. За изобретение динамита его будут вспоминать в будущем, большинство единодушно в том, что в целом это изобретение пошло «на пользу человечеству».

Однако в тот момент Альфред Нобель испытывал совсем другие чувства. Интуиция подсказывала ему, что с динамитом он на верном пути, однако везде его встречали с осторожностью и скепсисом, окружая запретами на транспортировку и строгими правилами. Посылая образцы товара за границу, он вынужден был называть его «порошком от насекомых» и приклеивать этикетку «настоящий персидский товар». Горняки, по заслугам оценившие безопасность, жаловались, что динамит оказался не таким мощным, как взрывчатая смесь. Иммануил в Стокгольме и вовсе забраковал динамит и обиделся на Альфреда за то, что тот так легко забросил взрывчатую смесь. Все это для того, чтобы отнять у отца его долю?52

Альфред хотел продолжать получать патенты и открывать производство в разных странах, но тут рассердились Винклер и Бандман. Если динамит настолько безопасен при транспортировке, то ведь его можно экспортировать с завода в Крюммеле?

Если и раздавались восторги по поводу выдающегося достижения, то до его ушей они не долетали. Денег не поступало, а ситуация в его немецкой компании осложнилась как никогда. «Если они [ «Нобель и К°»] смогут преодолеть все трудности в сентябре и октябре, это будет чудо из чудес», – писал Альфред Роберту в августе 1867 года. А если фирма «Нобель и К°» обанкротится, то пропало все – и его шведские акции, и его шведский патент.

В сентябре поступило трагическое сообщение: Теодор Винклер скоропостижно скончался от тифа во время деловой поездки в Калифорнию. Силы Альфреда Нобеля были на исходе. Единственное, чего он желал, – это наладить дело, чтобы дать денег всем, кто так их ждал. Только тогда он сможет заняться чем-то осмысленным. Но промежуточный этап все не заканчивался. В одном из писем он с горечью писал: «Я хочу лишь одного, добиться столь независимого положения, чтобы я мог начать заниматься тем, что мне нравится, освободившись от этих трижды проклятых невзгод»53.

* * *

Летом 2016 года я еду вдоль Эльбы на синей «шкоде», направляясь туда, где Альфред Нобель изобрел динамит. За рулем – педагог музея Ульрика Найдхёфер, энтузиаст промышленной истории городка Гестхахт.

«Посмотри вокруг, здесь один песок», – говорит она, кивая головой в сторону пейзажа с рекой за окнами машины. Кизельгур теперь – важнейший продукт, его используют в том числе для фильтрации пива. Динамит же, напротив, давно стал местным ругательством. Для многих Альфред Нобель – человек, который принес в эти края неприятности и горести.

Ульрика Найдхёфер – одна из тех, кто много боролся за изменение такого отношения.

«Никто не хотел вспоминать эту часть истории. Никакой гордости по этому поводу», – рассказывает она.

Мы паркуемся возле здания речного вокзала Крюммеля, популярного рыбного ресторана. Именно здесь нитроглицерин перегружали на баржи для последующей транспортировки в Гамбург. До старой конторы динамитной компании сейчас, как и тогда, можно дойти пешком. Историю вопроса мне выдают в концентрированном виде, и я начинаю понимать сильные чувства людей. Однако эти обиды мало связаны с Альфредом Нобелем.

В дело вмешались мировые войны. В обоих случаях динамитный завод в Крюммеле перестраивался на военный лад. На практике это означает, что именно здесь находился один из крупнейших заводов Гитлера по производству снарядов. Комплекс зданий протянулся на сотни метров вдоль поросших лесом возвышенностей, количество работающих достигало 19 000 человек, многих отправляли туда принудительно. На последнем этапе войны британские бомбардировщики сбросили на территорию завода 800 бомб.

Однако главная контора с бронзовым бюстом Альфреда Нобеля стоит на прежнем месте.

После войны пришли страдания. Многие испытывали угрызения совести за то, что взрывчатые вещества, произведенные в Крюммеле, унесли так много жизней. Давал знать о себе и страх. Что будет с разбомбленным местом, где десятилетиями производились опасные взрывчатые химикалии?

Ответ оказался непрост. Ибо на их место пришли другие, тоже весьма неоднозначные отрасли. Именно в Крюммеле Германия построила атомное судно «Отто Ган», названное в честь нобелевского лауреата, открывшего миру ядерное расщепление урана