Читать онлайн Дорога смертной тени бесплатно

Альбина Нури
Дорога смертной тени

Часть первая. Митя

Глава первая

В половине первого Стелла не выдержала:

– Так, отпускник. Собирай-ка свои пожитки и иди домой. Всё равно от тебя никакого толку.

Сегодня Мите и в самом деле работалось плохо: не мог толком ни на чем сосредоточиться. А делать что-то без огонька, через не хочу, как мама говорила – «танцевать в полноги», он терпеть не мог. К тому же ничего срочного и не было. Серьезный проект, над которым бились почти полгода, они сдали заказчику вчера.

– Спасибо, солнце! Век не забуду твоей доброты.

– Не переживай, напомню, – усмехнулась Стелла.

– Приеду и тебя тоже отправлю в отпуск, – пообещал Митя.

– Только попробуй! Миллион раз говорила: я пойду в декабре.

– Забыл! Прости дурака, – покаянно проговорил он.

– Удивительно, как ты до сих пор жив, с такой-то памятью, – подколола Стелла.

Митя побросал в кейс кое-какие мелочи, подумал, зачем-то переложил с места на место пару бумажек, выключил компьютер, встал и направился к ее столу.

Отдельным кабинетом директор «Мителины» так и не обзавелся, весь офис представлял собою одну просторную комнату. Стелла сидела лицом к двери, Митя – справа от нее, в глубине помещения, возле стены. Он был защищен от внешнего мира столом, монитором компьютера и ослепительной красотой своей помощницы.

Стелла – нереальная, кинематографическая красавица с классическими чертами лица в духе Вивьен Ли, ногами Джулии Робертс и талией молодой Людмилы Гурченко. Каждый посетитель, открывая дверь, упирался взглядом в это чудо. И лишь потом, когда удавалось отвести взор и прийти в себя, оглядывался по сторонам, замечая остальное: мебель, картины, плакаты, дипломы, вид из окон, фотографии и, в последнюю очередь, Митю.

С появлением Стеллы в офисе «Мителины» под разными предлогами побывали, пожалуй, все сотрудники и арендаторы их бизнес-центра. Женщины заходили позавидовать и полюбопытствовать, мужчины – поглазеть и попытать счастья. Кстати, многие впоследствии становились заказчиками.


Стелла быстро набирала какой-то текст – тонкие пальцы, украшенные серебряными кольцами, легко перелетали с одной клавиши на другую.

– Надо срочно письмо отправить. Погоди минутку, а то мысль упущу, – не отрываясь от монитора, быстро проговорила она.

– Угу, – отозвался Митя и отошел к одному из окон, чтобы не мешать.

Офис «Мителины» располагался шестнадцатом этаже недавно построенного делового центра. Митя с детства боялся высоты и поначалу не хотел забираться так далеко в поднебесье. Но теперь радовался, что три года назад все помещения пониже были либо заняты, либо не по карману.

Минувшей зимой администратор «Делового мира» предложил переехать на пятый этаж, но Митя отказался. Вид, который открывался из огромных панорамных окон, доходящих почти до пола, он теперь не променял бы ни на что на свете.

У подножия небоскреба бурлила жизнь. Люди в душных или охлажденных кондиционерами железных коробках ехали по делам и знать не знали, что на лакированные спины их автомобилей откуда-то сверху глядит человек.

Глупый, самонадеянный божок, вообразивший, что может управлять своей жизнью…

На секунду появилось ощущение, что это мгновение – из тех, что не проходят бесследно, по какой-то непонятной причине навсегда застревая в памяти. Митя моргнул, и мимолетное ощущение погасло.

– Ура, отправила! Примите и распишитесь! – Стелла спорхнула со стула и подошла к Мите.

Свои длинные густые волосы она, приходя на работу, обычно собирала в высокую прическу: небрежно закручивала и закрепляла парой шпилек. Но даже с этой незамысловатой прической девушка ухитрялась выглядеть так, словно только что вышла из дорогого салона красоты. Дело было даже не в исключительных внешних данных. Митя полагал, что Стелла просто принадлежала к той редкой породе людей, которым с легкостью удается все, за что они берутся.

Девушка положила руки ему на плечи и сказала совсем другим, успокаивающим и понимающим тоном:

– Да не беспокойся ты ни о чем, Мить. Появится неотложный заказ – скину внештатникам. Все будет хорошо.

– Не сомневаюсь, раз ты на посту.

Они обнялись. Мите нравился аромат ее духов: сладковатый, легкий, немного дерзкий. Те, которыми душилась Лина, были совсем другие – обволакивающие, тяжеловатые, бархатистые.

Он чмокнул Стеллу в щеку и в тысячный раз подумал, как ему повезло. Стелла была не просто коллегой, а ближайшим помощником, советчиком, правой рукой, нянькой, психологом и лучшим другом. Поначалу многие думали, что у них роман. Абсурдное предположение: в жизни Мити уже была женщина. Самое интересное, что в жизни Стеллы – тоже.

Девушка тихонько отстранила Митю от себя и улыбнулась.

– Отдыхай на всю катушку, ты заслужил. Только вот… – Она вдруг запнулась, замолчала. Потом, словно отмахнувшись от какой-то мысли, добавила: – Ладно, неважно. Иди, иди уже!

– Я всегда на связи, не буду отключать телефон. Если что серьезное, обязательно звони. И даже если просто… Звони в любом случае!

– И не подумаю. В отпуске надо отдыхать от дел. А иначе зачем вообще нужен отпуск?

Стелла смотрела на него, и в ее взгляде читалось что-то, чего он никак не мог понять. Митя, уже второй раз за короткое время, ощутил неясную тревогу и подумал, что не должен уезжать.

Это спонтанное решение отправиться на отдых, оставить «Мителину», выбиться из рабочего графика вдруг показалось ему нелепым и ошибочным. Сердце защемило, как будто он бросал нечто дорогое и важное. Еще миг – и он попросил бы Стеллу сдать билеты на самолет.

«Что за глупости! – устыдившись этого порыва, подумал Митя. – Видно, и вправду давно не отдыхал, отвык. И потом, Лина… Ей так нужна эта поездка».

– Мне как-то не по себе, – признался он Стелле, которая все так же не отводила внимательный взгляд. – Кажется, только я уеду, как случится что-то… – Он хотел сказать «непоправимое», но в последний момент удержался и произнес: – Важное.

– Невозможно всегда все контролировать, Мить, – мягко заметила помощница. – Так и с ума недолго сойти. Нужно уметь доверять другим, а еще иногда…

– Да доверяю я тебе! Больше, чем себе, ты же знаешь! – горячо перебил он.

– Иногда полезно предоставлять всему идти своим чередом, – закончила фразу Стелла. – Вот увидишь, ничего тут без тебя не развалится. Скоро вернешься обратно, и тебе покажется, что отпуск был слишком коротким. Может, даже решишь, что вовсе не хочешь возвращаться в постылые будни и видеть «Мителину».

Мите показалось, что последние слова девушка произнесла с затаенной горечью. Стелла, видно, тоже осознала это и догадалась, что он понял, потому что слегка смутилась – это было так не похоже на нее. Однако она тут же взяла себя в руки и сказала с легкой усмешкой:

– Хватит, развели мелодраму! Лети к своей ненаглядной и передавай привет от меня!

Стелла вернулась за свой стол и уткнулась в монитор, давая понять, что разговор окончен. Митя ощутил легкое разочарование – ему нравилось разговаривать с помощницей, и он знал, что будет скучать по ней в отпуске. Около трех лет они практически ни на день не расставались, не считая выходных.

– Передам, – ответил Митя и направился к двери, – обязательно.

Стелла права: сколько можно прощаться, не на войну же он уходит. Ерунда какая, право слово.

– Не вздумай привезти мне дурацкую ракушку или магнит! Сделай милость, выбери что-нибудь оригинальное, – раздалось вслед.

Митя рассмеялся и пообещал проявить фантазию.

Уже выйдя в коридор, прежде чем закрыть за собой дверь, он еще раз оглядел просторный, такой родной офис «Мителины» – место, ставшее за последние годы вторым домом. Да что там, уж если честно, порой здесь ему было куда уютнее и спокойнее, чем дома.

Митя отогнал эту мысль, улыбнулся на прощание Стелле и решительно закрыл дверь.

Глава вторая

Он заходил в лифт, когда зазвонил телефон. На экране высветилось – «дом». Лина пользовалась сотовым только в случае крайней необходимости: вычитала в каком-то журнале, что мобильники провоцируют рак мозга, и теперь смотрела на аппарат с неприязнью, как на опасное живое существо.

– Привет, Ангелёнок! – сказал Митя.

– Митюша! – Лина всегда приветствовала мужа удивленно-радостным тоном, будто никак не ожидала, что он ответит. – Только что звонила тебе на работу, а Стелла сказала, ты уже ушел.

– Совершенно правильно сказала. Скоро буду. Ты вещи уложила?

– Да, но… Вообще-то… По-моему, нужных вещей так много, что…

– Все с тобой ясно, – усмехнулся Митя.

Он готов голову дать на отсечение, что жена попросту позабыла про багаж, спохватилась лишь пару минут назад и сейчас пытается сообразить, что засунуть в чемодан.

– Приеду, разберемся, – пообещал Митя.

Оторванность Лины от мира поражала. Она могла отправиться в магазин за молоком и притащить полную сумку разных продуктов, за исключением молока. Могла выйти из дому и через час вернуться, потому что забыла, куда и зачем пошла.

Ангелина постоянно оставляла на кассе сдачу, теряла ключи, кошельки, зонты и перчатки. На ней не жили часы и украшения: она носила их не дольше месяца, а потом часы останавливались, замочки сережек ломались, звенья цепочек рвались, кольца слетали с пальцев.

Готовить его жена научилась совсем недавно – и теперь Митя учился есть то, что она пыталась сварить, потушить или пожарить. Самое парадоксальное заключалось в том, что иногда это бывали обалденно вкусные блюда, а иногда несусветная гадость. Просто Ангелина могла решить, что в мясное рагу непременно стоит добавить ананас, а в пирог с яблоками – тертый сыр.

Ко всем странностям жены Митя относился с полным пониманием, не раздражаясь и ничему не удивляясь. Он осознавал, что ему выпала редкая миссия – жить с гением. Ангелина была художницей, и он точно знал, что никто из современных живописцев не может сравниться с нею силой таланта. Хотя похвастаться широкой известностью Лина пока не могла, Митя был убежден, что все еще впереди.

То, что Ангелина обладает огромным, удивительным даром, он понял давно, впервые увидев ее картины, когда они оба были еще студентами. Она писала так глубоко и верно, что Митя буквально кожей ощущал ее талант, преклонялся перед отчетливой жизненностью манеры. Он благоговел перед Линой и считал своим долгом оберегать ее от внешнего мира. То, что образы, рождающиеся в голове у жены, не могли ужиться с уборкой, кастрюлями и обеденным меню, Митя находил вполне естественным.

Он решил поехать отдыхать главным образом из-за Лины. Сам не был в отпуске три года, но абсолютно не печалился по этому поводу, с головой погрузившись в работу, которая приносила удовольствие, а в последнее время еще и хороший доход.

Но Лине, судя по всему, требовалась смена обстановки. В последнее время она стала вести себя еще более непредсказуемо и странно, чем обычно. Митя полагал, что все дело в кризисе, который время от времени случается у всех творческих людей.

Возвращаясь с работы, он видел, что мусорное ведро до краев наполнено скомканными листками – Лина делала зарисовки, потом безжалостно рвала на клочки и выбрасывала их. Судя по количеству выброшенного, у нее не получалось сделать того, что она задумала.

Однажды вечером Митя обнаружил жену в комнате, которая служила им обоим рабочим кабинетом. Они купили квартиру вскоре после смерти Митиной мамы, и риелтор, показывая помещение, называла эту комнату детской. Однако детей у них до сих пор не было. Когда Митю спрашивали, почему они не спешат обзаводиться наследниками, он обычно отшучивался, отвечал, что пока не готов к такому шагу. У него, дескать, бизнес, у Лины – творчество.

Но, по правде говоря, эта тема тревожила его сильнее, чем он готов был признаться. Митя всегда считал, что в счастливой семье непременно должны быть дети, и знал, что сам давно созрел для отцовства. А вот Лина…

Как-то раз он заговорил с ней об этом, и ее реакция оказалась неожиданной. Ангелина смешалась, покраснела, казалось, она вот-вот расплачется. Митя почувствовал, что разговор не просто расстроил ее, но и испугал. Он поспешил успокоить жену и не стал расспрашивать о причинах такого поведения, решив про себя, что у Лины, видимо, проблемы по женской части, о которых она не хочет говорить. Или же она просто боится, что не справится с ролью матери, не сумеет позаботиться о маленьком человечке.

Позже Митя несколько раз собирался вернуться к разговору о детях, однако постоянно откладывал, сознавая, что беседа получится тяжелой. Конечно, рано или поздно им придется откровенно поговорить обо всем, но пока Митя убеждал себя, что время еще не пришло.

В общем, детская, став кабинетом, так им и оставалась.

Несколько дней назад Митя вернулся с работы, но Лина не вышла, как обычно, ему навстречу. Он застал жену в кабинете, сидящей на стуле возле окна. По всей комнате были разбросаны листы бумаги, вырванные из книг и альбомов страницы.

На улице шел сильный ливень, но окно было распахнуто настежь. Вода заливала подоконник, и даже пол был мокрым. Пахло свежестью и влагой, в комнате было холодно, порывы ветра трепали легкие занавески, намокшие от дождя. Бумаги, карандаши, кисти, лежащие на широком подоконнике, пропитались водой. Наброски были безнадежно испорчены, но Лина ничего этого, по-видимому, не замечала. Уставившись безжизненным взглядом куда-то вдаль, она не видела мужа, не слышала, как он зовет ее.

Митя подбежал к окну и захлопнул его. Шум дождя сделался приглушенным и далеким. Он присел возле жены, взял ее за руку. Ладонь Лины была ледяная. Сколько она просидела вот так, возле окна, глядя в никуда?

– Ангелёнок, – тихонько позвал он, – ты меня слышишь?

Лина вздрогнула, как будто он резко окликнул ее, повернула голову и посмотрела на мужа, наконец-то заметив, что он тут. Большие карие глаза наполнились растерянностью и страхом:

– Митя?! Прости, я не видела, как ты пришел… Я просто… Понимаешь…

– Тише, тише, не волнуйся, милая, – успокаивающе проговорил он, обнимая жену и целуя в прохладную и немного влажную от попавших на нее капель дождя щеку. – Не нужно ничего объяснять. Я все понимаю.

Ангелина была старше Мити на два года, но всегда казалась ему беззащитным ребенком, который нуждается в заботе и помощи.

– Ты совсем замерзла. Пойдем, тебе нужно принять горячую ванну, согреться. Иначе заболеешь. Я пока приготовлю нам что-нибудь.

– Прости, – снова пробормотала она, – Митюша, я такая ужасная жена.

– Прекрати. – Митя поднялся и потянул Лину за собой. И только тут заметил: она сжимает что-то в левой руке.

«Что-то» оказалось разорванным холстом: Митя узнал заказанный художнице портрет известного певца, весьма популярного в Татарстане. На протяжении двух недель этот человек каждое утро приходил к ним позировать для портрета, нарядившись в красивый костюм и тщательно уложив волосы. Певец был без ума от своей персоны и гордился собственной внешностью.

Митя помнил, что через два дня у певца юбилей, и портрет писался к этой дате. Лина редко работала на заказ, это давалось ей нелегко, и она радовалась, что наконец-то все закончила – как раз накануне они говорили об этом.

А теперь полностью готовая работа была уничтожена. Ангелина по известной лишь ей одной причине вытащила холст из красивой резной рамы и безжалостно искромсала чем-то острым – ножом или ножницами.

– Зачем ты это сделала? – потрясенно спросил Митя.

Она взглянула на испорченный холст, словно впервые увидела его, и Митя понял, что жена не знает ответа на этот вопрос. Похоже, Ангелина была удивлена не меньше, чем он сам.

Дальше была истерика, бесконечные извинения, слезы. Митя взял на себя объяснения с разгневанным певцом, которому пришлось вернуть выплаченный за работу аванс плюс неустойку. Чтобы не пошли ненужные разговоры, пришлось соврать: Митя сказал, что их квартиру затопили, и картина пострадала от воды. Артист вошел в положение и даже посочувствовал Лине, узнав, что от воды пострадало еще несколько уже готовых работ.

Именно тогда Митя и решил, что жене нужно сменить обстановку. Развеяться, отвлечься. Он знал, как Лина любит море, и решил, что пара недель отдыха на побережье пойдет ей на пользу.

Стелла поддержала эту идею. Заявила, что и ему давно пора выбраться куда-нибудь отдохнуть. Если не делать паузы в работе, глаз может замылиться, восприятие – потерять остроту, сказала она. И вообще – он же не хочет угробить себя ночными бдениями над эскизами и чертежами?!

Лифт спустился, Митя вышел, убрал телефон в карман, пересек огромный холл и хотел выйти из здания, но возле турникета его окликнул охранник.

На первый взгляд Савелий Максимович Лаптев казался простоватым и заторможенным, но это было заблуждением. Помимо острого ума Лаптев обладал изумительной памятью: помнил номера внутренних телефонов, имена и отчества всех сотрудников бизнес-центра, а также бывших и нынешних арендаторов; знал, на каком этаже расположен тот или иной офис.

– Дмитрий Владимирович! Уходите? – Лаптев зачем-то следил за передвижениями обитателей «Делового мира». – Сегодня еще вернетесь?

– Нет, не вернусь, – отрапортовал Митя и толкнул дверь.

– Минутку, пожалуйста. – Охранник поднялся из-за своей стойки. – Тут письмо для вас передали.

– Вам? В охрану? – удивился Митя. Обычно корреспонденция поступала на ресепшн, в администрацию, оттуда ее и забирала Стелла.

– С утра мальчишка с газетами принес, – объяснил Лаптев. – Я взять-то взял, а спросить, что и как, не успел, народу с утра полно, сами знаете…

– Указано, откуда оно?

– Только наш адрес. И написано, что в офис «Мителины». Обратного адреса нет. Так вы возьмете или мне Светлане Георгиевне отдать, когда спустится?

Светланой Стеллу называли только малознакомые люди. Она почему-то терпеть не могла данного родителями имени и не меняла его, только чтобы избежать волокиты с документами.

Лаптев выжидательно и с некоторым нетерпением смотрел на Митю. В руке он держал белый конверт, по размеру немного больше обычного почтового.

Разбираться с письмом не хотелось. Наверняка ерунда какая-то: рекламная рассылка или что-то вроде того. Им постоянно приходило много всякого мусора.

– Передайте Сте… Светлане Георгиевне, – попросил он Лаптева.

Охранник согласно кивнул, они распрощались, и Митя поспешил на стоянку.

Глава третья

Меньше чем через сутки они с Линой были в Локко.

Решив отправиться в отпуск, Митя поначалу думал об отдыхе в Испании – они с Линой ездили туда в свадебное путешествие – или в Греции. Но Ангелина, которая после случая с портретом певца ходила как в воду опущенная и смотрела виноватыми несчастными глазами, вызвалась сама найти, куда им ехать. Митя не возражал. К тому же ему некогда было заниматься поисками – горели сроки сдачи проекта.

В результате через пару дней Лина предложила ему выбранный ею вариант – этот самый Локко на Черном море. По словам жены, это было просто уникальное место. Наткнулась она на него случайно: Локко почти не обсуждали на форумах, посвященных отдыху. Похоже, о нем вообще мало кто знал. Однако побывавшие захлебывались от восторга, описывая изумительно чистое море, живописные горы, просторные пляжи и экзотические растения, выкладывали в сеть пейзажи дивной красоты и ставили пятерки за уровень обслуживания отдыхающих.

Лина показывала мужу скачанные на компьютер фотографии и увлеченно комментировала каждый кадр. Видно было, что крошечный городок Локко очаровал ее.

Поначалу Мите не понравилась эта затея: он считал, что отдыхать куда лучше за рубежом, чем на курортах Краснодарского края. Но потом изменил свое мнение.

Во-первых, поездка затевалась ради Лины – ей и решать.

А во-вторых, он не был на Черном море с детства.

Ребенком, Митя почти каждый год ездил на Черноморское побережье с мамой. И ему вдруг показалось – наивно, конечно! – что эта поездка будет чем-то вроде дани ее памяти. Остро захотелось взглянуть на места, где они прежде бывали вместе, услышать в шорохе волн тихий родной голос. Мама обожала Черное море и часто говорила, что должна была родиться близ него. Они всегда были близки, и Мите ужасно не хватало ее теперь, когда мама ушла так рано и так нелепо…

Словом, Митя поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет этой поездки, хочет отправиться именно в те края, а потому отбросил все остальные варианты и остановился на предложенном женой Локко.

Они забронировали двухместный люкс на втором этаже симпатичного мини-отельчика. Билеты на самолет до Сочи заказала Стелла. Если она и удивилась их выбору, то не подала виду.

Перед вылетом Митя позвонил на работу: не мог удержаться, чтобы не узнать, как дела. «Все хорошо, – терпеливо ответила Стелла, – еще не успела уничтожить дело твоей жизни».

Помощница пожелала им отличного отдыха, передала привет Лине и повесила трубку: зазвонил городской телефон.

– Все, больше никакой работы на ближайшие две недели, – пообещал Митя жене. Ангелина улыбнулась и промолчала.

Лина никогда не ревновала мужа к красавице-секретарше, хотя была неуверенным в себе человеком, склонным сомневаться во всем, в том числе и в собственной привлекательности, и в чувствах мужа. Уверениям Мити, что ему никто не нужен, кроме жены, Лина не поверила бы. Причина ее спокойствия была в том, что Стелла могла заинтересоваться скорее самой Линой, нежели Митей.

Отношения помощницы и начальника не могли выйти за рамки дружеских по одной простой причине, которая выяснилась примерно месяца через три – четыре после того, как Стелла пришла работать в «Мителину».

Когда закрылась дверь за очередным посетителем, который забрел со второго этажа на шестнадцатый в поисках дырокола, Стелла с досадой сказала:

– Все, с этим пора заканчивать. Надоели, придурки!

– Могла бы и привыкнуть. Ты как тот мальчик с дудкой, любого выманишь из норы, – философски заметил Митя.

Стелла поджала губы и вскоре выдала финт: когда в офис заглянул Санёк, системный администратор «Делового мира», принялась ворковать по телефону со своей подружкой. Санёк выскочил с пылающими ушами, и через час весь бизнес-центр обсуждал главную новость: сногсшибательная Стелла, оказывается, нетрадиционно ориентирована!

Митя поначалу был уверен, что это шутка и она нарочно всё выдумала, однако известие оказалось правдой. У Стеллы действительно имелась любимая девушка по имени Эмма, которая сейчас жила в Лондоне. Митя видел Эмму только на фотографии: Стелла тщательно оберегала все, что касалась ее личной жизни.

Первым, на что Митя обратил внимание в Локко, был воздух – сухой, горьковато-сладкий, почти осязаемый. Как говорили местные, здесь рос особый сорт можжевельника, который оздоравливал легкие и прояснял внутреннее око.

Ладно, бог с ним, с оком. Пока добирались до городка, Митя молился, как бы им сохранить в целости и сохранности все прочие органы.

Ехали на автомобиле: при заказе номера оплатили еще и трансфер. В аэропорту их встретил молодой улыбчивый парень, который держал небольшую картонку с надписью «Шалимовы». Они погрузили вещи в старенькую «Нексию» и устроились на заднем сидении.

В машине было душно, кондиционера не имелось, и Валера, так звали водителя, открыл окна. «Нексия», недовольно рыча, рванула с места и помчала пассажиров в сказочное место, где Мите и Лине на короткое время предстояло забыть о том, что на свете существуют офисы, компьютеры, дизайнерские проекты, гонка за заработком и капризные клиенты.

Автомобиль, дребезжа всеми деталями, на бешеной скорости несся по узким горным дорогам, которые то возносились вверх, то резким зигзагом уходили вниз. Митя боялся, что машина не впишется в очередной поворот и вылетит с автострады. Вдобавок лихой водитель волчком вертелся на месте, расписывая красоты здешних мест, тыча пальцем то в правое окно, то в левое, то куда-то себе за спину, пытаясь привлечь внимание позеленевших с перепугу пассажиров к персиковой рощице, горной речушке или пролому в скале.

Митя время от времени просил Валеру ехать медленнее, и тот, многословно извиняясь, послушно сбавлял скорость. Однако моментально забывался, разглядев очередную достопримечательность, и давил на газ.

Когда Митя уже на полном серьезе решил, что их путешествие добром не кончится, Валера возвестил: все, приехали! «Нексия» вылетела из-за очередного поворота и остановилась. Митя выбрался из машины, потянув за собой насмерть перепуганную жену. Голова слегка кружилась, но это мелочи. Главное, добрались живыми и здоровыми.

Локко казался чуточку ненастоящим. В пышности и яркости южной природы есть что-то чрезмерное, оттого пейзажи порой выглядят искусственными, нарисованными. Городок, по размерам больше напоминающий поселок, располагался в небольшой узкой долине. Вытянутый в длину, он с трех сторон был зажат высоченными горами, сплошь заросшими лесом. С четвертой к Локко подбиралось море. Домики с веселыми разноцветными крышами, сбегающие к морю извилистые аккуратные улочки, утопающие в зелени и цветах, дорога, по обеим сторонам которой росли невысокие кустарники – как позже выяснилось, тот самый можжевельник.

Митя и Лина стояли и смотрели на Локко сверху вниз: городок ластился к их ногам, словно бы бесстыдно предлагая себя, и у Мити возникло смутное чувство отвращения.

«Может, ну его, этот Локко?» – подумал он.

Однако через секунду дикая мысль пропала – и с чего бы ей вообще возникнуть? К тому же снова нестись по опасным дорогам желания не было. Да и куда – в изъезженные вдоль и поперек, до отказа заполненные туристами Сочи, Туапсе, Геленджик или Анапу?

Митя украдкой глянул на Лину, но она не ответила на его взгляд, хотя обычно шестым чувством угадывала, что он смотрит, и, если стояла спиной, непременно оборачивалась. Однако сейчас, позабыв о существовании мужа, Ангелина завороженно вглядывалась в Локко.

Позже Митя думал, что, если бы она тоже почувствовала неясную опасность, исходящую от этого картинно-прекрасного местечка, они уехали бы – и плевать на забронированный номер, дополнительные расходы и прочую чепуху. Но Лина определенно была в восторге.

– Красота! – выдохнула она наконец, взглянув на Митю.

– Нравится? А я что говорил! Самое красивое место на всем побережье! – По тону Валеры можно было подумать, что это целиком и полностью его заслуга.

– Ничего прекраснее в жизни не видела!

– Можете до отеля пешком прогуляться – тут не очень далеко, минут двадцать. Локко – город маленький. А вещи ваши я отвезу, – предложил Валера.

Разумеется, они решили пройтись – возвращаться в раскаленный салон автомобиля не хотелось.

Валера объяснил, как дойти до отеля, и, взявшись за руки, как детсадовцы на прогулке, Митя с Линой двинулись вниз по дороге, вглубь городка. Навстречу им то и дело попадались отдыхающих в шортах, купальниках и панамах. Митя плавился в джинсах и футболке, страшно завидуя их блаженной наготе. Лина громко восхищалась окрестностями. Время от времени, нарушая тишину, по узким улицам скользили, царапая жаркий асфальт, ленивые автомобили.

Они прошли уже довольно прилично, когда Митя вскрикнул: в пятку вонзилось что-то острое. Наверное, камешек. Он выпустил руку жены и занялся ботинком, а Лина пошла дальше. Вытряхнув камешек, Митя надел обувь, обернулся – и не поверил увиденному.

Там, откуда они пришли, не было ничего. Ни горной дороги, ни гор, ни цветов, ни кустов у обочины – ничего! Привычный мир за пределами пряничного Локко словно отсекли ножом: за границей городка клубилась серая пустота, похожая на густой туман.

Смотреть на это было невыносимо, и Митя зажмурился от ужаса. «Веду себя как пугливая пансионерка», – пронеслось в голове.

– Митюша! – раздался рядом встревоженный голос жены. – Тебе плохо? Голова закружилась?

Лина подбежала и обняла его тонкими руками. На ней были желтые шорты и синяя блузка с дельфинами лимонного цвета. Тупые короткие дельфиньи морды показались зловещими и хищными. Митя прижал жену к себе, и некоторое время они стояли, обнявшись, посреди дороги. Митя смотрел вперед, на городок по имени Локко, а Лина – ему за спину, на необъяснимый пространственный разрыв. Спине было щекотно: он как будто ощущал чей-то пристальный взгляд.

Митя приготовился к слезам, крику, недоумению, ждал какой угодно реакции, но ничего не происходило. Лина прильнула к нему и даже – Митя никогда бы не подумал, что она может позволить себе такую вольность в общественном месте, – легонько поцеловала мужа в шею.

– Ангелёнок? – осторожно позвал он.

– Ммм?

Митя медленно обернулся, но ничего страшного не увидел. Перед глазами вставали чувственные изгибы дороги, далекие горы, буйная зелень. Он потер глаза и облегченно вздохнул: должно быть, привиделось от жары. Поцеловал Лину в ответ, и они двинулись дальше.

Локко радушно встречал их, готовый принять, растворить в себе. Неожиданно Митя ощутил ту же легкость, какую, должно быть, ощущала и Лина.

«Это будет чудесный отпуск!» – подумал он.

Глава четвертая

Небольшой отель, где им предстояло жить, оказался в точности таким, как на фото в Интернете. Двухэтажное белое строение с ярко-синей крышей, окруженное высоким забором. Иногда владельцы с помощью фотошопа приукрашивают свои владения, чтобы заманить клиентов, но в Локко оказались предельно честны.

По двору в разные стороны разбегались выложенные камнем дорожки, красовались цветочные клумбы, стояли лавочки и фонтанчики. Здесь были и большой бассейн, и детская площадка, и веранда со столиками, и мангал, и беседки, которые плотоядно обвивали виноградные побеги.

– Вон ваш балкон, – глуховатым голосом произнесла хозяйка, Наталья Михайловна, указывая вверх. У нее был острый нос, плохо прокрашенные в рыжий цвет волосы и тускло-зеленые глаза. Мясистые уши украшали крупные золотые серьги в форме капель. Женщина силилась быть приветливой, но в ее облике сквозили не то растерянность, не то раздражение.

Митя задрал голову и улыбнулся, представив себе, какой вид открывается с этого балкона.

– Добро пожаловать, – отозвалась на его мысли Наталья Михайловна, – хорошего отдыха.

Лестница спиралью круто поднималась вверх. Лина опиралась на деревянные перила и вертела головой по сторонам. Митя был лишен такой возможности, волоча тяжелые чемоданы, которые Валера, как и обещал, доставил к отелю.

Номер оказался в точности таким, как они рассчитывали. Локко настолько полно оправдывал все Митины ожидания, что становилось… странно? страшно?

Митя огляделся. Королевская кровать, трюмо с большим зеркалом, две тумбочки, стол, кресла, платяной шкаф. Пол выложен полосатой плиткой, на журнальном столике – хрустальная ваза, на одной из тумбочек – часы, украшенные ракушками. Дверь на балкон оказалась распахнута, и Митя направился туда.

– Счастье-то какое! – проговорила Лина, неслышно появившись рядом. – Всю жизнь так стояла бы, смотрела – и ничего больше не надо!

Последнюю фразу она произнесла чересчур экзальтированно, и Мите снова, который раз за день, стало не по себе. Стремясь разогнать подступившую муть, он грубовато сказал:

– А мне, представь себе, надо! Голодный как зверь! Во всех смыслах!

Лина переполошилась, покраснела. Митя поцеловал ее и увлек в номер. Вслед им глядели волнообразные горы, сверкающее на солнце море и усыпанное сиреневыми цветами дерево, растущее в соседнем дворе.


А нечто, что лишит разума, завертит в немыслимом, не поддающемся объяснению круговороте, пугающем настолько, что не останется сил бояться, набирало силу.

Это началось на пятый день.

Первые четыре прошли так, как обычно и проходят у курортников. Утром и после обеда Митя с Линой нежились на пляже (от отеля идти было далековато, но неспешные тихие прогулки по красивым улочкам только радовали), до одури плавали в море, с удовольствием завтракали в обществе других постояльцев отеля, обедали и ужинали в маленьких кафе, дотемна бродили по набережной. Пили ароматное вино, ели шашлык и осетинские пироги. Съездили на экскурсию в горный поселок с непонятным названием Малый Самаш, накупили всякой ерунды на местном базарчике, посмотрели представление в дельфинарии.

Митя немного опасался, что Лина испугается заходить в воду после того, что случилось с ней в день приезда, но она не вспоминала об этом и купалась без всякого страха. Он тоже постарался отбросить мысли, что жена, которая отлично плавала, едва не утонула в двух шагах от берега. Вспоминал ее непонятные слова о произошедшем, и на ум приходили собственные видения и ощущения. Но больше ничего необычного не происходило, и Митя списал все на жару и смену климата.

Правда, был еще случай вечером в кафе – тоже в первый день. Лина утверждала, что беседовала со стариком, а Митя уверял, что возле их столика стояла женщина.

Он отошел на минутку, а когда вернулся, увидел ее. Женщина выглядела так гротескно, что Митя с трудом удержался, чтобы не присвистнуть от удивления. На вид рыжеволосой даме казалось лет пятьдесят. На ней была пестрая многослойная цыганская юбка в пол и полупрозрачная кружевная черная блуза. Шея и запястья увешаны многочисленными дешевыми украшениями: цепи, ожерелья из крупных камней, разноцветные браслеты. На голове криво сидела огромная шляпа с пером.

Женщина обернулась, бросила на Митю короткий, скользящий взгляд, и на мгновение обильно накрашенное лицо показалось ему смутно знакомым. Он будто видел ее в старом фильме. Или, может, на нее была похожа мать кого-то из его приятелей. Или воспитательница в детском саду. Тревожное ощущение усилилось от того, что Лина убеждала, будто никакой женщины не было – только старик в строгом костюме.

Но если не считать этих мимолетных эпизодов, все остальное было прекрасно: погода, море, пляжи, пропитанные солнцем фрукты, уютный номер, вино. И, конечно же, секс. Любовью они занимались чаще, чем в медовый месяц, и иногда Мите стыдно было смотреть в глаза соседям: вдруг они что-то слышали? Впрочем, чужая жизнь никого здесь не беспокоила. Обычно, если отдых удался, люди погружаются в него с головой, стремясь заполнить себя до отказа собственными впечатлениями. Чтобы было о чем вспомнить долгими мрачными осенними вечерами.

В ночь, которая стала точкой отсчета, они тоже долго любили друг друга, а потом Митя быстро заснул и проснулся неизвестно отчего, словно его разбудили. Открыв глаза, он обнаружил, что Лины нет рядом. В комнате было темно, он приподнялся на локте и взглянул на часы – они показывали два сорок. Зеленые светящиеся цифры казались глазами, которыми кто-то смотрел на него из глухой предрассветной тьмы.

Только дети боятся темноты – боятся отчаянно, не рассуждая, вне всякой логики. Он давно вырос, но что тогда с ним творится? Покрываясь противным липким потом, Митя пытался понять природу своего страха, но получалось плохо. Он был уверен: кто-то стоит за его плечом, хотел повернуться, посмотреть, но его словно парализовало. Студеные ноги и руки казались неподъемными колодами. Митя слышал свое частое дыхание и понимал, что кто-то еще слышит его.

Кто – Лина, может быть?

Но тогда чего ему бояться?

Нужно встать, включить свет, найти жену, но он продолжал лежать на кровати, застыв в неудобной позе, как огромный неуклюжий моллюск в раковине. Митя был уверен: если это беспомощное лежание продлится еще немного, он потеряет сознание. Или умрет от сердечного приступа.

Внезапно открылась входная дверь и чары разрушились. На пол легла косая полоска желтого света, и в комнату вошла Лина. Митя выпростал руку из-под легкой простынки и включил ночник.

– Лина? Где ты была? – хрипло прошептал он. Откашлялся, провел рукой по лицу.

Она прикрыла за собой дверь. Если бы Митя не был в тот момент настолько занят собственными ощущениями, то заметил бы, что жена напугана не меньше, чем он сам.

– Куда ходила? – снова спросил он, потому что она молчала.

Лина села возле него на кровать, потом легла рядом, прижалась, уткнулась лицом в грудь. Митя обнял ее, и ему показалось, что он сжимает в руках каменную статую.

– Почему такая холодная? Озябла?

– А ты?

Они не закрывали на ночь балконную дверь, потому что с вечера было одуряюще жарко и лишь с рассветом становилось прохладнее. Сейчас в комнате не чувствовалось ни дуновения ветерка, но Митю и Лину била холодная дрожь, они тряслись и вжимались друг в друга ледяными телами.

– Ничего не слышал? Во дворе? – спросила она.

– Я спал.

– И я, но потом проснулась. Услышала… – Она замолчала и вздохнула.

– Что? Лина, что ты слышала?

– Детский смех, голоса. Было слышно, как дети играют во дворе, визжат, хохочут. Я сначала подумала, мне приснилось. Откуда ночью во дворе возьмутся дети?

– У соседей нет детей, – сказал Митя. – И у хозяйки тоже.

– Знаю. Я полежала-полежала и решила выйти на балкон – посмотреть. Вышла, но ничего не увидела. Звуки доносились со стороны внутреннего дворика. Топот, разговоры – тихие и погромче…

– Ты спустилась вниз?

Лина молча кивнула.

– Почему меня не разбудила?

– Ты так хорошо спал. И потом, я… Ну, не разбудила и все!

– Хорошо, хорошо. – Митя погладил жену по руке. – Что дальше?

– Они были там.

– Дети?

– Дети, – шелестящим голосом ответила Лина. – Дети…

Митю передернуло от ее интонации, но он попытался свести все к шутке:

– Это ведь не так страшно, верно? Не разбойники-пираты или исламские террористы. Просто дети. Много их было? Ты с ними разговаривала?

Лина высвободилась из его объятий, села и пристально посмотрела Мите в лицо. Губы ее дрогнули, будто она хотела сказать, но не могла решиться. И Митя вдруг подумал, что не хочет ничего знать. Пусть это смешно, дурно… Но пускай она промолчит! Может, Лина угадала его трусливые мысли, а может, была другая причина, но в итоге, после долгого молчания, жена устало произнесла:

– Их было двое. Мальчик лет десяти и девочка постарше. Сидели возле бассейна, играли и разговаривали. Я отчетливо видела их. Как тебя сейчас.

– А они?

– Не обратили внимания. Я постояла, посмотрела и вернулась в дом.

– Значит, ничего страшного не случилось? Дети как дети?

«Пожалуйста, скажи, что так и есть!»

Лина наклонилась, поцеловала Митю в губы и снова легла с ним рядом. Устроилась поудобнее и только после этого ответила:

– Давай спать, Митюша. Я устала.

Уже засыпая, он подумал, что жена так и не сказала, все ли было в порядке с ночными гостями. Свет они в ту ночь так и не выключили.

Проснувшись, Митя сразу отправился к Наталье Михайловне – спросить, чьи дети играют по ночам во дворе возле бассейна. Но выяснить ничего не удалось. Под утро Митя и Лина спали крепко и не слышали, что, оказывается, приезжала скорая помощь: у хозяйки случился сердечный приступ. Вместо нее в отеле теперь заправляла худенькая шустрая женщина, которая представилась тетей Олей.

Тетя Оля держала гостевой дом, поменьше и поскромнее, на параллельной улице. Она была занята, спешила, и поэтому лезть к ней с вопросами казалось неудобным.

Да и желания не было: при дневном свете история перестала выглядеть жуткой. Собственный страх вызывал смущение и неловкость. Ну, играли соседские дети в неурочный час и играли. Что с того?

Митя и Лина позавтракали и отправились на пляж.

Глава пятая

Однако искупаться не получилось: штормило. Волны были не такими уж большими, однако спасатели выгоняли на берег каждого, кто пытался залезть в воду. Море недовольно шкворчало, яростно бросалось на берег, захватывало лапами гальку, тащило ее в глубину и швыряло обратно.

Пляж казался неприютным, почти враждебным, с моря тянуло прохладой. Люди уныло разворачивались и уходили прочь: раздеваться и загорать никому не хотелось.

Митя и Лина сидели на лежаках.

– Холодно, – сказала Лина. – Дрожь бьет.

– Пойдем отсюда, – предложил Митя.

– Куда? На экскурсию какую-нибудь?

Они решили погулять по Локко. Пару часов бродили по улицам, зашли на рынок и зачем-то купили черешни, хотя оба ее не любили. Разговор не получался: каждый думал о прошлой ночи, но обсуждать это вслух духу не хватало.

– Настроения нет. Наверное, просто не выспались, – проговорил Митя в ответ на свои мысли.

– Хочешь спать?

– По-моему, я уже есть хочу. А ты?

– Тоже не отказалась бы. Пойдем в «Подсолнухи»?

Им нравилось обедать в этом маленьком ресторанчике, расположенном в глубине городка. В «Подсолнухах» была отличная кухня, тихая и уютная атмосфера. Лина уселась за облюбованный ими столик возле окна и принялась изучать меню, Митя отправился мыть руки. Под потолком лениво жужжал вентилятор, популярный певец с надрывом кричал о том, как он счастлив.

У барной стойки сидели парень с девушкой. На спине у парня болталась ковбойская шляпа, он выглядел хмурым и нервно покусывал губу. Девушка тоже насупилась и время от времени что-то сердито говорила спутнику на ухо. Перед ними стояли бокалы, из которых они не сделали ни глотка.

Туалетная комната располагалась неподалеку от кухни, дверь которой была приоткрыта. Возвращаясь за столик, Митя невольно заглянул внутрь и увидел, что у разделочного стола хлопочет хозяйка заведения – Мария. Ее дочь работала официанткой и помогала на кухне, в небольшом баре хозяйничал зять. Муж Марии давно умер.

– Добрый день, – громко поздоровался Митя.

Мария, крупная женщина с мягким, круглым лицом, обернулась к нему всем корпусом.

– Покушать зашли? – задала она свой обычный вопрос.

Как будто сюда можно было зайти зачем-то, кроме еды.

Митя вопроса не услышал. Он смотрел на руки поварихи, впервые обратив внимание на то, какие они мощные, почти мужские. В правой руке Мария сжимала большой нож, в левой – окровавленную младенческую головку. С широкого лезвия на пол капала кровь. Кровью были перепачканы и короткие толстые пальцы с остриженными под корень ногтями, и белый кружевной передник. Митя просипел что-то и поднял взгляд, уставившись поварихе в лицо. Старался сказать хоть слово, но горло сжал спазм. Мария по-прежнему улыбалась как ни в чем не бывало.

– Покушать, говорю, зашли? – переспросила она.

Митю замутило. Он бросился обратно в туалет, и его вырвало желчью – в желудке ничего не было. Стоял, согнувшись, вцепившись в края раковины, полоскал рот, в ушах шумело, и сквозь этот шум он слышал громкий, встревоженный голос Лины. Мария отвечала ей, к их голосам примешивались еще чьи-то – должно быть, юноши и девушки, что сидели у стойки.

Когда Митя оторвался от раковины, умылся и вышел в коридор, все скучились вокруг него: Лина, Мария, даже угрюмая парочка. Молодые люди теперь выглядели озадаченными.

– Что случилось? – раз за разом спрашивала Лина. – Тебе плохо?

Митя посмотрел на Марию, на лунообразном лице которой застыло почти комичное беспокойство. Потом бросил взгляд на полные руки поварихи – крови на них не было. Фартук тоже был идеально чистым.

– Что вы там делали? – проговорил он. Горло саднило.

– Я? – Мария оглянулась по сторонам, словно ища поддержки.

– Что… – Митя запнулся, – вы держали в руках?

– Помидор, – сказала повариха. – Резала помидор. Салат делала. Греческий.

– Греческий.

– Ну.

Он сделал пару шагов в сторону и снова заглянул в кухню. На разделочном столе лежал большой ярко-алый помидор. Рядом валялся тот самый нож, который Мария только что держала в руках.

Из ресторанчика Лина и Митя вышли обнявшись: Митю шатало от головокружения, жена его поддерживала. Пакет с черешней так и остался на столике.

Мрачная пара вернулась к стойке, проводив возмутителей спокойствия настороженными взглядами. Наверное, оба едва сдерживались, чтобы не покрутить пальцами у виска.

Мария, которая вроде бы ни в чем не была виновата, сокрушенно извинялась, сама не понимая за что. Ему хотелось попросить ее замолчать, он не мог выносить звука ее голоса, но слова не шли с языка, и он только махнул на прощание рукой. Расстроенная хозяйка ушла на кухню, продолжая что-то бормотать себе под нос.

Про обед, конечно, забыли. Митя был уверен, что ни за что и никогда больше не сможет есть в «Подсолнухах». Ноги его там не будет.

– Тебе что-то привиделось? – осторожно спросила Лина, когда они перешли дорогу и сели на скамейку в тенечке.

– Не важно. Забудь.

Слишком часто ему стало «видеться». Раньше этого никогда не было. Может, от жары? Или от запаха чертового можжевельника? Возможно, у него аллергия. «Или с Локко что-то не так», – подумал Митя, и ему вдруг захотелось убраться отсюда.

Вместо этого они пошли в свой отель и легли спать. Митя заснул сразу же и проснулся тоже быстро, без обычного тягучего перехода из одной реальности в другую. Открыл глаза и вздрогнул от неожиданности: Лина сидела рядом и пристально глядела на него.

– Напугала, – выдохнул он.

– Прости, пожалуйста.

– Давно проснулась?

– Толком и не спала, – ответила жена. – Так, дремала и ворочалась, боялась тебя разбудить.

– У тебя не получилось бы: дрыхнул, как застреленный.

Она тихонько засмеялась и покачала головой.

Митя ушел в ванную и оттуда спросил:

– Какие у нас планы?

– Не знаю, – по обыкновению ответила Лина.

Планы всегда строил Митя.

– Давай на мыс сходим, к старому маяку, – предложил он.

Но на мыс они попали только на следующий день. Когда вышли во двор, их перехватил один из соседей, Артур, толстый смуглый мужик, сплошь покрытый татуировками. Он объявил, что у них с женой серебряная свадьба, и пригласил Митю и Лину отпраздновать событие. Жена Артура, которую звали Соней, дебелая блондинка в цветастом сарафане с тонкими бретельками, стояла рядом с мужем и кокетливо улыбалась.

Отказываться было неудобно, и Шалимовы до полуночи сидели за щедро накрытым на веранде столом, ели шашлыки, поднимали бокалы, пили сладкое красное вино и коньяк под витиеватые тосты.

Можно было, конечно, уйти и раньше, но Митя, тщательно скрывая это от себя самого, боялся повторения того, что случилось прошлой ночью. Мысль о том, чтобы отправиться наверх, лечь в кровать и выключить свет, была неприятной и пугающей. В результате он выпил куда больше обычного. Да что там, если говорить честно, напился как свинья. Кажется, даже горланил с Артуром песни и танцевал с Соней, но его уже не волновало, как он выглядит и как себя ведет.

Время от времени Митя ловил на себе обеспокоенный, несчастный взгляд жены, которая никогда прежде не видела его в таком скотском состоянии, но его мало заботила ее тревога. Даже наоборот, в какой-то момент он осознал, как его радует растерянность Лины. Ведь это по ее желанию они оказались в этом идиотском месте, вместо Греции или Испании. Краем сознания Митя понимал: Лина ни в чем не виновата. Да и, строго говоря, место для отдыха, выбранное ею, было идеальным со всех точек зрения. Скорее всего, дело было в нем, в его личной, как пишут в инструкциях к лекарствам, индивидуальной непереносимости…

Но все равно он по-настоящему злился на жену – пожалуй, впервые за годы их брака.

Вечер завершился тем, что Митя, после долгих многословных прощаний с виновниками торжества и заверений в вечной дружбе, кое-как поднялся по лестнице к себе в номер. Лина ушла спать раньше – он и не заметил, когда именно. По всей видимости, жена уже спала, когда он вернулся, но точно Митя не сказал бы – это выветрилось из памяти.

Шатало так, что пару раз он едва не грохнулся на пол. С трудом раздевшись, Митя направился было в ванную, но потом передумал и упал в кровать. «Пошло все к черту!» – такова была последняя мысль, посетившая его в тот вечер. А после он погрузился в тяжелый хмельной сон.

Проснулся Митя перед самым рассветом – и снова открыл глаза резко, будто кто-то толкнул его. Он вспомнил, что видел во сне маму: она вроде бы будила его поутру в школу. Митя хотел восстановить детали своего сна – мама снилась редко, хотя он часто о ней думал. Однако сновидение таяло, ускользало, и он оставил попытки.

Плотный и густой ночной мрак уже начал рассеиваться, но все же в комнате было еще темно. Голова была дурная, тяжелая, во рту противный привкус, но в целом Митя чувствовал себя вполне сносно. Видимо, алкоголь закупили качественный, к тому же он плотно поужинал за праздничным столом, пил не на голодный желудок.

Постепенно приходя в себя, Митя осознал две вещи. По отдельности каждая из них была обыденна и нормальна, но вот в сочетании… Он почувствовал, как по телу побежали мурашки. Паника кислотой плеснулась в мозг, и, как он ни уговаривал себя успокоиться, ничего не выходило.

Итак, первое. Лина спала рядом с ним. Он слышал глубокое ровное дыхание, ощущал тепло ее тела. Митя протянул руку и тихонько коснулся плеча жены. Ангелина что-то пробормотала, не просыпаясь.

Второе. В ванной кто-то был. Там горел свет, лилась вода.

Митя лежал, глядя в потолок, и не знал, что ему предпринять. Мысли кружились в голове, как стая перепуганных ворон над деревьями. Быть может, он оставил незапертой входную дверь? Учитывая состояние, в котором вернулся с вечеринки, это вполне могло быть.

Но зачем человеку, который тайно, ночью пробрался в чужой номер, отправляться в ванную и мыться?! Ответа не было.

Он понимал, что нужно встать и посмотреть, что происходит, но не мог заставить себя подняться с кровати. Ведь очевидно, что творится нечто необычное. Там, в ванной комнате, явно не воришка. А если припомнить все остальное, что приключалось с ним в последнее время…

Но если проснется Лина?

Нет, нет, он должен срочно разобраться со всем этим. Уговаривая себя встать и начать действовать, Митя не сразу обратил внимание, что звуки, доносившиеся из ванной, изменились. К мягкому журчанию льющейся воды добавился женский голос. Таинственная ночная гостья пела – точнее, мурлыкала какую-то песенку, принимая душ в его номере.

Происходящее все больше выходило за рамки обычного. Этот призрачный голос словно открывал в голове у Мити какую-то тайную дверь, за которой жили ужасные монстры и злобные демоны – его личные страхи. Вот-вот они готовы были вырваться наружу, и это всерьез угрожало Митиному рассудку.

Почти против воли он встал с кровати. Ни одна пружина не скрипнула, в глухой предрассветной тишине по-прежнему слышны были лишь звуки, доносящиеся из ванной. Митя, неслышно ступая босыми ногами, пересек комнату и подошел к приоткрытой двери. Взялся за круглую ручку, осторожно потянул дверь на себя, почти уверенный, что сейчас навстречу выпрыгнет нечто жуткое.

Но ничего такого не случилось, и он ступил в ванную, залитую ярким светом.

В воздухе витал приторный, почти осязаемый аромат цветущих лилий. Розовая полупрозрачная занавеска, на которой были изображены морские рыбы и раковины, оказалась плотно задвинута. За занавеской что-то двигалось: судя по всему, ночная посетительница лежала в ванне, продолжая негромко напевать чуть хрипловатым голосом. Вот она вытянула руку, намыливая ее, вот привстала, выключила воду и с тихим плеском улеглась обратно.

Митя стоял, не смея вздохнуть. Он не знал, что ему делать. Может, окликнуть ее? задать какой-то вопрос? заглянуть за занавеску?..

Между тем пение прекратилось. Женщина в ванне громко, судорожно вздохнула, и Митя услышал тихий, жалобный плач. В нем звучало такое страдание, такая беспросветная, невыносимая скорбь, что у Мити невольно зашлось сердце. Женщина плакала, да так горестно и безнадежно, что он больше не мог стоять и слушать, ничего не предпринимая. Почти не задумываясь о том, что делает, Митя сделал шаг вперед и отодвинул занавеску.

Глава шестая

Как ни странно, утром похмелье его не мучило, хотя, по идее, он должен был умирать от головной боли и страдать от приступов тошноты.

Однако голова была на удивление ясной. Более того, Митя понял, что голоден, просто зверски хочет есть.

Почти не разговаривая друг с другом, супруги оделись и спустились вниз. За столом Лина искоса поглядывала на мужа – наверное, размышляла о том, что с ним происходит, беспокоились. А как не волноваться: то он в ресторане истерику устраивает, то по ночам вопит.

Успокоить жену Мите было нечем, объяснить свое странное поведение он не мог при всем желании. Все, что мог сейчас – это предложить Лине выбросить случившееся из головы, забыть. Списать на переутомление, излишек алкоголя, длительный стресс, смену обстановки – чем там еще принято объяснять то, что не имеет объяснения?..

Заглянув ночью за занавеску, Митя увидел в наполненной до краев ванне молоденькую девушку. Тело ее скрывала густая пена для душа – сладкий аромат лилий был почти нестерпимым. Темные короткие волосы девушки завивались трогательными колечками на лбу и висках. Глаза она прикрыла, по щекам катились слезы.

Девушка была красива – не так, как Стелла, конечно, но все равно очень привлекательна. Митя даже подумал, что Лине однозначно не понравится, что он наедине с этой девушкой. Жена может обидеться, начать ревновать.

– Послушайте… – шепотом сказал он.

Ночная гостья не повернула головы на звук его голоса и даже не открыла глаз.

– Что вы здесь делаете? – немного громче спросил Митя. – Как сюда попали?

Нет ответа. По всей видимости, девушка не слышала его! А потом…

Потом она прикусила губу, стараясь сдержать слезы, решительным жестом выпростала руку из воды и схватила лежащую на бортике ванны бритву, которой Митя поначалу не заметил. Он ошарашено наблюдал, как девушка, помедлив лишь мгновение, резко полоснула себя по запястью, сделав глубокий ровный надрез; видел, как по ослепительно белой коже течет кровь.

Самоубийца переложила бритву из одной руки в другую и…

– Нет! – заорал Митя, бросаясь к девушке, пытаясь перехватить ее руку. – Нет! Перестаньте!

Ноги его заскользили, он потерял равновесие и неуклюже, боком повалился на пол возле ванны, попутно срывая с колец розовую шторку. Оказавшись на полу, Митя тут же попытался встать, держась за бортик и силясь отбросить от себя занавеску.

«Почему она сухая?» – удивился он, почти не отдавая себе в этом отчета.

– Вы не должны этого делать! – продолжал кричать Митя.

Приподнявшись, он сел, вцепившись в края ванны, приготовился поудобнее перехватить девушку, вытащить ее из воды…

Вот только никакой воды не было. Ванна была совершенно суха.

И пуста. Загадочная девушка-самоубийца исчезла без следа.

На пороге ванной стояла заспанная, ничего не понимающая Лина. Она испуганно смотрела на мужа, который барахтался на полу, запутавшись в занавеске.

– Митя? Почему ты кричал? Что случилось?

Он не мог ей ответить, решил, что сходит с ума, что его мучают галлюцинации, но тут Лина задала еще один вопрос. Вопрос, который сделал произошедшее еще более непонятным, если такое вообще возможно.

– Почему здесь так пахнет лилиями? – спросила жена.

Она терпеть не могла аромат этих цветов: он казался Лине мертвенным, напоминал запах тлена и разложения.

Митя не знал, что ответить.

После завтрака, по времени совпавшего с обедом, Митя с Линой отправились на мыс. День выдался ветреный, пасмурный. Одетые в джинсы и свитера, они мерзли и ежились.

Кажется, буддисты верят, будто все вокруг имеет душу: камни, деревья, животные, растения, море. Море – особенно. Собираясь в Локко, Митя надеялся ощутить светлую грусть по маме, хотел вспоминать, бережно перебирать в памяти эпизоды ушедшего детства.

Только не было ни легкости, ни грусти. Мама почему-то не вспоминалась, впервые в жизни лицо ее казалось размытым, далеким. А море сегодня предстало злобным шептуном, и в рокоте волн чудилось не то тупое, агрессивное злорадство, не то предостережение.

Митя шел, размышляя о произошедшем. Неясные ощущения, детские страхи, необъяснимые события последних дней – что это? Он покосился на идущую рядом жену. Лина выглядела нездоровой, побледнела и осунулась.

Что, если попробовать рассказать ей все? Может, посоветует что-нибудь, выскажет какое-то предположение?

С другой стороны, зачем? Вряд ли она сумеет помочь. Только перепугается, навоображает себе невесть чего. И станет еще хуже: мало того, что он сам себя ужасно чувствует, так еще и Лину придется успокаивать.

Митя знал, что ему с детства не хватало воображения – поэтому, может быть, и не суждено подняться в профессии выше крепкого ремесленника. Ангелине же достаточно подойти к эскизу, поглядеть, а потом сделать несколько штрихов – и превратить обычный рисунок в нечто оригинальное, яркое.

Поначалу, основав «Мителину», Митя собирался привлечь жену к работе. Он знал: ее идеи могли оказаться бесценными. Лина сумела бы добиться огромного успеха, стать уникальным, востребованным архитектором. Клиенты ее на части рвали бы!

Однако, поразмыслив, Митя быстро отказался от этого.

Ангелине всегда недоставало собранности, дисциплины. Она не желала укладываться ни в какие рамки: могла в течение месяца работать как проклятая, а потом по три-четыре недели близко не подходить к холстам, карандашам и краскам. Многие свои работы начинала и бросала, попросту теряя к ним интерес, и никакая сила на свете не могла заставить ее взяться за картину, которая перестала вдохновлять. Кроме того, Лина не способна была адекватно реагировать на критику: уходила в себя, рыдала от невинного замечания или простого пожелания.

Митя старался ограждать жену от потрясений и проблем, потому редко откровенничал с нею. И сейчас, конечно, тоже не собирался этого делать.

Стелла – вот бы с кем поговорить… Он представил себе помощницу, склонившуюся над очередным документом, изучающую что-то на мониторе компьютера, и подумал, как сильно ему недостает шуточек, обсуждений, дружеских подначек, разговоров по душам за обедом. Ее кофе с топленым молоком, ее смеха. Мите жгуче, нестерпимо захотелось увидеть Стеллу, и он сам удивился своему порыву.

Впрочем, чего ж тут удивительного? Митя обожал свою работу, любил «Мителину», она была частью его жизни, а ведь фирму невозможно представить без Стеллы. Да что там, не будь Стеллы, «Мителина» давно бы прогорела, и Митя с поджатым хвостом вернулся бы в «Архитектурное бюро», что ему и предрекали в один голос все коллеги и знакомые.

Поначалу идея открыть свое дело казалась настоящей авантюрой. Восемь лет проработав проектировщиком в «Бюро», Митя оброс связями и приобрел солидный опыт. У него была хорошая интуиция – он удивительно точно умел угадывать пожелания и потребности клиентов. Как говорил его бывший шеф Олег Рябинин, заказчик еще понятия не имеет, нужна ли ему комната для гостей, а Митя Шалимов уже знает, какие обои он туда закажет.

Однако, обладая способностью угодить вкусам клиентов, он понятия не имел об организационной стороне бизнеса. И вот тут-то появилась Стелла.

Митя вспомнил, как они познакомились, и улыбнулся. Произошло это в налоговой: она там работала, а он регистрировал новорожденную фирму. Разговорились, и в итоге, на пятый день существования «Мителины», Стелла возникла на пороге офиса и заявила:

– Вам повезло: я собираюсь у вас работать! Пахать буду за троих, но учтите, платить вы мне станете соответственно.

Как выяснилось, девушка собиралась уволиться из налоговой и подыскивала подходящее место. Ей требовалась работа, где она смогла бы найти применение своим многочисленным способностям, плюс – достаточная степень свободы и хорошие перспективы.

В тот же день Митя снял объявление о поиске сотрудника и с тех пор благодарил Всевышнего за то, что Он расщедрился и послал ему Стеллу. Имея два диплома о высшем образовании – юридический и экономический, – она была юристом и бухгалтером, занималась отчетностью и документацией, отвечала на звонки, вела предварительные, финансовые и правовые переговоры с клиентами. На Митину долю осталось то единственное, что он умел: собственно проектирование.

На первых порах они ломали голову, как привлечь заказчиков в никому не известную фирму. Тратили последние деньги на рекламу, печатали и раздавали визитки и листовки, обзванивали потенциальных заказчиков… Хватались за все: отделку офисных и торговых помещений, квартир и коттеджей, проектирование жилых домов и зданий различного назначения. Отказываться от заказов было невозможно, задерживать сдачу объектов недопустимо. Митя пил кофе ведрами, спал по два-три часа в сутки: он тогда не мог позволить себе нанять еще одного проектировщика.

Это сейчас, спустя почти три года, Митя имел возможность выбирать, какой проект вести самому, а какой – передать коллегам. С «Мителиной» постоянно сотрудничали два талантливых проектировщика, они со Стеллой решили в ближайшее время принять их на постоянную работу, увеличив штат. Кроме того, нужно будет взять секретаря – у Стеллы и без того слишком много обязанностей.

Митя думал обо всем этом, перебирал в памяти рабочие будни – и чувствовал, что на душе становится спокойнее.

Да, Стелла определенно могла бы помочь ему во всем разобраться.

Но от нее Митю отделяли больше двух тысяч километров.

Глава седьмая

– …Слышишь? – словно издалека долетел голос жены. Оказывается, Лина звала его.

– Извини, задумался, – ответил Митя. – Что ты сказала?

– Что хочу домой. Тебе ведь тоже тут разонравилось?

Голос ее прозвучал жалобно, но Митя, который несколько раз ловил себя на желании вернуться, почувствовал раздражение, словно Лина уличила его в чем-то недостойном. Они поднимались по склону, и он подал жене руку. Ладонь ее была холодная и чуть влажная.

– Еще пять дней осталось. Хорошо, мы уедем, но возможности отдохнуть в ближайшее время у меня не будет, – сухо проговорил Митя.

Сказал – и на душе стало еще гаже. Зачем попрекнул ее своей работой? И к чему этот суровый тон? Лина обидится – и будет права.

Но Лина не думала обижаться. Наоборот, попросила прощения, испугалась, что он рассердится и посчитает жену эгоисткой. Она часто чувствовала себя так, будто в чем-то перед Митей виновата, корила себя за непрактичность и никчемность.

В отличие от Мити, Лина мало верила в свой талант, в то, что нужна мужу, и это было так трогательно и печально.

Обычно он принимался успокаивать Ангелину, говорить, как она ему дорога. Но сейчас молчал. Тоска железными тисками сжимала сердце, поднималась к горлу. А Мите хотелось, чтобы это его успокаивали, убеждали в том, что он прав, хорош, умен. Обещали, что все уладится. После минувшей ночи не было сил вытирать чужие слезы…

Чужие?! Господи, это же Лина! Что такое с ним творится?

– Ангелёнок, прости! – Митя остановился, прижал жену к себе, зарылся носом в ее волосы. – Если хочешь, уедем. Прямо сейчас.

– Нет-нет, не надо. – Она покачала головой. – Я просто перенервничала. Ты же меня знаешь… Не надо никуда ехать.

– Точно?

– Точно.

– Мне здесь тоже как-то не по себе, – признался Митя.

– Ничего тут особенного нет, – поспешно произнесла Лина. – Просто место больно уж уединенное. И горы слишком высокие. Давят.

Она говорила тихо, почти шептала, и Митя подумал, что жена врет. Дело не в удаленности от большого мира и не в горах. Что они, гор не видели? Ей плохо, тяжело, но ради него она готова терпеть и мучиться. И он зачем-то принимает эту жертву, хотя сам готов бежать отсюда без оглядки. К чему весь этот цирк? Митя открыл рот, чтобы произнести это вслух, но Ангелина вырвалась от него и побежала вперед, к маяку. Оказывается, они пришли.

Мыс выдавался далеко в море, к нему вела широкая ровная дорога, выложенная плиткой. Такой же плиткой была выложена и площадка возле маяка. Здание конической формы, выстроенное из серо-белого камня, оказалось крепким, время его почти не тронуло.

– Внизу, возле воды, памятник! – крикнула Лина, подойдя к краю площадки. Митя, который мог нормально воспринимать высоту только из окон «Мителины», страшился подойти к обрыву. По всему телу ощущалась вибрация, начинала кружиться голова.

– Что за памятник? – кое-как выговорил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Не знаю. Форма необычная, похоже на крыло самолета.

Лина стояла и глядела вниз, ее волосы трепал ветер.

– Осторожнее, не свались, – сказал Митя.

Он решил обойти маяк кругом, двинулся вперед и вскоре наткнулся на деревянную дверь. Она была открыта, Митя зашел внутрь. Крошечное помещение оказалось часовней. В полумраке светились лики Спасителя и святых, печально склонялась над младенцем Богородица. Теплились лампады, пахло чем-то душновато-сладким, как обычно пахнет в церквях. Что это – ладан? Или лампадное масло? Митя был не силен в церковной атрибутике.

На столике перед образами лежали крестики, ладанки, потрепанные книжки с молитвами, библии, маленькие иконки из тех, что женщины носят в сумочках или дают в качестве оберегов своим детям. Все это, догадался Митя, оставляют здесь посетители – возможно, на счастье. Ему тоже захотелось оставить что-то, и пусть бы эта вещица хранила его тепло, и пусть бы люди приходили и смотрели на нее.

Но еще это было похоже на откуп. Жертвоприношение.

Возьми, Локко. Возьми и оставь меня в покое.

Глупость, полная чушь. Да и нет у него при себе ничего, что можно положить на диковинный алтарь. Не носовой платок же класть. И не деньги.

– Как хорошо, – шепнула подошедшая Лина, – как покойно.

«Что за слово! – сердито подумал Митя. – «Покойно» – кто сегодня так говорит?»

Но устаревшее словечко было к месту. Здесь было именно так – покойно.

– Пошли отсюда, – отрывисто сказал он.

– Погоди, – воспротивилась Лина и сняла с руки тонкий кожаный браслет. Купила на днях в маленькой сувенирной лавчонке и еще не успела потерять.

– Что ты делаешь? – спросил Митя, хотя и без того было ясно.

– Нужно оставить здесь что-то. Разве не чувствуешь?

Он сам не понимал, что чувствует. Лина опять прочла его мысли, и снова ему это не понравилось.

– Как закончишь, спускайся вниз по лестнице на пляж, – не сумев скрыть досады, сказал Митя и вышел из часовни.

Можно было вернуться в Локко тем же путем, что и пришли, но это напоминало бы бегство. Митя решил, что они спустятся на пляж и пройдутся до городка вдоль берега моря.

Что с ним творится, в самом деле? Едва пришел к маяку, как уже не терпится уйти отсюда. Тревога, беспокойство гнали его, настойчиво толкали в спину.

Спуск – к счастью, не слишком крутой – был со стороны, противоположной той, откуда они пришли. Медленно, всеми силами стремясь побороть страх высоты, стараясь не смотреть вниз, Митя спускался вниз по железным ступенькам. Держался за поручни, глядел под ноги и сам себе казался похожим на полуслепого старика, переходящего шумную улицу.

– Митя! Я уже иду, – крикнула сверху Лина.

– Хорошо, – ответил он.

Это и в самом деле было хорошо: не передумала, не решила задержаться подольше, и, выходит, ему не придется подниматься за нею.

Лестница обвивала склон, как лиана. Из-за поворота внезапно вывернулась небольшая площадка. На ней спиной к Мите стояли двое мужчин. Один что-то говорил, другой согласно кивал. Удивительно, что Митя раньше не слышал их голосов. Видимо, ветер относил звуки в сторону моря.

Митя хотел пройти мимо, но один из мужчин обернулся. Гладко зачесанные назад темные волосы открывали высокий лоб. На бледном лице выделялись широкие дуги бровей и тонкая полоска усов.

– Добрый день, – поздоровался он.

Его собеседник тоже повернулся к Мите. Он был совсем юный, не старше двадцати лет, с круглыми глазами навыкат и рябоватым лицом.

– Ветрено, правда? – сказал парнишка и улыбнулся, широко раскрыв рот. Краешек одного из крупных зубов был сколот.

– Здравствуйте! – Митя протянул руку сначала усатому, потом юноше. – Тоже отдыхаете в Локко?

– Когда море такое неспокойное, меня самого бултыхает. В груди становится тесно, стихи пишутся! – не отвечая на вопрос, произнес мужчина постарше, почему-то засмеялся и провел рукой по волосам.

Ерунда какая, подумалось Мите, что за стихи? И одежда на обоих странная: классические брюки, рубашки с открытым воротом, пиджаки. И покрой нелепый, и вообще – зачем напяливать костюм, собираясь на пляж?

– Здравствуйте, милая девушка! – не спуская с лица улыбки, воскликнул юноша. Его собеседник тоже улыбался, кивал и разглядывал появившуюся Лину.

Она подошла ближе, глянула на Митю, неуверенно улыбнулась в ответ.

– Вот вы нас и рассудите, хорошо? Мы с товарищем спорим: можно ли романтичными поступками покорить современную девушку? Это ведь вам не старорежимные барышни на балконах, в пелеринках там всяких, в вуальках! Я говорю: кому нужны дешевые красивости? Эти охи-вздохи, лунная пыль, цветы? Тем более оба понимают, что все напоказ! А цветы так и вовсе – мертвые головы какие-то! Ну, собственно, не в цветах даже дело… – Юноша горячился, приплясывал на месте, размахивал руками. – Но пойми же, говорю я ему, что это, наконец, унижает женское достоинство! Она, то есть девушка, понимает – это вроде дрессировки: он ей, как собачке, вкусные кусочки бросит, а она для его удовольствия потом будет кувыркаться и на задние лапы вставать! Верно? А этот чудак-человек рассказывает мне про внутренние порывы, стихи, сердце…

– Ох и упрямый же ты, Борька! – Усач снова провел рукой по волосам. – И ведь сам, сам-то тонкой души человек! Все чувствует, понимает, как надо! Поэт, а хочет себя гробовщиком выставить, деревянных дел мастером! Когда душа тянется навстречу другому человеческому существу, это…

– Да ты погоди, погоди мне про тягу-то! Я, может, не меньше тебя про это знаю! Но почему сразу ей не сказать, что, мол, нравишься? И пускай бы тоже честно ответила! К чему фигли-мигли разводить? Я вот о чем! Она тебе нравится, ты ей тоже – скажи прямо! И женитесь, детей заводите, а на прямоту только мещанки и обывательницы обижаются!

– Ага! Вот оно что! Вы видели? Это ты с Катериной своей поссорился, да? Признавайся, чертяка! Тоже еще – про честность заговорил! – Усач опять пригладил волосы и хохотнул.

Митя и Лина стояли возле них, не зная, как себя вести. Боря и его собеседник как будто забыли про них, но повернуться и уйти казалось невежливым. Дождавшись небольшой паузы, Митя сказал:

– Мы пойдем, наверное. Всего доброго.

Лина молча улыбнулась.

Повернувшись спиной к мужчинам, которые после короткой паузы продолжили спор, Шалимовы двинулись дальше: Митя впереди, Лина следом.

Чувство нереальности происходящего нарастало. Все было не так, и это ощущалось с каждой минутой острее. Внезапно испортившаяся погода, давящий страх, неспокойные ночи, непонятные видения, необычная злость на Лину…

Какого черта их понесло на маяк, если он не выносит высоты? Часовня, похожая на могилу, куда кладут дорогие покойному вещи, чтобы не тревожил и не пугал живых. Странные, старомодно одетые люди с глупым спором ни о чем. Лестница, которая все никак не кончится…

Очутившись наконец на пляже, Митя взял Лину за руку. Решил, что пора успокоиться и перестать идти на поводу у расшалившихся нервов. В конце концов, многое объяснимо: одна ночь выдалась бессонной, другая – хмельной, вот и нет настроения, вот и раздражение из-за пустяков.

– Смотри – памятник, который ты сверху видела! – Митя указал на серый гранит, вросший в землю в нескольких шагах от них. По форме он и вправду напоминал крыло самолета.

– Не ходи туда! – вдруг громко, с надрывом произнесла Лина и с силой вцепилась в его руку.

– Что с тобой? – удивился Митя и пошел вперед, не замедляя шага. Лина покорно плелась следом. – Смотри, тут табличка. И фотографии.

Мельком глянув на два овальных снимка, он наклонился пониже, чтобы прочитать надпись. Табличка, утопленная в камень, была черного цвета. Белые буквы складывались в надпись: «Полет ваш прерван, но время бессильно и память вечна. 28 мая 1958 года».

Митя обернулся к жене:

– Точно крыло. Похоже, тут самолет разбился. И даже фотографии пилотов есть… – Он еще, повинуясь инерции, продолжал начатую фразу, но договорить так и не смог.

Ему показалось, что на голову положили мокрое холодное полотенце и ледяные капли покатились по вискам, щекам, затылку. Ветер стих, море перестало ворчать и бросаться на берег. Все звуки пропали – или Митя перестал их воспринимать. Он смотрел на снимки, яйцеобразные кладбищенские снимки, с которых серьезно глядели круглоглазый рябой Борька и его друг с зализанными волосами и щегольскими усиками – те, что спорили о стихах и девушках.

Однако, если верить надписи и фотографиям, этих мужчин уже более пятидесяти лет не могло волновать ни то, ни другое.

Глава восьмая

Лина положила руку Мите на плечо, и он едва не заорал. Но зато очнулся, вернулся в настоящее. Снова рядом гудело море, снова ветер холодными лапами забирался за ворот свитера. Жена смотрела на него, ее зрачки были расширены, и глаза казались еще более темными, чем обычно.

– Это ведь они? – почти беззвучно проговорила Лина.

Митя молчал.

– Мы их видели? – снова спросила она.

В этот момент Мите пришло в голову, что мужчины до сих пор там. Там, на середине спуска. Стоят, ведут свой бессмысленный разговор, смеются, и вечно юный Борька смешно размахивает руками, а его друг снова и снова проводит ладонью по гладким волосам.

Они там, потому что время бессильно и память вечна.

Они стоят, но… Но в какой-то момент могут пожелать спуститься. Сходить на пляж, чтобы прогуляться, подойти к воде, набрать ракушек или пошвырять в море разноцветные камушки, или…

Или подойти к месту, которое полвека назад стало их могилой. И обнаружить свидетелей своей тайны, Митю и Лину, которые, сами того не желая, узнали, что ветреными днями умершие, оказывается, умеют выбраться из своих склепов.

Митя был почти уверен, что погибшие летчики стоят за его спиной, мерзко хихикают и, как зомби из дешевого ужастика, с хрипением тянут к нему сгнившие, позеленевшие руки. Ему казалось, он ощущает злобные, ненавидящие взгляды, чувствует исходящий от них запах, приторный, тяжелый, похожий на запах увядших лилий.

Чудом подавив вопль, Митя резко обернулся, волчком завертелся на месте. Никого. Они с Линой были одни. Никто не брел к ним, спотыкаясь, по пляжу, не спускался с лестницы. Митя вытянул шею, запрокинул голову, попытался разглядеть место, где несколько минут назад они стояли – Боже Всемогущий! – рядом с живыми мертвецами, или их неприкаянными душами, или кем там еще.

Сделав пару шагов в сторону, он увидел площадку. Та была пуста.

Митя схватил жену за руку и потащил за собой. Они бежали в сторону городка так, как не бегали никогда в жизни. Мите постоянно хотелось оглянуться, но он не позволял себе этого. Оглянувшись, он мог запаниковать, а паника сделал бы его слабее, уменьшила их шансы на спасение.

Теперь Митя знал, что нужно делать. Он не собирался допускать в свой нормальный и правильный мир этот кошмар. Им следует как можно быстрее уехать отсюда, выбраться из Локко, забыть, выбросить из головы все случившееся в последнее время.

Они немного замедлили шаг, лишь когда впереди показались первые дома. Улицы городка выглядели буднично и мирно, но это спокойствие уже не могло обмануть. Да, Митя не обладал сильным воображением – и именно поэтому поверил всему тому, что видел. Он больше не сомневался: все происходило на самом деле.

Хозяйка кафе Мария держала в руке отрубленную голову младенца.

Ночью в ванной действительно была девушка, которая собиралась покончить с собой и, видимо, когда-то в прошлом осуществила свое намерение.

Только что они с Линой повстречали людей, чьи жизни трагически оборвались много лет назад. Говорили с ними, улыбались, даже пожимали им руки.

Митя старался мыслить здраво, но при этом знал, что зыбкое равновесие в любой момент может быть сломано. Чувствовал, что Локко – место, где приоткрывается завеса и мир, недоступный обычному пониманию, ухмыляясь, выглядывает из этой дыры. Смотрит желтыми сумасшедшими глазами монстра, который в детстве жил у тебя под кроватью, и норовит утащить за собой.

Именно поэтому следовало уехать отсюда как можно скорее, не пытаясь ни в чем разобраться, не стараясь докопаться до сути, не выясняя, что происходит.

– Подожди, Митюша, я устала, – взмолилась Лина.

– Да-да, малыш, понимаю, – ответил он, – но чем быстрее мы придем в номер и соберем вещи, тем быстрее уедем. Ты же хочешь домой?

– Конечно, я…

– Вот видишь. И я тоже.

Митя сунул руку в карман и достал мобильник.

– Кому ты звонишь? – спросила Лина.

– Валере. Пусть приедет за нами.

Он нашел номер водителя, но телефон Валеры был отключен. Митя набрал снова.

– Что такое?

– Абонент не абонент. – Он раздраженно запихнул телефон обратно. – Ничего, придем – поговорю с хозяйкой.

– Она в больнице, – напомнила Лина.

– Я имею в виду тетю Олю. Может же она кого-то найти? Кто отвезет нас.

Они добрались до отеля, зашли во двор. Там, против обыкновения, никого не было. Наверное, все разбрелись по номерам и кафешкам, пьют вино, торчат в Интернете. Что еще делать в такую погоду?

И все же при взгляде на сиротливый безлюдный двор Митя почувствовал, что кожу вновь пощипывает от страха. Ему необходимо было увидеть хоть кого-то, кто на самом деле жив и вполне реален. Чтобы ощутить таковым себя самого.

– Иди наверх, собирайся, – велел он жене. – Никуда не выходи и жди меня. Я поищу для нас машину. Найду и сразу же приеду за тобой.

Митя обнял ее, поцеловал в губы. Ангелина прикрыла глаза, в которых блестели слезы.

– Не бойся, ладно? – ласково, успокаивающе проговорил он. – Все будет хорошо. Ты мне веришь?

Она робко улыбнулась и утвердительно кивнула. Однако Митя видел, что это не так. Лина напугана, а мнительному, чересчур эмоциональному человеку очень непросто справиться со страхом и поверить в счастливый исход дела.

Митя ожидал, что жена сейчас примется плакать и цепляться за него. Однако она все-таки сумела взять себя руки и помчалась в номер, и за это он был ей благодарен.

Пару мгновений Митя смотрел Лине вслед, а потом решил попробовать поискать соседей. Это оказалось напрасной тратой времени. Он обошел двор, заглянул во все уголки, сходил к бассейну, даже постучал в окна первого этажа. Никто не выглянул на стук. Во флигеле, где обитала хозяйка, тоже никого не оказалось.

Митя знал, что тетя Оля живет в одном из домов через улицу, и отправился на ее поиски. Шел быстро, почти бежал, в голове в такт шагам ухало: «Домой, домой!» Периодически Митя пробовал дозвониться до Валеры, хотя и понял уже, что это бесполезно.

По дороге проехал автомобиль – и это порадовало, поскольку означало, что они с Линой здесь не одни. Митю так и подмывало выскочить на проезжую часть, остановить машину, начать умолять водителя забрать их с женой, вывести из Локко.

Погода, оказывается, изменилась: ветер разогнал тучи и стих, стало заметно теплее. Митя скинул свитер, остался в футболке. Еще немного – и вернется жара, такая же, как стояла в первые дни их приезда.

Ворота дома тети Оли были открыты. Он вошел в маленький крытый дворик и сразу увидел хозяйку: та развешивала белье, доставая его из большого белого таза.

– Добрый день! – поздоровался Митя.

Тетя Оля обернулась, сжимая в руках оранжевое махровое полотенце.

– Комната нужна? – спросила женщина, но, приглядевшись, узнала Митю. – А, это вы. Я-то думала… Что-то случилось?

– Мы хотим уехать. Как можно скорее. Прямо сейчас.

– Что-то случилось? – снова спросила тетя Оля. Но теперь это прозвучало скорее утвердительно, и глаза ее словно подернулись пеленой.

– Нам срочно нужно попасть домой! – Мите не хотелось ничего объяснять ей, к тому же мучило неясное чувство, что драгоценное время уходит. – Дело в том, что я не могу дозвониться до водителя, Валеры. Подскажите, к кому еще здесь можно обратиться?

Женщина смотрела на него, не произнося ни слова.

– Эй! Вы меня слышите? Нам надо уехать отсюда!

Вдруг тетя Оля, словно заводная кукла, повернулась к нему спиной, встряхнула полотенце, повесила его на веревку и принялась аккуратно расправлять. На Митю она больше не обращала ни малейшего внимания.

Он стоял, обескураженный, не зная, как расценивать ее поведение.

– Послушайте, вы что? Вы меня не поняли?

Женщина достала из передника пластмассовую прищепку, закрепила полотенце, нагнулась и достала из таза простыню.

Митя подошел вплотную к тете Оле. Он был зол, но при этом напуган. Поведение этой женщины перекликалось со всем тем, что происходило в Локко. Где-то в глубине души он знал, что возникшая проблема не будет иметь простого решения.

Тетя Оля не улыбнется, не продиктует ему с десяток номеров, не предложит в качестве водителя своего родственника. Не заговорит о том, что без Натальи Михайловны, к сожалению, не сможет вернуть им уплаченные за проживание деньги. Не сделает и не скажет ничего такого, что сделала и сказала бы на ее месте любая другая хозяйка отеля или гостевого дома в любом другом курортном городке или поселке.

Потому что этот городок не был обычным.

Женщина между тем закончила с бельем, взяла таз и скрылась за домом, не оглянувшись на визитера. Митя понял: он может хоть орать ей в ухо, хоть стоять перед нею на коленях, хоть танцевать голым посреди двора. Тетя Оля больше не станет с ним говорить.

Он повернулся и вышел за ворота. Народу на улице теперь было куда больше: отдыхающие потянулись в сторону моря, и многие удивленно косились на застывшего столбом посреди тротуара мужчину.

Люди шли мимо, и ни с кем, по-видимому, не происходило ничего необычного. Почему же все это случилось именно с ними?

Мите опять до боли захотелось позвонить Стелле, хотя бы за тем, чтобы просто услышать знакомый, чуть насмешливый голос. Стелла! Эта девушка не знала поражения, никогда не теряла уверенности. Даже повиснув над пропастью, нашла бы способ выкарабкаться. Машинально, почти не думая, что делает, Митя набрал ее номер.

Телефон молчал. Ни гудков, ни механического голоса, извещавшего, что абонент находится вне зоны действия сети. Только пустота и тишина. Стелла не слышала его, не могла прийти на помощь.

Митя некоторое время смотрел на экран. Потом убрал телефон и двинулся вдоль дороги. «Нельзя раскисать», – уговаривал он себя.

Возможно, в Локко неблагоприятный геомагнитный фон.

Может быть, здесь фантастический пространственно-временной разрыв, что-то похожее на Бермудский треугольник или Пермскую зону.

Или этот треклятый можжевельник выделяет ядовитые пары.

Или тетя Оля внезапно сошла с ума минувшей ночью.

Или Земля с сегодняшнего дня перестала вращаться, реки текут в обратную сторону, а Луна на самом деле – ватрушка с творогом…

Могло случиться что угодно, черт возьми! И во все это можно поверить!

Но даже все это вместе взятое не должно ему помешать найти водителя, готового за хорошие деньги доставить их с Линой в аэропорт.

Глава девятая

Митя быстро шел по улице. Столбы, заборы, стены домов пестрели объявлениями о сдаче комнат. Здесь же должны быть и предложения таксистов.

Ему почти сразу же повезло – к воротам одного из домов был прикреплен листок, на котором значилось: «Комнаты. Такси. Недорого». Митя надавил на кнопку звонка и стал ждать.

Через пару минут он услышал звук шагов, дверь открылась, выглянул жилистый старик в серой панаме.

– Чем могу? – поинтересовался он и почесал крупный вислый нос.

– Здравствуйте. – Митя протянул руку и ощутил ответное сухое пожатие. – Мне срочно нужен водитель. У вас ведь можно нанять?

– Хочешь уехать? – Старик глядел, не моргая.

– Да, так вышло.

– Раньше времени?

– Это имеет значение? – Митя старался держаться непринужденно, но во взгляде старика что-то заставляло его нервничать.

– Выходит, раньше, – кивнул старик.

– Хорошо. – Он поднял обе руки кверху. – Вы меня раскусили. Мы с женой решили уехать раньше. Все? Теперь вы нам поможете?

– Зайди-ка. – Старик посторонился, пропуская Митю во двор. Затем аккуратно запер за гостем дверь и махнул рукой в сторону резной деревянной беседки справа от себя. – Сядем там. Пить хочешь?

Митя нетерпеливо мотнул головой. Дворик был небольшой, но уютный и аккуратный. Взгляд приковывали деревянные фигурки, расставленные тут и там: Лисица с Колобком на носу, Маша и Медведь, Кот в сапогах. В беседке стояли две скамьи, разделенные широким столом. На столе – пепельница, конечно же, в форме морской раковины. Спинки скамеек и крыша беседки украшены деревянным кружевом. Видимо, кто-то из хозяев увлекался резьбой по дереву.

– Очень красиво, просто здорово, – вежливо проговорил Митя и понял, что ему вправду нравится. Он был взвинчен и – что греха таить! – немало напуган, однако от деревянных статуэток и узоров так и веяло теплом добрых, умелых рук.

Они с пожилым мужчиной уселись друг напротив друга.

– Балуюсь в свободное время, – хмыкнул тот, но по голосу чувствовалось, что похвала ему приятна. И что для него это увлечение вовсе никакое не баловство. – Точно не хочешь попить? Жарко становится.

Митя снова отказался и замолчал, нетерпеливо ожидая, что скажет хозяин.

– Вы приехали вдвоем? Или с вами дети? – спросил старик.

– Вдвоем. – Митя понял, что придется играть по его правилам. – У нас пока нет детей.

– Машина сломалась?

– Нет, летели самолетом, сюда добрались на такси, водителя зовут Валера, – скороговоркой произнес Митя. – Знаете такого? Он дал номер, но телефон почему-то не отвечает.

– Ясно. – Старик кивнул и снова почесал нос.

– Извините, но мне ничего не ясно, – не скрывая раздражения, возмутился Митя. – Мне, конечно, приятно с вами поговорить и все такое, но давайте ближе к делу.

– Не дам я тебе машины. И никто из местных не даст.

– Как это? Что это значит?

– Без толку. Ты все равно не сможешь уехать.

Митя привстал от неожиданности. Похоже, ему открыто угрожали.

– Что значит – не смогу? Что вы несете? Вы так деньги вымогаете?

– Не кричи. – Старик откинулся на спинку лавки, продолжая доброжелательно смотреть на незваного посетителя. Видимо, он ничуть не обижался на Митину грубость. – Сядь. Как тебя звать?

– Дмитрий, – ответил Митя. Поколебался, но все же сел обратно на скамью.

– Меня называй дядей Колей.

– Все вы тут дяди-тети, – пробормотал он.

Может, этот старик – обычный псих? Ага, и он, и тетя Оля… Не слишком ли велика концентрация сумасшедших на один квадратный метр?

– Я скажу тебе, как все будет. Ты сядешь в машину и попробуешь уехать. Но все за границей Локко окажется серым. Ты не сумеешь выбраться, потому что нельзя ехать в серое, Дмитрий.

Митю будто ударили под дых. Серое! Ведь именно это он видел в день приезда! Пожалуй, видение постоянно жило в его памяти, пусть Митя и не думал о том, что увидел. Но раз дядя Коля тоже знает об этом, выходит, ему не пригрезилось.

Старик смотрел понимающим и сочувственным взглядом.

– Чушь какая, – автоматически произнес Митя.

– Нет, не чушь. Ты знаешь, о чем я говорю, так ведь? Ты видел серое!

Митя провел рукой по волосам, но вдруг подумал, что повторяет жест мертвого летчика, и от этого стало не по себе. И еще он почувствовал, что злится. Что происходит, в конце концов? Почему никто не хочет по-человечески объяснить, что творится в этом чертовом месте? Они ведь явно знают – живут тут всю жизнь, так нет же, нарочно разводят какие-то тайны!

Что ж, от старика толку не добьешься, значит, нужно найти еще кого-то. Помоложе и поадекватнее.

– Ты видел? Видел их? – продолжал спрашивать дядя Коля.

Но Митя встал со скамейки и направился к выходу.

– Спасибо за помощь, – сухо бросил он. – Охотно обсудил бы с вами и их, и серое, но, к сожалению, спешу.

– Не веришь, – усмехнулся дядя Коля. – Думаешь, кто-то захочет говорить с тобой? Так и разбежится дать автомобиль напрокат?

Митя уже выходил из беседки. Вступать в спор он не собирался.

– Да погоди ты! – остановил его старик. – Больно ты горячий. Дам я тебе машину.

– Что? – Митя остановился и оглянулся. – Серьезно? Дадите?

Старик тоже вылез из-за стола и направился к воротам. По пути он заглянул в небольшой сарайчик и через мгновение вышел обратно с ключами от автомобиля.

Открывая калитку, дядя Коля как ни в чем не бывало пояснил:

– Машину за воротами держу. Тут места мало.

«Слава Богу! – подумал Митя. – Перестал чудить. Мало ли, может, у человека такой способ вести беседу: сначала нет, потом да!» Он готов был простить старику и выводящую из себя манеру говорить загадками, и медлительность, и то, что дядя Коля заставил его нервничать. Главное, что в результате они с Линой уедут отсюда.

– Сколько я вам должен? – Митя сунул руку в задний карман за бумажником. – Где я могу оставить автомобиль – на стоянке в аэропорту? Или вы поедете со мной?

Они с дядей Колей вышли за ворота и стояли возле неновой, но ухоженной и выдраенной до блеска «Шевроле Нивы».

– Садись, – сказал старик, отпер замок и приглашающе распахнул дверцу автомобиля. Как и следовало ожидать, никакой сигнализации не было и в помине.

Митя не спешил забираться внутрь.

– Я даю тебе машину, потому что ты похож на меня. Упрямый и не из пугливых. Но о деньгах и обо всем прочем… – Дядя Коля заколебался и продолжил после небольшой паузы: – Мы с тобой об этом после поговорим. Езжай.

И протянул ключи зажигания.

– Но моя жена… – заговорил было Митя, – она же…

– Попробуй выехать и, если получится, звони мне, – чуть повысив голос, произнес старик, вынимая из кармана рубашки и протягивая Мите визитку. На белом прямоугольнике значилось: «Николай Васильевич Сомов» и был записан ряд цифр. – Я сразу схожу за твоей женой и помогу ей принести вещи. Сам погружу все в багажник и отвезу вас обоих в аэропорт.

Митя взял визитку и хотел было сказать, что все-таки заедет за Линой. Но в тоне Сомова было что-то непреклонное, и он не посмел ему возразить. Дядя Коля будто загипнотизировал его, и Митя подумал, что поначалу и вправду лучше попробовать выехать из городка самому.

Он забрался на сиденье, которое было неприятно горячим, и завел двигатель. Приглушенно заурчав, автомобиль тронулся с места, хотя Мите на минуту показалось, что странноватый дядя Коля по ведомым лишь ему одному причинам (скорее всего, желая подшутить) усадил настойчивого посетителя в неисправный автомобиль.

Покосившись на старика, Митя неуверенно улыбнулся, развернулся и проехал мимо. Сомов не ответил на улыбку: так и стоял с непроницаемым лицом, пристально глядя на уезжавшего в его машине молодого мужчину.

Вскоре дом дяди Коли и сам хозяин остались позади. Митя ехал по широкой заасфальтированной улице, мимо домов, киосков, клумб, отдыхающих и чувствовал, что напряжение потихоньку отпускает его. Он проехал большой, по меркам Локко, перекресток с единственным на весь городок светофором: пришлось притормозить и дождаться, пока загорится зеленый. Потом он повернул направо. Теперь нужно было двигаться по прямой. Этот небольшой отрезок пути заканчивался выездом из Локко.

Митя вспомнил, как они с Линой шли здесь в день приезда, и ощутил новый укол беспокойства, но поспешил отогнать подступившее волнение. Еще пара минут – и он окажется за пределами Локко. Позвонит Сомову, тот сходит за Линой.

«Зачем все-таки нужны были эти сложности?» – думал Митя, подъезжая к границе городка. Проехать оставалось совсем немного: теперь он ясно видел горы вдали, дорогу, тот самый пятачок, на котором Валера остановил тогда свою старушку-«Нексию».

Никакого серого тумана не было.

Облегчение и радость, которыми сопровождалось осознание этого банального факта, показали Мите, насколько он боялся того, что старик окажется прав.

– Получилось! Вот и все! – вслух проговорил Митя и немного смущенно засмеялся.

Хорошо, что рядом никого не было, а то решили бы, что у него крыша поехала. Он никогда бы не подумал, что может быть так счастлив, возвращаясь из отпуска. Еще немного – и они с Линой снова будут дома. От отпуска остались еще несколько дней, можно будет слетать в Питер – они с женой любили этот город.

Митя ехал и почти физически ощущал, как отступает, исчезает то, что мучило его еще совсем недавно. Он ехал и…

И вдруг увидел серое.

Глава десятая

Митя словно провалился в яму. Клубящаяся серая завеса возникла из ниоткуда внезапно и сразу же плотно окутала автомобиль, похоронила все окружающие звуки, предметы, цвета. Серое было похоже на дым, но не имело запаха; было влажным и холодным, густым и обволакивающим. Оно липло к стеклу, как паутина, и одновременно легко просачивалось в салон автомобиля, так что Митя теперь не мог разглядеть не только дороги впереди, но и собственных рук, лежащих на руле.

Осознание всего это заняло доли секунды, отпечатавшись в мозгу огненной вспышкой.

Митя резко ударил по тормозам, и машина послушно замерла на месте. На миг ему показалось, что он врезался во что-то, чего не сумел разглядеть в тумане, и Митя инстинктивно зажмурился.

А открыв глаза в следующую секунду, не поверил тому, что видит. Он все так же сидел в машине, вцепившись в руль. Вот только автомобиль находился не на границе городка. «Шевроле Нива» стояла возле дома Сомова, возле неподвижно застывшего у ворот дяди Коли все в той же панаме.

Никакого серого. Мир вернул себе привычные очертания и краски.

Митя, не в силах осмыслить того, что видит, беспомощно уставился на старика. Ему показалось, что он вот-вот заплачет.

Калитка отворилась, на улицу вышли женщина с маленьким мальчиком. Ребенок громко сказал что-то, скорчив забавную рожицу, и женщина – симпатичная, полная черноволосая женщина в желтой футболке и белых шортах – заливисто рассмеялась. В руках у нее была пляжная сумка, мальчик обеими руками прижимал к себе полосатый мяч. Не обращая внимания на сидящего в машине мужчину с потерянным, опрокинутым лицом, на замершего рядом старика, малыш и его мать обогнули автомобиль и неспешно пошли по дороге, продолжая говорить и смеяться.

Звуки их голосов вывели Митю из ступора. Он опустил руки на колени, повернулся к старику и спросил:

– Я что, так и не выехал отсюда?

Дядя Коля отрицательно покачал головой.

– Но ведь я развернулся, поехал по этой… – Митя, не сдержавшись, выругался, – дороге! Я был там! И видел…

– Пойдем, – перебил его Сомов. – Нам нужно поговорить. Надеюсь, теперь ты мне поверишь.

Спустя десять минут они сидели все в той же деревянной беседке. Перед Митей стоял высокий стакан с лимонадом – на сей раз он не стал отказываться. Старик прихлебывал квас из глиняной кружки.

– А если попробовать уплыть отсюда? – спросил Митя. Он старался говорить спокойно, по-деловому, но плотина в его мозгу уже была разрушена, и сквозь нее грозило хлынуть отчаяние. – Или как-то обойти? Мы с женой ходили к мысу и не видели серого, так может…

– Не может. Люди пробовали. На море и в горах серое начинается чуть дальше. А мыс – это всего лишь отдаленная часть городка.

Митя немного помолчал, умоляя себя успокоиться, мыслить здраво. Из раскрытого окна второго этажа доносилась громкая музыка. Кто-то крикнул: «Убавьте немного, ребенок спит!» – и мелодия почти сразу стихла.

«Нет, нет, все это снится мне. Или я схожу с ума. Есть какое-то очень простое объяснение всему. Должно быть!»

– Сколько времени я там сидел? В машине?

– Минуту, – пожал плечами дядя Коля. – Может, еще меньше. Или чуть больше.

– Но мне показалось… Дорога до границы заняла минут семь, это точно! Я еще и на перекрестке постоял.

– Время в Локко не имеет никакого значения, – ответил Сомов, как будто эта туманная фраза все объясняла.

И Митя поверил. Он понял, что готов поверить всему, что скажет дядя Коля. Незачем переспрашивать, делать большие глаза, чертыхаться.

– Это место необычное. Само место, понимаешь? Мне всегда казалось, что Локко – это что-то вроде воронки. Ты оказываешься близ нее, и тебя затягивает внутрь, а выбраться уже невозможно.

– Но ведь кто-то же уезжает отсюда целый и невредимый! Лина… это моя жена, она показывала мне фотографии в Интернете, отзывы! Да и вообще! Здесь полно людей, которые выглядят совершенно нормально, как обычные отдыхающие на любом курорте! Хотите сказать, они придуриваются? Или они тоже – иллюзия?

– Нет, конечно. – Дядя Коля качнул головой и отхлебнул из кружки. – Большинство приезжает и уезжает, некоторые даже несколько раз. Локко забирает не всех, далеко не всех. Но, видно, у кого-то из вас двоих есть то, что ему нужно. А если человек нужен Локко – Локко его не отпустит. Никогда. Я много перевидал таких, как ты – все боялись, все хотели уехать. Никто не смог.

Старик смотрел скорбно, как святой с иконы.

«Ему жаль меня, – подумал Митя. – Он думает, я обречен. А если он прав?»

Внезапно лимонад показался Мите горьким, и он едва сумел сделать очередной глоток.

– Вы говорите так, будто Локко – это воплощение зла, что-то инфернальное.

– Нет, – задумчиво покачал головой Сомов. – Это не зло. Точно я, конечно, не знаю, но думаю, Локко – что-то вроде природного явления. Ну, как ураган, смерч, тайфун или наводнение. Оно не злое, но ему нужно… питаться, чтобы жить. Понимаешь?

– Объясните же мне нормально! – взорвался Митя. – Хорошо, мы не сможем уехать! И что? Останемся тут на веки вечные?

– В каком-то смысле, да.

Дядя Коля уже с откровенной жалостью глядел на собеседника. Митя хотел спросить что-то, и понял, что не в состоянии выдавить ни звука.

– Понимаю, как страшно это услышать и тем более смириться. Тот из вас, кто нужен Локко, скоро умрет здесь.

– Как узнать, кто? – безжизненным голосом спросил Митя.

Старик пожал плечами.

– Это невозможно разгадать заранее. Все непонятно до самого конца. Он умрет, но при этом… останется. Те, кто умирают в Локко, никогда не уходят по-настоящему, их души все время где-то поблизости. И иногда их можно видеть.

– Я видел, – прошептал Митя, вспомнив летчиков на пляже.

Мысль о том, что он может умереть – умереть таким молодым, умереть просто потому, что ему не повезло, казалась невероятной.

– Ну, вот, – сказал старик.

– А еще видел… – Митя облизнул пересохшие губы и сглотнул, – повариха держала в руке отрубленную детскую голову. Что это было?

– Повариха? – озадаченно нахмурился Сомов и тут же сообразил: – Конечно, повариха… Маша, да? Из «Подсолнухов»?

Митя кивнул.

– Так она раньше врачом была, аборты делала, пока сюда не приехала с мужем и дочкой. Муж помер, они тут остались. Теперь ресторан держат. Я же говорил тебе, время здесь не имеет значения. Прошлое человека и его настоящее; дни, месяцы и годы; люди, что жили здесь давно, и живущие сейчас, – все перемешивается, смещается. Накладывается одно на другое, само на себя, как кольца спирали. Вот ты и начинаешь видеть… всякое.

Старик сделал последний глоток, повернулся и выплеснул остатки кваса за землю.

– Допивай лимонад, – сказал он, подбородком указав на полупустую Митину кружку. Тот едва слышал слова дяди Коли.

– Хорошо, допустим, один из нас… – страшное слово далось с трудом, но он все же выговорил его: – Умрет. А другой? Почему он не сможет уехать, когда это случится? Серое не выпустит?

– Почему же, второй как раз сможет. – Сомов вроде бы даже удивился вопросу. – Для него больше не будет серого, он будет волен уехать, когда захочет. Кто-то так и делает. Но многие не хотят. Люди остаются в Локко по доброй воле. Просто потому, что знают: они снова увидят тех, кого любят. Своих ушедших родных. Не могут отпустить их, вот и…

– Вы тоже потеряли кого-то? Кого? – в лоб спросил Митя.

Сомов надолго замолчал, и Митя уже подумал, что старик не ответит. Но в конце концов дядя Коля произнес:

– Дочь. Почти тридцать лет назад. Лидочкой звали. Совсем молоденькая была, девчонка еще, восемнадцати не исполнилось. А красавица какая! Парни на улицах шеи сворачивали. До сих пор не знаю, почему она… сама… Понятия не имею…

Митя похолодел, вспомнив девушку в ванной прошлой ночью.

– И вы… видели ее?

Сомов смотрел на Митю затуманенным, долгим взглядом.

– Теперь я знаю, если бы уехал отсюда сразу, мог бы начать все сначала. Может, и дети еще появились бы. Надо было попробовать оставить это и жить дальше, но… – Старик прикрыл глаза смуглой морщинистой рукой. – Жена уехала – я даже не знаю, жива ли она сейчас. Раньше проклинал ее, в предательстве обвинял, а сейчас точно знаю: все она правильно сделала. То, что они возвращаются, это так… так неправильно, так жестоко.

Голос его звучал глухо и жалко. Старик глядел на Митю слезящимися, несчастными глазами, а потом вдруг крепко схватил за руку и заговорил горячо, надрывно:

– Если Локко выбрало твою жену, похорони ее тут и уезжай! Если это не ты, уезжай! Послушай меня! Это темное, адское место. Ты, похоже, хороший парень. Я ни с кем и никогда про это не говорил, но не могу больше… Не оставайся тут! Ни за что не оставайся! Это ошибка, это грех и… Не позволяй Локко сожрать и твою душу! Пусть прошлое хоронит своих мертвецов!

Митя встал, высвободил руку, продолжая глядеть на Сомова. До этой минуты он почему-то думал, что умереть должен именно он. Ведь он всегда опекал Лину, защищал ее, всегда принимал удар на себя, чувствовал себя буфером между обыденностью и ею. И потом, это ведь он видел серое, а она вроде бы нет.

Но сейчас, после слов старика, Митя со всей ясностью осознал, что жертвой Локко вполне могла стать его жена.

Да что там! Скорее всего, Локко нужна именно Лина! Лина с ее огромным, невообразимым даром, с ее чистотой и отрешенностью…

Чувствительная, с обнаженной душой, его жена была немного не из этого мира – и мир никогда по-настоящему не принимал ее.

И еще одно.

Именно Ангелина нашла Локко: это место открылось ей, позвало к себе.

Митя застонал, словно от боли. Каким же дураком он был, оставив ее одну, слабую, беззащитную, не подозревающую, в какой опасности находится! Он рванулся с места, позабыв о существовании дяди Коли, и помчался к жене, молясь только об одном: успеть.

Часть вторая. Лина

Глава первая

Лина всей душой ненавидела самолеты, поезда, автомобили. Ненавидела, потому что боялась. Общественный транспорт неизвестно почему пугал ее гораздо меньше, хотя поездки в нем тоже никогда не доставляли приятных ощущений. Беспокойство все равно оставалось, поэтому она предпочитала ходить пешком, когда это было возможно.

Ей казалось, ее упаковывают, как вещь, и против воли тащат куда-то, вынуждая довериться незнакомому, абсолютно чужому человеку. Этот человек – летчик, машинист, таксист – вполне мог оказаться озлобленным на весь мир психопатом. Или маньяком-убийцей. А может, террористом, эпилептиком, одержимым – кем угодно! Предугадать такое заранее невозможно, и несчастному пассажиру остается лишь надеяться на лучшее.

Но самолеты, конечно, были страшнее всего. В поезде можно дернуть стоп-кран. В машине – открыть дверцу и попытаться выскочить наружу. А из самолета куда выпрыгнешь?

Сидя рядом с Митей в салоне, Лина едва сдерживалась, чтобы не завыть от оглушающего ужаса, который переполнял ее до краев. Она сжимала зубы, стараясь перетерпеть, успокоиться. Ни к чему выглядеть еще более странной, чем обычно.

Митя, единственный человек, с которым она бесстрашно садилась в автомобиль, знал о ее неприязни к дальним поездкам и перелетам и предложил поехать в Локко на их машине. Лина воспротивилась. Два с лишним дня туда и столько же обратно вычтут из короткого Митиного отпуска слишком много времени. Разве она могла это допустить?

Поэтому они выбрали самолет, благо, что перелет не очень долгий. Но и эти несколько десятков минут пережить непросто…

Лину мутило при мысли о том, какая необъятная бездна раскрыла пасть под самолетом, как властно она манит к себе маленькую смешную металлическую птичку, возомнившую, будто может парить и владеть расстояниями.

В довершение всех бед Лина физически плохо переносила взлет: становилось трудно дышать, подташнивало, голова разламывалась от боли. Таблетки, которые предложила стюардесса, не помогли. Она прикрыла глаза и сосредоточилась. Надо было вобрать, впитать боль внутрь себя. Тогда она делалась частью организма, как печень или селезенка, становилась естественной и неотделимой, как цвет глаз, а потому менее ощутимой.

Вчера Митя помог ей собрать вещи, они уложили их в два больших коричневых чемодана. Было досадно и стыдно, что она не в состоянии самостоятельно справиться с таким простым делом, но, промучившись полдня и ничего путного не добившись, Лина сдалась.

В голове стоял туман, она нервничала и никак не могла решить, сколько пар обуви стоит брать, понадобится ли Мите спортивный костюм, пригодится ли ей вечернее платье, нужно ли брать каждому свой шампунь или вполне можно несколько дней обойтись одним на двоих.

Когда муж отправился вечером в душ, Лина вышла на балкон. Стояла там, в приторных и плотных, как сгущенное молоко, сумерках и задыхалась от окутавшего ее ощущения собственной бесполезности. Она ни на что, ни на что не годится! Только и умеет, что осложнять любимому мужчине жизнь! Лине хотелось плакать, но не получалось. Слезы будто смерзлись в ледяной сухой ком и застряли посреди глотки. Она шагнула вперед, вцепилась в перила и перегнулась вниз.

Четвертый этаж – всего только четвертый. Лина в который раз пожалела, что они не купили квартиру этажом повыше. Вот из окна офиса «Мителины» можно было выпрыгнуть и воспарить, как птица, и улететь сразу туда, где хорошо и ничего больше не болит. А здесь…

Запросто можно переломать ноги или руки, но выжить. Или, хуже всего, перебить позвоночник и на долгие годы остаться инвалидом на попечении Мити. Он будет страдать, мучиться, преданно ухаживая за своей никудышной женой-обузой и… ненавидеть ее.

Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. «Он любит меня! Любит!» – прошептала она и почти поверила.

Ангелина вернулась в комнату и постаралась успокоиться, по привычке загнать все эти эмоции и мысли подальше, вглубь себя, чтобы после изгнать из души, выбросив на холст или бумагу.

Нет, Митя ни разу не упрекнул ее, не выказал недовольства. Он принимал все как должное – она это чувствовала. Муж смотрел на нее ясным и открытым взглядом, не насмехался над ней и не презирал, не ругал, не пытался умничать и читать нотации. Хотя она, конечно, заслуживала всего этого – и даже гораздо большего. Но он лишь подшучивал, по-доброму посмеивался над Лининой, как он полагал, рассеянностью и несобранностью.

Но она-то знала, что дело не в рассеянности и забывчивости! Ее секрет состоял в том, что на самом деле Лина никогда не забывала, что от нее требуется, помнила, что и когда нужно сделать! Помнила – и изо всех сил старалась делать как надо, как принято, как правильно, как понравилось бы мужу…

Только обычно ничего не получалось. Или получалось ужасно, плохо. Вот и приходилось врать, валить все на беспамятность и погруженность в себя. Тем более и Митя, и все их знакомые считали, будто Ангелина занята исключительно творчеством, зациклена на собственной персоне и своих картинах.

Митя не осуждал ее – но они, его друзья, осуждали. Вот они-то как раз смотрели косо, и порой она ловила на себе полные неприязни взгляды. Правда, когда замечали, что она на них смотрит, все тут же делали вид, будто улыбаются, рады ее видеть и принимать в свою компанию.

Все, все дружно сочувствовали Мите. Еще бы: отличному парню досталась в жены прибабахнутая, высокомерная эгоистка, повернутая на глупой мазне!

– Ангелёнок, ты как? – Муж склонился над Линой, нежно поцеловал в щеку, взял за руку.

Они были вместе уже больше десяти лет, но магия его прикосновений и поцелуев не меркла, не стиралась с годами. Если бы в этот момент кто-то принялся отпиливать Лине вторую руку, она бы не заметила.

– Нормально, держусь.

Она через силу приоткрыла глаза, улыбнулась мужу.

– Потерпи немножко, котенок. Может, водички?

Митя сочувствовал ей, но понять не мог: ее муки были ему неведомы.

– Ничего не нужно. Скоро пройдет. Я подремлю.

Он некоторое время озабоченно смотрел на Лину, потом кивнул и, не выпуская ее руки, откинулся на спинку кресла. Она снова закрыла глаза.

Все, даже Митя, очень удивились бы, если б узнали, насколько мало на самом деле значило для Лины пресловутое творчество. Она не думала о нем, не страдала от отсутствия вдохновения и не радовалась его наличию. Просто что-то выплескивалось из нее, когда невозможно было дольше носить это в душе, и само собой проливалось на холст, как вода из треснувшего стакана. Только и всего.

И до самой себя ей, в сущности, тоже не было никакого дела. С той поры как она узнала Митю, он стал тем единственным на свете, что имело значение. Когда он был рядом, смотрел, касался, говорил с ней, Лине казалось, что кровь в ее жилах становится сладкой, бешено мчится по артериям, венам и капиллярам, взрываясь в мозгу и заставляя ее задыхаться от мучительно-прекрасной боли.

Когда Митя куда-то уезжал или уходил на работу, оставляя ее одну, Лина переставала существовать. Все предельно просто: его нет – и ее тоже нет. Она впадала в анабиоз, выключалась, как перегоревшая лампочка. Наверное, даже не отражалась в зеркалах. Ей казалось, ее внутренности скручиваются в комок, руки немеют, глаза не видят.

Митя давно стал ее наркотиком.

Она узнала его на три года раньше, чем он ее. Почти тысячу дней любила Митю издали, одна. Неразделенная – а значит, полная! – любовь постепенно заполнила всю Лину, до крошечной поры, до клеточки. И ни на что другое места не осталось…

Однажды Митя заговорил с ней о детях. Точнее, упомянул о своем желании иметь сына или дочку. Это напугало Лину настолько, что она не сумела сдержать эмоций, ошарашив мужа своей реакцией. Лина отлично понимала, что больше никого и никогда не сумеет полюбить, кроме Мити. Ребенок был ей совершенно не нужен, да к тому же сама мысль о том, что кто-то (тем более крошечное, беспомощное, трогательное в своей беззащитности существо!) отберет у нее часть Митиной любви, была невыносима, губительна. Она уже проходила через это и…

Нет, Лина не могла допустить такого! Все эти годы она принимала противозачаточные пилюли и давно сделала бы операцию, если бы твердо знала, что Митя ни о чем не узнает. Разумеется, открыто заявить о своем нежелании рожать не рискнула: это точно оттолкнуло бы мужа от нее. Он бы не сумел понять.

Слава Богу, Митя больше не заговаривал на эту тему. Похоже, вообразил, что Лина нездорова, и из деликатности ни о чем не спрашивал, боялся сделать ей больно. Пусть так и думает, решила она, стараясь не задумываться о будущем.

Меньше чем через полчаса Ангелине стало легче. Головная боль немного отступила, дурнота почти прошла. Они с Митей потягивали минералку из маленьких пластиковых бутылочек и тихо болтали обо всякой ерунде.

Лина была домоседкой, которую почти невозможно вытащить из дому. Нечасто выпадающие отпуска она всегда воспринимала с опаской. Но только не в этот раз: неведомый и прекрасный городок Локко ничуть не пугал. Ей даже почему-то казалось, что она возвращается домой.

Абсурд, конечно. Лина никогда не была на Черноморском побережье. С Митей они отдыхали в Испании, Таиланде и Египте, а что касается детства…

Она не любила вспоминать, как жила до восемнадцати лет.

– Устроимся – и сразу на море! – сказал Митя и улыбнулся.

Он как дитя, подумала Ангелина, улыбаясь ему в ответ, умеет жить здесь и сейчас. Сама Лина постоянно рефлексировала, тревожилась, ворочала в голове ненужные мысли. Как вышло, что они вместе? Почему она полюбила именно его? Почему мы вообще любим одних людей и не выносим других? Почему разрешаем первым находить самые короткие дорожки к нашим душам?..

Они с Митей учились в Архитектурно-художественном институте, там и познакомились.

Четвертого ноября – Лина на всю жизнь запомнила эту дату – студентов согнали в актовый зал на праздничный концерт. Лина была на третьем курсе, Митя – на первом. Он сидел впереди, чуть наискосок, рядом с красивой темноволосой девушкой. У девушки были полные губы, накрашенные яркой алой помадой, хищные длинные ногти и обыкновение поминутно прижиматься к спутнику, окликая его по имени.

Так и выяснилось, что Линину судьбу зовут Дмитрием.

Она взглянула на него – и у нее сбилось дыхание от Митиной красоты. Это была не та красивость, которой обладают всевозможные звездуны и экранные мачо, хотя у Мити были все ее атрибуты: высокий рост, пропорциональная фигура, широкие плечи, правильные черты.

В нем было нечто большее: энергия, жизнь, свет. Даже если он надевал солнцезащитные очки, линия губ и скул, крылья носа, подбородок, брови могли выразить мельчайшие оттенки его эмоций. Это поразительно, ведь обычно, зашторивая глаза темными стеклами, люди становятся безликими манекенами.

Ангелина поражалась тому, как тонко, с каким тщанием его лицо прорисовано Богом. Она сотни раз пыталась повторить это, закрепить Митину красоту на холсте и бумаге, но не сумела. Хотя всем, кто видел ее жалкие потуги, казалось, что сходство есть. Странно, но и его мама, Нина Сергеевна, твердила, что сын на портрете, который невестка написала ко дню ее рождения, выглядит как живой.

Лина удивлялась: неужели мать не видит подмены?

Пока она работала над тем портретом, лицо на холсте действительно жило, меняло выражение. Глаза отражали свет, смотрели в глубину ее сердца. Но стоило наложить последний мазок, как лицо умерло. Окончательность, завершенность безвозвратно сгубили его! Перед Линой был Митин мертворожденный брат-близнец, убогая копия, смешная подделка, гипсовый слепок, отвратительная маска. И никто, никто этого не заметил!

После смерти Нины Сергеевны Лина сожгла портрет. Не могла иначе. Оставалось надеяться, что свекровь с того света простит.

Глава вторая

Она проснулась и увидела, что Мити рядом нет. Кровать была пуста, и на миг Лина запаниковала – куда он мог подеваться? Приподнялась на локте, услышала шум льющейся воды и с облегчением упала обратно на подушку. Митя не ушел, не бросил ее.

Ангелина взяла с тумбочки телефон. Десять утра. Дома она просыпалась куда раньше, но здесь, в Локко, спала урывками, словно ждала чего-то и боялась пропустить.

Это было непростое место, и Лина чувствовала, что как-то связана с ним. Горы, сплошь покрытые лесом, окружали городок, как мрачные суровые стражи. Оберегали от остального мира. Или, может, были чем-то вроде забора с колючей проволокой – как в тюрьме?

– Не вздумайте соваться в горы, заблудитесь в два счета! – предупредил шофер Валера и добавил, что там водятся медведи и змеи.

Митя решил, что это просто страшилка для туристов: наверняка горы исхожены во всех направлениях. А Лина была уверена, что там обитает нечто более загадочное, чем какие-то медведи.

В первый же день они, распотрошив чемоданы, отправились на пляж. Сама Лина, может, и вовсе не стала бы распаковывать багаж, доставая одежду, обувь и предметы гигиены по мере необходимости, но для Мити это было неприемлемо. Он обладал почти женским умением создавать уют везде, где ему предстояло провести больше нескольких часов. Раскладывал тут и там свои вещи, переставлял предметы, как ему было удобно, касался мебели, развешивал полотенца в ванной – и безликий гостиничный номер, комната в гостевом доме, купе или каюта, словно по волшебству приобретали отпечаток его личности. Он наполнял собою все вокруг, и чужие территории признавали Митю хозяином: вещи льнули к нему, охотно шли в руки, спешили служить его потребностям.

При этом он и не подозревал о своей способности покорять пространство.

По дороге на пляж они наткнулись на крошечный ресторанчик под названием «Подсолнухи» и решили перекусить. Лина была не голодна, но Митя хотел есть. Возле входа в кафе стояла большая деревянная фигура медведя, держащего в лапах меню.

Они выбрали столик в углу, возле большого окна. На столе стояли солонка, перечница и пустая салфетница в форме раковины. Подошла официантка, принесла салфетки и приняла заказ: Лина выбрала салат из морепродуктов, Митя – борщ и овощи со свиной отбивной.

Кухня оказалась превосходная, и они решили всегда здесь обедать. Лина смотрела на Митю – ей всегда нравилось смотреть, как он ест. Она не любила сидеть за столом с кем-то, кроме Мити, потому что люди поглощали пищу неопрятно, производили слишком много звуков, которые она называла пищеварительными. Они причмокивали, жевали, сглатывали, слишком широко раскрывали рты, так что были видны куски пищи, и Лине становилось противно, аппетит пропадал.

Зал наполнялся посетителями. Люди рассаживались, делали заказы, разговаривали, смеялись. Лина автоматически подмечала характерные детали их внешности.

Через столик – старички в одинаковых панамах изучают меню, вытирая пот со лба одинаковыми носовыми платками ядовито-зеленого цвета.

У женщины в полосатом топе слишком большой рот, который словно существует отдельно от хозяйки: открывается, закрывается, сжимается, шевелится, выпускает на волю слова и резкий нервный смех, обнажает большие квадратные зубы.

Справа сидит мальчик лет десяти с лениво прикрытыми глазами, что придает ребенку заспанный вид. Напротив него уткнулись в тарелки мужчина и женщина – по всей видимости, родители. Он полный и лысый. У нее на шее висят несколько толстых золотых цепочек.

– Объелся, дышать не могу! – Митя похлопал себя по животу.

К их столику подошла крупная полная женщина, назвавшаяся Марией. Хозяйка ресторана. Лине показалось, что она как-то странно посмотрела на нее, вроде бы настороженно, выжидательно. Но, быть может, это ей только показалось.

Мария и Митя поговорили минутку, он похвалил ее стряпню – выяснилось, что повара в заведении не держали, хозяйка готовила сама. Она выразила надежду, что они всегда будут обедать именно здесь, в «Подсолнухах», и муж заверил ее, что так и будет, им все понравилось.

После Мария, довольная собою и ими, отошла, а они направились к выходу. Митя шел впереди, Лина следом.

За столом возле двери сидел старик в светлом костюме и шляпе. Никакой еды перед ним не было, он не делал попытки изучить меню или позвать официантку. Просто сидел и смотрел прямо на Лину, будто увидел давнюю знакомую. Смотрел-смотрел, а потом кивнул ей и раздвинул губы в улыбке.

Ангелина немного удивилась и поняла, что нервничает. Отчего бы? Ну, улыбнулся ей пожилой человек – что с того? Может, он всем улыбается. Приветливый и милый старикан.

Только вот не был он ни приветливым, ни милым. И глаза у него были колючие, и улыбочка акулья.

Она не стала возвращать ему улыбку и поспешно отвернулась.

Выходя на улицу, Лина, помимо воли, обернулась, чтобы посмотреть на старика в белом еще раз, однако стул, где он только что сидел, оказался пустым. Лина растерянно огляделась: этого человека не было ни возле барной стойки, ни за другими столиками. Спрятаться в небольшом полупустом зале негде, и тем не менее старик куда-то исчез. К тому же так быстро. Лина нахмурилась: не привиделось же ей?

Митя ждал на улице, и она поспешила к нему. На душе было неспокойно, и Лина подумала, что надо рассказать ему обо всем: наверняка Митя найдет рациональное объяснение. Но потом представила, как говорит, что увидела старика, а потом оглянулась – тот исчез. Митя, конечно, скажет, что он встал и вышел. И подумает, что у жены очередной заскок.

А если ему покажется, что заскоков чересчур много?

Если он решит, что хватит уже их терпеть?

Дорога к морю шла через торговые ряды. Здесь продавали всякий ширпотреб: надувные матрацы и круги, юбки, купальники, полотенца, сувениры, игрушки. Подальше торговали овощами и фруктами: продавцы махали газетами, отгоняя мух от винограда, черешни, сложенных горками помидоров, персиков и яблок.

Митя купил солнцезащитный крем, кепки, лежаки из материала, похожего на соломку. Лина в сотый раз мысленно обругала себя за непрактичность. Ведь это ей, женщине, полагается думать о том, чтобы им не напекло головы и было на чем лежать. Наверное, Мите все-таки тяжело с ней, она его раздражает, хотя он и не подает виду.

Тяжелые мысли отступили, когда они вышли к морю. Лина не обращала внимания на людей, ей не было дела, хорошо ли оборудован пляж и что под ногами – песок или галька. Значение имела только поражающая воображение Большая Вода.

Лина впервые попала на море, будучи уже взрослой. Она не наделяла его мистическими свойствами, не очеловечивала и не обожествляла. Знала, что море – это вода, очень много воды, которая таит, веками копит в себе немыслимую силу. За простым крылось сложное, за мелким – глубокое. Большая Вода – это мощь, неразличимая, но явственная, и когда Лина смотрела в морскую даль, ей казалось, что эта сила перетекает в нее.

Ясное, прозрачное чувство – такое, как любовь к Мите.

Они пробыли на пляже часа три. Грелись на солнышке, болтали, купались. В основном – купались. Митя прекрасно плавал. Лина смотрела, как его сильные руки взрезают волны, и старалась не отставать. Сама она тоже неплохо держалась на воде и отваживалась нырять, нацепив маску.

Там, на дне, она и увидела это.

Вода была прозрачная, они с Митей наблюдали за стайками маленьких рыбок, которые прятались между камнями, подбирали ракушки, разглядывали семенящих по дну кособоких крабиков. Потом Митя сказал, что хочет сплавать подальше, а Лина вновь нырнула и, оказавшись под водой, увидела то, что увидела.

Прямо перед ней была глубокая воронка. Лина могла поклясться, что секунду назад ничего такого на дне не было. Теперь вода помутнела, живность пропала, дно изменилось: вместо гальки появился песок. Лина хотела вынырнуть на поверхность, но вместо этого скользнула вглубь, будто что-то потянуло ее за собой. На самом дне она разглядела смутный силуэт.

Нечто темное деловито шевелилось, выкапывалось из песка, силясь выбраться наружу. Может, незадачливый ныряльщик чудом угодил туда и ему нужна помощь? Бессмыслица какая-то. Но даже если бы там действительно был утопающий, она все равно не смогла бы заставить себя протянуть к нему руку, попробовать вытащить. Лина заледенела, ужас струился по ее жилам. «Сейчас задохнусь!» – подумала она, не в силах пошевелиться.

Существо продолжало выбираться из песка. Лина поняла: если она увидит то, что так настойчиво лезет вверх, то потеряет рассудок. Она точно знала – существо старается не просто выкарабкаться. Хочет добраться до нее! Оно знает, что Лина застыла в двух шагах, парализованная и беспомощная.

Должно быть, она прилетела к морю, чтобы найти свою смерть. Может быть, у нее сердечный приступ, и умирающий мозг напоследок вызывает дикие галлюцинации. А может, все происходит на самом деле. Одно было ясно: еще немного, и ее не станет. Лина почти смирилась с этим, но кто-то обхватил ее за плечи и повлек ввысь. Спустя секунду она увидела рядом встревоженное Митино лицо, обхватила его руками и заплакала.

Митя вынес ее из воды, говорил что-то успокаивающее, гладил по волосам, целовал, а она тряслась, глотала слезы, цеплялась за него. Тогда он увел ее с пляжа, и уже по дороге домой Лина немного успокоилась и отогрелась. Они шли вдоль торговых рядов, потом мимо кафе и домов, и теперь Лине было неловко за свою истерику.

Муж рассказал, что уплыл недалеко, обернулся и увидел, что ее нет. Подождал немного, поскольку знал, что Лина собиралась понырять, но она не показывалась уже слишком долго. Он поплыл обратно и сразу увидел ее. Лина неподвижно зависла в воде с опущенной вниз головой, раскинув руки и ноги, как морская звезда.

– Рядом со мной… ничего не было? – спросила Лина.

– Нет, ничего особенного, – удивился Митя.

– Мне показалось…

– Ты испугалась чего-то?

– Мне показалось, что все изменилось. На дне появился песок, и там кто-то был! – Лина понимала, как это звучит, но не могла заставить себя замолчать. Ей требовалось выговориться, и хотелось, чтобы Митя успокоил ее.

– Никого не было, Ангёленок. Там мелко, если что, я бы заметил. Мне кажется, ты потеряла сознание. Что, если бы я уплыл, и ты утонула? – Он крепче обхватил ее за плечи и сказал, что больше никуда от себя не отпустит.

Лина знала, что муж прав: виновато меркнущее сознание. Если он ничего необычного не увидел, то ничего и не было. Ей померещилось.

И то, что она увидела в последний миг, перед тем как Митя ее вытащил, тоже почудилось. Рука, которая выбралась из песка. Полная, белая, на ногтях бежевый лак. И кольцо. Массивное обручальное кольцо. Кажется, такие называют дутыми, потому что внутри они полые. Лина сотни раз видела это кольцо на ее руке. И никак не могла увидеть здесь, в Локко, на морском дне, в глубине воронки. А если она вся – тоже там?..

Лина тряхнула головой. Довольно! Ей стало плохо: переутомление в дороге, смена климата, к тому же она перегрелась на солнце. Именно это и говорил Митя – у нее нет оснований не верить.

Сегодня они с Митей тоже собирались на пляж. А после – на экскурсию в Малый Самаш.

Муж вышел из ванной. Волосы его были влажными, на бедрах – полотенце. Он увидел, что Лина уже проснулась, и подошел к кровати.

– Доброе утро, Ангелёнок!

Митя хотел было сграбастать жену в объятия, но она ловко увернулась и несколько секунд спустя тоже стояла под тугими струями воды – в номере был отличный напор, как она и любила.

Чувствуя, как вода стекает по ее телу, Лина думала о том, что абсолютно, до капельки счастлива. Митя рядом, он принадлежит ей, не отвлекается на дела и требования назойливых клиентов.

Конечно, Локко необычное место, но это ее место. Она полюбила этот городок. Здесь ей настолько спокойно, что хочется остаться навсегда.

«Так и будет!» – раздался в ее мозгу чей-то голос.

Кому он принадлежит, Лина понять не успела.

Глава третья

Настоящая жизнь началась для Лины с поступлением в институт. Сколько себя помнила, она всегда рисовала, мечтая стать профессиональным художником.

То есть не так. Она могла быть либо художником, либо никем.

Поступила легко: в памяти не отложилось ни волнения, ни сомнений. Первым ярким, шокирующим впечатлением было осознание того, что большинство сокурсников мало интересует живопись. На факультете готовили художников-оформителей, специалистов по дизайну помещений и ландшафта, и все как один мечтали открыть собственное дело, стать модными дизайнерами. Хотели много зарабатывать, повыгоднее продавая те жалкие крохи таланта, которые Всевышний отпустил на их долю.

Ангелина хотела иного, и у нее не получалось это скрывать. В первый же семестр она прослыла чокнутой, чудачкой. У нее не было друзей, каждую свободную минуту она чиркала что-то в блокноте для зарисовок. Открывала рот, только если нельзя было промолчать. Угрюмая, тощая, как кочерга, нелюдимая девица. Над ней смеялись, ее сторонились и никуда не приглашали.

Впрочем, если бы кому-то и пришло в голову позвать Лину на дискотеку или в кино, она не смогла бы пойти: не было денег на развлечения и одежду. Доходы, включающие крошечную стипендию, зарплату уборщицы, редкие подработки верстальщицей в газетах или оформителем, уходили на краски, кисти, бумагу, холсты. На еду и то оставалось немного, но она давно привыкла скудно питаться.

Лина была кошкой, которая гуляла сама по себе. Вернее, Неуловимым Джо из старого анекдота: Неуловимый, потому что на фиг никому не нужен. Будь она при всех заскоках красивой девушкой, чудинка придавала бы ей обаяния. Но она была серой мышью, замарашкой в застиранных тряпках.

Только Митя сумел разглядеть в ней нечто особенное, и теперь люди говорили, что у нее есть стиль.

По правде говоря, Лина не сразу смирилась с тем, что на пьедестале ее ценностей произошла необратимая смена лидера. Она и сейчас знала, что может быть только художником, но также знала, что без Мити вообще не может быть. Вот в чем разница.

Митя заметил ее на открытии Летней выставки. Она к тому времени сдала экзамены, защитилась и вот-вот должна была получить диплом, а он окончил третий курс. Летнюю выставку придумал ректор, и это была удачная идея. Вскоре ректор сменился, и традиция умерла. Но в то время каждый выпускник мог представить зрителям свои творения, не более трех работ в любом жанре и стиле.

Лина выбрала свои любимые картины: «Навстречу», «Двое и дождь» и «Разделенные светом». Рассказывать, что там изображено, бессмысленно: это то же самое, что пытаться словами передать аромат или музыку. Конечно, втайне она надеялась, что Митя придет и заметит ее работы.

Поразительно, но так и вышло.

Он с одногруппниками и, как обычно, об руку с очередной красоткой шел по залу, скользя взглядом по развешанным на стенах картинам. Видимо, ему ничего не нравилось, он шептался с барышней, пересмеивался с друзьями и, наверное, думал, зачем его дернуло прийти сюда.

Линины картины висели возле окна, в углу. Поначалу Митя прошел мимо, но потом вернулся и принялся внимательно рассматривать каждое из полотен. Девица продолжала ворковать, поглаживать его по плечу, тянуть за руку – ей было скучно, не терпелось выбраться отсюда на улицу, но он не замечал – лишь неотрывно смотрел на картины. А Лине казалось, вернее, она знала, что он глядит ей в душу.

Сама она стояла возле стола организаторов. Притворялась, будто читает какие-то бумаги и не смотрит на Митю. Руки ее дрожали, внутри словно перекатывались тугие прохладные шарики. Она едва могла дышать. Ей казалось, в этот миг решается ее судьба.

Лину мучила мысль, что она плохо одета. Собственное отражение в зеркале казалось кошмаром. Зачем, зачем она не надела светлые фирменные джинсы! Утром лил дождь, и она побоялась заляпать грязью единственную приличную вещь в гардеробе, на которую копила полгода. Брюки смотрелись бы выигрышно: у нее стройная фигура и длинные ноги. Но она напялила цветастую юбку в пол. Эта юбка, вкупе с белой блузкой, украшенной разноцветной вышивкой, делала ее похожей на городскую сумасшедшую.

– Это ведь ты написала? – Оказывается, Митя подошел к ней.

– Что?

От волнения голос звучал отрывисто и резко.

– Те картины в углу – твои? Ты Ангелина Кольцова? – продолжал допытываться Митя, разглядывая ее.

– Если и так, что с того?

Хотела ответить спокойно, с достоинством, а получилось ершисто и при этом жалобно. Договаривая фразу, Лина чувствовала, как глупо она звучит. И покраснела, проклиная свою бестолковость. Почему она вечно все портит? Но Митя, видимо, ничего такого не думал.

– Не сердись. Я подошел сказать, что они великолепны. Ты очень талантливая. Извини, – спохватился он, – я Дмитрий. Шалимов.

Спустя два года Лина тоже стала Шалимовой. Судьба сделала ей царский подарок, и в минуты, когда хватало духу задуматься об этом, Лина спрашивала себя: что она потребует взамен?..

В Локко было куда пойти: переливались разноцветными огнями дискотеки, всю ночь были открыты караоке-бары, кафе и ресторанчики на набережной. По вечерам Лина с Митей отправлялись развлекаться.

Мите хотелось, чтобы жена как следует отдохнула, отвлеклась и расслабилась – и она твердо решила, что станет веселиться, чтобы ему угодить. Чтобы он думал, будто ее радует праздничная ночная курортная жизнь. Ведь любая нормальная женщина на ее месте была бы довольна, верно?

Хотя на самом деле Ангелина предпочла бы просто сидеть до позднего вечера на балконе в их номере, держать Митю за руку и даже не говорить ни слова, просто молчать, наслаждаясь тем, что он рядом, прислушиваясь к его дыханию. А потом, когда станет совсем поздно и захочется спать, идти в комнату, ложиться в постель, любить друг друга, а после мягко погружаться в глубины сна, тесно прижавшись к Мите, как рыбка-прилипала.

Впрочем, в день приезда Лине хотелось сходить куда-нибудь поужинать с мужем. Это казалось романтичным, а близость к морю добавляла очарования. В тот вечер Лина надела светлое платье с широкими бретелями и красным кожаным ремешком и красные босоножки. Они решили выпить вина и поесть шашлыков и остановили выбор на заведении под незатейливым названием «У моря».

Почти все столики здесь оказались заняты. Но Лина прислушалась к себе и поняла, что это ей даже нравится. Неожиданно, конечно. Обычно она чувствовала себя неловко на людях, но сейчас все было иначе. Было здорово сидеть вот так, с Митей, смотреть на величавую морскую гладь, потягивать ароматное вино, пахнущее малиной, слушать музыку.

– Рада, что мы здесь? – Она видела, что на дне Митиных глаз притаилось опасение. Бедный, устал постоянно ждать от нее чего-нибудь этакого.

– Конечно. Прости меня за сцену на пляже.

– Скажешь тоже! Какая сцена? Только ты способна извиняться за обморок! – Он поцеловал Лину в кончик носа. – Будешь еще шашлык?

– Нет! Куда мне! У них порции для великанов.

– Значит, я и есть великан, потому что мне не хватило. Возьму еще, а ты сиди и никуда не уходи!

Митя пошел к стойке, возле которой пожилой мужчина нанизывал на шампуры куски мяса.

Лина задумчиво смотрела на мужа, видела, как другие женщины оборачиваются ему вслед, разглядывают тайком от своих мужчин. «Смотрите сколько хотите, все равно он мой!» – подумала она. Но гордость, как обычно, сменилась боязнью и ревностью. Лина прикрыла глаза и сделала большой глоток, запрещая себе думать о плохом.

А когда открыла глаза, рядом сидел старик. Тот же самый, что и тогда, днем, в «Подсолнухах». Рука у нее дернулась, вино выплеснулось на стол.

– Здравствуй, Ангелина! – произнес странный человек и снова улыбнулся неприятной улыбкой, оголив ровные белые зубы. Слишком белые и слишком ровные, чтобы быть настоящими.

– Откуда вы знаете мое имя?

– Отличный вечер, дорогая! Тебе ведь нравится, не так ли? Вот и славно. Развлекайся. Должен сказать, у тебя будет много вечеров в Локко. Я даже позволил бы себе заметить, бесконечно много, – проговорил старик и снова оскалился.

На нем была все та же, совершенно неуместная одежда: деловой костюм, сорочка и галстук. Гладко зачесанные назад седые волосы забраны в хвост.

– Кто вы такой? Почему вы меня преследуете? – Ее голос заметно дрожал.

– Боюсь, мне уже пора. Было приятно повидаться с тобой, дорогая. Желаю приятно провести время. До встречи.

Он поднялся и аккуратно задвинул за собой стул. В этот момент к столику подошел Митя. Старик коротко глянул на него и проговорил:

– Прошу простить, Ангелина, я спешу.

Через мгновение он смешался с толпой. Лина смотрела на Митю, который уселся рядом и наполнил бокалы. Он казался спокойным, лишь слегка удивленным.

– Кто это? Вы что, знакомы?

– На редкость неприятный тип. Впервые в жизни его вижу! – громче, чем следовало, ответила Лина.

«Второй раз, если быть точной», – подумала она. Но Мите этого знать необязательно.

– «Его»? Почему ты сказала – «его»?

– А как надо было сказать? Какой-то старик уселся тут и заговорил со мной! Назвал меня по имени, представляешь?

– Один из нас, похоже, перебрал. – Митя выглядел озадаченным.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что здесь была женщина. И она не сидела, а просто стояла рядом, а потом развернулась и ушла. Но никакого старика.

– Как это? – От удивления Лина приоткрыла рот. – Какая женщина? Здесь был старик, в костюме! Я говорила с ним, и он сказала, что…

– Тихо, не волнуйся так! Здесь темновато, и, возможно… Ладно, забудем. Я хочу предложить тост за самую удивительную, прекрасную и талантливую девушку в мире.

Остаток вечера Лина помнила смутно. Она много пила, стараясь успокоиться, забыться, и, в конце концов, ей это удалось. Смеялась, говорила больше обычного, раскованно танцевала. Митя хохотал, ел шашлык и был доволен, что она ведет себя как самая обычная подвыпившая женщина.

Ближе к концу вечера Лине захотелось в туалет, она поднялась и направилась к выходу из зала. В холле, возле двери в уборную, стояла Мария – повариха, хозяйка «Подсолнухов». Женщина смотрела серьезно и сосредоточенно. Читалось в ее взгляде еще что-то особенное – как и днем, но Лина опять не смогла понять что.

Лина приветливо кивнула и хотела пройти мимо, но Мария схватила ее за руку.

– Ты видела его? Говорила с ним? – спросила Мария.

– Кого? – машинально переспросила Лина, хотя сразу сообразила, кого имела в виду повариха.

– Люди, которые сидели рядом с вами там, в зале… Они говорили, ты сказала мужу, что видела старика! Это правда?

– Кто сказал? Какое это вообще имеет значение?

У Лины кружилась голова, перед глазами все плыло. Они не могла понять, что от нее нужно этой женщине. Круглое лицо, круглые совиные глаза… Ангелина почувствовала, что вот-вот рассмеется, но в следующий момент ей стало не до смеха, потому что Мария сказала:

– Это смерть. Почему-то все думают, что смерть – это старуха с косой, но только здесь, в Локко, мы знаем, что это старик. Он носит белый костюм, белый, как саван, и улыбается. От его улыбки пахнет можжевельником. В Локко так всюду пахнет. Это запах смерти…

Дверь туалета открылась, появилась девушка в коротком синем платье с блестками. Ангелина вырвала руку, оборвав Марию на полуслове, и бросилась внутрь, защелкнув хлипкий замочек.

Когда выходила обратно, поварихи уже не было.

Или ее вообще никогда здесь не было? Позже Лина никак не могла решить, видела ли она Марию, или та ей только почудилось спьяну. Все-таки она сильно перебрала. Да и Мария, когда Лина с Митей после приходили обедать в «Подсолнухи», ничем не давала понять, что они виделись еще где-то, за пределами ее ресторана. И говорили о таких странных вещах.

В конце концов, Ангелина уверилась, что той встречи не было. И некоторое время искренне продолжала так считать.

Домой в тот первый вечер в Локко они с Митей вернулись за полночь, долго занимались любовью, хотя ей было сложно сосредоточиться на своих ощущениях: комната вертелась перед глазами, хотелось спать.

Среди ночи Лина проснулась. Ее тошнило, голова болела. Митя спал, и она потащилась в туалет, стараясь не потревожить его. Там ее долго и мучительно рвало, но зато стало легче: противная муть отступила. Лина выпила таблетку от головной боли и вернулась в кровать.

Постепенно боль тоже перестала ее терзать, но заснуть не получалось. Лина знала, что ей необходимо выспаться, иначе она весь день будет как вареная, но сон не шел. Было почти пять утра, когда проснулся Митя. Он тихонько встал и направился в ванную, а она сделала вид, что спит. Его возвращения Лина не дождалась, потому что вправду заснула.

Глава четвертая

Потом были несколько чудесных дней. Напугав Лину по приезде, Локко вдруг сделался ласковым и податливым. Потом она поняла, что это способ усыпить бдительность, заставить расслабиться, чтобы наброситься с новой силой.

На пятую ночь Лина услышала голоса.

Проснувшись, она услышала, что во дворе играют дети. До ее слуха донесся топот маленьких ног и звонкий хохот, словно ребятишки носились друг за другом.

Она открыла глаза и некоторое время лежала, пытаясь привыкнуть к темноте. Митя крепко спал, его рука лежала поперек ее тела. Тяжесть этой руки, запах Митиных волос были защитой от неведомого. Можно было попытаться не обращать внимания на страшное, постараться снова заснуть.

Почему она сразу подумала про страшное? Ведь это были всего лишь маленькие дети. Но сна не было ни в одном глазу, а в голове почему-то крутилась мысль: это началось.

Она осторожно, чтобы не разбудить ненароком мужа, убрала его руку и встала с кровати.

С балкона ничего разглядеть не получилось, и Лине пришлось выйти из номера и спуститься во двор. Ступеньки лестницы уводили вниз, Лина будто спускалась на дно воронки. Некстати вспомнилась белая рука с дутым кольцом, очертания фигуры в песке. Лина вытерла вспотевшие ладони о ночную рубашку.

Во дворе было темно. Свет фонарей выхватывал из мрака кусочки обстановки: край скамьи, угол цветника, участок дорожки. Слышен был стрекот насекомых – сверчков или, может, цикад. Ангелина ступала осторожно, стараясь не шуметь, и шаг за шагом детский смех и голоса приближались, наплывали из глубины двора.

Она пересекла внутренний дворик, свернула к бассейну и тут увидела их. Мальчик лет шести и девочка чуть постарше сидели на бортике, болтая ногами. Они тихо разговаривали и время от времени принимались смеяться призрачным русалочьим смехом.

Лина стояла и смотрела на них, а они не замечали ее присутствия.

Позже, вернувшись в номер, она скажет Мите, что постояла, посмотрела и ушла. Она солжет. Ей уже доводилось врать мужу – это было необходимо. Как и в этот раз.

Правда же состояла в том, что дети были не одни.

С ними была Наталья Михайловна – хозяйка гостевого дома. Она сидела, обнимая детей за плечи, поглаживая их по головам, и говорила им что-то. Слов не было слышно: вблизи звуки почему-то оказались менее отчетливыми, чем из комнаты, они словно размывались, таяли в воздухе, превращались в отголоски эхо.

Потом мальчик – шустрый ребенок, которому надоело сидеть на одном месте, – вскочил и побежал к детской площадке. Девочка немедленно рванулась за ним. Наталья Михайловна попыталась удержать ее руку, привлечь малышку к себе, но та нетерпеливо вырвалась и бросилась за своим другом. Женщина встала и побрела следом.

Лина смотрела на эту троицу: мальчик добежал до горки, девочка остановилась возле качелей, собираясь покачаться, Наталья Михайловна шла чуть поодаль. Вроде бы в происходящем не было ничего необычного. Кроме того, что дело было ночью.

Но потом фигуры детей внезапно начали таять. Лина поняла, что видит сквозь тело мальчика горку, немного правее – карусель и невысокий заборчик. Девочка тоже исчезала, растворялась в ночном воздухе.

Наталья Михайловна хрипло закричала – крик ее теперь был хорошо слышен – и бросилась к девочке, хотела схватить малышку, но не успела, беспомощно царапнув пальцами по железу. Цикады продолжали стрекотать, но иллюзорных детских голосов уже не было слышно.

Они пропали, как и их маленькие обладатели.

Детей во дворе больше не было.

Некоторое время Лина стояла, застыв на месте, слишком потрясенная, чтобы уйти. Наталья Михайловна отвернулась от обезлюдевшей площадки и заметила ее. Хозяйка подходила ближе, шаркая ногами, и молчала. Руки ее висели вдоль туловища, как поникшие ветки. Подойдя почти вплотную, женщина прошептала:

– Видела их?

Лина кивнула и тоже шепотом спросила:

– Кто это?

– Моя дочь. И племянник. Мы приехали сюда отдыхать. Давно. – Наталья Михайловна заговорила громче.

Ангелина ждала, что она еще скажет.

– Они утонули двадцать два года назад.

– Уто… что? – выдохнула Лина, не желая верить тому, что слышит.

– Штормило. А они не послушались. Катенька так плавать любит… Любила… Мы с сестрой, матерью Толика, сидели на берегу и не успели. Просто не успели.

Она снова замолчала, и Лина не выдержала:

– Если они умерли, как тогда… Что это было?

Наталья Михайловна вздохнула. Вскинула руки к голове, поправила волосы.

– Раз ты видела, значит, один из вас тоже, – безжизненным голосом произнесла она непонятную фразу.

– Что – тоже?

– Некоторые люди приезжают в Локко, чтобы остаться тут навсегда. Не спрашивай почему. Я не знаю – и никто не знает.

– А почему вы не уехали после того, как… – Лина запнулась.

– Не понимаешь? – грустно усмехнулась Наталья Михайловна. – Где тебе понять… Детей-то ведь нет у тебя?

Ангелина промолчала, не отрывая взгляда от собеседницы.

– Я так и думала. Мы с сестрой продали все, что у нас было. Родом мы из Мурманска. Лена от мужа ушла – он так и не понял… Или не простил, что она не углядела за Толиком. А у меня мужа и не было: Катюшин отец нас бросил, ей еще года не исполнилось. Переехали сюда, чтоб ждать, когда можно будет их увидеть. Они же где-то здесь, совсем рядом, показываются иногда. – Женщина оглянулась по сторонам, словно ожидая вновь увидеть Катюшу и Толика. – Мы любим – и вытягиваем их оттуда, где они теперь. Так делают многие, у кого Локко забирал любимых. Не все, конечно, но многие. Те, кто не хочет расставаться.

Лина обхватила себя руками, но не потому, что озябла – холода она почти не чувствовала. Просто должна была убедиться, что сама еще реальна.

– Откуда вы узнали об этом?

Наталья Михайловна пожала плечами.

– Все, кто здесь живут, об этом знают. Нам рассказали, когда дети… – Она умолкла на полуслове.

– А ваша сестра – где она?

– Умерла два года назад, – вздохнула женщина.

– Она тоже возвращается?

– Нет, – хозяйка покачала головой, – она была не из тех, кто нужен Локко. Она просто умерла – и ушла. Знаешь, что убивает меня? – Наталья Михайловна в упор посмотрела на Лину. – Что самое страшное? Я тоже умру – и там мы с Катенькой уже никогда не встретимся.

Поднявшись к себе, Ангелина ничего не сказала Мите. Ей хотелось хотя бы ненадолго оградить любимого мужа от всего этого ужаса. Она должна была! Сама Лина почему-то сразу, безоговорочно поверила тому, что увидела той ночью и услышала от Натальи Михайловны. Видимо, что-то в глубине ее души знало: когда-нибудь, рано или поздно, нечто подобное должно с ней случиться.

Поверила – и при этом не лишилась разума. Однако Митя был другой. Он мог отреагировать иначе. Такие вещи запросто могли разрушить, изуродовать его сознание, пробить брешь в восприятии мира. Вернувшись в номер, Лина увидела, насколько сильно он напуган чем-то. И не хотела пугать еще сильнее.

Но, желая уберечь Митю, Лина прекрасно понимала, что он все равно узнает. Узнает, когда столкнется с чем-то необъяснимым сам.

Так и случилось. Вскоре муж тоже увидел их. Там, в «Подсолнухах», он наткнулся на то, что пошатнуло его веру в правильность и незыблемость всего существующего, в собственную нормальность. А встреча с мертвыми пилотами подкосила ее бедного Митю окончательно.

Лине было жаль мужа, жаль настолько, что все внутри ныло, разрывалось и болело. Она даже предложила ему уехать, хотя и знала уже, что ничего не выйдет. Ангелина ничем не могла помочь Мите. Он страдал, потому что не понимал того, что понимала она.

Правда открылась ей раньше – она жила в глазах Натальи Михайловны.

Любовь – вот был ответ. Локко выбрал ее, поманил к себе, потому что она слишком любила Митю. И с этим уже ничего не поделаешь. А он любит ее, поэтому останется тут, чтобы ждать.

Должен остаться.

Конечно, Лина боялась того, что должно случиться. Будет ли это больно или нет? Прекрасно или отвратительно? Быстро или медленно? Прочувствует ли она переход – или для нее все останется неизменным: то же море, те же горы?

Но к страху примешивался восторг. Она ощущала, что только здесь, в Локко, ее настоящий дом. Единственное место, где ее по-настоящему ждали, где она нужна.

И что так было всегда.

Глава пятая

Давным-давно жила-была на свете маленькая девочка. Хорошенькая и милая. Мама с папой очень любили ее. Любили и хотели, чтобы дочка знала: она самая лучшая, самая чудесная девочка на всем белом свете. Мама постоянно называла дочку ангелом. И даже имя ей дала ангельское.

У мамы был прекрасный голос, и она каждый вечер пела дочке колыбельные. Девочка настолько привыкла засыпать под ее пение, что, когда мама не смогла больше петь ей на ночь, на долгое время вообще перестала спать.

Позже, когда девочка подросла, ее часто мучила бессонница, и доктора стали давать ей таблетки, чтобы вернуть пропавший сон, но лекарства помогали плохо. И еще сны… Сны больше никогда не были яркими и волшебными, они стали невзрачными, как черно-белые фильмы, и часто страшными. Кошмары были такими жуткими, что она просыпалась от собственного крика, а подушка была мокрой от слез. Самым ярким из кошмарных снов был тот, который она однажды увидела наяву, вернувшись из школы.

Девочка тогда училась в первом классе, и каждое утро мама заплетала ей косички или делала хвостики, и непременно повязывала пышные белые банты. Другим девочкам банты разрешали носить только на праздники, но она, так всегда говорила мама, была особым ребенком. Сколько себя помнила, девочка умела рисовать живые картинки. Люди глядели на них и в один голос спрашивали: неужели маленький ребенок может так хорошо рисовать?!

Когда наступил страшный день, самый страшный в жизни, девочка даже не поняла этого. Утром все было как обычно: мама помогла ей собраться, проводила дочку в школу, а сама отправилась куда-то по делам. В магазин, быть может. Или в салон красоты. Или на выставку. На службу, как другие мамы, она не ходила. Девочкин папа был Большой Начальник, и поэтому маме не надо было работать.

Уроки в школе закончились, и девочка пошла домой. Настроение у нее было отличное: она хорошо училась, и все в школе ее любили. Наверное, потому, что она красиво рисовала. А может, из-за папиной Большой Должности. У нее всегда были красивые вещи, и она охотно делилась ими с подружками.

Школа была совсем рядом с домом, прямо во дворе, и девочка часто возвращалась оттуда одна. Если мама не пришла за ней, значит, нужно идти домой самостоятельно – так они договорились.

Девочка вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. До того момента, пока не переступила порог, она все еще была беззаботной малышкой, всеобщей любимицей. Девочке оставалось быть такой совсем недолго – ровно до того момента, пока не заглянула в ванную, но девочка об этом не подозревала. Если бы знала, то лучше и не заходила бы туда никогда. Но она ничего не знала, ничего не боялась и спокойно зашла помыть руки после улицы, как учила мама.

Зашла – и увидела. И в первый момент не поняла, что видит.

С потолка свисал человек. То есть сначала девочка решила, что он стоит, только как-то странно и неправильно. Но потом разглядела, что его ноги не достают до пола. На этом человеке почему-то был папин синий костюм и папина любимая голубая рубашка в мелкую полосочку. И даже папин галстук, только повязан он был не так, как положено.

После девочка увидела, какое у того человека страшное лицо: раздутое, багровое, а изо рта вывалился толстый шнурок. Она услышала, как кто-то тоненько, пронзительно вопит, захлебывается криком вдалеке, и не сразу поняла, что это кричит она сама.

Все последующие дни выпали из памяти девочки – такое с ней и дальше будет иногда случаться, но только в тот, первый раз отключение было абсолютно полным. Она не помнила ни похорон отца, ни людей, которые приходили к ним в дом, ни того, что несколько дней у них жила бабушка, папина мама, что приходила папина сестра, тетя Оксана.

Когда девочка пришла в себя, оказалось, что прошло уже две недели с того дня, как умер папа. И все эти две недели она, оказывается, ходила, и говорила, и делала что-то, что ей велели.

Мир, в который она вернулась, был совсем другой, ничуть не похожий на тот, в котором она жила прежде. В этом, новом, мире у мамы было отстраненное, пустое лицо. Она почти перестала замечать девочку, словно и вовсе позабыла, что у нее есть дочка с ангельским именем. Мама больше не повязывала ей нарядных бантов, не провожала в школу и часто даже забывала приготовить поесть.

Девочка слышала, как люди шептались, что мама «сломалась». Она не могла понять, как это: вроде бы ломаться могут только игрушки. Но все же это была правда: внутри у мамы действительно сломался какой-то важный механизм. Ее голова теперь была почти всегда опущена, плечи – тоже, будто что-то давило на нее сверху или тянуло вниз. Глаза больше не блестели, и улыбаться мама почти разучилась. Зато у нее появилась привычка сидеть каждый вечер в гостиной и пить пахучее вино из большого бокала на тонкой хрупкой ножке. Потом, правда, бокал разбился, и на смену ему пришел стакан.

Никто больше не любил девочку и в школе. Подружки и друзья сторонились ее, потому что теперь она была дочкой не Большого Начальника, а самоубийцы. И преступника.

Девочка узнала, что ее папа, оказывается, поступал очень плохо: брал чужие деньги и проигрывал их. Когда папы не стало, выяснилось, что он был должен многим людям и банкам, поэтому все, что у них было, забрали за долги: машину, загородную дачу и большую красивую квартиру. А мамины украшения пришлось продать.

Они с мамой переехали в другую квартиру, тесную и маленькую. Девочка стала ходить в другую школу, потому что за ту, прежнюю, нечем было платить. Но этому девочка была даже рада, потому что не хотела ходить в свой класс, где у нее теперь не осталось друзей. У нее вообще больше никогда не было друзей: не появились они ни в новой школе, ни потом.

Теперь маме стало нужно ходить на работу – жить им было не на что. Вот только ее никуда не хотели брать. Институт она бросила, даже трех курсов не окончив. И никем никогда не работала, поэтому опыта, который от нее требовали, взять ей было негде. Маму готовы были принять только в магазин или на рынок, но она боялась, как сама говорила, связываться с деньгами. Она думала, что обязательно перепутает что-то, потеряет или у нее украдут и потом придется выплачивать больше, чем удастся заработать.

Поэтому маме оставалось только пойти в уборщицы, и она пошла, но постоянно жаловалась и расстраивалась. Мама теперь часто плакала – почти каждый день. Переживала, что превратилась в поломойку, что все красивые колечки и сережки, шубки и нарядные платья у нее отобрали, а те, что оставили, валялись без дела в шкафу, потому что надеть их было некуда.

Она больше не пела колыбельных на ночь своей дочке – вместо этого рассказывала ей, как взрослой, что жизнь жестока и несправедлива, а они слишком слабые, чтобы сопротивляться. Мама не понимала, как ей жить дальше, и девочка тоже не понимала. Так они и засыпали, обняв друг друга, а потом просыпались, шли нехотя с утра на работу и в школу, и так и продолжали ничего не понимать…

Иногда приходила бабушка, но от этого было еще хуже. Девочка слышала, как бабушка – седовласая, высокая, с мощным торсом и громким голосом – кричит на худенькую маму, обзывает ее никудышной, безответственной, неприспособленной. А мама тихонько плачет и просит прощения. Девочке всегда казалось, что бабушке нравится говорить маме обидные и злые слова, нравилось, как мама вздрагивает и вжимает голову в плечи.

Обычно бабушка, всласть отругав маму, оставляла ей на полочке в прихожей деньги. Даже в руки не давала, как будто брезговала прикоснуться. Оставляла и говорила всегда одно и то же:

– Вот, возьми… Ребенка хоть покорми.

Как будто сделала то, зачем приходила – что-то не очень хорошее и доброе, и оставляла плату за это.

Однажды бабушка крикнула маме:

– Это на тебя, на твои шмотки ему нужны были деньги! Все из-за тебя, все! Это ты его убила! Да лучше бы ты сама умерла, от тебя все равно никакого толку!

Мама ахнула и прижала руки к лицу. А девочка, которая стояла рядом и все это слышала, испугалась. Выходит, бабушка хотела, чтобы у мамы было синее страшное лицо, чтобы мамы вообще не стало? От страха девочка завопила, как тогда, в тот страшный день, и набросилась на бабушку с кулаками. Мама еле-еле оттащила ее от бабушки, а та ушла, не оставив в этот раз денег, и долго потом не появлялась.

Между тем, жилось маме с дочкой все тяжелее. Папиных долгов теперь не было, но появлялись новые, потому что заработать столько, чтобы им хватало на двоих, мама не умела. К тому же так и продолжала пить по вечерам вино с противным кислым запахом и утром иногда настолько плохо чувствовала себя, что не могла идти на работу.

Поэтому из маленькой квартирки им пришлось переехать в комнату. Но ужаснее всего были не теснота и убожество нового дома. Не исчезновение со стола всех привычных и вкусных блюд. Не то, что одежду теперь приходилось носить некрасивую и дешевую. И не то, что у них появились новые соседи, неумные и неопрятные люди, с которыми приходилось делить ванную, туалет и кухню.

Самым страшным было то, что творилось с мамой. Неуклонно, постоянно она менялась, и перемены эти пугали девочку. Выпивая вечерами, мама принималась вслух разговаривать с отцом. Упрекала его в том, что он оставил их в нищете, жаловалась, ругала, плакала и – спрашивала.

Спрашивала, что ей делать, как жить дальше и растить их дочку.

Спрашивала – а после прислушивалась, будто он отвечал ей. И кивала, и уточняла, и снова задавала бессмысленные, чудные вопросы…

Умерший муж говорил с ней – в это мама со временем поверила безоговорочно. А вслед за ней поверила и девочка.

И вот однажды (к тому моменту со смерти отца прошло уже больше двух лет, и девочка училась в третьем классе) мама сообщила дочери радостную весть: они с отцом наконец-то решили, как им следует поступить!

Все оказалось очень просто – и как это они прежде не додумались, недоумевала мама. Им с девочкой просто-напросто нужно отправиться вслед за папой! Там, где он сейчас, хорошо и легко, и он ждет их. Они снова будут все вместе, и у них вновь появится большой красивый дом и много прекрасных вещей. И маме будет не нужно отскребать от грязи полы и носить потрепанные вещи. Она снова превратится в молодую и красивую женщину, примется вечерами петь своему ангелочку колыбельные песни. Все как раньше!

Девочка не поняла, как им попасть туда, к папе. А мама погладила дочку по голове и объяснила: им всего лишь нужно умереть. Все очень, очень просто, проще не бывает. Девочка заплакала – умирать она не хотела.

То есть, конечно, туда, где сейчас живет папа, отправиться ей хотелось – здесь было слишком уж плохо и становилось только хуже. Но вот смерть… Умереть означало оказаться на трубе, с удавкой на шее, со страшным, искаженным болью лицом. «Что ты, – успокоила мама, – мы сделаем это иначе. Гораздо легче и лучше. Папа подскажет нам, как именно».

С того дня мама повеселела и даже похорошела. Папа пока не говорил, как именно им стоит уйти из жизни. И мама день за днем ждала, радостно, как ребенок, предвкушающий подарки ко дню рождения, перебирая варианты – отравиться таблетками, выброситься вместе из окна, прыгнуть с платформы под поезд…

Теперь маме не нужно было ломать голову над тем, что они с девочкой станут носить зимой, переживать, что у туфель отвалилась подошва, что не на что купить нормальной еды. Все снова стало просто и легко. Ведь несколько дней, в крайнем случае, недель – и все закончится.

Но девочка ужасно боялась того, что им предстоит. Она почти перестала кушать, разве что в школе, потому что мама запросто могла подсыпать ей что-то в еду. Она страшилась ходить с мамой по улице, потому что та могла толкнуть дочь под машину.

Однажды ночью девочка проснулась и увидела, что мама стоит возле раскладного кресла, которое служило дочери кроватью, и пристально глядит на нее. Возможно, мама решала, не задушить ли дочь подушкой. Это было настолько страшно, что и спать девочка теперь тоже боялась.

Жизнь, которая и прежде была нелегка, теперь стала невыносима. Девочка не могла ни есть, ни закрывать глаза по ночам. Выходить из дому она боялась, но и оставаться в их комнатенке тоже было невозможно. Она дрожала от ужаса сутки напролет и почти не соображала от страха. Мама ничего этого не замечала – ей было о чем думать и с кем говорить. Работу она бросила и целыми днями сидела в продавленном кресле возле окна и обсуждала с отцом то, как прекрасно они все скоро заживут, что станут делать, где побывают и кого повидают.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но однажды снова пришла бабушка. Мама не обратила на нее ни малейшего внимания, чего никогда ранее не случалось. Она сидела на своем любимом месте со стаканом дешевого пойла в руке и вела привычную беседу с умершим мужем.

Бабушка взглянула на прозрачную, бледную от голода и усталости внучку, и в этом взгляде застыли сильнейшее потрясение и страх. Она спросила, давно ли продолжается этот кошмар, а девочка не выдержала и разрыдалась.

Надо отдать бабушке должное, действовала она решительно. Девочка с того дня перебралась жить в квартиру бабушки, где еще жила незамужняя бездетная тетя Оксана. Их с мамой комнатенка была продана – и после девочка даже не могла вспомнить, где она находилась. Не помнила ни дома, ни улицы.

Девочка стала ходить в другую, уже третью по счету школу.

А маму отправили в лечебницу для душевнобольных, где она умерла меньше чем через год. Похоронили несчастную за счет государства – бабушка отказалась забирать тело снохи, а больше было некому.

Девочка ни разу не пришла навестить мать в больницу и понятия не имела, где находится ее могила. Спустя годы она с трудом могла воскресить в памяти голос и внешность мамы. Правда, иногда, очень-очень редко, видела ее во сне: там она была молодой и красивой, и папа нежно обнимал ее плечи. Видимо, они все-таки встретились: отец ждал ее и дождался.

Но, просыпаясь, девочка никогда не могла вспомнить своих снов.

Глава шестая

Митя убежал искать машину, а Лина послушно отправилась наверх, зашла в номер. Вещи собирать не стала – зачем? Им не уехать из Локко, она это точно знала.

Комната купалась в лучах солнца, окно было открыто, и ветер перебирал занавески, словно гитарные струны.

Ангелина передвигалась по комнате легко, как балерина, точечно, едва заметно касаясь мебели и стен. Вышла на балкон и принялась бездумно смотреть вперед. Скоро должно что-то произойти – она чувствовала это и предвкушала, как в новогоднюю ночь.

Вот открылась калитка, во двор вошли Артур с женой. Одновременно улыбнулись и замахали ей руками, как пловцы-синхронисты. Лина улыбнулась в ответ, постояла еще немного и вернулась в комнату.

Зашла – и замерла, наткнувшись взглядом на предмет, которого здесь не было минуту назад. И не могла быть никогда, никогда!

На прикроватном столике лежало обручальное кольцо. Дутое, желтое, толстое, как палец, который оно раньше украшало. Женщину, что носила это кольцо, не снимая, большую часть жизни, клали в гроб, опускали в могилу, засыпали землей вместе с ним.

Там оно и должно было оставаться, хотя палец, как и все тело, наверное, уже рассыпался в прах.

Но теперь кольцо лежало на столике, тускло поблескивая на солнце.

Лина подошла ближе. Кольцо казалось чем-то вроде мерзкого червя, ядовитого гада, готового вонзить зубы, если она до него дотронется. Но желание прикоснуться было сильнее ее – и Ангелина потянулась к кольцу. Взяла в руки.

Оно было прохладное и тяжелое, приятное на ощупь. Внутри гравировка. Лина отлично знала, что именно там написано, но зачем-то поднесла золотой ободок к глазам, готовясь прочесть: «Нине с любовью от мужа». Свекровь овдовела рано, но продолжала любить мужа, хранить ему верность и носить обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки.

Только теперь надпись была крупнее, чем помнила Лина. И слова были совсем другие. Корявыми, неровными буквами было нацарапано: «Будь проклята, гадина!»

Ангелина ахнула, выронила кольцо, и оно весело запрыгало по полосатым плиткам пола, покатилось в сторону шкафа. Лина закрыла лицо руками, а когда осмелилась убрать ладони от глаз, то увидела, что кольцо исчезло.

Пропало, как мертвые дети или погибшие летчики.

Лина застыла посреди комнаты, и ей показалось, что опять наступил тот день. Она редко вспоминала о нем: сделала то, что должна была сделать – и постаралась забыть, вымарать из памяти. По-другому поступить было нельзя: иначе они с Митей не были бы сейчас вместе.

Рассказать ему обо всем она, разумеется, не могла. Он не сумел бы понять, насколько это было необходимо. И того, что она пошла на все только ради них, тоже не понял бы.

Ангелина была привязана к Нине Сергеевне, как к собственной матери. Были даже моменты, когда ей казалось, что это и есть ее мать – такая, какой была до смерти отца. А потому сделать то, что было необходимо, оказалось сложнее, чем она думала.

Свекровь тоже любила Лину, считала ее беспомощной и слабой, бросалась на помощь по первому зову, опекала, заботилась, как о собственном ребенке.

Когда Нины Сергеевны не стало, Митя горевал о ней, и Лина горевала. Его горе было незапятнанным, а потому должно было с годами превратиться в тихую грусть. Отвалиться, как детская болячка на коленке, оставив на память крошечный белый шрам.

А ее горе было в сотни раз горше! Лина была хирургом, который вынужден вскрывать чужую плоть, причинять боль, чтобы исцелить, спасти жизнь. И ради спасения жизни – их с Митей совместной жизни – Лине пришлось взять на себя все: и вечную вину, и боль, и страх.

Митю с матерью не просто связывало кровное родство, ближе которого не бывает. Он не только был частью ее, выйдя однажды из материнского чрева, соединенный с ней пуповиной. Они были близки духовно – и тем самым соединены еще крепче.

Мать начинала фразу – Митя заканчивал. Им казалось смешным одно и то же, и суждения обо всем у них были схожие. Они любили одинаковые фильмы и книги. Он шел к матери за советом, любил с ней разговаривать – и когда они принимались вести свои бесконечные беседы, Лина чувствовала себя одинокой. Лишней. Ей хотелось начать колотить посуду, чтобы привлечь их внимание, обращенное друг на друга.

Но Лина сдерживалась. Ведь если бы она это сделала, мать и сын посмотрели бы на нее с одинаковым выражением на лицах.

Это было невыносимо, изводило ее, не давало спокойно жить. Лина чувствовала, что Митя не принадлежит ей целиком. Часть его души всегда закрыта от нее! Она хлестала себя по щекам, пытаясь сосредоточиться, рисовала в блокноте, который прятала в ящике для белья, наматывала бесконечные круги по комнате, чтобы успокоиться. Но день ото дня становилось только хуже.

А если однажды Нина Сергеевна решит, что Лина не пара ее сыну? Ангелина точно знала: когда-нибудь наступит тот черный день, когда это обязательно произойдет. В ее жизни все всегда заканчивалось плохо – даже то, что хорошо начиналось. Она недостойна счастья – никчемная, неумелая, замкнутая девица с темным прошлым.

Лина говорила всем, что ее воспитывала сначала бабушка, а потом, когда бабушка умерла, – тетка, так как родители разбились в автокатастрофе. Лина лгала, но люди верили, сочувственно кивали. Нина Сергеевна тоже кивала. Но запросто, в любой момент, могла решить покопаться в той полузабытой истории. И тогда наружу вылезла бы зловонная, мерзкая правда. Свекровь узнала бы, что Лина – дочь преступника, самоубийцы-висельника и жалкой сумасшедшей пьянчужки.

Разве такая женщина должна находиться рядом с Митей? Разве она достойна ее сына?! Ангелина и сама прекрасно знала ответ. И Митя непременно прислушается к совету матери. Муж поразмыслит и бросит ее – вот чем все кончится. И с каждым днем эта вероятность становилась все более реальной.

Каждый раз, когда Митя возвращался с работы, когда он звонил ей по телефону, Лина сжималась, съеживалась и ждала, что он скажет: «Ты отвратительная лживая гадина! Убирайся из моего дома и из моей жизни!» Она почти слышала эти слова, они четко и ясно, раз за разом звучали в ее сознании.

Выход был только один. Только один… Лина знала: лишь это поможет им с Митей сохранить любовь. Поможет уберечь их от разрыва, от развода.

Нина Сергеевна мешала. А раз так, ей следовало уйти и оставить их в покое.

Решение было очевидным, однако Лина никак не могла составить план: у нее не получалось сообразить, что и как следует сделать. Когда она начинала обдумывать все, мысли путались, начинала болеть голова. Ее мучила бессонница, вернулись кошмары, и Лина, с великим трудом заснув, просыпалась, крича и плача, пугая себя и Митю.

Время шло, ничего не придумывалось, и Нина Сергеевна все чаще смотрела на нее с подозрением. Ее улыбка стала тонкой и многозначительной, а взгляд – лукавым. Лина была уверена: свекровь узнала, все разнюхала про нее! И вдобавок догадалась о ее планах – прочла по лицу, подслушала мысли. Скоро, совсем скоро она расскажет обо всем Мите, и тогда…

Все случилось вдруг, само собой. И оказалось гораздо проще, чем Лина могла предположить.

Они с Ниной Сергеевной постоянно забегали друг к другу в гости, потому что жили в одном доме на разных этажах. Митя купил квартиру в доме, где жила мама – как же иначе?

В день, когда все произошло, свекровь вздумала покрасить волосы. Вечером ей нужно было идти на юбилей к подруге, а ее парикмахерша, как назло, уехала в отпуск. Но Нина Сергеевна решила, что они с Линочкой и сами прекрасно со всем справятся – ничего страшного. Так она и сказала снохе. Ангелиночка художник, руки у нее чуткие, поэтому все отлично получится, тем более стрижка короткая.

Лина улыбнулась и согласилась – она всегда и во всем соглашалась и с Митей, и с его мамой. Кисточкой аккуратно намазала краску на волосы, надела шапочку для душа, намотала сверху полотенце.

А потом Нина Сергеевна захотела принять ванну. Почему бы и нет? Пока краска «схватывается», как она выразилась. Ангелиночка пусть идет к себе, отдыхает, а она поставит таймер и смоет краску через сорок минут.

И снова Лина улыбнулась и согласилась. Закрыла за собой дверь и ушла. Вернулась к себе, и тут как раз позвонил Митя. Они поговорили минут пять, а когда Ангелина положила трубку, то уже знала, что ей делать.

Тихо, никем не замеченная, она вернулась в квартиру свекрови. Если бы Нина Сергеевна еще не была в ванной, а расхаживала по квартире и спросила, зачем Лина вернулась, она просто сказала бы, что решила прийти и посмотреть, как легла краска, помочь уложить волосы. Или сказала бы еще что-нибудь – все, что угодно. Свекровь бы поверила.

Но старуха уже лежала в наполненной ванне. Дверь оказалась не заперта на задвижку, и это, несомненно, был знак судьбы. Лина осторожно заглянула внутрь и увидела Нину Сергеевну с тюрбаном на голове. Глаза блаженно прикрыты, в воздухе растекается нежный ванильный аромат: запах ее любимой пены для ванны.

Рядом, на стиральной машине, – сотовый телефон: свекровь, как и собиралась, поставила таймер, чтобы вовремя смыть краску. Тут же и фен: подсушить волосы и оценить получившийся результат.

Все, что оставалось сделать Лине, это воткнуть фен в розетку и бросить его в воду. Благо шнур был длинный, а розетка расположена близко к ванне. Она проделала это быстрым и точным движением – старуха и сообразить-то ничего не успела. Только собралась было улыбнуться, увидев стоящую возле ванны невестку, да и то не смогла.

Нина Сергеевна отправилась на тот свет со свежевыкрашенными волосами, подумала тогда Лина и еле-еле удержала внутри подступивший к горлу безумный хохот.

Никто не видел, как она входила в квартиру свекрови, не видел, как выходила обратно. Вернувшись домой, Ангелина легла в кровать, моментально заснула и проспала до самого вечера. Нину Сергеевну обнаружил Митя: придя с работы, он, как обычно, заглянул к мамочке…

Лина плакала и убивалась едва ли не больше его самого. Она и в самом деле страдала, даже скучала по свекрови, ведь та была доброй и хорошей, если не считать того, что отнимала у нее Митю.

Общее горе еще больше сблизило супругов, и Лина лишний раз убедилась, что все сделала правильно, как и должна была. Теперь Митя принадлежал только ей.

Так и было, пока в его жизни не появилась эта мерзавка.

Стелла.

Глава седьмая

Стоя посреди комнаты, глядя в тот угол, где исчезло кольцо Нины Сергеевны, Лина думала: а что, если Митя возьмет и уедет? Что, если фирма, карьера, свобода от чудаковатой жены – это все, что ему нужно? Локко заберет ее и тем самым развяжет Мите руки?

Мысль показалась острой иглой, которая вонзилась в нее, нащупав самую болезненную точку.

Все это время, с тех пор, как Лина узнала, что они с мужем не случайно оказались здесь, в этом милом волшебном городке, таинственном и чарующем, она полагала, что это ее шанс. Думала, была уверена, что теперь-то они с Митей связаны навсегда: это место послано ей в награду за все страдания, чтобы подарить долгожданный покой.

Митя боялся Локко – а Лина не боялась. Разве что самую малость. В основном переживала из-за того, что Мите было плохо.

Но вдруг она ошиблась? А если это никакой не дар судьбы, а кара за никчемность и слабость? Наказание за то, что она сделала? Лина громко застонала, дернула себя за волосы, ударила по щеке. Старый прием не помог: она нервничала, отчаяние ввинчивалось внутрь, лишая способности соображать. Ангелина чувствовала себя похожей на собственную мать – безмозглой куклой с мягкими, тряпичными руками, на ватных ногах. Тело не слушалось, ее подташнивало, словно от слабости.

– Митя, – шептала она снова и снова. Застонала, опустилась на пол, обхватив себя руками. Игла колола и колола, заставляла дергаться от бешеной боли, которая в сто раз сильнее любой другой. Где он? Почему не рядом с ней? Что, если специально отправил ее сюда, в номер, а сам взял и уехал?

Сбежал к той, другой?

С появлением Стеллы в Митиной жизни Лина опять потеряла покой. Ее хрупкий мир грозил рухнуть и завалить ее обломками. История повторялась: опять возник человек, настроенный с Митей на одну волну. И человек этот на сей раз был неправдоподобно красивой женщиной. С такой соперницей Лине было не справиться. Разве могла она, нескладная дурнушка, с ней тягаться?

Влияние Стеллы на Митю увеличивалось день ото дня: та была незаменима в работе и давала ему возможность заниматься любимым делом. Стелла была составляющей его успеха, в то время как Лина – тяжким балластом.

Ангелина сходила с ума, слыша из его уст хлесткие Стеллины словечки и бесконечные «мы со Стеллой» и «Стелла говорит, что». Митя и его верная помощница вместе ходили на презентации и деловые встречи. Боже, какой сногсшибательной парой они были!

Любимый муж весело смеялся над шутками Стеллы и откровенно восхищался ее блестящим умом. Начал вслед за ней пить молотый кофе с капелькой топленого молока и полюбил роллы.

Что же оставалось Лине? Она поддерживала видимость хороших отношений со Стеллой. На словах вслед за мужем горячо восторгалась ею, называла единственной подругой. Старалась быть как можно ближе, ведь верно говорят: врага надо знать в лицо.

Но если первого своего врага – Нину Сергеевну – Лина любила, то Стеллу ненавидела люто, до дрожи. Да, Митя – из нечасто встречающейся категории постоянных мужчин, но Стелла слишком хороша, чтобы он мог долго этого не замечать. Если Стелла захочет, устоять ему будет трудно, почти невозможно. Поэтому нужно действовать, пока не стало слишком поздно.

Устранить соперницу физически (Лина избегала слова «убить») она не могла: как, не вызывая подозрений, справиться с молодой, сильной женщиной? Вдруг ее заподозрят, поймают, посадят в тюрьму? Там она не смогла бы выжить – ведь ей пришлось бы остаться без Мити.

Все повторялось: Лина металась по квартире, перестала спать, била себя по щекам, рисовала в спрятанном от мужа блокноте…

Ей казалось, она скоро умрет или сойдет с ума, но судьба опять над ней сжалилась и проявила благосклонность. Выход и на этот раз нашелся. И опять все оказалось куда проще, чем Ангелина могла надеяться. Опасность миновала. Так она считала долгое время. И только сейчас усомнилась: а миновала ли?..

Что, если все было не так, как она думала? С чего она взяла, что все устроилось? Ведь она всю жизнь была слишком глупа, чтобы добиваться того, что ей требовалось. Так почему решила, что сумеет удержать Митю и уберечь свой брак от Стеллы?

От этих мыслей – невыносимых, мучительных, запоздалых – ее бросило в жар. Лина протянула руку, взяла со столика графин, хотела налить воды. Горло словно было выстлано колючками, очень хотелось пить. Но воды в графине не оказалось, Лина в сердцах швырнула его через всю комнату. Графин разбился с громким печальным звоном, и звук этот полоснул по нервам, но вместе с тем привел ее в чувство.

Ангелина решила умыться, попить ледяной воды – пусть хоть сырой, прямо из-под крана, а потом отправиться на поиски Мити. Она сделала шаг к двери ванной, взялась за ручку, потянула на себя, открыла и хотела войти внутрь, но…

На этот раз она не кричала – на горло ей словно тоже накинули удавку. Она перенеслась почти на двадцать пять лет назад. Лина снова стала той маленькой девочкой, которая однажды опрометчиво распахнула дверь и шагнула из нормальной, счастливой жизни в жуткий, непрекращающийся кошмар.

С потолка снова свисал труп ее отца – только теперь синий костюм и голубая рубашка почти истлели и превратились в скользкие гниющие лохмотья. Кожа на лице раздулась и лопнула, ошметки ее сползали с костей. Остатки тонких волос облепляли череп, руки болтались вдоль тела подобно виноградным плетям. Тело медленно покачивалось в петле, сделанной из любимого отцовского галстука, словно кто-то качнул его перед тем, как Лина заглянула в ванную. Труп источал отвратительный сладковатый запах. На полу под ним скопилась лужица мутной жижи.

Лине хотелось зажмуриться, но вместе с тем она не могла отвести глаз от висельника. Она уже не понимала, где находится, сколько ей лет. То ей казалось, что она все та же школьница-первоклашка, то понимала, что давно выросла.

Выросла?.. Ангелина вдруг подумала – то есть даже не подумала, как обычно думают люди, а осознала на уровне животного инстинкта, – что ей не суждено было по-настоящему вырасти. Она тоже умерла в тот день. Отец отнял жизнь не только у себя, но и у жены, и у дочери, и поэтому девочка тоже болталась в той петле – вместе со своими мечтами, надеждами, вместе с той жизнью, какая могла бы быть у нее, поведи себя отец по-другому.

Ее смерть была отсрочена – но давно решена. Убив себя, папа приговорил ее – и этот приговор должен быть вот-вот приведен в исполнение здесь, в Локко.

Ангелина прислонилась к косяку, глядя на своего отца, удавившегося четверть века назад, и твердо знала, что ее ждет. Что она должна сделать. Папа ведь говорил об этом маме, верно?

Внезапно с улицы донесся женский крик. Даже не крик – пронзительный, истерический визг. Именно так хотелось завизжать самой Лине, когда она увидела то, что увидела.

Она обернулась на этот вопль, а когда повернула голову обратно, ванная была пуста. Труп бесследно исчез, лишь в воздухе витал призрачный, почти незаметный запах разложения.

А женщина за окном все визжала и визжала, срывая связки. Потом послышались другие голоса, раздался топот ног, еще какие-то назойливые, неприятные звуки. Там, на улице, случилось что-то плохое, поняла Лина. Но не двинулась с места, не вышла на балкон, чтобы взглянуть. Какое ей дело до того, что творится в мире?

Важно то, что предстоит сделать ей.

Она опять села прямо на пол, обхватив себя руками, не замечая, что по щекам текут слезы. По отцу ли она плакала или по себе? Боялась ли того, что ей предстояло? Она и сама не знала.

Свет больно щипал глаза. Игла, которая впивалась в мозг, теперь была не одна: к ней присоединились ее маленькие острые сестры. Хотелось задернуть плотные шторы, чтобы создать в комнате полумрак, и спать, спать, пока не придет Митя.

Но Лина не пошла в кровать, она просто сидела, хрипя и трясясь от горя, страха и безнадежности, до тех пор, пока в дверь их с Митей номера не постучали.

Стучали сначала слабо, робко, потом заколотили все настойчивее, окликая ее, Лину, по имени. Ей не хотелось открывать, и она собиралась крикнуть, чтобы они убирались к черту, но потом передумала.

Эти люди откуда-то знают, что она здесь, внутри, и не прекратят попыток поговорить с нею. Не уйдут, не оставят ее в покое, не позволят осуществить то, что она должна сделать.

Поэтому придется открыть, поговорить с ними. Разобраться.

Лина медленно поднялась на ноги и направилась к двери.

Часть третья. Стелла

Глава первая

Дверь за Митей закрылась, шаги его стихли. Больше не обязательно было держать лицо и делать вид, что ничего особенного не произошло: подумаешь, начальник ушел в отпуск. Радоваться надо.

Стелла закрыла лицо руками и расплакалась, не думая о макияже, посетителях, которые могли в любой момент возникнуть на пороге, и прочей ерунде. Выплакалась всласть – к счастью, никто так и не заглянул. Ни клиенты, ни соседи по бизнес-центру. Вот уж они-то немало удивились бы: обычно невозмутимая, собранная, вся из себя безупречная леди-совершенство – и вдруг слезы в три ручья.

День и в целом прошел относительно спокойно, ее почти не тревожили звонками и визитами. И даже Лаптев – вот еще одна маленькая удача! – Лаптев на выходе не остановил своими надоедливыми вопросами: отлучился как раз тогда, когда она прошла мимо его будки. Девушка просто положила ключи от офиса на стойку и расписалась в журнале.

Стелла вернулась домой даже раньше обычного: не пришлось стоять в пробках. И в магазине, куда она заглянула за творогом и кефиром, обошлось без очереди. Лифт приехал быстро, соседка Лиля не высунулась почесать языком. Такое впечатление, что кто-то свыше сжалился над ней и избавил от мелких бытовых проблем. Хоть на том спасибо.

Наверное, многие удивились бы, узнав, насколько скучной и однообразной была жизнь Стеллы вне работы: ни походов по ресторанам или клубам, ни посиделок с подружками и приятельницами, которых у нее было по пальцам пересчитать. Причем вполне хватит пальцев одной руки. Иногда Стелла выбиралась в театр или в кино, ходила в магазины или салон красоты, но чаще сидела дома. Книги, фильмы, статьи в Интернете – таков был ее досуг. Одинокий досуг.

Вечер уныло катился по отработанному за много лет сценарию: ужин, душ, обязательный звонок Эмме…

Стелла представила, как Эмма возмущалась бы, если бы узнала, что двоюродная сестричка выдала ее за свою любовницу! Наверное, весь Лондон на уши подняла бы, вопила так, что стаканы в буфете полопались. Когда сестра взбудоражена, она просто не в состоянии говорить спокойно. А вопрос неустроенности, отсутствия личной жизни Стеллы выводил ее из себя особенно сильно.

«Все прынца ждешь? Мужики вокруг косяками ходят – выбирай любого! Какого рожна тебе надо? Пробросаешься!» – и так далее, и тому подобное, с различными вариациями.

Эмма давно жила в Лондоне – вышла замуж за британца русского происхождения, родила двоих сыновей, Дэвида и Майкла. Ее жизнь была упорядоченной и спокойной, иногда Стелла удивлялась, что сестра, с детства отличавшаяся непоседливым и независимым нравом, нашла счастье в этой размеренности и предсказуемости.

От сорванца-Эммы, которая вечно шокировала всех то выкрашенными в синий цвет волосами, то пирсингом, то побегом в Питер на рок-фестиваль вместо того, чтобы корпеть над учебниками, готовясь к сессии, тихоня-Стелла всегда ждала чего угодно. Только не того, что та станет образцовой женой и фанатично преданной детям матерью, научится готовить и начнет получать удовольствие от ведения домашнего хозяйства. Но, наверное, это был еще один Эммин финт. А может, она просто искала себя – и неожиданно нашла там, где до этого искать не пробовала.

Они с детства были очень близки, скучали друг без друга, и теперь Эмма постоянно уговаривала сестру переехать к ней. Ее собственные родители несколько лет назад перебрались к дочери за границу. Мать Стеллы умерла, у отца была другая семья, он теперь жил в Ульяновске.

– Что тебя там держит? Чемодан собрала, дверь заперла – и вперед! Язык ты знаешь отлично, работу найдем на раз-два, жить есть где! – уговаривала Эмма.

Занудствовала, горячилась, рыдала, шантажировала, обещала помочь всем, чем может и не может, подключала родителей, потом на некоторое время успокаивалась, понимая, что без толку. Но после краткой передышки принималась по новой.

Стелла прекрасно понимала, что сестра права. Она с ней даже и не спорила, особенно в такие вечера, как этот, когда одиночество делалось совсем уж невыносимым. Но все равно не могла переломить себя, заставить отказаться от надежды (несбыточной, но все же…) и переехать.

Сегодня разговора толком не получилось: трехлетний Майк температурил, не слезал с материнских рук, вертелся и хныкал. Измученная, вымотавшаяся за день Эмма вскоре сдалась, и они повесили трубки.

Это было к лучшему: поговори они подольше, сестра непременно догадалась бы, что у Стеллы не все ладно, что она просто распадается на части. Помочь бы все равно ничем не смогла, только расстроилась понапрасну. А ей и своих забот хватает. И потом, скажешь одно, придется рассказывать и другое, и предысторию – в двух словах все объяснить не получится. Так что не стоило и начинать.

Даже ей, своей Эмс, как она с детства звала любимую старшую сестру, Стелла не могла открыть главного секрета. Если бы они увиделись живьем – тогда да, а так, через экран…

Девушка вздохнула, выключила компьютер, включила телевизор и улеглась с книжкой на диван. Сосредоточиться на чтении или сериале не удавалось, снова захотелось плакать. «Нюня», – обозвала себя она и сделала глубокий вдох, стараясь подавить слезы. Сколько можно рыдать, оплакивать свою несчастную жизнь?

Несмотря на красоту, мужчин у Стеллы к ее двадцати восьми годам было мало. Мелкие романчики – ничего серьезного. Толком и вспомнить нечего. Сказать, что яркая внешность мешала ей в жизни, было бы враньем. Красивым людям живется проще – ими очаровываются, делают поблажки и прощают некоторые проступки. Но девушка не собиралась всю жизнь эксплуатировать свой киношный образ, который, к тому же, с годами однозначно потускнеет, поэтому сделала ставку на ум и профессионализм.

Работая в налоговой, получила второе образование, выучила английский и испанский. Перспективы открывались самые радужные, и несколько лет назад она решала, как поступить: перебраться в Москву или махнуть к Эмме в Лондон.

Но потом появился Митя…

Вот тогда она и выкинула из головы мысль о переезде. Конечно, Стелла ни на что не надеялась. Разве что в самый первый миг знакомства, пока не заметила у него на пальце обручального кольца и не узнала, что свою фирму он собирается назвать «Мителиной», соединив свое имя с именем жены.

Даже не просто в честь жены Ангелиной назвал, а спаял имена воедино.

Вместе с тем, отчетливо понимая, что рассчитывать ей не на что, Стелла ничего не могла поделать со своими чувствами. Ведь невозможно запретить себе их испытывать.

Разрушить Митин брак Стелла не пыталась – это она могла сказать как на духу. Заглядывая в собственную душу, пытаясь быть максимально честной перед собой, она сознавала, что хочет попробовать изменить ситуацию. Она любила этого мужчину, как никого и никогда прежде, и знала, что из них получилась бы отличная пара. Наверное, в конечном итоге не удержалась бы и дала себе волю…

Если бы не понимала совершенно отчетливо: все бесполезно. У Шалимовых не было детей, и неизвестно, появятся ли они в будущем, но их брак крепче крепкого держал тот факт, что Митя боготворил жену, считал неземным существом, которое Бог поцеловал в темечко. Он оберегал Ангелинин редкий дар от сложностей жизни, заботился о ней и старался ограждать от бед. Он ни за что не причинил бы жене боли своим уходом или банальной изменой, поскольку знал: это Ангелину убьет.

Была и еще одна причина, по которой Стелла даже не пробовала приблизиться к Мите, вывести их отношения за рамки дружеских, но об этом она сейчас вспоминать не хотела.

Стрелки часов подползали к двенадцати. Она лежала с открытыми глазами, уставившись в темноту. Спать не хотелось, но пора было ложиться, все-таки завтра на работу. Стелла представила, как завтра она откроет дверь, зайдет в их с Митей офис, и будет сидеть там одна, заниматься делами, которые внезапно стали казаться скучными и абсолютно не нужными. И так день за днем – две недели…

А Митя в это время и думать о ней забудет. Перелет, новое, незнакомое место, дивная южная природа и горячее солнце. А рядом – прелестная хрупкая Ангелина. Хрустальный ангел во плоти.

«Ты не нужна ему. У него все хорошо, у него своя, прекрасная, полная жизнь. Пора это принять. Для него ты просто рабочая лошадка, всего лишь партнер. Да что там, какой партнер – подчиненная, наемный работник!» – безжалостно сказала себе Стелла. Ведь от того, что она будет сидеть и жалеть себя, ничего не изменится.

Единственное, что можно и нужно сделать в этой ситуации – перестать мучить себя, тешить иллюзиями, взращивать бесплодные надежды. Ничего не может быть хуже, чем ждать и догонять, а она только тем и занимается.

Пора наконец решиться и сделать то, что давно следовало бы сделать. Она дождется, когда Митя вернется из отпуска, и напишет заявление об уходе. Переедет к Эмме, начнет новую жизнь. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Со временем Стелла, возможно, сумеет забыть Митю, встретит кого-нибудь и, может, выйдет замуж. Как знать.

Сердце заныло при мысли о том, что она может навсегда расстаться с Митей, но вместе с тем, призналась себе девушка, стало как будто немного легче. Видимо, это правильное решение, хотя и трудное. Нужно только свыкнуться с ним, принять, поверить, что нельзя иначе.

Глава вторая

Следующие несколько дней Стелла трудилась без продыху, вертелась с утра до вечера: дел было много, и все безотлагательные. Но она от души радовалась своей занятости, потому что это отвлекало от неспокойных, грустных мыслей. Постепенно девушка укреплялась в своем решении и даже в разговоре с Эммой однажды намекнула, что готова всерьез подумать о переезде.

Старшая сестра – ну просто сама деликатность и такт! – изо всех сил старалась сохранять рассудительный и спокойный тон, не выказывая радости, которую на самом деле чувствовала. Боялась, видно, что если отреагирует слишком бурно, то может пошатнуть неокрепшую решимость Стеллы.

Время от времени Стелла набирала Митин номер. Однажды действительно возник безотлагательный повод, и она решила нарушить свое слово не беспокоить шефа в отпуске. Но телефон оказался, как сообщил холодный женский голос, «вне зоны действия сети», так что срочный вопрос пришлось разруливать самой.

После этого неотложных проблем не возникало, но Стелла уже не могла заставить себя прекратить попытки дозвониться. Если бы Митя ответил, она произнесла бы дежурное: как долетели? хорошо ли отдыхаете? Но телефон молчал.

Тревога постепенно нарастала: Митя говорил, что отключать телефон не собирается, он позвонил перед вылетом, так в чем же дело? Видимо, связь в городке была никудышная, такое случается. Однако и в тех соцсетях, где Митя был зарегистрирован, он тоже не появлялся. Особо активным пользователем он никогда не был, однако время от времени ставил «лайки» и делал перепосты, что-то читал. Теперь же просто пропал – исчез в этом своем… как, бишь, его? Название какое-то кофейное, похожее на «Мокко»… Да, точно – Локко!

Что же это за дыра такая? Ни сотовой связи, ни Интернета.

Хотя, скорее всего, одергивала себя Стелла, дело обстоит куда проще: Митя просто наслаждается чудесным отдыхом у моря в обществе любимой женщины. И нечего огород городить, выдумывать невесть что на пустом месте!

Она нарочно ковыряла свою рану, чтобы укрепить решимость поступить так, как задумала. Чем больше будет уверенности в том, что ей нужно выкинуть Митю из своего сердца, головы и жизни, тем легче окажется это сделать. По крайней мере, она очень старалась себя в этом убедить.

И все же беспокойство не отпускало. Мысль о том, что с Митей могло что-то случиться – что-то плохое, – прочно укоренилась в голове. И даже когда Стелла была занята чем-то важным, неясная тревога все равно скребла острым коготком где-то на краешке сознания. Чтобы навязчивая мысль ушла и оставила ее в покое, ей нужно было услышать Митин голос, узнать, что с ним все в порядке. Наверное, все это и вызвало жуткий сон, который Стелла увидела вскоре после отъезда Мити.

Снилось ей, будто она вышла из здания «Делового мира», но только направилась не на стоянку, чтобы сесть в машину, как обычно, а пошла пешком. Было светло и солнечно, вокруг – много людей и машин. Стелла шла не спеша, глазела на витрины магазинов, поднимала глаза к небу и видела его сияющую яркую синеву. Видимо, была весна, и в парке неподалеку цвела сирень. Стелла полной грудью вдыхала сладкий душноватый аромат и наслаждалась покоем.

Потом, как часто бывает во сне, картина незаметно изменилась. Небо внезапно потемнело, сгустился сумрак. Цветущей сирени больше не было, как не было и самого парка. Теперь девушка стояла на незнакомой улице, вдоль которой выстроились красивые дома не выше одного-двух этажей. Уже зажглись фонари, но свет их был еще неярок.

Зелени вокруг было много, но в основном рос невысокий кустарник, которого Стелла никогда не видела прежде. Не видела, но точно знала, что это какой-то необычный сорт можжевельника. Кажется, она даже ощущала его аромат, напоминающий запах мятного зубного порошка, которым любил чистить зубы ее папа.

Дорога уводила вверх, и Стелла пошла туда, потому что не знала, где она, и не понимала, куда ей нужно двигаться, чтобы попасть домой. В этот момент она осознала, что уже не одна: на прежде безлюдной улице появились другие прохожие. Эти люди – их было не меньше двадцати человек – шли довольно далеко впереди, двигаясь в том же направлении, что и она: вверх по улице. Стелла видела их удаляющиеся спины и поспешила за вслед ними.

В том, как они двигались, было нечто странное, и вскоре девушка поняла, что именно: эти люди шагали, еле переставляя ноги, будто им было сложно или больно, но при этом шли твердо. На ум приходило слово «неумолимо». И еще. Каждый шел чуть поодаль, отдельно от другого, но вместе с тем двигались они слаженно, словно чувствуя друг друга.

Эти мысли крутилась в голове Стеллы, пока она пыталась догнать идущих впереди. Странные люди не пугали ее, но само место наводило тоску. Ей хотелось выбраться отсюда, она стремилась добраться до дома и должна была спросить у прохожих дорогу.

Наконец Стелле удалось добежать до идущих людей, и она протянула руку к тому, кто был к ней ближе всех. Тронула его за плечо, человек начал оборачиваться.

– Извините! Я заблудилась! Не могли бы вы… – Договорить девушка не смогла.

То, что она приняла за человека, вдруг обернулось могильным крестом. С черно-белой фотографии, укрепленной на кресте, чуть насмешливо улыбался молодой симпатичный парень.

Стелла отшатнулась и ахнула, не понимая, как могла так ошибиться. Но другие люди все еще шли впереди, и она опять бросилась вдогонку.

Только стоило ей добежать до другого прохожего – на этот раз молодой женщины, – как на месте ее тоже оказался кладбищенский холм с мраморным памятником.

Стелла в отчаянии металась между людей, но на месте каждого из идущих неизменно оказывалась могила. Крича и дрожа от ужаса, она оглянулась по сторонам и поняла, что улица, по которой она только что бежала, превратилась в кладбище. Стелла стояла одна посреди безмолвных могил, со всех сторон ее окружали памятники и кресты: старые, проржавевшие от времени, и совсем новые.

В довершение всего уже полностью стемнело. Мысль, что она находится ночью, в одиночестве, на незнакомом погосте, парализовала Стеллу. Девушка стояла, прижав руки к груди, и боялась дышать. Из-за туч вышла луна, ярко осветив все вокруг призрачным холодным сиянием. Сама не зная зачем, словно что-то руководило ею, Стелла наклонилась к ближайшей могиле: ей нужно было рассмотреть фотографию на памятнике из черного гранита.

Увидев в мертвенном лунном свете, кто смотрит на нее с овального кладбищенского снимка, она завопила так, как не кричала никогда в жизни.

В могиле был погребен Митя.

Больше уснуть в ту ночь она не сумела. Проснувшись вся мокрая от холодного пота и слез, что лились по щекам, пытаясь отдышаться, Стелла в первый момент никак не могла сообразить, что находиться в собственной квартире, в своей постели. Кошмар был таким реальным, таким правдоподобным, полным подробностей, деталей и даже запахов! Прежде она никогда не видела настолько отчетливых и ярких снов.

Ночь отступила: за окном теплился рассвет. Придя наконец в себя, Стелла завернулась в простыни: прохладный ветерок шевелил занавески, и в комнате было по-утреннему прохладно. Она закрыла глаза, но тут же снова открыла их: слишком страшно было оказаться в темноте. Так и лежала, пока в комнате не стало совсем светло. Спать совершенно не хотелось. Поэтому, выключив будильник, который и не собирался трезвонить в ближайшие два часа – было всего лишь пять утра, – Стелла встала.

Приснившийся кошмар не шел из головы, и она прекрасно знала, что будет помнить его до конца своих дней. И тем не менее постаралась сделать все, чтобы забыть, выбросить его из головы.

Эта улица в маленьком городке – фонари, кусты, дома; эти отчетливо прорисованные лица с могильных памятников… Митя… Господи, Митя! Девушка снова задрожала. Дикость, конечно, но она готова была поклясться, что видела во сне чертов городишко с кофейным названием, куда занесло Митю и Лину. Но если это действительно Локко, то, значит, Митя…

«Да хватит уже! Что за чушь!»

Мама говорила, что, если посмотреть в окно сразу после пробуждения, сон забудется. В детстве кроватка ее стояла возле окна, и поэтому, если маленькая Светланка видела во сне что-то особенно хорошее и радостное, чтобы не забыть, всегда подробно проговаривала сон про себя, старалась закрепить в памяти ускользающие образы. И только потом открывала глаза и поворачивалась лицом к окну.

В этот раз Стелла настойчиво глядела в окно сначала спальни, потом – кухни, чтобы все забыть, но видение накрепко отпечаталось в мозгу. Тогда она попробовала его смыть.

Этому способу избавиться от дурного сна ее научила Эмма: надо рассказать свой кошмар воде и после уже никому-никому про него не говорить. Все просто: идешь ванную, открываешь кран с холодной водой, суешь под ледяную струю руки и сама себе вслух пересказываешь то, что видела во сне. По-Эмминому выходило, что плохая энергия покидает тебя, а все дурное, неприятное утекает вместе с водой.

Ругая себя за суеверную глупость, Стелла тем не менее проделала все манипуляции. Руки к концу процедуры были красные, как гусиные лапы, но добиться нужного результата не получилось. Страх не отпускал, на душе было неспокойно. Как говаривала в таких случаях мама, она чувствовала, что где-то что-то происходит.

Стелла кое-как дождалась половины девятого, выдумав на всякий случай подходящий повод для звонка, и по пути в офис снова набрала Митин номер.

Ответа не было. Не было, и все тут.

Глава третья

На работу Стелла пришла, как всегда, за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Собранная, деловая – как обычно. Никто не поверил бы, что спала она не больше трех часов, а затем, почти полночи и все утро, боролась с собой, пытаясь успокоиться и прогнать из души нарастающий гнетущий страх.

– Светлана Георгиевна! Доброе утро!

Лаптев. Отлично, просто замечательно. Только его и не хватало.

Стелла заставила себя, как обычно, приветливо улыбнуться охраннику и поздороваться. Так, теперь взять ключи, расписаться в журнале, побыстрее пройти к себе, делая вид, что торопишься…

Однако она прекрасно знала, что с Лаптевым этот номер не пройдет: тот примется обстоятельно говорить об очевидном – про погоду, природу, цены, только бы задержать ее подольше. Стелла сжала зубы и приготовилась помучиться минуты три.

Однако сегодня Лаптев вовсе не собирался досаждать ей.

– Вы простите меня, Светлана Георгиевна, – виновато начал он, – Дмитрий Владимирович перед отъездом велел вам передать… А вы вечером как-то мимо меня проскочили, видно, я и… Отошел на минутку, а вы прошли.

Охранники «Делового мира» дежурили сутки через трое, и Стелла припомнила, что в день отъезда Мити была смена Лаптева. Она тогда еще порадовалась, что он не остановил ее на выходе своей болтовней.

Между тем Лаптев продолжал бубнить свое:

– Я письмо-то в карман сунул, вам не отдал, а вынуть забыл. Так с ним домой и ушел! Надо было отдать сменщику или на ресепшн, а я-то…

Стелла начала терять терпение. Судя по всему, Лаптев собирался вывалить на нее массу ненужных подробностей.

– Но сейчас вы уже можете передать его мне, – произнесла она как можно любезнее. – Или вы оставили письмо дома?

– Что вы! – возмутился охранник. – Тут оно. Сейчас…

Он сунулся куда-то за стойку и секунду спустя уже протягивал Стелле белый конверт без обратного адреса и марки.

– Извините, – сказал он и снова начал было объяснять что-то, но Стелла уже не слышала.

– Ничего страшного, спасибо, – не снимая с лица резиновой улыбки, отозвалась Стелла, повернулась и пошла к лифту.

Лаптев огорченно смотрел ей вслед: надо же, побледнела вся, вид такой, как будто привидение увидела, как говорится. Или вот-вот в обморок грохнется. «Все-таки важное, видать, письмо-то», – досадуя на свою рассеянность, подумал охранник.

Стелла ехала в лифте, спешила по коридору, а в голове стучало одно: поскорее дойти, оказаться в своем офисе, остаться одной… Лишь бы никого не встретить, лишь бы никто не заговорил с ней, не остановил…

Ей повезло. Она открыла дверь, скользнула внутрь, захлопнула ее за собой и заперлась изнутри с такой поспешностью, словно кто-то за ней гнался. В определенном смысле так и было.

Стелла прекрасно знала, кто прислал это письмо: поняла сразу, едва взглянув на конверт. Девушка сделала несколько шагов вперед и остановилась посреди комнаты, по-прежнему сжимая конверт в руке. Взгляд ее упал на фотографию: они с Митей сняты вполоборота и улыбаются друг другу, поднимая бокалы с шампанским.

Она любила свой кабинет, любила «Мителину». Ей нравилось думать, что фирма принадлежит им с Митей, что «Мителина» – то единственное, чем они владеют вместе. А от Ангелины – только половинка имени.

Но это было иллюзией. Как и многое в ее жизни.

Стелла надорвала краешек конверта и вытащила лист бумаги.


Впервые Стелла увидела Лину через неделю после того, как устроилась на работу. Сейчас ей трудно было в точности припомнить все свои ощущения, она лишь помнила, что впечатление от встречи с Митиной женой осталось двойственное.

Тоненькая, невесомая, Ангелина выглядела болезненной и ранимой. Уголки ее больших темных глаз и тонких бледных губ были опущены вниз, и оттого казалось, что Лина вот-вот заплачет. Узкие запястья, длинные пальцы, струящиеся волосы, нежный голос – в этой молодой женщине было что-то русалочье. Она так и льнула к мужу, каждую секунду стараясь дотронуться или поймать его взгляд, но это выглядело скорее трогательно, чем собственнически. Лина не предъявляла свои права на обладание этим мужчиной, а испуганно спрашивала: ты помнишь, что я твоя? я еще нужна тебе?

Но вместе с оленьей робостью было в ней что-то еще – необъяснимое, то, что сложно передать словами. Рядом с этой женщиной-девочкой Стелле всегда становилось не по себе. Было ощущение, словно та в любой момент могла, как говорила Эмс, что-нибудь отмочить. Сделать то, чего от нее никто не ждет.

Однажды сестра рассказала Стелле об ужасном происшествии. В школе, где учился ее старший сын, произошел несчастный случай. Один мальчик выколол другому глаз.

Дети сидели рядышком за столом, каждый был занят своим делом. Они раскрашивали картинки или, может, делали аппликации. Учитель находился в классе, и все было совершенно тихо и мирно. Как всегда. Никто не понял, как и почему это произошло. Просто мальчик внезапно схватил карандаш, повернулся и вонзил его в глаз соседу.

У ребенка, как выяснилось, были определенные психические отклонения, но, как утверждали врачи и родители, он никогда, ни к кому не проявлял ни малейших признаков агрессии, поэтому ему разрешали учиться в обычной школе. Это был молчаливый, замкнутый, пугливый ребенок, старательный и довольно способный. Просто, наверное, в какой-то момент что-то в его голове сломалось. Возможно, это случилось всего один раз и больше никогда не повторится, но как смириться с этим родителям пострадавшего мальчика и самому ребенку, который едва не погиб и остался инвалидом? Воткнись карандаш немного глубже, случилось бы непоправимое.

Лина напоминала Стелле того мальчика. Она прятала карандаш в рукаве и могла в любой момент его вытащить. Эта очаровательная, слабая на вид девушка была опасна, как может быть опасна змея в густой траве или поселившиеся под крышей дома шершни. Вы можете сто раз пройти мимо – и ничего не случится. Но однажды, рано или поздно, удача вам изменит.

Стелла чувствовала смутную угрозу, которая исходила от Лины, подобно аромату духов, и старалась держаться подальше. Однако это ей не удавалось, потому что Ангелина настойчиво выказывала коллеге мужа свою симпатию, стремилась подружиться, постоянно искала ее общества. Что было, в общем, не удивительно: Митя говорил, что у жены нет друзей и подруг, что Лина очень одинока.

Постепенно Стелла смогла убедить себя, что все ее подозрения, опасения напрасны. И даже смешны. Скорее всего, дело в том, что она, хоть и не желает признаться себе в этом, банально ревнует Митю к жене, вот и выискивает несуществующие поводы относиться к той настороженно. Девушка изо всех сил старалась подавить растущую неприязнь, отбросить тревожные ощущения. Она ходила с Линой в театр, ела мороженое в кафе, совершенно искренне восхищалась ее картинами, помогала покупать одежду…

Тем неожиданнее был их разговор спустя примерно три месяца или чуть больше. Лина все-таки вынула остро заточенный карандаш и вонзила его в сердце Стеллы.

Как она догадалась, как поняла? Стелла была уверена, что тщательно контролирует себя и ничем не выдает своих чувств к Мите. Она была готова любить его издали и не делала никаких попыток соблазнить.

Но Лина, судя по всему, разглядела-таки ее тайну обостренным взглядом любящей женщины.

Это был чудовищный разговор. Собственно, и не разговор даже, а монолог, потому что Стелле не удалось произнести ни слова. Ангелина повела себя совершенно иначе, чем любая женщина на ее месте. Она больше не смотрела просительно и доверчиво, как выброшенный из дому котенок. Взор ее черных глаз был свинцово-тяжелым. Она ни о чем не спрашивала, не просила оставить мужа в покое, не требовала, чтобы Стелла уволилась, не захлебывалась рыданиями, не взывала к совести предполагаемой разлучницы.

Лина произнесла всего шесть коротких фраз:

– Я знаю, ты любишь Митю. Он этого пока не знает и с тобой не спит. Сделай так, чтобы он никогда не узнал и не захотел быть с тобой. Иначе я его убью. И ты будешь виновата. Запомни: Митя – только мой.

Они сидели в ресторане на верхнем этаже модного торгового центра. Только что Стелла и Лина выбирали подарок Мите ко дню рождения, обошли кучу магазинов и магазинчиков. Ангелина никак не могла определиться: то ли купить мужу булавку для галстука и запонки, то ли туалетную воду. Или лучше какой-то оригинальный сувенир из бутика «Мужские подарки»?

Стелла, покорно таскаясь с ней по бутикам, всеми силами старалась подавить немую тоску. Она думала о том, что ей никогда не будет позволено преподнести любимому тот подарок, который действительно хочется подарить. Ничего слишком личного, слишком интимного. Ничего, что намекало бы на то, как он ей дорог. Только нейтральные презенты шефу, приличествующие случаю: органайзер, ручка с золотым пером, канцелярский набор и все в таком духе.

Наконец, Ангелина остановилась на перстне с опалом: крупный камень красноватого оттенка был обрамлен в белое золото. Едва увидев кольцо на витрине ювелирного магазина, Лина загорелась и захотела купить именно его. Дизайн и в самом деле был оригинален, да и сам камень – очень необычный. Продавщица сказала, это редкая разновидность – огненный опал. Казалось, он переливается, светится изнутри: в его красоте было что-то неземное, инопланетное.

– Я читала, что опал – магический камень, – задумчиво проговорила Лина, когда они выходили из магазина. – С ним нужно обращаться бережно, как с живым существом. Он впитывает в себя все, с чем соприкасается – и плохое, и хорошее. Например, если бросить его в грязную воду, камень может поменять цвет. – Она вдруг остановилась и пристально посмотрела на спутницу. – Все совсем как у людей, верно?

Стелле стало не по себе под этим взглядом: она не могла разгадать, что в нем таится. Ангелина моргнула, отвернулась и пошла дальше.

И вот они сидели в ресторане. Перед Ангелиной стоял тонкостенный высокий стакан, полный вишневого сока, Стелла пила минеральную воду. Заказ – салаты, кофе, десерт – еще не принесли. В зале было много зелени, в огромных аквариумах, лениво шевеля резными плавниками, плавали яркие экзотические рыбы. Столик стоял в углу, возле широкого окна, и от остальных посетителей его закрывала большая пальма в кадушке.

Никто не мог видеть, что происходит, не слышал, о чем говорили две красивые девушки за угловым столиком. Произнеся свои страшные слова, Лина опять вперилась в Стеллу пылающим, бешеным взглядом. А после вылила в кадку с пальмой сок, к которому не притронулась, и резким, точным, почти незаметным движением ударила стакан тонким горлышком об стол. Стакан разбился, осколки рассыпались по столу. Острые неровные края хищно торчали, как кривые зубы опасного зверя. На секунду Стелла подумала, что Лина собирается вонзить их в ее горло, но Лина ничего такого не сделала. Не замечая, что поранила пальцы, и с них капает кровь, она приблизила к Стелле лицо и прошептала еще раз:

– Запомни. Хорошо запомни.

Потом поднялась со стула, аккуратно поставила разбитый стакан на стол и, не произнеся больше ни слова, ушла из ресторана, оставив потрясенную Стеллу в одиночестве. «Потрясенная» – это слабо сказано. Она чувствовала, что уничтожена, раздавлена. Сердце ее разорвали в клочья.

Глава четвертая

В тот день Стелла толком не помнила, как добралась до дому и оказалась в своей квартире. Вроде бы к ней подошел официант – принес их заказ. И она, сама не разбирая смысла собственных слов, объяснила ему, что подруга случайно разбила стакан и порезала руку. После она оплатила счет, но не съела ни крошки, и, когда смогла встать, вышла из ресторана. Села за руль, приехала к себе, словно пьяный, который, будучи почти невменяемым, находит дорогу домой, двигаясь на автопилоте.

Девушка безоговорочно поверила этой сумасшедшей: сказала «убью» – убьет. Убьет при малейшем подозрении. А как сделать, чтобы подозрений не возникало? Ведь их тянуло друг к другу. С ней-то все понятно, но Митю тоже влекло к Стелле – она чувствовала это, хотя Митя, похоже, и не отдавал себе в этом отчета.

Что же оставалось делать? Единственное, что приходило в голову – подать заявление об уходе. Уволиться и бежать куда глаза глядят, подальше от Мити и его ненормальной жены. Но как раз этого сделать она не могла…

Стелла нужна Мите как сотрудник, ему будет сложно без нее, может пострадать «Мителина». Но дело, конечно же, не в этом. Будь лишь так, она, не колеблясь, ушла бы, спасая себя и его.

Остановило ее совсем другое. Она слишком любила Митю, чтобы бросить его одного. Стелла была единственным человеком на земле, который знал, какова на самом деле Ангелина. Разве можно в такой ситуации устраниться? Оставить его, не подозревающего, в какой опасности находится? Неужели сможет она спокойно жить, зная, что с Митей в любой момент может случиться что-то ужасное?

Наверное, это было бесполезно и чересчур самонадеянно, но она должна была хотя бы попробовать защитить его.

Поэтому Стелла придумала то, что придумала – и получила возможность остаться возле Мити. Видимо, она была достаточно убедительна, чтобы он поверил. Опровергнуть ее слова было некому – да и кому могло прийти в голову, что девушка станет нарочно плести о себе такие небылицы? И пусть шокирующее признание навсегда отсекло Стеллу от Мити, зато спасло ему жизнь.

Она любила Митю самоотверженно – это было наиболее подходящее слово для определения ее чувства к нему. Здесь не шла речь о героизме или еще чем-то возвышенном, книжном, просто сложилось так, что ей пришлось любить его, отвергая саму себя – свои желания, стремления, эмоции, даже свое естество. Пока были силы, она готова была идти на это, лишь бы быть рядом.

Оставалась она возле Мити еще и потому – чего уж скрывать от себя самой! – что в ней жила вера: когда-нибудь у него откроются глаза на жену, Митя поймет, что такая женщина не может, не должна быть с ним рядом…

Само собой, был еще один вариант – попытаться рассказать обо всем Мите. Но Стелла сразу отбросила его. Он ей ни за что не поверил бы. Чистый ангел, каким Митя считал свою Лину, его трогательный, невинный Ангелёнок (ее просто выворачивало, когда он называл так жену), не был способен на жестокую, с вывертом, выходку, на угрозу убийства и шантаж.

Лина больше не заговаривала с помощницей мужа на эту тему. Походы по магазинам и выставкам, к облегчению Стеллы, прекратились, они теперь почти не бывали наедине, но иногда проводили время втроем – и Лина вела себя, как раньше. Выглядела уязвимой, смотрела взглядом заблудившегося ребенка, смущалась, неуверенно улыбалась, все так же робко жалась к мужу.

Стелла подумала бы, что тот разговор ей почудился или приснился, если бы примерно раз в полгода не получала от Ангелины посланий. Они были вложены в простые белые конверты, без марок. Приходили не по почте: кто-то просто опускал их в почтовый ящик. От мысли, что Лина бывала возле ее дома, возможно, подходила к двери, стояла и прислушивалась или смотрела на окна квартиры, Стеллу пробирала дрожь. Иногда ей требовалось немало мужества, чтобы открыть дверь подъезда: казалось, Лина подкарауливает ее там, на улице. Поджидает, хочет убить или изуродовать – плеснуть в лицо кислотой.

В такие дни она еле сдерживалась, настолько сильно было желание бросить все и уехать к Эмме. Но она не позволяла себе поддаваться панике – чувствовала, что нужна Мите. И понимала, что не может без него.

Послания Лины были предельно кратки и лаконичны: на принтере отпечатано всего одно слово – «Помни». И ничего больше. Это было что-то вроде контрольного выстрела в голову. Письма убивали все надежды Стеллы, еще раз давая понять, что Митя ей не принадлежит и принадлежать не будет.

«Помни», – предупреждала Ангелина, и Стелла помнила. Две любящие одного мужчину женщины, они постоянно находились возле него, но не боролись друг с другом. Даже не начавшись, битва уже была проиграна Стеллой.

Сюда, на работу, Лина отправляла свое предупреждение впервые. Почему? С чем это связано? Страшно было предположить. А вкупе с молчащим Митиным телефоном и сном, что приснился этой ночью…

Стелла боялась развернуть лист и прочесть то, что на нем написано. Но сделать это было необходимо.

Телефонный звонок прозвучал настолько неожиданно, что она не удержалась и вскрикнула. Постояла, глядя на оживший аппарат, как на диковинное животное, непонятно как очутившееся здесь, потом быстро пересекла комнату, сняла трубку и опустила ее на рычаг. Телефон обиженно умолк.

Стелла вновь взялась за письмо.

Оно отличалось от предыдущих. Сильно отличалось. Жаль, что не попало к Мите, что он не прочел его, подумалось в первую минуту. Стелла бы тогда рассказала, что письмо прислала Лина, и он задумался бы, что собою представляет его обворожительная милашка-жена. Но тогда пришлось бы рассказать ему слишком многое. Все. И это наверняка поставило бы его жизнь под удар. Хорошо, что он ничего не увидел.

Но Лина… Стелла почувствовала, что снова дрожит, как нынче ночью, пробудившись от кошмарного сна. Нормальный, здравомыслящий человек не мог бы прислать такое. Видимо, Ангелина не сумела удержать маску, и монстр, который грыз ее изнутри, вырвался наружу, когда она писала это.

Писала от руки – в этот раз послание не было отпечатано.

Кривые, угловатые буквы были разными по величине, словно писал маленький ребенок, который только начал осваивать грамоту. Строчки ползли вниз, знаки препинания отсутствовали. Бумага в нескольких местах запачкана краской, нижний уголок оторван.

Надпись гласила: «Он мой поняла тварь навсегда мой».

Телефон снова зазвонил. Стелла нагнулась и выдернула провод аппарата из розетки. Работа подождет. Ей необходимо было сосредоточиться и все спокойно обдумать.

Только спокойствие давалось с большим трудом. Лина не в своем уме, теперь это стало совершенно очевидно. Митя в опасности: кто знает, что придет в голову этой ненормальной? Вполне вероятно, она планирует убить мужа и себя! Тогда уж они точно навсегда останутся вместе, никто на него не посягнет. Может, она как раз это и имела в виду в своем безумном письме?!

Стеллу трясло от страха за Митю, от мысли, что она может никогда больше не увидеть его. Господи, что она за дура! Ясно же, она не должна была молчать все это время! Нужно было сразу сказать Мите об угрозах Лины, постараться сделать так, чтобы он поверил.

Это ее глупое притворство, выдумка про Эмму… Как она могла быть такой наивной? Стелле казалось, Ангелина успокоилась. Она радовалась, что может остаться подле Мити и жадно ловить перепадающие ей крохи внимания, услаждая себя мыслями, что нужна ему. Упиваться обществом любимого, да при этом еще всерьез полагать, что оберегает его!

Вот тебе и уберегла… Сейчас Митя где-то на краю земли, рядом с психопатической, непредсказуемой женщиной, которая неизвестно что задумала.

Что, что делать?! До Мити дозвониться не удается. Попробовать связаться с Линой? Эта мысль Стелле не нравилась, очень не нравилась. Что она ей скажет? Поздоровается, как ни в чем не бывало и попросит к телефону Митю? Ангелина может что-то заподозрить, почуять неладное. Кто знает, не сделает ли Стелла своим звонком только хуже?! К тому же что-то подсказывало ей: дозвониться до Митиной жены тоже не получится.

Может, обратиться в полицию? Но у Стеллы нет никаких доказательств, что Лина намерена причинить вред своему супругу. Вполне вероятно, Митя через неделю объявится, загорелый, отдохнувший и вполне живой-здоровый. Что Стелла ему тогда скажет? Как объяснит, что пыталась впутать полицию в его личную жизнь?

Она подошла к одному из двух огромных окон – Мите нравилось стоять здесь и смотреть вниз. А если она просто накручивает себя? Если нет у Лины никаких ужасных намерений? Негодяйка всего лишь решила еще раз напомнить о себе, попугать Стеллу – только и всего.

Сейчас ничего невозможно предпринять, думала девушка, ничего.

Но больше так жить нельзя – тем более что она уже все для себя решила. Когда Шалимовы вернутся из отпуска, она не просто уволится. Перед тем, как закрыть за собою дверь в последний раз, Стелла все расскажет Мите. Он имеет право знать, что творилось за его спиной все эти годы. Уберечь его она не может – с этой иллюзией Стелла сегодня рассталась. Но возможность выбирать, как поступить, предоставить ему сумеет. И пусть уж он сам решает, что делать.

Да, именно так и следует поступить, думала она, отойдя от окна и усаживаясь за стол. Они поговорят – лицом к лицу, спокойно. Она покажет ему письмо – он ведь сам видел этот конверт, велел Лаптеву передать ей. У Стеллы хранятся и другие послания Лины – пусть посмотрит, убедится.

После нужно будет познакомить его с Эммой – и тогда он уверится, что она лгала насчет себя. Митя умный человек, он поймет, что ни одна женщина не станет выставлять себя лесбиянкой, чтобы просто отпугнуть ухажеров. Для этого должна быть другая, очень веская причина.

Итак, главное сейчас – дождаться Митю. Плюс, возможно, не лишним будет узнать побольше о его обожаемой жене. И почему эта мысль раньше не приходила ей в голову?..

Стелла воткнула телефон в розетку. Телефон немедленно зазвонил в третий раз, и на этот раз она ответила.

Глава пятая

На следующий день Стелла сидела в офисе, лениво листала кое-какие бумаги, грызла крекер, пила кофе – на этот раз без топленого молока. Можно было передохнуть: все вопросы решены, напряжение спало. Она даже компьютер уже выключила.

Близился конец рабочего дня, но в этот раз она не станет спешить домой – отправится в фитнес-центр. Поплавает в бассейне, сходит на массаж: записалась еще на прошлой неделе. Думала, идти – не идти, и все же решила сходить, побаловать себя. Надо наконец выбираться из своей раковины. Что проку сидеть каждый вечер дома и думать, думать об одном и том же? Так и свихнуться недолго.

Из приоткрытого окна веяло прохладой – только что прошел дождь. Такой дождик называют грибным или слепым: солнце забыло спрятаться за тучку, и теплые капли сверкали, переливались в его лучах. Стелла закинула ногу на ногу и сбросила босоножки.

Внезапно, безо всякого перехода, ее обожгла мысль: он не вернется. Девушка поперхнулась от неожиданности, закашлялась и отшвырнула от себя чашку. Коричневая жидкость фонтанчиком выплеснулась на стол.

Митя больше не вернется.

Никогда не войдет в эту дверь, не сядет за свой стол, не включит компьютер, не улыбнется, не позвонит, не пошутит, не пригласит на обед, не поговорит, не поздравит с праздником, не…

Миллион, миллион всевозможных крохотных «не», которые раздавят, расплющат, без остатка уничтожат жизнь Стеллы. Без Мити все станет бессмысленным. «Мителине» не нужны будут клиенты и проекты – и Стелле тоже ничего уже не будет нужно. Ни карьера, ни Лондон.

Зачем, чего ради она сидит тут и, как трусливый страус в песок, прячет голову в документы, изучает счета, читает бессмысленные бумажки, которые скоро потеряют всякое значение? Почему торчит тут, вместо того чтобы мчаться к нему? Хотя бы попробовать спасти?

Ведь в глубине души, под толстым покровом рационального и правильного, она давно знает: с Митей там что-то происходит. Иначе он давно дал бы о себе знать – по-другому и быть не могло. Его отдых обернулся чем-то страшным. Он не плавает в море, не валяется на пляже, не ездит на экскурсии и не пьет вечерами душистое южное вино. Ему грозит опасность – и может статься, пока Стелла торчит здесь и старается вести себя разумно, эта опасность уже настигла Митю.

Действуя почти автоматически, Стелла вытерла стол и выбросила в мусорную корзину испорченные документы. Надела босоножки и снова включила компьютер.

Она полетит к Мите в Локко – вот что она сделает. Теперь нужно узнать, как лучше туда добраться.

Стелла вышла в Интернет, однако поиск не дал результатов. Она попробовала другую поисковую систему, потом третью – пусто. От растерянности перезагрузила компьютер, вышла в сеть с других браузеров – тоже ничего. Принялась искать упоминания о Локко на туристических форумах и сайтах, но через час, не найдя ни единого упоминания об этом месте, сдалась. Как такое могло быть? Где Лина откопала это место?

Снова Лина, Лина…

Как и где теперь искать Митю? Оставалось одно – последовать по следам Шалимовых. Не провалились же они сквозь землю! Стелла сама заказывала им билеты до Сочи. Выходит, ей тоже туда нужно. Она прилетит в Сочи и на месте разберется, где этот загадочный Локко.

Спустя полчаса девушка заказала билет на ближайший рейс. Вылет – утром двадцатого третьего августа. А сегодня только двадцать первое. Стелла готова была мчаться в аэропорт прямо сейчас, но это был один из тех случаев, когда обстоятельства сильнее.

Выпавший свободный день она не собиралась сидеть сложа руки или погружаться в рабочую рутину. Пришло время узнать как можно больше про Ангелину Станиславовну Кольцову.

Напрочь позабыв про бассейн и массаж, Стелла занялась неотложными делами: позвонила и перенесла встречи, которые были запланированы на ближайшие дни, разобралась с текущими счетами и договорами, записала на автоответчик сообщение, что в течение недели сотрудники «Мителины» будут находиться в очередном отпуске.

Покончив с этим, девушка выключила компьютер, тщательно вымыла свою чашку, закрыла окно, вышла из кабинета и заперла дверь. Было почти девять вечера, когда Стелла покинула здание «Делового мира», не зная, вернется ли сюда когда-нибудь.

Весь следующий день она металась по городу, бросая послушный «Фольксваген» то в один его конец, то в другой.

Первым пунктом назначения стал Архитектурно-художественный институт, где учились будущие супруги Шалимовы. Уговаривая, убеждая, то и дело открывая кошелек, беззастенчиво пользуясь своей внешностью в беседах с мужчинами, Стелле удалось добиться, чтобы из архива извлекли личное дело Лины.

Оттуда она узнала две вещи. Во-первых, Кольцова поступила учиться на льготных условиях, поскольку была круглой сиротой и получала от государства все прочие положенные в этом случае льготы. Митя рассказывал, что родители Лины умерли, но Стелла не знала, когда это случилось.

Во-вторых, выяснилось, что на момент поступления Ангелина была зарегистрирована по адресу: Учительский переулок, дом пятнадцать, квартира семь, где проживала с одинокой бездетной теткой, Кольцовой Оксаной Николаевной, сестрой отца.

С этой женщиной следовало поговорить обязательно, если, конечно, она еще жива. Стелла не помнила, чтобы Митя упоминал в разговорах это имя, но, возможно, они просто не поддерживали отношений. И потом, можно было пообщаться с соседями по дому – это тоже иногда полезно.

Стелла отправилась на поиски Учительского переулка. Судя по карте, он находился в центральной части города, в лабиринте улиц и улочек, застроенных невысокими старинными домами. Стелле не приходилось бывать в этом районе очень давно, и, подъезжая, она поняла, что приехала напрасно.

Некогда уютный уголок, каких в Казани прежде было много, безжалостно разрушили. Тут и там теперь высились здания банков, магазинов, офисных и торговых центров. Не было больше ни тесных сонных двориков, ни тихих сквериков, ни деревянных ставен, ни резных карнизов. Прошлое было закатано под асфальт, похоронено и утрамбовано.

На высоком холме, где раньше вплотную друг к другу лепились двухэтажные дома – свидетели ушедших эпох, теперь громоздились сверкающие зеркальными боками многоэтажки. От Учительского переулка осталось только название, а сам он превратился в закрытый элитный жилой комплекс.

Это был тупик. Где теперь прикажете искать тетку Лины? Пока расстроенная Стелла обдумывала, кому из знакомых позвонить, чтобы выяснить, куда переселили жильцов снесенного дома, запиликал телефон. Звонила задобренная кремовым тортом и дорогими конфетами сотрудница архива, которой Стелла оставила на всякий случай свой номер.

Случай наступил быстро: пришла уборщица Татьяна Марковна и заявила, что прекрасно знала Ангелиночку Кольцову. Та однажды по фотографии бесплатно написала портрет ее внучки. Стелла, запасясь очередным мешком сладостей, ринулась обратно в институт.

Домой она вернулась ближе к вечеру, обессиленная и вымотанная. Кое-что узнать удалось, но сведения, которые она собрала, ставили гораздо больше вопросов, чем давали ответов.

Прошлое Ангелины ускользало от нее. Оно было скрыто плотной, непроницаемой тканью, заглянуть под которую оказалось невозможно. Куда теперь идти, у кого пытаться выяснить что-то о Лине, с кем поговорить, Стелла не знала. Да, собственно, и времени на это не оставалось.

Татьяна Марковна вывалила кучу бесполезных сведений, большинство из которых касалось ее собственных детей и внуков, а также преподавателей вуза. Женщине было ближе к семидесяти, но работу она бросать не собиралась, потому что все и всех знала и считала институт вторым домом. Татьяна Марковна проработала тут всю жизнь: сначала методистом на одной из кафедр, потом архивариусом, а в последние годы – уборщицей.

За Стеллины щедроты она охотно рассказала бы ей все, что угодно, но, по сути, знала о Лине не так уж много. К моменту, когда они познакомились, Татьяна Марковна работала в архиве, а Кольцова, которая постоянно искала подработку, мыла тут полы. Потом нашла другую работу, в какой-то газете, и уволилась, успев, однако, написать портрет Сашеньки.

– Так похоже получилось, не отличить! – заливалась соловьем Татьяна Марковна. – До чего талантливая девочка!

Девочка была не только талантливая, но и несчастная: одна-одинешенька на белом свете. Оказывается, искать тетю Оксану следовало на кладбище. Она скончалась вскоре после того, как племяннице исполнилось восемнадцать. Вот бедняжка и жила одна.

По всей видимости, спустя какое-то время после смерти тетки старый дом снесли, и Ангелина получила однокомнатную квартиру на окраине Казани, куда в девяностые выселяли жителей так называемых трущоб. Митя вроде бы упоминал, что, когда умерла его мать, они с женой продали три квартиры: мамину, его собственную и «однушку» Лины – и купили большую просторную, в хорошем районе, в одном из красивых новых домов.

Татьяна Марковна долго распространялась о том, как Линочка честным трудом зарабатывала на хлеб, плохо кушала и бедно одевалась. Стелле тяжело было вернуть разговор обратно к тете. Вернее, к ее смерти. Оказалось, что тетя Оксана отошла в мир иной в результате инсульта.

Стелла ковырялась вилкой в тарелке с салатом и думала о том, что узнала. В памяти почему-то всплыла трагическая смерть Митиной мамы. У полиции не было никаких сомнений, что произошел несчастный случай. Чтобы краска лучше взялась, Нина Сергеевна решила направить на волосы струю горячего воздуха, но выронила фен.

Однако разве стал бы здравомыслящий человек ложиться в ванну, собираясь воспользоваться феном? Неужели умная, образованная женщина не понимала, насколько это опасно?

А ведь Митя и Лина жили по соседству, и у Лины был ключ от квартиры свекрови. При желании она могла незаметно войти и сделать, что угодно… но никому в голову не пришло подозревать Ангелину, которая, к тому же, была сама не своя от горя. Зачем ей это? Говорят же, ищи кому выгодно. Какая тут может быть выгода? Да и презумпцию невиновности никто не отменял. Раз не доказано обратное, Лина невиновна.

Зная Ангелину, Стелла готова была предположить, что та вполне могла быть причастна к смерти Нины Сергеевны. Дело было не в материальной выгоде. Вдруг Митина мать тоже решила покопаться в прошлом невестки и, в отличие от самой Стеллы, докопалась до чего-то страшного? Такого, что могло навредить Лине? Этого теперь уже, конечно, не узнать.

И все же, все же… Все, что связано с Ангелиной, было непонятно, мутно, вызывало тревогу. Лина была человеком ниоткуда: как и где она жила в детстве? кто были ее родители? что стало причиной их ранней смерти?

Но остается лишь заставить себя перестать гадать об этом, подумала Стелла. Смириться, что ее расследование ничего не дало.

Глава шестая

Поздно вечером, после обязательного звонка сестре, Стелла уложила вещи в небольшую дорожную сумку и поставила будильник на половину пятого. Эмме, от которой невозможно было ничего скрыть, пришлось соврать, что ей предстоит срочная командировка в Москву. Всего на пару дней. Звонить оттуда она не сможет, но, как приедет обратно, сразу свяжется с сестрой. Честно-честно.

Эмс, разумеется, в эту басню не поверила.

– Иди, причешись, – насмешливо сказала она. На их с сестрой языке это означало: ага, заливай, завирала!

Стелла ничего не ответила, только виновато улыбнулась, сдаваясь.

– Посмотри мне в глаза и скажи, во что вляпалась! – решительно потребовала Эмма.

– Ни во что я не вляпалась! Это просто по работе. Мити же нет и… Потом расскажу, – отбивалась Стелла.

Они еще некоторое время препирались, потом сестра поняла, что ничего не сможет добиться и сердито сказала:

– Упрямая как баран! Осторожнее там, в Москве-то. Вернешься – сразу звони. Если через два дня не дашь о себе знать, смотри…

– Приедешь и выпорешь как сидорову козу, – закончила Стелла.

– Именно.

– Я тебя люблю, Эмс.

– Не подлизывайся, – сурово ответила сестра.

«Ни одна живая душа не знает, что я еду в Локко, – подумала Стелла, ложась в кровать. – Если со мной что-то случится, никто, даже Эмма, не будет знать, где меня искать».


В Сочи Стелла, к своему облегчению, выяснила, что Локко не был чем-то вроде фата-морганы. Этот приморский городок действительно существовал. Таксисты знали дорогу туда и охотно соглашались отвезти девушку. За весьма нескромную плату.

– Ехать трудно, – объяснил один из них, беззастенчиво разглядывая Стеллу. Остальные сгрудились вокруг них, наперебой предлагая свои услуги красавице-блондинке.

Стелла уныло думала о своем «Фольксвагене» и настраивалась провести следующие два часа, выслушивая топорные намеки и шуточки, которые состарились прежде, чем она родилась. И потом, это путешествие могло оказаться опасным.

– Имейте в виду, – решившись ехать, заявила она наиболее приличному на вид водителю, – я сейчас сфотографирую вашу машину и скину снимок своей сестре. Если со мной что-то…

– Я еду в ту сторону. Если хочешь, подброшу, – услышала Стелла и обернулась.

Чуть в стороне стояла немолодая полноватая женщина. Седые волосы были коротко острижены, а голос – громкий и властный, как у школьной учительницы с большим педагогическим стажем.

– Поедешь? – спросила женщина.

– Поеду, – без колебаний ответила Стелла.

Говорливые таксисты разочарованно загудели, но быстро пропустили ее и устремились на поиски других клиентов. Пожилая дама назвалась Евгенией Ивановной и повела Стеллу к темно-синей «Тойоте». Они договорились о цене, которая оказалась гораздо ниже той, что предлагали девушке другие водители.

Стелла закинула на заднее сиденье свою сумку и устроилась впереди.

– Не боишься с женщиной ехать?

– Сама за рулем, так что – нет, не боюсь, – ответила она, слегка удивившись вопросу.

– Мне в Отрадное, это ближе. Отвезу тебя и вернусь обратно.

В салоне было прохладно: работал кондиционер. Судя по марке и новизне машины, а также по ухоженному виду Евгении Ивановны, в деньгах дама не слишком нуждалась. «Зачем ей пассажирка? К чему лишние хлопоты?» – подумала Стелла и задала этот вопрос вслух.

– Увидела, как эти обезьяны на тебя пялились, – пожала плечами Евгения Ивановна. – Пожалела.

– Спасибо. Но я могу за себя постоять.

Женщина усмехнулась и ничего не ответила. Некоторое время ехали молча, потом она снова заговорила:

– Чудная ты.

– Почему? – удивилась Стелла.

– Молодая, красивая, отдыхать едешь, а багажа – одна сумка. И трансфер не заказала, хотя и дешевле, и безопаснее.

Евгения Ивановна оказалась умна и наблюдательна. Стелла поймала себя на мысли, что хочет с ней поговорить и, наверное, даже посоветоваться. Хотя что в ее ситуации можно посоветовать?

– У меня в Локко знакомые отдыхают, – после небольшой паузы ответила она. – Еду к ним.

– Что же они тебя не встречают?

Стелла промолчала. Но ее спутница и не думала прекращать расспросы:

– Так вы созванивались? Договорились?

Вроде легко так спрашивает, как бы между прочим. Но за небрежностью тона угадывалось напряжение, и Стелла сразу это почувствовала.

– Вообще-то нет. Телефон недоступен. Наверное, связи нет, – осторожно сказала она.

– Связь нормальная, – отрезала Евгения Ивановна и немедленно задала новый вопрос:

– Жить у них собираешься? Или номер себе заказала?

Обычный треп, чтобы скрасить долгую дорогу, все сильнее становился похож на допрос.

– Еще не решила, но…

– Пробовала звонить и заказать или нет? – перебила ее Евгения Ивановна.

– Я не понимаю… – возмутилась Стелла и повернулась к новой знакомой. Женщина спокойно встретила ее взгляд, слегка приподняв бровь, но ничего не сказала. Стелла вздохнула и договорила: – Пыталась. Только не нашла Локко в Интернете. Поэтому решила поехать и сориентироваться на месте. А теперь вы скажите, почему так настойчиво меня расспрашиваете.

Они ехали медленно, мимо в обе стороны проносились автомобили. Стелла подумала, что запросто можно было бы прибавить скорость, но не стала говорить этого вслух.

– Как тебя зовут? – спросила женщина. – Ты не сказала.

Стелла назвалась.

– Интересное имя, на псевдоним похоже. Но тебе подходит. Так вот, Стелла… Тебе бы лучше не ездить туда.

От удивления Стелла не сразу нашлась с ответом. А ее спутница тем временем говорила:

– Телефон у твоих друзей все равно не доступен, правда? Ну, и как ты станешь их искать? Будешь бегать по всему побережью? Давай-ка лучше я отвезу тебя к нам, в Отрадное, если нет желания в Сочи оставаться. Городок у нас побольше, чем Локко, но море такое же чистое. Жилье подобрать не проблема. Отлично отдохнешь – фрукты, пляжи…

– Погодите! – громко перебила Стелла, немного оправившись от изумления. – Зачем мне ваше Отрадное? Мне нужно именно в Локко! Мы с вами договорились!

Женщина молчала. Стеллу осенило:

– Я, вроде бы, поняла, в чем дело! Дайте угадаю: вы держите гостиницу? Эти ваши загадочные вопросы, туманные намеки – способ привлечь клиента, верно?

– Нет, не верно, – усмехнулась Евгения Ивановна. – Нет у меня никакой гостиницы. И работаю я директором школы.

Все-таки она права была насчет учительницы.

– Зачем тогда все это? – спросила Стелла.

– Ты вроде неглупая девочка. Послушай меня. Я приведу несколько интересных фактов, а ты уж сама решай. Хорошо?

– Я уже все решила, так что не стоит…

– И все-таки удели мне пару минут, – прервала Евгения Ивановна. – От тебя не убудет. А я посчитаю, что выполнила свой долг.

«Какой еще долг?» – подумала Стелла, но больше возражать не стала.

– Хорошо, – примирительно произнесла она. – Что вы хотели мне сказать?

– Так-то лучше. – Евгения Ивановна помолчала, собираясь с мыслями. – Локко – необычайно красивое место. Пожалуй, самое красивое на всем побережье. Однако почему-то оно всегда пустовало. В округе полно городков и поселков, а тут вроде сам Бог велел поселиться, однако местные его избегали. Только в начале девяностых ребятки с большими деньгами решили превратить Локко в курорт. С тех пор Локко застраивается, и если ты пройдешь по улицам и поспрашиваешь, поговоришь с жителями, то узнаешь, что все они – приезжие. Я имею в виду, выходцы из разных российских городов. Как тут оказались? История всегда одна: однажды приехали на отдых и решили остаться навсегда. Не удивляет?

Стелла покачала головой.

– Необычно, конечно, но мало ли… Сами говорите, место красивое, но не слишком известное. Наверное, цены на недвижимость еще не так высоки.

– Хорошо. Как скажешь. Но есть еще кое-что.

«А как же, – подумала Стелла. – Всегда, в любой ситуации непременно найдется «еще кое-что».

– Смертность. Я, конечно, не располагаю официальными данными статистики, но знаю: каждый сезон здесь умирает слишком много людей. Думаю, гораздо больше, чем в других таких же городках и поселках на побережье Черного моря.

– Откуда вам это известно?

– Мой брат всю жизнь работает в больнице, в Отрадном. Это самая большая клиника в округе, при ней есть и станция скорой помощи, и морг… Так что всех привозят к нам.

– Как же они умирают? – Стелла окончательно растерялась. Она ехала уберечь Митю от конкретной угрозы – от Лины. И не могла понять, к чему клонит Евгения Ивановна, что пытается ей сказать. – Почему никто не бьет тревогу? Полиция что же, не в курсе? Разве может быть так, что люди гибнут, а никто ни сном ни духом и в прессе – ни слова?

Местность вокруг изменилась. Справа от них теперь высились горы, слева переливалось на солнце море, словно покрытое золотистыми чешуйками.

– А при чем здесь полиция и пресса? Это же не убийства, о преступлениях и речи не идет. Наоборот, в Локко очень тихо, полное отсутствие криминала, даже драки и то редкость. В смертях нет ничего подозрительного: чаще всего врачи констатируют сердечную недостаточность, разрыв сосуда в мозгу, прободную язву, синдром внезапной младенческой смерти… Кто станет писать об этом в газетах? Бывают, конечно, несчастные случаи – люди тонут в море, давятся едой в кафе или ресторанах. Случаются и самоубийства, но… Насколько я знаю, никто никогда не пытался свести все факты воедино, установить связь, чтобы нарисовать общую картину.

– Ладно, получается, люди умирают, а их родные…

– А их родственники, вместо того чтобы бежать куда подальше, как правило, остаются там жить, – подхватила Евгения Ивановна. – Не все, конечно, но многие. Продают свою недвижимость на родине и перебираются в Локко. Странно, да?

– Действительно, – не могла не согласиться Стелла. – А как они это объясняют?

– Не знаю, – резковато бросила Евгения Ивановна. – Откуда мне знать? Я ни с кем из них не говорила. Да и не знаю там никого.

– А сами-то вы что думаете? – настаивала девушка.

– Подожди, об этом после. Ты сказала, тебе не удалось найти упоминаний о Локко в Интернете. И ты не одна такая. Мне, например, тоже – я попробовала для интереса.

– Не удалось?

– Видишь как… Одни видят, другие нет. Лично меня это наводит на размышления. Словно кого-то Локко хочет в гости, а кого-то не хочет. Так зачем навязываться?

Они снова ехали молча. Стелла обдумывала слова своей спутницы. Если все, что она говорила, соответствует истине, то получалось, не Митя с Линой выбрали место для отдыха, а оно выбрало их. Однако это ничего не меняло. Ей все равно нужно туда попасть.

Теперь, пожалуй, еще нужнее.

– Долго ехать? – спросила она. «Тойота» наворачивала зигзаги: поворот следовал за поворотом.

– Скоро будем в Отрадном. Оттуда минут двадцать пять.

Из-за очередного изгиба дороги вынырнула табличка «Отрадное 5 км».

– Не передумала? – спросила Евгения Ивановна.

– Нет, – односложно ответила Стелла.

Вот уже и Отрадное осталось позади. Дорога полезла ввысь, в горы. «Какие планы у Локко на Митю и Лину? Кто из них должен остаться, а кто умереть?» – подумала Стелла и разозлилась сама на себя. Как можно воспринимать всерьез эти шаманские сказки?

Но тягостные мысли не желали выветриваться из головы. Чтобы отогнать их, она спросила:

– А вы там были когда-нибудь?

– Нет, не была. – Евгения Ивановна сбросила скорость, и машина едва ползла по пыльной дороге. – Вполне возможно, для многих это место безопасно. Кто-то, как мы с тобой, вовсе его не способен увидеть, узнать о нем, чтобы приехать. Некоторые годами мотаются в Локко на отдых, ни о чем не подозревая, и возвращаются обратно домой как ни в чем не бывало, а потом строчат на форумах отзывы, которые заманивают других. – Голос ее стал задумчивым. Учительские начальственные нотки пропали без следа. – Все это звучит безумно, я понимаю. Но, если вдуматься, в мире много непонятного. И мы сами решаем, во что верить. По-моему, на той стороне бытия немало загадок и тайн. То, что они скрыты от наших глаз, не отменяет самого факта их существования.

– Понимаю, что вы хотите сказать. – Стелла почувствовала, что ей невольно передалось настроение Евгении Ивановны. – Видимо, в Локко что-то происходит. Не верю в мистику, но от некоторых вещей невозможно отмахнуться. Факты есть факты. Поверьте, я не из тех, кто любит пощекотать себе нервы, и в другой ситуации послушала бы вас, осталась в Отрадном от греха подальше…

– Вот и правильно, – вставила женщина.

– Но мне нужно ехать. Там мой, – она замялась, – близкий друг. Мне кажется, он в опасности.

– Ты говорила «знакомые», – напомнила Евгения Ивановна.

– Это муж и жена. В общем, долго объяснять. Это сложно. Но я должна туда попасть.

– Раз так, езжай, – вздохнула Евгения Ивановна. – Минут пять – и мы на месте.

Вновь повисла пауза. Тревога усилилась, бороться с нею было все сложнее. Казалось, это не они подъезжают к Локко, а сам городок надвигается на них и вот-вот бросится, выскочив из-за поворота.

– Приехали, – через несколько минут сказала Евгения Ивановна.

Автомобиль послушно притормозил. Стелла из окна машины смотрела на городок, о котором столько всего услышала за последние час-полтора. Ничего зловещего в его облике не было: наоборот, симпатичное местечко – ухоженные улочки, красивые дома.

«Тойота» стояла на небольшой площадке-пятачке. Дорога в этом месте раздваивалась: одна ветка вела вниз, к Локко, который находился в низине, окруженный горами, вторая шла прямо, уводила дальше.

– Не передумаешь? – нарушила молчание Евгения Ивановна.

– Нет, – твердо произнесла Стелла и протянула деньги. – Спасибо вам.

Женщина глянула на нее, покачала головой и взяла одну из трех купюр, которые протягивала девушка.

– Этого достаточно.

– Берите, мы ведь договаривалась, – запротестовала Стелла. – Не беспокойтесь, у меня есть деньги.

– У меня тоже. Мне было по пути и довольно об этом. Запиши телефон.

– Чей?

– Мой. И знакомого моего. Зовут Николаем Васильевичем. У него гостевой дом в Локко – сможешь там остановиться. И о машине, если что, с ним же договоришься. Скажешь, я прислала.

Она продиктовала номера телефонов.

– Вы говорили, никого из местных не знаете, – заметила Стелла.

Евгения Ивановна посмотрела на нее долгим взглядом и ничего не сказала. Еще раз поблагодарив свою спутницу, Стелла вышла из машины и взяла с заднего сиденья сумку.

– Стелла! – окликнула ее Евгения Ивановна, когда она уже шла по дороге.

Девушка остановилась.

– Некоторые вещи слишком… слишком чудовищны, чтобы говорить о них. Иногда приходится пожалеть, что тебе вообще довелось об этом узнать. Куда лучше было бы вовремя заткнуть уши, чтобы ничего не слышать.

Проговорив это и не дожидаясь ответа, Евгения Ивановна завела двигатель.

Стелла растерянно смотрела, как темно-синий автомобиль уезжает прочь, коротко посигналив на прощание. Она осталась одна и вдруг показалась себе маленькой и уязвимой.

Глава седьмая

Некоторое время Стелла стояла в нерешительности. Но потом, усилием воли подавив жгучее желание броситься вдогонку за уехавшей Евгенией Ивановной, вздернула подбородок, расправила плечи и двинулась вперед.

Скоро она увидит Митю – вот что главное. Он где-то там, в одном из этих нарядных домиков. Или купается в море. Или сидит за столиком кафе. А может, занимается любовью с женой…

Настроение испортилось окончательно. Страх, который вызвал рассказ Евгении Ивановны, понемногу отступал, стала крепнуть уверенность в том, что идея приехать сюда была нелепостью.

Боже, почему ей взбрело в голову тащиться за две тысячи километров, бросив «Мителину»? Хороша она будет, возникнув перед Митей как черт из табакерки! Он удивится, рассердится – и будет прав.

Что она ему скажет? Что волновалась за него? Но Митя всего-навсего взял отпуск! И, наверное, все-таки сам отключил телефон, чтобы полностью отрешиться от дел.

Или она возьмет и заявит, что подозревает его любимую жену в убийстве его собственной матери, которое невозможно доказать. Он решит, что Стелла сумасшедшая.

А может, нажалуется, что Лина велела ей держаться подальше от мужа? Что угрожала? Но разве не ясно любому нормальному человеку, что это были только слова, всего лишь фигура речи? И разве Ангелина не права в своем желании сохранить брак?

Сейчас было вполне очевидно, что Стелла вполне могла – и должна была! – дождаться Митю в городе и там рассказать обо всем, что ее мучает. А потом уволиться и уехать в Лондон, если он поднимет ее на смех или, хуже того, возненавидит за то, что она влезла в их жизнь.

Но вместо того, чтобы вести дела в отсутствие шефа, как от нее требовалось, она примчалась сюда, рискуя вызвать еще большую ненависть Лины и недовольство Мити.

Стелла шла, но с каждым шагом ей все больше хотелось повернуть обратно. «Ладно, чего уж теперь, – попыталась она успокоить себя, – как говорится, лучше сделать и ошибиться, чем не сделать и сожалеть».

Нужно потихоньку узнать, все ли в порядке с Митей, посмотреть на него издали, убедиться, что он жив, здоров и счастлив. А потом позвонить знакомому Евгении Ивановны и попросить отвезти ее в аэропорт. Через несколько часов Стелла окажется дома и никому не скажет об этой спонтанной поездке.

В Локко, несмотря на слова Евгении Ивановны, не было ничего необычного и тем более зловещего. Вдалеке дремали бархатистые зеленые горы. Много зелени, фруктовых деревьев, цветов и невысоких кустарников. Заасфальтированные улицы сбегали вниз, к воде, тут и там виднелись таблички «МОРЕ», снабженные стрелочками. Вдоль дорог выстроились одно-, двух- и трехэтажные коттеджи, некоторые с башенками и балконами, а также скромные небольшие домики. Было и несколько крупных отелей – даже со швейцарами у входа.

На каждом шагу – кафе и ресторанчики, магазины покрупнее и мелкие лавчонки, банкоматы и стойки с газетами и журналами, коктейли, пиво и соки в разлив. На улицах довольно людно: отдыхающие пестрыми кучками ползли с пляжа и на пляж, забредали в магазины, наслаждались жизнью, сидя на открытых площадках возле кафе.

Стелла, нацепив солнечные очки с огромными стеклами, глазела по сторонам, но внимание поневоле становилось рассеянным – влияла общая ленивая атмосфера. Сумка, в которой было только самое необходимое, показалась тяжелой, оттягивала плечо. Захотелось сбросить ее. Снять бы первый же подходящий номер, переодеться в купальник и бегом на пляж…

Выйдя на одну из улочек, Стелла внезапно подумала, что раньше уже бывала здесь. Это место казалось странно знакомым, словно она видела его совсем недавно или бывала тут прежде.

Она впервые обратила внимание на запах. Пахло чем-то сухим и горьковатым, напоминающим духи, которыми давным-давно, когда она была совсем крошкой, пользовалась мама. Кажется, они назывались «Рябиновый сад» – или что-то в этом роде. А впрочем, нет. Скорее, этот запах напоминал аромат папиного мятного зубного порошка.

И тут она вспомнила. Сон! Тот самый кошмар, который она видела на днях! Именно там, во сне, Стелла ощущала запах, который буквально обволакивал ее сейчас. Видела кустарник, растущий тут повсюду. И улочка – она тоже была знакомой. Только сейчас Стелла шла вниз, а тогда, в ее сновидении, поднималась наверх.

От всего этого ей стало не по себе… Но было и еще одно. Нечто совсем уж ирреальное. До этой минуты девушка не сознавала, но теперь внезапно поняла: все в Локко было слишком. Слишком хорошо, слишком сахарно и правильно.

Все здесь такое, как ты ожидаешь.

Городок выглядит таким, каким ты желаешь его увидеть.

Какой-то писатель писал о леденящей жути подобных местечек – Рэй Брэдбери или Стивен Кинг. А может, оба. Затянет, разнежит, увязнешь, как в патоке, и захлебнешься.

Вдруг Митю уже затянуло?..

Как ни крути, с этим Локко не все ладно, пусть Стелла и не могла толком этого разглядеть. Ведь не лгала же Евгения Ивановна – зачем ей?

Стелла купила в ближайшем ларьке бутылку минералки. Холодная вода помогла прогнать вялость, она поправила сумку и прибавила шагу.

Девушке казалось, что она уже обошла почти весь городок и не представляла, что делать дальше. Она так и станет ходить кругами в надежде наткнуться на Митю? Может, поспрашивать у владельцев кафе – вероятно, кто-то запомнил Шалимовых, и знает, где они живут.

«Где ты, Митька?» – мысленно позвала она и… увидела его.

Это было так неожиданно, что девушка оступилась и подвернула ногу. Боль укусила за лодыжку, но Стелла не придала ей значения.

Митя был впереди, всего в нескольких метрах от нее. Выскочил из ворот какого-то дома и бросился бежать по улице. Лины рядом с ним не было, и это давало отличную возможность поговорить наедине. О своем плане посмотреть на Митю издали и убедиться, что все хорошо, Стелла позабыла. К тому же с ним точно не было все в порядке. Люди, которые отлично проводят время на отдыхе, не носятся по улицам сломя голову.

Никто за ним не гнался – так от чего или от кого он бежит? Или, наоборот, куда, к кому? Возможно, с Линой что-то случилось – заболела или поранилась, и он ходил за врачом? Мысли промчались в голове за крохотные доли секунды.

– Митя! – позвала она, но он не услышал и не остановился.

Стелла припустила за ним вдогонку. Он был налегке, а у нее на плече болталась сумка с вещами, но она не отставала. Прохожие сторонились, уступая дорогу бегущим мужчине и женщине. Многие останавливались, удивленно глядели им вслед.

– Митя! – кричала она снова и снова.

Внезапно он бросился через дорогу – наискосок, невзирая на отсутствие пешеходного перехода, который виднелся далеко впереди. Стелла ахнула – движение, конечно, не такое оживленное, как в большом городе, но автомобили проезжали довольно часто, к тому же на приличной скорости, а Митя не смотрел по сторонам.

То, что произошло потом, случилось настолько быстро, что Стелла ничего не успела сообразить. Она словно смотрела фильм – только это был фильм с ее участием. Все виделось отчетливо и ясно: мельчайшие детали так и лезли в глаза, выжигались в мозгу.

Высокий красивый дом, опоясанный синим забором.

Рядом с воротами – почтовый ящик с нарисованным на нем почтальоном. Почтальон поднял над головой конверт, как белый флаг.

Из припаркованного неподалеку автомобиля доносится популярная песня: надоедливая, безвкусная мелодия бесцеремонно лезет в уши.

Молодая женщина катит коляску ярко-розового цвета. На лице – изумление и ужас, как в комиксах: рот открыт, глаза вытаращены.

Митя перебегает дорогу, а наперерез ему мчится большой красный автомобиль с выпученными фарами, похожими на глаза рыбы-телескопа. За рулем – мужчина, рядом – женщина….

Водитель заметил ринувшегося навстречу человека, загудел, сбросил скорость. Бегущий не заметил смертельной опасности, не остановился. Еще мгновение, и машина неминуемо ударит его, отбросит в сторону, и…

– Митя! – что было сил завопила Стелла, швырнула сумку в сторону и в отчаянии кинулась к самому краю дороги. Она бежала и кричала так, что ее голосистая сестричка была бы посрамлена. – Стой! Митя!

Стелла готова была куда угодно бежать за ним, таким родным и любимым, таким бесконечно дорогим и единственным. Бежать, чтобы забрать в безопасное место, защитить, уберечь от опасности. Она не замечала боли в ноге, не думала о том, что тоже может попасть под машину. Если бы понадобилось самой броситься под колеса и тем самым спасти Митю, она не раздумывала бы ни секунды.

Вот только ничего этого не потребовалось.

Она не успела.

Часть четвертая. Локко

Глава первая

Прошла целая вечность, пока Лина добрела до двери и открыла ее. На небольшой площадке возле лестницы толпились люди. Сколько их было? Она сморщилась, точно от зубной боли. Ей никак не удавалось сообразить. Все так перепуталось, так дьявольски перемешалось в голове…

Наверное, среди них были знакомые, но Лина больше не узнавала лиц. Перед ней предстала колышущаяся, противно гудящая масса – головы, плечи, руки, туловища.

Могли ли там быть ее родители? Или бабушка с тетей Оксаной? Она понятия не имела. Да и не признала бы их, даже если бы и увидела. Из ее памяти стерлись все лица, кроме одного-единственного, самого важного.

Только Митю она знала и помнила. Если бы любимый муж стоял в эту минуту на пороге комнаты, все снова стало бы нормальным и правильным. Вся ее жизнь вернулась бы, и туман в мозгу рассеялся бы.

А может, он где-то там, скрытый, заслоненный от нее этими противными, назойливыми людишками?

– Митя, – позвала она, но из пересохшей непослушной глотки вырвался лишь жалобный писк.

Лина встала на цыпочки, пытаясь разглядеть мужа. Но ничего не вышло.

Стоявшие возле двери подались назад, пропуская какую-то женщину. Высокую стройную женщину с длинными светлыми волосами. Ее лицо было красивым и печальным, глаза смотрели грустно и прямо. Лина не любила людей, которые прячут взгляд, хотя сама не умела глядеть на тех, с кем говорила, открыто, глаза в глаза. Она потянулась к этой женщине, почему-то поверив, что та не обидит ее. А возможно, даже сумеет сказать, где сейчас Митя.

Теперь Лине казалось, что они с этой женщиной остались совсем одни и больше никого рядом не было.

– Митя, – снова, уже громче произнесла она, теперь уже обращаясь только к женщине, уверенная, что та поможет, что она знает, почему он не приходит и когда придет.

Но женщина не ответила. Она сделала шаг навстречу Лине, обняла ее, прижала к себе и заплакала.


Стелла во все глаза смотрела на Лину и не узнавала. Не могла поверить, что это Митина жена. Черты лица, цвет волос, фигура – все было то же. И отрешенность, и меланхолия, и хрупкость. Но все это усугубилось настолько, что Стелла на миг забыла о том, что произошло с Митей, разглядывая Лину.

Ангелина постарела – не на годы, а на десятилетия. Казалось, ее лицо сползло, стекло вниз, подобно расплавленному воску. Щеки обвисли, уголки глаз и губ опустились еще ниже. Спутанные волосы свисали рваными прядями, руки и ноги словно лишились костей. Лина стояла, скособочившись, сгорбившись, явно не узнавая ни Стеллу, ни своих соседей, с которыми была отлично знакома.

Она вновь и вновь монотонно повторяла имя мужа, как будто уже знала, что случилось. Но откуда ей было знать, если она сидела здесь взаперти?

Наверное, Лина вправду была больна, очень больна, потому он так спешил к ней. Или была еще какая-то причина?

Стелла собиралась это выяснить. Мягко, но решительно она попросила всех присутствующих уйти: еще раньше заявила, что приходится Мите сестрой, и поэтому никто не возражал и не удивлялся. Тому, что они с Митей родственники, поверили безоговорочно: они были немного похожи – оба высокие, светловолосые, белокожие.

Увидев, как автомобиль врезается в Митю, Стелла закрыла глаза, отвернулась. Но за мгновение до столкновения Митя, видимо, все же услышал ее голос, потому что вдруг резко остановился и обернулся через плечо. Время замерло, секунды словно растянулись, и Стелла, стоя на краю дороги с протянутыми к Мите, как в молитве, руками, успела разглядеть на его лице недоумение, а еще (хотя ей, наверное, показалось?) радость.

В следующую секунду красная машина толкнула его и сбила с ног, хотя водитель успел сбросить скорость и вывернуть руль вправо. Не будь этой секундной остановки, сделай Митя еще шаг навстречу своей смерти – этот маневр оказался бы бесполезным.

А так смерть коснулась его – даже ударила, но прошла мимо.

Митю отбросило на дорогу, и он остался лежать на боку, как спящий. Стелла рванулась к нему – больше она не кричала. Зато женщина, которая сидела рядом с водителем, выскочила из машины и принялась вопить. Голосила так, что Стелле захотелось надавать ей пощечин, чтобы она замолчала. Сам водитель тоже выбрался из машины и приходил в себя, вцепившись в дверцу, и время от времени бессвязно бормоча:

– Видели… Сам … Не виноват…

Вокруг быстро собиралась толпа. Прохожие спешили, стекались к месту происшествия, и толпа густела, гудела, напоминая потревоженный пчелиный рой. Люди оживленно обсуждали случившееся, но Стелла ничего не слышала, не воспринимала. Ей нужно было знать, что с Митей.

Девушка упала возле него на колени и схватила за руку. Пульс был. Сердце билось! От облегчения Стелла заплакала навзрыд, и вот тут-то ее осторожно спросили, кто она пострадавшему.

Митя был жив, но, видимо, серьезно пострадал, потому что не приходил в себя. Дорога была каждая минута, каждая секунда.

– «Скорую»! Вызовите! – отрывисто проговорила Стелла, не выпуская его руки и оглядываясь по сторонам.

Темноволосый толстый мужчина в татуировках, которого крепко держала за руку полная рыхлая блондинка, торопливо сказал:

– Я звонил. Не волнуйтесь, уже позвонил. Сейчас приедут.

«Когда они приедут? Господи, когда же? А хорошая ли здесь больница? Есть ли тут нормальные врачи?»

Мысли путались, наскакивали одна на другую.

– Может, лучше отвезти самим? – пролепетала Стелла.

– Не нужно его трогать. Вдруг что с позвоночником, – строго сказала женщина с мокрыми волосами в оранжевом парео.

В этом был резон. Стелла посмотрела на бледное Митино лицо, и сердце ее сжалось.

– Может, врач есть? – снова спросила рассудительная женщина в оранжевом.

Все стали по цепочке спрашивать друг у друга, нет ли врача или хотя бы медсестры. Никто не признавался – по-видимому, таковых не было.

– Я взяла вашу сумку. Вот, – тронув Стеллу за плечо, проговорила спутница темноволосого мужчины.

– Эх, Митька, Митька… – горестно сказал он.

– Вы знакомы? – быстро спросила Стелла. – Я ехала к … к ним. Где они живут? – Потом, сообразив, что не поблагодарила блондинку за заботу, добавила:

– Спасибо вам.

– Рядом живут. Вот наш отель, – ответил мужчина и указал на двухэтажное строение из белого кирпича, в двух шагах отсюда. – Мы с женой тоже там живем. Соседи, значит. Я Артур. А это Соня.

– Не за что, – улыбнулась Соня.

«Держись, Митенька, только держись!» – билось в голове у Стеллы. Сидеть здесь, ничего не предпринимая, сходя с ума от беспокойства, было невыносимо.

И все же он был рядом, она могла позаботиться о нем. И знала, что скорее умрет сама, чем позволит причинить боль ему.

– Гаишники-то где? – громко спросил кто-то в толпе.

– Едут, – отозвались в ответ.

– Когда нужны, не дождешься.

– Я не виноват, он сам под колеса влетел, вы видели, – снова затянул водитель красной машины. – Надо смотреть, куда бежишь!

Ему тоже ответили. Кто-то сказал еще что-то…

Время шло. Митя неподвижной сломанной куклой лежал на асфальте.

Скорая помощь прибыла через двадцать самых долгих в жизни Стеллы минут. Дорожная полиция еще не подъехала, но ей это было безразлично. Главное, что врачи здесь.

Митю положили на носилки.

– Кто с ним? – спросил доктор.

– Я, – ответила Стелла. – Я его сестра.

Врач утвердительно кивнул.

– А жена? Лина-то как же? – переполошилась Соня. – Ей ведь не сказали!

– Не говорите пока. Я вернусь и сама с ней поговорю, хорошо? Она у нас… впечатлительная, – сказала Стелла, и толстяк с женой мелко закивали, соглашаясь.

Она ощутила легкий укол совести: Лина имела право знать. Но Стелла приказала совести заткнуться и забралась в машину. Блондинка окликнула ее:

– Погодите! Телефон хоть наш запишите! Вы же ни адреса не знаете, ничего!

Это была здравая мысль. Стелла поспешно записала телефон, и они наконец отправились в больницу. У Мити, судя по всему, черепно-мозговая травма, сказал доктор. Ехать предстояло в Отрадное.

«Это самая большая клиника в округе, при ней есть и станция скорой помощи… Так что всех привозят к нам…», – всплыли в памяти слова Евгении Ивановны, сказанные каких-то пару часов назад. Разве в тот момент Стелла могла предположить, что совсем скоро ей предстоит побывать в этой самой больнице?..

В машине Стелла все так же не выпускала Митиной руки, продолжала вглядываться в его лицо, боясь пропустить тревожные изменения, хотя понятия не имела, чего именно стоит опасаться.

Они как раз приближались к выезду из Локко, когда Митя внезапно застонал. Стелла тут же склонилась к нему, но он, похоже, не пришел в сознание, не понимал, где находится и кто сейчас подле него. Он еле слышно прошептал в забытьи:

– Серое…

Глотая слезы, она ответила:

– Я с тобой, Митенька. Все теперь будет хорошо. Никакого серого. Ничего страшного.

Глава вторая

Добрались они быстро, хотя Стелле казалось, что прошло слишком много времени. Больница, куда привезли Митю, была не слишком большая, но аккуратная и вполне современная на вид. С одного входа – поликлиника, с другого – стационар.

Митю немедленно повезли на обследование. А Стелле велели посидеть в коридоре и подождать.

Однако она проигнорировала эту рекомендацию: уже достаточно сидела и ждала сегодня. Единственный человеком в Отрадном, которого знала Стелла, была Евгения Ивановна, к тому же ее брат работал в этой больнице, так что девушка без колебаний набрала нужный номер.

Кое-как объяснила, что произошло, и не успела еще сформулировать, зачем, собственно, звонит, как та сказала:

– Через пятнадцать минут буду. Не дергайся и никуда без меня не ходи.

Прошло даже меньше времени, когда Евгения Ивановна вбежала в холл. Стелла бросилась к ней навстречу, как к давней знакомой, к близкому человеку. Вместе они отправились к главврачу, которого Евгения Ивановна, разумеется, хорошо знала. Потом вместе, в обнимку, сидели возле кабинета и ждали: Стелла тряслась от волнения и страха за Митю, Евгения Ивановна успокаивающе гладила ее по руке и говорила, что все будет хорошо. К Мите отнесутся со всей возможной серьезностью и предупредительностью. Похоже, она догадалась об истинном отношении Стеллы к своему «брату», но ни о чем не расспрашивала девушку.

Стелла поначалу принялась было благодарить Евгению Ивановну, говорить, что непременно расплатится с нею, но та лишь сердито цыкнула, и девушка умолкла, целиком сосредоточившись на мыслях о Мите.

Осмотр выявил двойной перелом предплечья правой руки, на которую Митя упал, а также многочисленные ушибы и гематомы. Внутренних кровотечений не обнаружилось.

Однако было сотрясение и ушиб головного мозга. Вроде бы средней тяжести, хотя сказать определенно пока не могли. При благополучном течении и правильном лечении Митя должен был полностью поправиться, сказал невролог.

– С ним все будет хорошо? – снова спросила Стелла.

– Девушка, я же вам уже сказал, организм молодой, здоровый. Должен поправиться, – начиная терять терпение, ответил доктор.

– А когда его можно будет транспортировать в более… приспособленную клинику?

Стелле не хотелось оставлять его здесь. Казалось, что дома Мите сразу станет лучше.

– Наложим гипс, проведем необходимые манипуляции, будем делать все, что от нас зависит. Нужно дождаться, пока он придет в сознание. Там видно будет. Но пока трогать не надо, – объяснили ей.

Стелла не могла заставить себя уйти из больницы, она хотела сидеть возле Мити, быть рядом, когда он откроет глаза. Ей было страшно снова оставлять его одного.

Но находиться возле него врачи не разрешили: в реанимацию, где он сейчас был, посторонних не пускали. К тому же ей требовалось поговорить с Линой. Как ни крути, она была Митиной женой. И это не она толкнула его под машину, так что Стелла, верно, ошибалась на ее счет, подозревая во всех смертных грехах. Ангелина должна узнать, что стряслось с Митей, должна находиться в эти минуты подле него. Нужно поехать и привезти ее сюда, в больницу. Это будет правильно.

Евгения Ивановна, догадываясь, что творилось сейчас в душе Стеллы, снова пришла на помощь: предложила отвезти ее в Локко. И девушка не стала возражать. Больше обратиться было не к кому.

Стелла решила, что привезет Лину в больницу и останется с ней, если та не будет против. А если прогонит, она уйдет. Евгения Ивановна – ангел-хранитель, добрая фея – обещала подыскать жилье, чтобы было, где переночевать.

Что будет потом, Стелла не думала. Может быть, ей придется уехать, пока Лина будет выхаживать Митю. Кто-то ведь должен заниматься делами фирмы. Кто же, как не она? Место рядом с Митей принадлежало Ангелине. Лишь бы только она не устроила скандала из-за того, что Стелла не сразу сообщила ей о случившемся, что поехала с ним в клинику и выдала себя за его сестру.

Когда Стелла вернулась в Локко, красная машина, сбившая Митю, уже уехала. Толпа разошлась, и улица была пуста. Ничто не напоминало о недавней трагедии.

Стелла набрала номер, который дала ей Соня, и та вместе с Артуром и женщиной, которая представилось тетей Олей, немедленно вышла к ней. Все вместе они отправились в комнату, где жили Шалимовы.

Евгения Ивановна осталась ждать в машине. Только позже, много позже Стелла сообразила, что та никогда раньше не бывала в Локко, хотя и жила совсем близко. Возможно, это место внушало ей страх, но, тем не менее, Евгения Ивановна, не колеблясь, отправилась туда вместе с девушкой, которую знала от силы несколько часов.


Стелла вытерла слезы и легонько отстранила от себя Ангелину. Она вполголоса заверила Артура, Соню и тетю Олю, что все будет хорошо, что она должна сама все объяснить жене «брата», и те поверили. Повернулись и безропотно ушли прочь.

Девушка тихонько притворила за собой дверь номера и обернулась к Лине. Та сидела на широкой кровати, обхватив себя руками, поджав ноги. Сидела и умоляюще глядела на Стеллу. Лицо ее болезненно сморщилось, воспаленные глаза, обведенные красными кругами, были прищурены.

– Что с тобой? – негромко спросила Стелла. – Ты больна? Митя пошел за врачом для тебя? Или за лекарством?

– Нет, – ответила Лина, качнув головой. – Просто свет… Он слишком яркий. Здесь слишком светло.

Стелла быстро подошла к окну и плотно задернула шторы, преграждая дорогу солнечным лучам.

– Так лучше?

Ангелина ответила слабым утвердительным кивком. И продолжала сидеть, почти не обращая внимания на присутствие Стеллы, не удивляясь и не спрашивая, что она здесь делает.

– Ты узнаешь меня? – осторожно поинтересовалась Стелла, придвинула стул и села ближе к Лине. – Я Стелла. Помнишь?

– Где Митя? – вопросом на вопрос ответила Лина. – Он уехал и бросил меня?

Нет, поняла Стелла, она не помнила, не узнавала. Что же с ней творилось? Что произошло с ними обоими в этом Локко? Девушка глубоко вздохнула и как можно мягче произнесла:

– Линочка, ты только не волнуйся. Понимаешь, Митю сбила машина. Но с ним все будет хорошо, он скоро поправится!

– Митю? – выдохнула Лина. Ее лицо выражало сильнейшее потрясение. – Митю?! Значит, это все-таки он? Он, а не я?

– О чем ты? – не поняла Стелла.

Но ответа так и не получила. Лина спрыгнула с кровати и закружила по комнате, натыкаясь на мебель и продолжая что-то бормотать. Только что она напоминала тряпичную куклу, и вдруг ее тело наполнилось энергией.

Понаблюдав за Линой какое-то время и сообразив, что та не собирается останавливаться, Стелла поймала ее, схватила за руки и резко встряхнула.

– В чем дело? Говори сейчас же!

Не следовало, конечно, кричать на невменяемого человека, ведь очевидно, что Лина была не в себе, но Стелла была слишком измотана. Этот бесконечно долгий, трудный день доконал ее, и сил на деликатное обращение уже не оставалось.

– Локко ест людей! – лихорадочно заговорила Лина. – Глотает, впитывает в себя! Но это хорошо, это правильно! Я думала, это я… Я должна умереть! Но раз оно забрало его, то мне не надо… Нужно ждать, когда он придет! Они все потом приходят, все возвращаются! Я сама видела, и Митя видел! Ты просто ждешь – и они приходят!

Стелла разжала руки, отпустила Лину, и та снова принялась бродить по комнате и бормотать все громче и громче. То, что она говорила, было полной бессмыслицей, однако…

В голове зазвучал голос Евгении Ивановны. Что она говорила? Вроде бы как раз об этом. Утверждала, что люди часто гибнут здесь, а их близкие переезжают в Локко и остаются навсегда. «Зачем?» – спросила тогда Стелла. Но Евгения Ивановна не знала ответа. Или знала, но не захотела ей сказать.

И вот теперь Лина ответила на тот вопрос. По ее словам выходило, что люди остаются, чтобы ждать своих родных – тех, кого забрало это место…

Что она там бормочет? Что Митя видел мертвецов?

«Нет, всего этого просто не может быть!» – твердо сказала себе Стелла. Бабушкины сказки. Местные легенды – и ничего больше. Несчастная просто заговаривается.

Нужно немедленно забрать ее отсюда и показать психиатру. Интересно, есть ли он в той больнице, где оказался Митя? Скорее всего, нет. Но этот вопрос Стелла решила обдумать после. Сейчас нужно срочно вывезти Лину из Локко.

Митина жена всегда была немного не в себе. Не от мира сего. Неизвестно, когда она начала по-настоящему сходить с ума, но сейчас, похоже, этот процесс идет полным ходом. Стелла ласково улыбнулась Лине, стараясь изобразить спокойствие и доброжелательность, и заговорила успокаивающим тоном:

– Линочка, ты ошибаешься. Митя жив. Да, его сбила машина, но скоро все будет хорошо. Он выздоровеет. Сейчас мы с тобой поедем и навестим его, ладно?

Ангелина внезапно остановилась и подскочила к Стелле. Та вздрогнула от неожиданности, но постаралась не подавать виду, что напугалась. Лина пристально глядела ей в глаза, не говоря ни слова. Потом глубоко вздохнула и села, но не на кровать, а на пол, возле ее ног.

– Митя умер, – с полной уверенностью проговорила она и улыбнулась мечтательной, счастливой улыбкой, от которой у Стеллы мороз пошел по коже. – Его больше нет для всего мира. Я всегда хотела, чтобы он был мой. И вот теперь он навсегда останется рядом со мной, здесь, в Локко. Никто не сможет увидеть его, кроме меня. Он мой – ничей больше.

– Лина, конечно же, он твой, но здесь его нет, он в больнице, он…

– Замолчи! Замолчи сейчас же! – Лина уставилась на Стеллу снизу вверх с такой свирепой ненавистью, что та отшатнулась. – Все хотели разлучить нас! Думаете обмануть меня? Забрать отсюда? Чтобы Митя вернулся – а меня нет?! Думаете, я куплюсь на это? Вот уж нет! Можешь меня убить, но я останусь тут!

В доказательство своих слов Ангелина вцепилась в кровать.

– Хорошо, хорошо, – примирительно проговорила Стелла, соображая, как быть дальше. – Конечно, ты можешь остаться.

Наверное, придется съездить за доктором. Пусть осмотрит ее и сам вызовет скорую – или сделает то, что положено делать в подобных случаях.

– Приляг, дорогая, отдохни. Уже почти вечер, ты устала. Выспишься, а завтра утром я приду и…

– Убирайся! – вдруг прорычала Лина, по-прежнему не выпуская из рук бортик кровати. – Вон отсюда! Он может прийти в любую минуту. Я должна быть готова. Ты мне мешаешь!

– Ладно. – Стелла встала со стула и начала пятиться к двери. Повернуться спиной к Лине ей было страшно.

– Убирайся! – снова проорала Ангелина.

Все, с нее хватит. Не волоком же тащить эту ненормальную. Ей нужно к Мите.

– Ухожу, не беспокойся. – Стелла открыла двери и шагнула за порог. Но следующие слова Лины заставили ее замереть возле выхода.

– Я расскажу ему. Все ему расскажу, когда он придет! Теперь-то он поймет, что мне пришлось… Я должны была, должна это сделать! Она мешала! Без нее нам стало лучше, правда? – обращаясь неизвестно к кому, торопливо говорила Митина жена, и голос ее зазвучал робко, просительно, как обычно. Про Стеллу сумасшедшая, видимо, уже забыла, а девушка внимательно слушала, не двигаясь с места. – Встревала между нами, поучала, диктовала свои правила, а нам приходилось слушать, потому что это твоя мать. Но ведь если подумать, мать – это лишь кровное родство! Звериная, животная любовь. Она нужна только маленькому ребенку, а после только мучает и тяготит. Вот мать мертва, ее нет – и нет этой любви. А моя любовь к тебе – это любовь души, она бессмертна, как сама душа.

– Лина, ты… убила ее? – прошептала потрясенная Стелла.

Но Лина не услышала. Теперь она говорила о другом.

– А Стелла! Эта Стелла! Что за имя такое… Безупречная умница Стелла! – Лина тихонько засмеялась. – Разве ты не видишь, она же просто робот. Сухая, холодная, а внутри винтики, шпунтики – ничего живого, настоящего. Компьютер вместо сердца. Как она изводила меня, сводила с ума! Я терпела, терпела, Митюша! Но это было все труднее, понимаешь? Остановила ее, но надолго ли? Она могла все испортить! Ты потом понял бы, что так надо, и не сердился на меня.

Она продолжала бормотать еще что-то, но голос постепенно стихал, пока Лина наконец не замолчала, уставившись в одну точку. Возбуждение покинуло ее, словно у механической игрушки кончился завод. Теперь Лина снова была похожа на безвольную марионетку, которую кукловод забросил в угол.

Стелла постояла некоторое время, затаив дыхание. Ждала, не скажет ли Ангелина еще что-то, но та молчала. Она осторожно выбралась в коридор, закрыла за собой дверь, стараясь делать это как можно тише. Там, в комнате, остался монстр. Эта женщина собиралась уничтожить ее – и наверняка осуществила бы свой план.

Убила бы, как прежде убила несчастную Митину мать.

Глава третья

Лина не помнила, как легла спать, и, проснувшись в темноте, не сразу поняла, где находится. Это место не было похоже на их с Митей спальню. Все здесь чужое, другое, отличное от того, к чему она привыкла. Даже запах. Она рывком села на кровати, вглядываясь темноту, пытаясь рассмотреть, что ее окружает.

Слабый ветерок ласково гладил разгоряченное лицо. С улицы не доносилось ни звука: по всей видимости, сейчас глубокая ночь. Сквозь щель в задернутых шторах пробивался голубоватый лунный свет, растекаясь бледной лужицей по полу.

Митиного дыхания не слышно. Странно… Лина пошарила рукой по постели, но ее ладони встречали лишь пустоту и холод. Мужа рядом не было. Где же он? Лина почувствовала, что внутри нее начинает закручиваться воронка. Маленький жесткий вихрь скоро наберет обороты, паника переполнит ее, подкатит к горлу, как тошнота, и она уже не сможет заставить себя нормально соображать.

Надо постараться успокоиться, вспомнить как следует, как она оказалась в этом незнакомом месте, и почему сейчас одна, без Мити.

Глаза привыкли к темноте, и Лина увидела, что лежит поверх покрывала. Кровать была не расстелена, и на ней надета вовсе не ночная рубашка, а серые джинсы и полосатая блузка с длинными узкими рукавами. Она надела все это, когда они с мужем утром пошли…

Внезапно Ангелина вспомнила. Все вспомнила: их прогулку к маяку, спуск с лестницы, часовню, погибших летчиков. Митину растерянность, переросшую в ужас, который он так старался скрыть от нее. Молчавший телефон Валеры. То, как муж умчался на поиски машины, чтобы они могли как можно скорее уехать отсюда, а ей велел собирать вещи.

Митя ушел и больше не вернулся. После, ближе к вечеру, кто-то пришел к ней и сказал, что с Митей что-то случилось. Что-то совсем плохое. Но ей не нужно было сообщать об этом, она и сама все знала. Кто же приходил сюда?.. Лина задумалась, но вспомнить не удавалось. Это была женщина, вроде бы знакомая. Наверное, тетя Оля. Или эта толстуха Соня.

Впрочем, какое это имеет значение? Что бы ей ни говорили, кто бы что ни плел, она одна знала правду. Митя ушел – так было нужно.

Но он вернется. Лина улыбнулась и спустила ноги на пол. Им предстоит нелегкий разговор. Теперь ей уже не удастся скрыть от него правду. Они – те, кто ушли из этого мира, – всегда все знают и видят. В отличие от живущих, им все ведомо.

Вдруг муж не простит ее? И не захочет возвращаться?

Нет, нельзя думать о плохом. Митя любит ее, а когда любят – все прощают.

В этот момент в дверь негромко постучали. Это он? Уже? Так скоро?

Ангелина стремительной легкой тенью метнулась к двери и распахнула ее настежь, так что дверь ударилась о стену. Свет из коридора хлынул в темную комнату.

– Митя? – задыхаясь, воскликнула она и шагнула вперед, навстречу ему.

Однако небольшой коридорчик (Вроде бы некоторое время назад здесь толпились люди… На самом деле или ей все приснилось?) был пуст.

На всякий случай Ангелина подошла к лестнице, перегнулась через перила и глянула вниз. Там тоже никого не было.

Она озадаченно нахмурилась. Как же так? Неужели показалось? Но стук был таким отчетливым. Она точно его услышала и сразу побежала открывать.

Помедлив, Лина отступила назад, закрыла дверь, снова погрузив комнату во мрак. И едва не завопила от испуга: стук раздался снова, только намного громче и настойчивее. Кто-то нетерпеливый (Почему «кто-то»? Это, наверное, Митя, кто же еще!) колотил по двери кулаком, требуя, чтобы его немедленно впустили. Она замерла на месте, не веря своим ушам. Мгновение назад в коридоре никого не было – Лина сама видела. Когда же он успел подойти?

Может, ей снова кажется? Нет, за дверью точно кто-то был – она слышала, как он слепо шарит по ней руками, будто стараясь найти ручку и отворить ее. Происходящее было необычно и немного пугающе. Ангелина не решалась подойти, отпереть дверь и впустить посетителя внутрь.

Но, с другой стороны, и Митя теперь не вполне обычен. И, возможно, даже наверняка сердит на нее.

Лина снова отворила дверь – на этот раз медленно, с опаской.

Теперь на пороге стоял человек. Только это был не Митя.

– Доброй ночи, – поприветствовал он девушку, прежде чем она успела вымолвить хоть слово.

Ангелина сразу же узнала и голос, и облик. Это был тот самый старик, которого она видела в день приезда. Старик был все так же одет в старомодный светлый костюм с галстуком. На голове красовалась шляпа. Он оскалил в улыбке ровные белые зубы и слегка приподнял шляпу в знак приветствия.

– Что же вы молчите? Удивлены?

Лина нашла в себе силы слегка кивнуть, не отводя взгляда от гостя.

Старик как ни в чем не бывало продолжал говорить, не забывая улыбаться. Только вот тепла в его улыбке было не больше, чем в куске льда.

– Не беспокойтесь, я на секундочку. Не буду проходить. Зашел только поздороваться. Прошу прощения, я, кажется, разочаровал вас? Вы ведь ждете кого-то другого, не так ли?

Она снова чуть склонила голову, соглашаясь.

– Конечно, дорогая, конечно. Вас непременно навестят сегодня, не беспокойтесь!

Лина молчала, и старик наклонился к ее уху. Она была довольно высокой девушкой, но этот человек был выше почти на полголовы. Прежде старик казался ей ниже и вроде бы худощавее… Хотя, возможно, она ошибалась, ведь видела его всего лишь дважды – и то недолго.

Повеяло запахом мятного порошка. Ангелина представила, как старик каждый вечер вынимает изо рта вставную челюсть, чистит ее зубным порошком, улыбается младенчески голыми деснами. Или он не делает ничего подобного, потому что… В голове полыхнуло: это же не человек! Помнишь, как сказала Мария? Это сама смерть разгуливает по земле в облике старца в белом костюме! Но ведь ей все приснилось, той встречи с Марией не было! Или была? Лина задышала часто и мелко, почувствовав, что сильно напугана.

– Смертельно напугана, если уж быть точной! – ухмыльнулся старик. Не усмехнулся, а именно ухмыльнулся. Эта злая гримаса, исказившая его благостные черты, поразила Лину даже больше, чем то, что старик каким-то образом умудрился забраться к ней голову и подслушать мысли.

Тем временем ночной гость осторожно отвел ей за ухо прядь волос и тихо, почти шепотом проговорил:

– Вас навестят, и очень скоро… Я ведь обещал вам много-много вечеров в Локко, верно? А я всегда сдерживаю обещания.

Он резко отпрянул, внезапно оказавшись возле лестницы, и дверь сама собой захлопнулась с оглушительным грохотом. Лина вскрикнула и попятилась. Сердце истерически колотилось о грудную клетку, дыхание причиняло боль. Ей хотелось вопить от ужаса, звать на помощь, но краем сознания Лина понимала, что помочь ей не сумеет никто. Она как будто провалилась в другое измерение, куда обычным людям проход закрыт.

«У меня свои дела с Локко», – подумала она, и мысль показалась успокаивающей. Это место живет по своим законам, которых Ангелина пока не знает. Но все впереди – она научится и перестанет бояться.

Постепенно успокоившись, Лина огляделась по сторонам и обнаружила, что, несмотря на закрытую дверь, теперь в комнате гораздо светлее. Она быстро поняла, в чем дело: занавески почему-то оказались раздвинуты, хотя она и близко к окну не подходила.

В комнату заглядывала полнолицая круглая луна. На кровати кто-то сидел, сгорбившись, уронив руки на колени.

Эта ночь определенно была полна сюрпризов…

Снова вернулся липкий, ползучий страх, от которого леденеют руки и противно тянет в районе солнечного сплетения. Еле переставляя непослушные ноги, Лина подошла ближе.

Не было нужды спрашивать посетителя, кто он. Она и без того видела. В бледном лунном свете ясно вычерчивались все мерзкие детали знакомого облика. Лина узнавала седые волосы, стянутые резинкой в жидкий хвостик, маленькую головку, покатые плечи. На тете Оксане был тот самый халат с короткими рукавами, широкими бретелями и квадратным вырезом, который она надевала в свой последний день – и вообще во все дни, когда бывала дома. Лину тошнило, когда она видела рыхлую мягкую кожу на груди и шее, дряблые старческие руки, покрытые отвратительными пигментными пятнами. Она ненавидела в тетке все: облик, голос, характер, слова, поступки. Та отвечала взаимностью.

Забрав Лину у сумасшедшей матери, бабушка, Марина Сергеевна, оформила опеку над ребенком. Но не на себя, а на свою дочь, Оксану Кольцову. Бабушке было уже под восемьдесят, и, хотя была она сильной, энергичной, все держала в крепких руках, часы ее могли в любой момент остановиться.

Ангелина не любила вспоминать прошлое, разве что ранние годы. Но воспоминания о том, как она жила до смерти отца, казались ей похожими на сказку. Они были слишком хороши для нее сегодняшней, и потому словно бы не вполне принадлежали ей. Ее детство настолько отличалось от всего случившегося потом, что Ангелина привыкла думать о том времени, как о чем-то отдельном от себя. Это был даже не сон, а просто иная реальность.

А следующие годы – почти пятнадцать лет, которые она прожила до встречи с Митей, – были сплошной угольно-черной полосой. Правда, с редкими вкраплениями-просветами. Иногда уголь с одного боку бывает глянцевый, блестящий. Он, конечно, все равно черный, но этот блеск – все же что-то более красивое и яркое. Так и в жизни Лины. Все оставалось черным, но некоторые стороны жизни немножко сияли. Например, ее дар живописца. Или то, что она стала учиться в институте, куда мечтала поступить.

Еще одним таким просветом была бабушка. Поначалу девочка побаивалась Марину Сергеевну: помнила, как та ненавидела ее маму. Знала, какая она строгая, даже суровая. Но потом Лина осознала, что бабушка любит ее. Любит, как всегда любила своего сына, Ангелининого отца – гораздо больше, чем дочь, Оксану. Иногда она говорила внучке, что та похожа на папу – улыбкой, формой глаз, посадкой головы. Высоким ростом и худобой Лина тоже пошла в отца.

О маме Марина Сергеевна никогда плохо не говорила, то есть вообще старалась не упоминать, как будто ее и вовсе никогда на свете не было. Если и случалось ей обмолвиться о снохе, то вспоминала бабушка лишь о том далеком времени, когда был жив сын, Станислав.

Постепенно образ матери раздвоился в сознании Ангелины. Та мама, какую она знала раньше, в далеком детстве, превратилась в добрую прекрасную фею, не имеющую отношения к уродливой ведьме, которая часами сидела в кресле, разговаривая с пустотой, или склонялась над дочкой ночами, собираясь убить.

Живя у бабушки, девочка мало обращала внимания на тетю Оксану. Та просто была – спала в соседней спальне, готовила на кухне еду, иногда встречала Лину из школы. Но девочка чувствовала, что чем-то неприятна ей, и старалась пореже пересекаться с теткой. Собственно, и нужды в этом не было: ее мир вращался вокруг бабушки. Проживи Марина Сергеевна дольше, кто знает, как сложилась бы Ангелинина жизнь.

Но бабушка умерла спустя всего полтора года после того, как забрала к себе Лину. И с той поры они жили вдвоем – Ангелина и тетя Оксана.

Опекунша уже и не скрывала, что терпеть не может ненавистную родственницу. Если бы не Лина, Оксана Кольцова осталась бы наконец полновластной хозяйкой квартиры и, главное, собственной жизни, зажила бы так, как хотела.

Она всегда знала, что мать куда больше привязана к брату, который превосходил Оксану во всем: в уме, красоте, удачливости. Правда, кончил куда как плохо, но и в этом мать находила повод для сравнения в его пользу: Стас слишком высоко взлетел, говорила она, а с высоты больно падать. Она же, Оксана, и вовсе не знала неба, всю жизнь ползая по земле.

После смерти обожаемого сына дочь не сумела занять его места в сердце убитой горем матери. Разумеется, Марина Сергеевна не произносила этого вслух, но Оксана знала, о чем та думает. Уж если Богу угодно было забрать к себе кого-то из ее детей, так почему Стаса, а не Оксану?

А потом появилась Ангелина, и все внимание, всю свою любовь мать стала отдавать внучке. И не то чтобы Оксане очень уж требовалась материнская забота – она давно привыкла быть на вторых ролях. Но сама ситуация, и эта забитая девчонка с коровьими глазами, которая круглые сутки черкала что-то в бесконечных блокнотах, и вечное положение человека-невидимки – все это невыносимо действовало на нервы.

Прежде Марина Сергеевна восторгалась успехами Стасика – теперь она нашла новый объект. Принялась воспевать талант внучки, а также ее мужество и стойкость. С годами мать размякла, думала Оксана, потеряла свою всегдашнюю кремневую жесткость. Бывало, она даже плакала, ругая себя, что долгое время отвергала внучку, не забрала у никудышки-матери, не начала заботиться о ней сразу после смерти Стаса.

Это доводило Оксану до белого каления. А в довершение всего Марину Сергеевну поразил инфаркт, и гадкая девчонка повисла на ее шее.

– Жила ба в детдоме, я ба хоть жизню свою устроила! – орала тетка, когда принимала лишнего. – Хоть ба по дому чаво делала! Прорва паскудная! И ведь ни одна холера не берет! Хоть сдохла ба скорее, ослобонила меня!

Зачем она коверкала свою речь, копируя простонародный деревенский говор? Ведь выросла и жила в городе, и даже три года проучилась в институте, том самом, который окончила Лина.

Самое удивительное, что способности к рисованию, скорее всего, передались девочке от тети. Оксана Кольцова тоже рисовала, но от ее рисунков, которые однажды нашла в шкафу Ангелина, веяло унылой посредственностью. Слабую руку можно поставить, технику можно постичь на уроках. Но если слаб глаз, сделать ничего нельзя. Взгляд тети Оксаны был беспомощен и скуден, он вяло скользил по поверхности, не добираясь до сути.

Талант Лины стал еще одним поводом для проклятий в адрес постылой племянницы. Единственным хорошим поступком тетки по отношению к ней было то, что она умерла.

Но и это сделала не по доброй воле.

Глава четвертая

Стелла шла вниз по лестнице медленно, тяжело, как глубокая старуха. Не шла, а тащилась. «Быстрее, прочь, прочь отсюда!» – стучало в голове. Только вот ноги отказывались слушаться, пришлось даже ухватиться за перила, чтобы не упасть. Потрясенная, растерянная, она раздумывала, как ей поступить. Слишком многое случилось за последние несколько часов.

Выйдя наконец во двор, она наткнулась на тетю Олю. Та спешила по каким-то хозяйственным делам, но увидев Стеллу, остановилась.

– Как там Ангелина? – сочувственно спросила женщина.

– Она… нездорова. Слишком расстроилась и… Прилегла. Ей нужно отдохнуть, – через силу выговорила Стелла.

– Конечно, такое дело. Позже в больницу съездит, успеется, – закивала тетя Оля. Потом, видимо, пригляделась к Стелле и озабоченно проговорила:

– Что это с вами? Плохо?

– Все нормально. Я просто… – Что именно «просто», она так и не смогла сформулировать и умолкла.

Тетя Оля тоже молчала, глядя на Стеллу. Ее руки непрерывно двигались, как шустрые зверьки, теребили фартук, в глазах притаилось что-то неопределенное. Стелла подумала, что эта женщина знает и понимает гораздо больше, чем пытается показать. Может, стоит поговорить с ней? Попытаться что-то разузнать? Но что? И, главное, зачем? Ее не покидало смутное ощущение, что пока она ничего не знает, ей ничто не угрожает.

– Мне нужно ехать обратно в больницу к… брату, – уже более твердым голосом сказала Стелла. – Извините.

– Конечно, конечно, – заторопилась тетя Оля.

Выжидательное выражение исчезло с ее лица, и она снова превратилась в обычную, загруженную домашними делами хозяйку большого дома. Еще раз кивнув Стелле на прощание, женщина засеменила в глубь двора.

Стелла вышла за ворота, направилась к машине, в которой ее ждала Евгения Ивановна. Вернее, должна была ждать, потому что салон был пуст. Куда она подевалась? Стелла нетерпеливо огляделась по сторонам. Ничего угрожающего или необычного.

Короткая чистая улочка, довольные жизнью люди, неторопливо идущие по своим делам… Девушка посмотрела на дом, из которого только что вышла. Показалось, что сквозь балконную дверь второго этажа кто-то следит за ней: вроде бы колыхнулась прозрачная занавеска, метнулась чья-то тень.

Стелла поспешно отвернулась и отошла в сторону, так, чтобы ее не было видно. Наблюдала ли за ней Ангелина, или то был просто ветер? Скорее, второе. Судя по состоянию, в котором находилась Митина жена, когда Стелла выходила из номера, она вряд ли способна устраивать слежку. Вероятнее всего, Лина уже начисто забыла, что говорила с кем-то десять минут назад.

Нервы, просто нервы расшалились. Стелле хотелось как можно скорее убраться отсюда куда подальше. Локко, затерянный в горах городишко, который она недавно видела в кошмарном сне, наводил на нее такой ужас, что хотелось бежать отсюда – хоть на своих двоих. Стелла и не подозревала, что совсем недавно Митя стоял на этом же месте и думал о том же самом.

Девушка раздумывала, где теперь искать Евгению Ивановну, как вдруг та показалась из-за поворота. Она неспешно шла по тротуару, рука об руку с высоким худым пожилым мужчиной. Увидев Стеллу, пара прибавила шагу, и вскоре оказалась рядом с девушкой.

У мужчины был крупный мясистый нос в красноватых прожилках и умные грустные глаза. Он смотрел задумчиво, казался погруженным в себя. Видно было, что напряженно размышляет о чем-то. Правда, когда мужчина смотрел на Евгению Ивановну, в глубине его глаз словно загорались два фонарика. Он глядел на эту женщину с такой теплотой и затаенной нежностью, что никаких сомнений в его чувствах не оставалось.

– Здравствуйте, – поздоровалась Стелла.

Евгения Ивановна пристально поглядела на нее, хотела что-то сказать, но передумала.

– Это Николай Васильевич, мой старинный знакомый, – церемонно представила она старика.

Тот кивнул, словно подтверждая, что женщина не врет, но ничего не сказал и не поздоровался в ответ. Похоже, он и вовсе не замечал девушку, полностью уйдя в свои мысли.

Евгения Ивановна нажала на брелок сигнализации и жестом пригласила Стеллу устраиваться. Девушка уселась на переднее сиденье. Здесь, в салоне автомобиля, она сразу почувствовала себя увереннее. Пахло тут не можжевельником, мятный запах которого, казалось, пропитал всю округу, а сладковатыми духами хозяйки машины. И слава богу, подумала Стелла. Этот въедливый, назойливый запах – запах Локко – сводил с ума.

Ничего, еще немного, и они уедут отсюда. Она не знала, как сможет заставить себя вернуться. А ведь сделать это придется: нужно привести доктора, забрать отсюда Лину, собрать их с Митей вещи…

А вот что делать после, как поступить, зная все то, о чем она недавно услышала, девушка не представляла.

– Сейчас поедем, – пообещала Евгения Ивановна и повернулась к Николаю Васильевичу.

– Так ты узнай, – произнес он глуховатым, низким голосом, продолжая прерванный разговор. Голос его звучал просительно, и в то же время безнадежно.

– Не беспокойся. Я же обещала, – успокаивающе ответила Евгения Ивановна и легко прикоснулась к его руке.

Николай Васильевич поймал ее пальцы.

– Давно надо было, – сказал он. – Ты ведь говорила… Теперь уж могу и не успеть.

– Успеешь, успеешь, Коль, – ободряюще улыбнулась она. – Чего ты раскис?

Он кротко улыбнулся в ответ, молча продолжая сжимать ее пальцы.

Евгения Ивановна осторожно высвободила руку и открыла дверцу машины.

– Нам пора. Девочке нужно в больницу.

– Конечно, – спохватился Николай Васильевич и отошел от нее. – Поезжай, Женя.

– Я все узнаю и позвоню, – крикнула она, заводя двигатель.

Он снова улыбнулся и помахал рукой.

Автомобиль уже повернул за угол, а Николай Васильевич все так же стоял, глядя ему вслед.

Пока не выехали за пределы Локко, женщины не сказали друг другу ни слова. Стелла чувствовала, что приходит в себя, немного успокаивается и на нее наваливается сонная тяжесть – следствие пережитого стресса. Хотелось забраться в кровать, укутаться с головой и проспать часов триста.

Однако выспаться ей в ближайшее время вряд ли удастся.

– Ну и видок у тебя был, – прервала молчание Евгения Ивановна. – Как у кошки, на которую кипятком плеснули.

– Скажете тоже, – против воли хмыкнула Стелла, – как у кошки!

– Что ты там увидела? И почему мы едем обратно одни? Где его жена?

Стелла задумалась, не зная, что ответить. Но если был на свете человек, с которым она могла посоветоваться, то он сидел сейчас слева от нее, озабоченно всматриваясь в повороты извилистой горной дороги.

Она рассказала Евгении Ивановне все, и даже больше, чем собиралась. Буквально вывалила то, что так долго носила в себе, во всех подробностях: поведала о своей горькой безответной любви к шефу, об отношениях с его женой, о своей идиотской выдумке, о том, почему приехала сюда, в Локко, бросив все дела. И про сон не умолчала, и про то, в чем призналась ей Лина.

Стелле требовалось выговориться, переложить на кого-то хотя бы малую часть того, что на нее обрушилось. Наверное, даже с Эммой она никогда не была так откровенна, как с этой женщиной, которую совершенно не знала – лишь чувствовала в ней родственную душу. Бывает же, видишь человека впервые, а кажется, что знаешь всю жизнь.

Они уже давно приехали в Отрадное, добрались до больницы и сидели теперь в тесном больничном дворике, на лавочке, в тени большого дерева. Стелла не знала, что это за дерево, но это было не важно, главное, что оно давало прохладную тень. К счастью, можжевельника, который бурно разросся в Локко, здесь не росло, его пряный мятный запах больше не стоял в носу. Девушка поняла, что теперь просто на дух не сможет выносить мяту – ни в каком виде.

Евгения Ивановна позвонила в реанимацию, справилась о самочувствии Мити, ей сказали, что состояние стабильное. Однако в сознание пострадавший пока так и не приходил.

Закончив свой рассказ, Стелла поняла, что, если ей и не стало легче, то, во всяком случае, она снова могла ясно соображать. Панический страх и растерянность уступили место всегдашней собранности и готовности действовать, принимать решения.

Она перевела дыхание, посмотрела на Евгению Ивановну и впервые заметила, что у той очень необычный цвет глаз – авторы любовных романов величают его фиалковым: бархатисто-синяя, с фиолетовым отливом глубина затягивала, завораживала. У женщины с такими прекрасными глазами могли быть неправильные черты лица, чересчур большой нос или даже плохая кожа, но она все равно считалась бы красавицей. А у Евгении Ивановны и со всем остальным тоже было все в порядке, так что наверняка в молодости у юной Женечки отбою не было от ухажеров. А может, и сейчас ничего не изменилось. Вон как Николай Васильевич смотрел на нее.

– Теперь вы все знаете, – произнесла Стелла. Она долго говорила, и голос ее слегка осип. – И что же мне теперь делать?

Евгения Ивановна вздохнула.

– Не беспокойся. Насколько я разобралась в том, что происходит, от тебя ничего не потребуется. Не придется принимать никакого решения.

Она повернула голову влево и теперь задумчиво и немного опасливо смотрела в ту сторону. Стелла сообразила, что как раз там, скрытый от них зданиями, деревьями, горами, изгибами дороги, находился Локко.

– Что вы имеете в виду? – спросила девушка, хотя уже знала, что услышит в ответ.

– Все уже давно решено за тебя. И за Митю твоего. И за Лину.

– Главное, чтобы он поправился, – быстро проговорила Стелла. Отступившая на время тревога за любимого вновь вернулась, захотелось сорваться и бежать к нему, быть подле него, держа за руку. Но такого ей, разумеется, не позволят.

– Он поправится, – убежденно сказала Евгения Ивановна, – точно тебе говорю, даже не сомневайся. – А потом прибавила не совсем понятное: – Он ведь тут. Не в Локко.

Женщины – молодая и пожилая – посидели еще некоторое время, после Евгения Ивановна пошла домой, а Стелла – в больницу. Как ни уговаривала ее новая старшая подруга, девушка не согласилась переночевать у нее.

Евгении Ивановне пришлось вновь поговорить с главврачом, и Стелле разрешили остаться на ночь в больнице, поспать в сестринской. Впрочем, ложиться она не собиралась. Знала, что всю ночь так и просидит возле дверей реанимации.

Перед тем, как расстаться, Стелла спросила у Евгении Ивановны про Николая Васильевича. Вроде и не собиралась спрашивать, но что-то как за язык дернуло.

– Мы с ним чуть не поженились, – просто ответила женщина. – Муж у меня умер, я одна дочек растила. А Колина дочь погибла в Локко. Вены себе вскрыла ни с того ни с сего. Тут такое случается, я тебе говорила. Жена уехала, а он остался. Он один, я одна… Встречались некоторое время. Почти четыре года.

– Четыре года? И расстались? Он, по-моему, до сих пор на вас смотрит, как на святую! – не сдержалась Стелла и неловко извинилась: – Простите, что лезу не в свое дело.

– Почему расстались? – не обращая внимания на ее смущение, проговорила Евгения Ивановна. – Надоели его приходы и уходы, вот почему. Разве так семью построишь? Я к нему переезжать отказывалась. В Локко жить – да ни за какие коврижки! От этого места у меня мороз по коже, я там и была-то сегодня первый раз в жизни. Да и вообще, у меня дети в Отрадном, работа, родные – мать с братом. Ему-то проще было, он один жил. Продал дом – взял да и перебрался. Так я ему втолковывала. Только Коля отказывался.

Она помолчала, опустив голову. Стелла тоже не нарушала возникшей гулкой, опасной тишины.

– Он не мог уехать – все ждал ее, Лидочку свою. Теперь-то, говорит, жалеет. Видишь, просит узнать, как от дома избавиться – продать. Уехать хочет. Не могу, говорит, больше. А в те годы ждал…

Стелла еле дышала от волнения. Ей казалось, еще секунда – и она услышит что-то, после чего уже не сможет быть прежней. Есть вещи, которые передвигают что-то в твоей душе, открывают тайные врата, обнажают пустоты и глубины, и тогда внезапно оказывается, что ты все еще способен верить в страшные сказки.

Девушка хотела спросить, видел ли несчастный отец покойную дочь, но никак не могла заставить себя задать этот вопрос. Однако Евгения Ивановна словно подслушала ее мысли.

– Видел. Конечно, видел, – тихо проговорила она. – Лидочка приходила и говорила с ним, много раз за эти годы. Коля всякий раз пытался спросить, зачем она это сделала? Кто ее надоумил?.. Только Лидочка не понимала, о чем это он, понятия не имела, про что отец говорит. Для нее словно ничего и не было. Потом Лидочка исчезала, и он каждый раз заново хоронил ее. И умирал вместе с ней… А у меня больше сил не было видеть, как он мучается.

Глава пятая

– Чего тебе надо? – вне себя от бешенства спросила Лина.

Она до того была зла на нее, что даже не испугалась появлению тетки, которая умерла больше десяти лет назад. Злость прогнала страх, как прогнала и жалость в тот день, когда тетя Оксана отправилась к праотцам. Все, что должно было остаться от нее в этом мире – жалкая кучка золы: тетка была кремирована.

Она почему-то очень боялась огня: сама мысль о пожаре наводила на тетю Оксану ужас. Именно поэтому Ангелина и решила ее кремировать. Какая насмешка судьбы: всю жизнь трястись при упоминании о возгорании и пламени, а в итоге поджариться, как курица в духовке! Лина надеялась, что тетка попала в ад и будет гореть в огне целую вечность.

Ангелина почти забыла об этой отвратительной женщине, которая считала своим долгом отравлять каждый ее день, превращая жизнь в бесконечную череду унижений. И вот теперь она снова влезла в ее мысли, в ее чувства и дела! Чего ради она явилась сюда? Или это еще одно испытание перед тем, как ей будет позволено увидеть Митю?

– Оставь меня в покое! Уходи прочь! – прошипела Лина.

Сидящая не пошевелилась, не изменила положения. Голова все так же опущена, плечи поникли. Ноги ее были босы.

– Пошла прочь! – Лина повысила голос.

– Ты убила меня, – глухо ответила тетка, не поднимая головы.

Голос ее звучал невнятно, словно рот был чем-то набит. Или будто на лице у нее лежала подушка.

– Ты все равно умерла бы! – с ненавистью выплюнула Ангелина.

Инсульт, который лишил тетку речи, обездвижил левую руку и ногу, должен был свести ее в могилу. Рано или поздно. Но лучше рано, чем поздно, верно? Так, по крайней мере, считала Лина.

Удар случился в субботу утром, и, если бы Ангелина вызвала скорую, Оксану Кольцову увезли бы в больницу. Подержали какое-то время, а после выписали, объяснив племяннице, как за ней ухаживать, что делать для восстановления. Лина тогда училась на первом курсе, ей и без того приходилось непросто, так еще понадобилось бы убирать за больной, стирать вонючее белье, менять подгузники, кормить беспомощную тетку.

Когда в то утро она подошла к лежащей на полу в кухне тете Оксане, то не почувствовала ни жалости, ни сострадания. Просто стояла и смотрела на эту колоду.

А потом ей на ум пришла мать. Но не та, которую она порой воскрешала в мечтах, не юная восхитительная королевна из старой сказки. А подурневшая, костлявая фурия с седыми неопрятными космами, сумасшедшая, будто мартовский заяц, мегера, которая часами рассказывала десятилетней дочери, как хорошо им будет всем вместе, когда они отправятся к мертвому отцу. Та, что стояла возле ее кровати, вглядываясь в лицо ребенка с диким, безумным торжеством. Стояла, сжимая в руках подушку.

Ангелина, не успев задуматься о том, что делает, побежала в комнату и схватила одну из теткиных подушек. Вот-вот она положила бы ее на одутловатое запрокинутое лицо, а сама навалилась бы сверху. Она так отчетливо представила, как трепыхается под ней ослабленное ударом грузное рыхлое тело, как тетка хрипит и корчится, а потом перестает сопротивляться, как безжизненно обмякает. Тетя Оксана была еще жива, а Лина мысленным взором видела ее мертвое пожелтевшее лицо, раззявленный, безмолвный рот, выпученные тусклые глаза – и такой она нравилась Лине куда больше.

Наверное, если бы она и сделала то, что так живо представила себе, никаких следов не осталось бы. И никто ни в чем ее не заподозрил бы. Да и как подозревать скромную, талантливую девушку в жестоком убийстве беспомощного, полуживого человека? Думать такое на бедняжку-сироту, которая перенесла уже столько ударов судьбы?

Но Лина не желала рисковать. Она постояла возле тетки еще несколько долгих минут, а потом пошла обратно в спальню и аккуратно положила подушку на место. Вернулась на кухню, сделала погромче радио, а дверь кухни прикрыла поплотнее. Если тетя Оксана вдруг примется стонать, соседи ничего не услышат. Разве что музыку.

Как позже выяснилось, беспокоилась она напрасно: никто ничего не слышал.

После Лина спокойно оделась и вышла из дома. Пошла в институт, отсидела три пары, а после отправилась в библиотеку, где пробыла до самого вечера. Она была примерной студенткой и часто пропадала в читальных залах.

Когда Лина вернулась домой, все было кончено. Могла прийти и раньше: как позже сказали врачи, смерть наступила часов в четырнадцать – пятнадцать.

Все кругом наперебой жалели несчастную девушку, которая потеряла единственного родного человека и рыдала не переставая.

– Тетя говорила, она не хочет, чтобы ее ели могильные черви… Бедная, бедная тетя… – сдавленным, потрясенным голосом говорила Лина, и в итоге добилась кремации.

Никому из подруг и знакомых ничего подобного Оксана Кольцова не говорила, но родственнице, само собой, виднее. А поскольку покойная всю жизнь скрывала свою неприязнь к Лине, а той просто некому было пожаловаться, то окружающим и в голову не могло прийти, какие отношения их на самом деле связывали.

Никому бы и не подумалось, что вечерами, оставшись одна, Ангелина кружит по квартире и речитативом повторяет глупый детский стишок:

Кошка сдохла!
Хвост облез!
Кто слово скажет,
Тот ее съест!

– Я ни в чем не виновата! Ты все равно умерла бы! – повторила Лина и приблизилась к молчаливой фигуре, коснулась ее плеча.

Оно было каменно-твердым, совсем не таким, как при жизни. Тетка повела плечом, сбрасывая руку Ангелины, а потом плавно, как танцовщица, подняла руку и, по-прежнему не поднимая головы, поднесла ее к лицу Лины.

На толстом коротком пальце блестело дутое обручальное кольцо. «Она не была замужем!» – пронеслось в голове. Ангелина растерянно моргнула и перевела взгляд на голову тетки. Вот теперь ей стало по-настоящему жутко.

Оказывается, та больше не смотрела в пол. Вывернув на бок голову, она исподлобья хитро глядела на Лину.

Только это теперь была не тетка – это была Нина Сергеевна, Митина мать.

Лина закричала и отшатнулась, но, видимо, недостаточно стремительно, потому что жесткая ледяная ладонь вцепилась ей в горло. Секунда – и она забарахталась на кровати, всеми силами стараясь освободиться от захвата. Билась, корчилась и выла, извиваясь под неестественной стальной тяжестью руки. То, что когда-то было Ниной Сергеевной, склонилось над ней, не издавая ни звука. Даже дыхания не было слышно: мертвые легкие давно разучились прокачивать воздух.

Никто не слышал ее криков, не спешил на помощь – почему? Лина умирала. Перед глазами плыли красные круги, сознание ускользало. Она убила Нину Сергеевну из любви к Мите, а та теперь убивает ее, потому что хочет отомстить.

«Митя, Митя, теперь ты видишь, кто из нас достоин твоей любви?!»

Все кончилось так же быстро, как началось. Злобная покойница исчезла, мертвая рука больше не сжимала горло. Лина кашляла, со стоном втягивая в себя воздух. Она ничего не соображала, не пыталась понять, что с ней только что произошло. Дышать! Можно дышать – вот что имело значение. Эта тварь убралась, провалилась обратно в ад – и больше не вернется.

Лина сползла с кровати и, покачиваясь, выбралась на балкон. Свежий и прохладный воздух остужал воспаленное горло. Горьковатый аромат Локко напоминал запах мятного зубного порошка. В памяти возник образ зловещего старика.

Она теперь уверилась: все, что происходило с ней этой ночью, – испытания, которые ей необходимо пройти, чтобы стать достойной встречи с Митей. Если так, она готова была проживать все это раз за разом сотни раз подряд, лишь бы в итоге наградой стало его появление.

Первая ночь без него была страшной, трудной и… слишком длинной. Луна застыла без движения, как приклеенная. Она не перемещалась по небосклону, не тускнела перед рассветом и только глупо пялилась на Лину сверху. Да и сам рассвет заблудился где-то.

Нужно пойти поспать, решила Лина. Она в любом случае не пропустит появление Мити.

Девушка вернулась в комнату. Направилась к кровати, но воспоминания о том, что недавно произошло, были слишком яркими. Надо смыть с себя этот тусклый взгляд, прикосновение этих холодных рук.

Лина пошла в ванную, включила свет, пустила горячую воду. Все время, пока намыливала волосы и тело, ей мнилось, будто кто-то следит за ней. Пару раз она даже отодвигала розовую занавеску, осматривалась и прислушивалась, но ничего подозрительного так и не услышала и не увидела.

И все же кто-то наблюдал за ней – и от этого иллюзорного взгляда было не по себе. Жгло затылок, по спине и рукам бежали мурашки. Страшно было закрыть глаза: вдруг, открыв их, она увидит чье-то лицо близ своего?

Наскоро закончив мытье, стуча зубами от холода и страха, Лина закуталась в большое полотенце. Едва прикоснулась расческой к мокрым волосам, опасливо глянула на свое отражение в зеркале. В фильмах ужасов, которые они иногда смотрели с Митей, в такой момент рядом с героиней непременно кто-то возникал. Кто-то жуткий.

Но запотевшее, затянутое паром зеркало показывало Лине лишь ее саму – бледную, растерянную, перепуганную.

Она щелкнула выключателем, пробежала через всю комнату и нырнула в кровать, сбросив на пол и влажное полотенце, и покрывало. Стоило бы надеть ночную рубашку, но Лина позабыла, куда забросила ее утром, а искать не хотелось. Она закуталась в простыни, пытаясь согреться. Свернулась калачиком, обхватив колени, закрыла глаза и почувствовала, что уже не боится.

Страха, который охватил ее в ванной, теперь не было. Лунный лик в окне показался добрым лицом старого друга, что склонился к ней, желая утешить. «Спи, спи», – шептал ласковый голос, и она почувствовала, что, в самом деле, сумеет заснуть.

Ангелина уже почти спала, когда кто-то обнял ее, тесно прижимаясь сзади, нежно целуя в шею. Погладил по руке, провел пальцами по бедру, сжал грудь. Она затрепетала, по телу прошла сладкая волна. Жадно приникшее к ней тело – обнаженное мужское тело – было горячим и таким знакомым. «Вот кто смотрел на меня! – подумала Лина. – Митя все-таки пришел!» Она знала, что это произойдет, но и надеяться не смела, что это будет так прекрасно, так чувственно.

После, после она объяснит ему, все ему расскажет – и он поймет. А может быть, он уже все знает и понимает, так что ей и не придется ничего говорить. Лина счастливо вздохнула и повернулась к Мите.

На лице ее любимого лежала тень, и она не могла разглядеть его как следует, но это был Митя. Он, он без сомнения! Лина чувствовала прикосновения его рук, ощущала аромат тела и волос. Она обняла мужа, оплетая руками и ногами, стремясь раствориться в нем, почувствовать каждой клеточкой. Жадно прижалась к Митиным губам и ощутила во рту его язык. Он властно повернул ее на спину и лег сверху. Тяжесть его тела была восхитительна. Как же сильно она по нему тосковала! Как ждала, как верила, что он вернется. И теперь была вознаграждена.

Давно уже Лина не испытывала настолько острого, пронзительного желания и поэтому в первый миг не поняла: что-то не так. Сильно не так.

Митин язык, скользнув по ее губам, коснувшись зубов, внезапно ринулся в глубину ее глотки. Огромный, влажный и тяжелый, он протискивался все глубже, не давая дышать. Лина дернулась, но ее голова оказалась еще глубже вдавленной в подушку. Горло распухло, она снова задыхалась, но теперь хватка была куда беспощаднее.

Лина поняла, что умирает. Ей так хотелось жить!

Но это уже не зависело от нее. Ничто больше от нее не зависело. Митя – или кто бы то ни был – лежал на ней, только теперь в этом не было ничего сексуального. Она колотила его руками по спине, но это было все равно, что бить стену. Страшное существо навалилось на нее и давило, безжалостно ломая суставы и кости, расплющивая под собой. Из-под кончиков ногтей, из ушей и глаз полилась кровь – простыни, которые она судорожно комкала, быстро становились мокрыми.

Из последних сил Лина рванулась, пытаясь выбраться, ослабить хватку. Замотала головой, попробовала вытолкнуть язык ночного демона из своего горла, но у нее ничего не вышло. Огромные острые зубы вонзились в ее язык, и Ангелина потеряла сознание от дикой, ослепительной боли, которая рвала ее на части, лишая остатков сил и разума.

Последняя мысль, которая вспыхнула в ее умирающем мозгу, принадлежала не ей.

«Любовь – это боль, – произнес старик в белом старомодном костюме. – Любовь – это страх. Мы здесь, в Локко, хорошо знаем это. И ты теперь тоже знаешь…»

Глава шестая

Стелла открыла дверь, чуть помедлив, переступила порог и с неожиданной робостью вошла в хорошо знакомый кабинет. Вот она снова в «Мителине». С момента, когда Стелла была здесь в последний раз и отправилась на поиски Мити, не зная, что ее ждет, прошло чуть меньше двух недель. Вроде бы не так уж много, но ей казалось, что с той поры минули годы, столетия, эпохи.

Она выходила за дверь другим человеком – прочно стоящим на земле на обеих ногах, рациональным, считающим, что в этом мире работают все законы физики, о которых рассказывали когда-то школьные учителя. Теперь же Стелла ощущала такое смятенье в душе, что бороться с ним обычными методами, разложив по полочкам и проанализировав, что случилось, не получалось.

Существовал, пожалуй, только один выход: попытаться забыть. Усилием воли заставить себя поверить, что ничего не было. Вернее, конечно, было, и даже многое: Митя пострадал, с Линой произошла страшная трагедия, от этого никуда не денешься. Но несчастья имели абсолютно логичные причины, не выходящие за рамки привычного и доступного пониманию.

– Никому ничего не рассказывай. И Мите не позволяй. Все равно никто не поверит. Да ты, в сущности, и не видела ничего, не знаешь. Так, разговоры, догадки, теории. Забудь – и все будет хорошо, – говорила Евгения Ивановна, провожая их с Митей.

Они улетели – да. Но Стелла ощущала, что какая-то часть ее до сих пор еще где-то там, в Локко. Этот призрачный город не желал отпускать, и она не могла выкинуть его из памяти, как ни старалась. Оставалось утешать себя тем, что это вопрос времени.

Митя и Стелла вернулись в Казань позавчера – сразу же, как только врачи решили, что он сможет выдержать перелет. Ему о работе думать, конечно, было рано, мучили головные боли. А она пришла разгребать завалы, разбираться с делами, которых скопилось великое множество. Только вот погрузиться в работу было сложно. Девушка стояла на любимом Митином месте – возле окна – и задумчиво глядела вниз.

В город пришла осень. Сентябрь только-только начался, но в воздухе уже чувствовалась звонкая прохлада. Скоро зарядят дожди, пожелтеет, а потом станет бурой листва, затянет хрустким ледком лужи. Прежде Стелле нравилась осень – особенно ранняя, с пронзительной синевой небес и нарядным убранством деревьев. В ней было что-то щемящее, трогательное. Еще Стелла любила долгие, сонные октябрьские вечера, когда можно было уютно устроиться в любимом кресле с чашкой кофе, придя домой после работы, и наслаждаться покоем.

Но сейчас все стало иначе. Стелла впервые осознала, что в осеннем увядании есть четкое напоминание о смерти, о бренности всего сущего. Она почти страшилась осени, на смену которой неизбежно придет мертвая, ледяная зима… Хуже всего было то, что эти мысли напрямую приводили к Локко.

Там, в далеком городке у подножия гор, навсегда осталась Лина.

Евгения Ивановна была права, когда говорила, что Стелле не придется принимать никаких решений. Глубокой ночью, пока девушка сидела под дверью реанимации, трясясь от страха за Митю, обдумывая, как ей разыскать доктора, который согласится поехать осмотреть Ангелину, стараясь преодолеть ужас, который вызывала в ней сама мысль о возвращении в Локко, – в это самое время Лина умирала в их с Митей номере.

Вскрытие показало, что смерть наступила в результате остановки сердца. Скорее всего, сказал Стелле доктор, который подписывал заключение, несчастная скончалась во сне. Просто уснула и не проснулась.

– Жалко только, что молодая совсем. А так… Каждому бы такую смерть, – обронил он, отдавая Стелле документ.

Доктор мог думать все, что ему заблагорассудится, но Стелла была уверена: он ошибается. Вряд ли Митина жена отправилась на тот свет тихо и безболезненно – просто ушла из суетного мира.

Более того, Стелла полагала, что Ангелина вообще никуда не уходила. Оставаясь поблизости, Митина жена была прикована к Локко, а значит, сейчас, в эту самую минуту, Лина бродит где-то там невидимой тенью, ищет своего возлюбленного.

Наверное, она удивлена и опечалена, что Митя не ждет встречи с нею. Быть может, надеется, что он вернется. А возможно, она очень зла. На него – за то, что не захотел остаться, но особенно на Стеллу…

Ведь она все-таки разъединила их, увезла Митю из Локко, вырвала из когтей, оставив Лину на растерзание.

Могло ли быть, что Стелла, приехав столь неожиданно, спутала все карты? Митя услышал ее голос, остановился на мгновение – и потому чудом остался жив, хотя должен был погибнуть? Это она, Стелла, оттащила его от края могилы или же Митя остался бы жить в любом случае, потому что Локко выбрало Лину?

Кто из супругов на самом деле был нужен этому месту и обречен на смерть в Локко, если бы там не оказалась Стелла?

Кто – Митя или Лина? Или они оба?

Кто скажет…

Вопросы не имели ответов. Да и вообще, это была сплошная мистика, чушь, от которой отмахиваешься при свете дня, и которая прокрадывается в мысли ночью.

Стелла поежилась и отошла от окна. Нужно выпить кофе и подумать наконец о делах. Она включила кофеварку, насыпала кофе, налила воды. Пока ждала, когда напиток сварится, присела за пустующий, сиротливый Митин стол.

И сразу наткнулась взглядом на фотографию в серебряной рамке. Счастливые молодожены, держа друг друга за руки, улыбаются, глядя в камеру. В смеющихся Митиных глазах – радость ожидания. Лина, как обычно, выглядит немного растерянной и удивленной, словно спрашивает: неужели это и вправду происходит со мной? Но все же видно, как безгранично она счастлива быть рядом с этим мужчиной.

Да, она была с ним счастлива, пусть это счастье постоянно омрачалось страхом потери. А еще Лина готова была сделать все, чтобы защитить, сберечь его от всех. Как волчица, что защищает своего детеныша, Ангелина любила Митю глубокой, одержимой, яростной и смертоносной любовью.

«Локко ест людей», – сказала она Стелле, когда девушки виделись в последний раз. Что или кто навестил Лину в ту ночь вместо Мити, которого она так ждала? Что съело ее?

Ангелина была преступницей, сумасшедшей, теперь это стало очевидно. Но чем был Локко? Порталом между мирами? Территорией возмездия? Местом, где прошлое равно настоящему? Кратчайшей дорогой в преисподнюю?

Стелла не верила в сердечный приступ, хотя он был логичен, объясним и подтвержден экспертами. Если все так естественно, почему местные – врач, полицейский, даже тетя Оля – в один голос твердили, что необходимо похоронить Лину на местном кладбище, близ Локко? Что не стоит им с Митей забирать ее тело на родину?

Однажды, вскоре после смерти Лины, Стелла пришла в Митину палату и застала там Евгению Ивановну и Николая Васильевича. Они о чем-то говорили – Стелла так никогда и не узнала, о чем именно. Судя по их лицам, разговор дался всем троим непросто. Но после Митя больше не заикался о том, чтобы забрать тело Лины в Казань. И желания остаться в Локко – чего втайне постоянно опасалась Стелла! – не высказывал. В отличие от многих, от тех, кто оставался в Локко, похоронив близких, Митя уехал.

Евгения Ивановна помогла уладить все формальности. Подключила свои обширные связи, и Лина была похоронена как положено. Она же разбиралась и с последствиями наезда на Митю, договаривалась с водителем, с полицией.

Стелла была бесконечно благодарна этой удивительной женщине, ей хотелось отплатить добром за все то добро, которое она сделала. Девушка была уверена, что их недолгое общение станет началом дружбы, но… Евгения Ивановна думала иначе.

– Не звони мне, не пиши. Уезжайте отсюда и никогда больше не возвращайтесь. Я думаю, ни ты, ни Митя не сумеете найти Локко – ни на картах, ни в Интернете. Его не существует для вас, и это к лучшему, поверь. Это место выпустило вас, и самое лучшее – чтобы оно о вас позабыло. Так что не стоит дергать кота за усы и напоминать о себе.

Немного поразмыслив, Стелла решила, что так и в самом деле будет лучше. До самой последней минуты она боялась, что Локко все-таки не отпустит их с Митей. Им не выбраться, думала она, что-то помешает. Локко не даст убежать, как не дал этого сделать Лине.

Они не говорили об этом, но по тому, как Митя стискивал здоровой рукой ее пальцы, по тому, как сжимались в тонкую линию его губы, когда они ехали в автомобиле в аэропорт, садились на самолет, взлетали, Стелла догадалась, что он думает о том же самом.

Все сплелось в такой тугой, запутанный клубок…

Стелла налила себе кофе в любимую кружку из темного стекла, добавила капельку топленого молока, за которым специально утром зашла в магазинчик неподалеку. Она пила обжигающий кофе маленькими глоточками, почти не чувствуя вкуса.

Митя пришел в себя ночью – той самой ночью, когда перестало биться сердце его жены. Этого нельзя было сказать с точностью до минуты, но Стелла была уверена: Митя открыл глаза в тот самый миг, когда Лина умерла. Что стояло за этой синхронностью, девушка не знала, но в том, что случившееся не было случайным совпадением, сомнений быть не могло.

Митя пришел в себя, и Стеллу пустили к нему на секундочку. Она увидела его, лежащего на больничной койке, бледного и беспомощного, и не сумела удержать слез.

Он через силу улыбнулся, вроде бы ничуть не удивившись, откуда она здесь взялась, и произнес еле слышно:

– Значит, не показалось. Это была ты. Там… на дороге.

Она села на стул возле кровати. Погладила его по руке и кивнула, стараясь не плакать.

На Митино лицо набежало темное облако: видимо, он вспомнил что-то тревожное. Беспокоится, что с Линой, поняла Стелла. Он ведь так спешил к ней, что едва не погиб. Но сообщать ему подробности она не собиралась. Пусть окрепнет, придет в себя хоть немного.

– С ней все хорошо, – не дожидаясь вопроса, проговорила Стелла, – я разговаривала с Линой вечером. Она скоро придет навестить тебя.

Стелла чувствовала, что говорит слишком поспешно, как будто оправдывается неизвестно за что, но Митя ничего такого не подумал. Он поверил, но волнение его не улеглось. И он был как будто удивлен.

– Она здесь? Не в Локко?

Боится, что там с ней может случиться что-то нехорошее, поняла Стелла. Но проблема в том, что плохое уже случилось – его любимая жена окончательно тронулась умом. Только вот Мите этого пока знать не обязательно.

– Лина устала, распереживалась и прилегла отдохнуть, – уклончиво ответила Стелла. – Не волнуйся, с ней все хорошо.

Митя хотел сказать еще что-то, но тут, на счастье Стеллы, в палату вошел доктор, и девушку выставили обратно в коридор.

Остаток ночи она ломала голову, как бы рассказать Мите о состоянии Ангелины так, чтобы это не отразилось на его собственном здоровье. А утром, еще и семи не было, ей сообщили о смерти Митиной жены. Тетя Оля по какой-то надобности рано утром оказалась близ номера Мити и Лины, увидела, что дверь чуть приоткрыта. Это было необычно, и женщина, желая убедиться, что с гостьей все в порядке, легонько постучалась. Не получив ответа, заглянула внутрь и увидела лежащую на кровати Лину.

Как говорила потом тетя Оля, она сразу поняла, что та умерла. Ангелина лежала на спине, натянув простыню почти до самого до подбородка. Широко раскрытые глаза уставились в потолок. Но увидеть уже ничего не могли – ни на потолке, ни где-либо еще.

Потом были скорая, полицейские, вскрытие…

Когда приехала Стелла (опять пришлось просить Евгению Ивановну, чтобы та ее отвезла) возле Лины находился местный врач. Полиция еще не прибыла.

Поднимаясь по лестнице, Стелла увидела, как из номера Лины вышла тетя Оля. В руках у нее была корзина для грязного белья. Она поздоровалась со Стеллой, произнесла несколько дежурных фраз и поспешно прошла мимо.

Девушка вошла в номер и медленно приблизилась к кровати, на которой лежала жена Мити. Застывшая, слегка осунувшаяся, красивая новой, строгой красотой. Впервые в жизни Лина казалась спокойной, умиротворенной.

Стелла испытывала смешанные чувства: жалость, потрясение, страх и чувство вины. Вины за то, что в глубине души она чувствовала облегчение. Это было ужасно, но Стелла ничего не могла с собой поделать.

Дело было не в том, что соперницы не стало и теперь Митя был свободен – свободен от непредсказуемой жены, свободен для нее самой, для новых отношений. А в том, что теперь не нужно будет ничего говорить Мите о смерти его матери. Пусть эта страшная тайна уйдет вместе с Линой, думала Стелла. Митя не должен узнать правду – это будет слишком тяжело для него.

Стелла подошла ближе к кровати Лины и поняла, что видит нечто странное. В первый момент она не поняла, что, но быстро сообразила. Постельное белье было свежим, его явно только что перестелили. Она вспомнила корзину в руках тети Оли.

– Зачем сменили постельное белье? – недоуменно спросила девушка.

Врач, не старая еще, но увядшая женщина с неаккуратно забранными в прическу темными волосами, пожевала губами, но ничего не ответила. Лишь странно взглянула на Стеллу – совсем как тетя Оля, когда девушка встретила ее прошлым вечером во дворе, выйдя от Лины. Докторица смотрела неуверенно и вместе с тем предостерегающе.

И Стелла поняла, что больше не станет задавать никаких вопросов. Ничего не спросит, потому что больше ничего не желает знать. Более того: если ей захотят рассказать о чем-либо, касающемся Локко, она заткнет уши.

Позже она уложила вещи супругов Шалимовых в чемоданы и увезла в Отрадное. Это был последний раз, когда она приезжала в Локко.

Глава седьмая

Сейчас, сидя в офисе «Мителины» за столом шефа, Стелла с содроганием вспоминала о том, как ей пришлось сказать Мите о смерти жены, как он плакал, как рвался ехать на кладбище…

Но вставать больной еще не мог, и так вышло, что на погребении были только они с Евгенией Ивановной, Николай Васильевич да тетя Оля. Артур с Соней собирались, но их отпуск кончился, и накануне они уехали.

Церемония получилась короткой, отпевали Лину в маленькой церквушке. Она вроде бы не была верующей, однако крещеной была, так что каноны следовало соблюсти.

Не было ни слез, ни причитаний, во всем происходящем сквозила неуместная торопливость, неловкость. Как будто они не человека хоронили, а избавлялись от чего-то, стыдясь и одновременно страшась происходящего.

Требовалось сказать что-то, но никто не решался. Спасла положение опять-таки Евгения Ивановна. Когда тело Лины опустили в могилу, она произнесла слова из Псалтири. Как позже сказала, это был двадцать второй псалом. Стелла слышала его прежде, но не знала наизусть. В память врезались слова: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня».

Ей хотелось верить, что Ангелина успокоилась. Очень хотелось…

Дальше была череда больничных дежурств, осмотров, прогнозов. Митя поправлялся, его жизни и здоровью ничего не угрожало, но Стелла знала, насколько ему тяжело и больно.

Впервые за все время, что они были знакомы, она чувствовала себя неуютно в обществе Мити. Казалось, он винит ее в том, что она не уберегла Лину, не увезла из Локко той ночью.

За все время они ни разу не коснулись вопроса о том, что могло происходить в злосчастном городке. Митя не спросил, почему она вдруг, ни с того ни с сего, оказалась в Локко, что привело ее. Стелла не поинтересовалась, что происходило с ним и с Линой во время короткой отпускной недели. Они обходили эту тему старательно и осторожно, словно то была бомба или банка с нитроглицерином, которая могла взорваться от малейшего прикосновения.

Стелла допила кофе и отставила чашку в сторону. Взяла в руки свадебную фотографию Мити и Лины, долго смотрела в ее темные, как чернослив, глаза. Лина словно вглядывалась в нее – не со снимка, откуда-то издалека. Из запредельного, зазеркального мира, где сейчас находилась. Даже уйдя в небытие, она продолжала предупреждать соперницу.

– Тебе не о чем волноваться, – негромко сказала Стелла, – я скоро оставлю его.

Уезжая в Локко, она решила разорвать все отношения с Митей. И не изменила своего решения. Эти отношения всегда были сложными – из-за Ангелины, но теперь, когда ее нет, все стало еще сложнее. Парадоксально, но факт.

Стелла не могла рассказать ему правду о себе, потому что это означало бы поведать все до конца: об угрозах Лины, о письмах и сумасшествии, о том, в каком состоянии она застала Ангелину в тот вечер в Локко, о смерти Нины Сергеевны. Нет, она ни за что не причинит Мите таких страданий.

А потом, она не хотела выглядеть стервятницей, которая годами кружила возле семейного гнезда Шалимовых и дождалась своего светлого часа. Это выглядело ужасно даже в ее собственных глазах, и невозможно было представить, что подумает об этом Митя. Прочесть во взгляде любимого презрение, отвращение… Нет, она и подумать не могла о таком. Как бы там ни было, Митя любил свою жену – или думал, что любит, а это, в сущности, одно и то же.

Нужно уехать. Уладить здесь все, найти сотрудника вместо себя, дождаться, чтобы Митя выздоровел, начал работать, – и уехать к Эмме зализывать раны. Так будет лучше для них обоих.

С тяжелым сердцем Стелла поднялась из-за стола, стараясь подавить отчаяние и боль, которые ощущала всем своим существом. Ей казалось, что жизнь кончилась – смешно, конечно. Все же она не депрессивный подросток, который любую неудачу готов воспринимать как вселенскую трагедию. И тем не менее она не представляла, что станет делать в будущем. Это было впервые в ее жизни – такая неопределенность. И недосказанность. И одиночество – куда уж без него.

Стелла представила, как садится в самолет, который поднимается в холодное небо, чтобы отвезти ее в далекую, чужую страну, где не будет человека, который так ей нужен, не будет ничего, к чему она привыкла…

Собственная жизнь, которую она тщательно выстраивала, показалась вдруг ненужной и бессмысленной.

Девушка настолько ушла в свои невеселые думы, что не заметила, как открывается дверь офиса. Заказчик, наверное. Как некстати… А с другой стороны, сколько можно сидеть тут и думать о неудавшейся жизни? Еще немного, и она разрыдалась бы в голос от жалости к себе. Стелла поспешила навстречу посетителю, изображая вежливую радушную улыбку.

И едва не споткнулась от неожиданности, потому что в дверях стоял Митя.

Несколько долгих, бесконечных секунд они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Потом он вдруг протянул к ней руку – вторая была в гипсе, и Стелла, не успев сообразить, что делает, оказалась возле Мити, обнимая его.

– Ты знала, да? Поэтому и приехала в Локко? – спросил он.

Ей не нужно было переспрашивать, о чем это он.

– Твой телефон все время был отключен, и я… так боялась за тебя.

– Я не отключал телефон и тоже пытался дозвониться тебе, – проговорил Митя, прижимая ее к себе здоровой рукой. – Даже в тот день. Ты не отвечала, но, видимо, как-то услышала, что я звал. Не уходи от ответа, пожалуйста. Давно ты все знала… – он запнулся, – про Лину?

Стелла осторожно высвободилась из его объятий. Стоя вот так, слишком близко, было невозможно говорить о том, о чем они должны сейчас поговорить.

– А как ты узнал? – вопросом на вопрос ответила она, оттягивая неизбежное. – Я не собиралась ничего тебе рассказывать.

– Да уж догадался, – чуть сердито, как задиристый мальчишка, сказал Митя. – Уберечь меня хотела? А тебе не приходило в голову, что я имею право знать? Это ведь все-таки моя жена. И моя мать.

Он взъерошил короткие волосы, отошел к окну и теперь стоял на привычном месте, глядя вниз, на город. Вот только Стелла была уверена, что он ничего перед собой не видит.

– Я перебирал Линины вещи и наткнулся на ее блокнот для зарисовок. Он лежал не в письменном столе, вместе с другими блокнотами, карандашами и всем прочим, а в ящике с бельем. – Митя перевел дыхание. – Ты знаешь, я сразу понял, что… В общем, в первый момент подумал, надо выбросить его. Сжечь, не открывая.

Он обернулся, и она увидела его несчастное, потерянное лицо. Стелле хотелось броситься к Мите, поцеловать, прижать к себе, как ребенка, утешить, но она понимала, что сейчас он ждет от нее не этого. Ему нужно выговориться, ему требуется друг, которому можно все рассказать – все без утайки. И она была для него таким другом. Стелла сдержалась, осталась стоять на месте, и Митя продолжил.

В том блокноте, сказал он, было много чего. Беспорядочные записи: угрозы, проклятия в адрес Нины Сергеевны и Стеллы, грязные слова, которых Митя никогда не слышал от жены. Она выплевывала, выхаркивала всю эту гадость на бумагу, переворачивала страницу, и, наверное, это позволяло ей как-то жить дальше.

Самым страшным были рисунки. Выполненные с присущим Лине мастерством, живые и яркие, они во всех деталях изображали невероятные вещи. В разных вариациях там было одно и то же: поначалу сцены смерти Нины Сергеевны, а на последних страницах блокнота – Стеллы. Мертвые женщины висели в петле со связанными сзади руками, корчились в агонии, плавали в лужах крови. Их лица были искажены предсмертной мукой, каждая черточка кричала о страданиях, которые им пришлось принять.

Но главное, в блокноте были рисунки, на которых детально воссоздавалась картина настоящей, не вымышленной смерти Митиной матери. Митя внимательнее присмотрелся к ним, и внутри у него все оборвалось.

Сомнений не оставалось – Ангелина убила его мать.

На рисунках были изображены все подробности, запечатлены малейшие детали: положение тела в воде, лежащие на полочках и на стиральной машине вещи, включенный фен, лицо Нины Сергеевны. Лина никак не могла нарисовать этого, если не видела собственными глазами! А видеть не должна была: желая уберечь жену, Митя не пустил ее в квартиру матери, даже ключи забрал. О смерти Нины Сергеевны, как он думал, Ангелина узнала от него самого, и увидела свекровь лишь в гробу, в день похорон.

Можно было предположить, что она заглянула в квартиру, увидела мертвую женщину и в панике убежала, никому ничего не сказав, но Митя понимал, что это притянуто за уши. Особенно учитывая остальное содержание блокнота. Ему всегда не давал покоя вопрос: зачем маме понадобилось сушить волосы, лежа в ванной, заполненной водой? Такого быть не могло! Но прежде других объяснений не существовало. Теперь же все стало ясно.

– Как могло это уживаться в ней? Такой божественный дар и такая дьявольская чернота? – спросил Митя, не ожидая ответа. – Она убила маму и, видимо, собиралась убить тебя. Я никогда не смогу простить себе этого.

– Себе? – Стелла была потрясена. – В чем же твоя-то вина, Мить? Лина была больна и…

– Я должен был догадаться! – воскликнул он. – Неужели ты не понимаешь? Жить столько лет рядом с психически больным человеком и не заметить…

Он слепо шагнул вперед, наткнулся на стул, отодвинул его резким движением. Стул с грохотом упал, но Митя, казалось, не заметил.

– Если бы я дал себе труд приглядеться к собственной жене, мама была бы жива!

Стелла хотела возразить, но поняла, что не сможет переубедить его, и промолчала. Наверное, Митя был прав. Раз и навсегда решив, что странности Лины вполне естественны, он не желал замечать, что эта женщина может быть опасна. Его вина теперь была с ним, тут уж ничего не поделаешь, и Стелла не могла облегчить ее.

– А ты? – спросил Митя. – Ты ведь так и не сказала мне, как догадалась обо всем.

Стелла поняла, что больше молчать не имеет смысла. Самое главное он уже знает, о многом подозревает. Так для чего скрывать случившееся? Пусть, в конце концов, узнает правду, и думает о ней, Стелле, что хочет. Она набрала в легкие побольше воздуха, словно собираясь нырнуть, и начала рассказывать.

Сколько времени прошло? Сложно сказать. Когда Стелла договорила, мельком глянула в окно, и увидела, что зарядил дождь. Тяжелые капли барабанили по стеклу, и казалось, будто кто-то стучится в окошко, просится внутрь.

Она никогда не поверила бы, что придется вот так говорить Мите о своих чувствах к нему. Ни одной девушке на свете, наверное, не доводилось признаваться в любви, как ей: почти вынужденно и вместе с тем как бы между прочим. Рассказывая, в сущности, о другом.

Стелла не чувствовала ни неловкости, ни стыда. Только облегчение и пустоту. Может, это была свобода? Ведь теперь ей нечего прятать в душе, утаивать, носить в себе, испытывая постоянную тяжесть.

Она сказала все – и теперь оставалось договорить последнее.

– Я скоро уеду, Митя. К сестре. Ты не волнуйся, с «Мителиной» все будет хорошо. Тебе теперь ничего не угрожает, – она грустно усмехнулась, – так что мне здесь больше нечего делать.

Он молчал.

– Все наладится, вот увидишь. И у тебя, и… у меня тоже. – Стелла повернулась к своему столу, склонилась над ним, стараясь не показывать, как ей тяжело.

– Почему ты хотела, чтобы тебя называли Стеллой? – вдруг спросил он. – Разве Светлана – плохое имя?

Она ожидала чего угодно, но не этого вопроса, и от изумления сказала то, чего никогда никому не говорила:

– Мне казалось, имя слишком простое. Обычное. А Стелла как раз подходит сильной и самостоятельной девушке. Думала, я такая и есть: независимая, гордая. Только никакая я не… Я запуталась, ни в чем не могу разобраться! И не знаю, что мне теперь делать!

Выдав эту тираду, она поняла, что больше не может сдерживаться, и заплакала – впервые за этот долгий день.

Митя подошел к ней и снова обнял одной рукой – бережно, нежно, как старший брат. А она все плакала и плакала, прижавшись лицом к его груди.

– Ты спасла мне жизнь, – тихо сказал он, когда ее рыдания немного поутихли. – Но ты не догадываешься, что сделала еще одну непостижимую вещь. Такое никому раньше не удавалось, и я не могу понять, как это случилось, но, когда ты была рядом, я каким-то образом преодолел серое. Серого для меня больше не было!

– О чем ты? Какое еще серое? – удивилась Стелла и вдруг вспомнила странные слова Мити там, в карете «Скорой помощи». Ей тогда показалось, что он просто бредил.

– Может, я и расскажу тебе когда-нибудь. – Он помолчал, будто не решаясь продолжить. – Пожалуйста, ответь мне… Что, если я попрошу тебя никуда не уезжать, остаться здесь, со мной? Ты останешься?

Стелла отстранилась от него, подняла заплаканное лицо и взглянула на Митю, стараясь прочесть самое важное в его глазах. Понять, чего он на самом деле ждет от нее, что стоит за этими словами – сила привычки, чувство благодарности, дружеское участие, жалость или, хуже того, боязнь перемен. Или, все-таки, нечто другое…

Митя не отвел взгляда, и они долго смотрели друг на друга, словно виделись впервые в жизни.

А потом она медленно кивнула, соглашаясь остаться.


Оглавление

  • Часть первая. Митя
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  •   Глава восьмая
  •   Глава девятая
  •   Глава десятая
  • Часть вторая. Лина
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  • Часть третья. Стелла
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  • Часть четвертая. Локко
  •   Глава первая
  •   Глава вторая
  •   Глава третья
  •   Глава четвертая
  •   Глава пятая
  •   Глава шестая
  •   Глава седьмая
  • Teleserial Book