Читать онлайн Любовь от начала до конца бесплатно

1

«Первая любовь – это… та любовь,

в которую мы больше всего вложили самих себя,

душу, когда душа у нас ещё была».

Александр Вампилов, драматург

Эта история вызвала у меня много вопросов. Поначалу я искал ответы, хотел всему необъяснимому дать объяснение. Но в итоге решил отступиться. Пытаясь разобраться в чём-то необычном, мы зачастую приспосабливаем его под привычное и понятное нам. А уверовав в правильность собственных выводов, невольно вынуждаем и других смотреть на происходящее нашими глазами. Мне же хочется, чтобы каждый увидел в этой истории своё, близкое и созвучное только ему. И, может быть, задумался над вопросами, которые сегодня не принято обсуждать. Что такое любовь? И почему одни легко обходятся без неё, а другие могут жить полной жизнью, только когда любят? От того, как мы отвечаем на эти вопросы, так много зависит в нашей судьбе.

Поэтому я не стану ничего объяснять. Вы уж тут сами.

Но для начала хочу рассказать, как мне стала известна эта история.

Я возвращался в Москву из своего родного города на Украине, куда ездил проведать родителей. Наступил ноябрь, но в городе моего детства ещё стояла тёплая сухая осень. Опавшие листья образовали под деревьями жёлтые округлые тени от исчезающей кроны. В Москве меня ждала холодная промозглая погода, и хотелось задержаться хотя бы ещё на недельку. Походить по парку под грустный шорох опадающих листьев, подышать их терпким пряным запахом и просто посидеть с родителями, слушая бесконечные разговоры отца о том, как изменилась жизнь после развала Советского Союза.

Но нужно было торопиться. Я работал в московской газете, куда меня взяли год назад, зарабатывал хорошие деньги и не хотел рисковать открывающимися перспективами.

Поезд уходил вечером.

Предъявив билет проводнице, достал пачку местных газет в надежде наткнуться на интересную тему, а через несколько минут в купе появился главный герой этой истории.

Если бы меня попросили охарактеризовать этого человека одним словом, я бы сказал о нём так: застывший. Это был невысокий мужчина лет пятидесяти, который существовал как бы отдельно от своего возраста. Коротко стриженные и уже немного поредевшие волосы были присыпаны сединой, но по-настоящему седыми их ещё нельзя было назвать. Лицо моложавое, немного мальчишеское. На нём была состаренная коричневая кожаная куртка со стоячим воротником и синие джинсы. В руке чёрная дорожная сумка. Всё это я схватил одним взглядом после того, как услышал его спокойный ровный голос:

– Добрый вечер. У меня тринадцатое место, – указал он зажатым в руке паспортом на полку напротив.

Я отметил, что паспорт у него красного цвета, в отличие от синего украинского, а значит, человек возвращается домой.

На полке примостился угрюмый мужчина в сером клетчатом пиджаке поверх бордового джемпера. Он тут же придвинулся к двери. Подтянул сумку. Мой будущий герой аккуратно переступил через неё, поставил свою сумку под столик и добавил, обращаясь непонятно к кому:

– Мне повезло.

Наверное, он имел в виду номер места. Поскольку эта реплика не была обращена ко мне, я промолчал. К тому же мне показалось, ему безразлично, кто находится в купе, и слышат ли его. Возможно, он бы даже удивился, если бы кто-то из попутчиков откликнулся. Его губы приветливо улыбались, но взгляд был словно обращен внутрь.

Выйдя ненадолго проститься с родителями, наш спутник вскоре вернулся, дождался проводника, чтобы отдать билет, застелил постель и лёг не переодеваясь. Отвернувшись к стене и натянув на лицо простыню, он всем видом давал понять, что очень устал и хочет спать.

В купе с нами ехала дородная молодящаяся женщина за шестьдесят. Притворно вздыхая и охая, она заставила меня как самого молодого разместить три её огромные сумки в рундуке и под полкой, и теперь восседала с видом человека, сделавшего главное дело. Мы заказали чай, обсудили ситуацию на Украине, назвали поимённо всех виновных в создавшемся положении и помечтали, что лет эдак через десять-пятнадцать, когда истощатся запасы, доставшиеся от СССР, Украина снова объединится с Россией и все опять заживут весело, сытно и счастливо.

2

Угрюмый оказался не таким уж угрюмым, а даже наоборот. Он впервые ехал в Москву, где собирался проведать дочь, устроившуюся работать в фитнес-клубе, и присмотреть место на стройке. Его школьный приятель много лет трудится в столице нашей бывшей общей родины. При встрече всегда зовёт. Ну и вот… Младшая школу заканчивает, а чтобы учиться дальше, нужны деньги. Наша попутчица ничего не рассказывала, а только отрывисто комментировала, прихлёбывая из стакана. На любой вопрос у неё был ответ.

Всё это время мой герой лежал без движения.

Когда лампа под потолком переключила день на ночь, я забрался на верхнюю полку. Спать не хотелось, и я просто лежал на спине, убаюкиваемый покачиванием вагона и набегающим временами дробным стуком колёс. Угрюмый засопел. Сон и меня начал легонько поглаживать по голове, когда внизу послышалась какая-то возня. Расстегнули молнию на сумке. Шуршание бумаги. Так, а это, наверное, сумку задвинули на место. Кто это?

Хотелось узнать, но было лень двигаться. Раздался щелчок, и купе озарилось мутным желтоватым светом ночника. Только минут через десять я перевернулся на правый бок и сквозь прищуренные дремотой глаза увидел соседа-молчуна. Подложив под спину подушку, он читал какую-то книгу. А может, и не книгу. Переплёт формата офисной бумаги. Кажется, синий. Или чёрный? Я закрыл глаза и окончательно провалился в сон.

Проверка паспортов на границе и нервное препирательство с украинским таможенником разделили ночь пополам, но сон снова соединил её. В следующий раз меня разбудил уже звук шаркающих ног и катящихся пластмассовых колёсиков. Движения не ощущалось. Светло. Значит, приехали. Превозмогая сонливость, я спустился вниз, нащупал ногами туфли. В купе было пусто.

Зашла проводница и, не обращая внимания, что я стою с расстёгнутыми брюками, стала собирать бельё. У моего героя всё было аккуратно сложено в стопку, матрац свёрнут и придвинут к окну. Хозяйка вагона забросила его на верхнюю полку. Под матрацем оказалась книга. Та самая? Женщина взяла её, подержала в руке и положила на столик. Может, научная работа?

Оставшись один, я заслонил собой неожиданную находку, быстро открыл и прочитал: «Нет тебя прекрасней». Для научной работы слишком романтично. Не успев толком решить, что мне делать, я схватил книгу и направился к выходу. Хотелось спрятать её. Но вдруг молчаливый незнакомец вернётся? А я вот несу ему. Попрощался с проводницей, ожидая вопроса. Но ей было не до меня. Уже в переходе затолкал случайное приобретение в сумку и с лёгкой душой направился к метро.

Можно всё списать на журналистское любопытство, но всё-таки надо признаться: меня заинтриговал загадочный попутчик. И ещё эта книга. Нет тебя прекрасней… То ли название, то ли обращение. Было в этом что-то несовременное, беззащитно-искреннее. Уже сидя в вагоне метро, я безбоязненно достал сочинение незнакомца и мельком пролистал. Текст распечатан на лазерном принтере. Моя бабушка называет такие книги «самиздат». У неё до сих пор сохранился самиздатовский вариант романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита». Только там весь текст отпечатан на печатной машинке.

Книга была написана в виде обращения к какой-то женщине. В тот же вечер я прочитал её от начала до конца.

3

Я сразу понял, что мне в руки попал уникальный человеческий документ. По сути, дневник, который люди пишут для себя, только в данном случае он был адресован другому человеку.

Будь это обычная книга из магазина, я бы не стал беспокоиться. Что бы там ни было написано, это всего лишь выдумка автора. Но тут появилось ощущение, будто я без спросу забрался в чужую жизнь и узнал то, что мне не предназначалось. Вообще никому, кроме этой неизвестной женщины, не предназначалось. Я смутился.

Нет, я не жалел, что взял эту книгу.

Я был рад, что прочитал её.

Теперь голова наполнилась мыслями, которых прежде не было. Зачем мужчина и женщина живут вместе? Чтобы любить и помогать друг другу? Или чтобы обслуживать друг друга? А зачем мы любим? Может, любовь вообще не нужна в капиталистическом обществе? Может, она только вредит? Отвлекает от зарабатывания денег, мешает делать карьеру?

Но что делать с этой самодельной книгой…

Вдруг она дорога тому, кто её написал?

Все последующие дни мне было не до повести бывшего попутчика. Работа, работа, работа. Ведь газета, да ещё ежедневная – это конвейер, который движется без остановки и постоянно требует от тебя чего-то новенького. Мозги напряжены, нервы напряжены. Кто-то готов с тобой разговаривать, давать комментарий, а кто-то старается избавиться от твоего назойливого внимания.

Неизвестно, когда бы я остановился, но мне повезло. Страна готовилась праздновать юбилей нижегородского ополчения. Этот день объявили всенародным праздником, и я напросился в командировку в город, с которого четыреста лет назад и начались отмечаемые события.

Там проживал тот, кто мне был нужен.

4

Мой звонок насторожил его. Я представился корреспондентом московской газеты и сказал, что хотел бы встретиться по личному делу. Получив в ответ приглашение в редакцию, где он работал главным редактором, я применил обычный журналистский приём: обмолвился, что дело касается в первую очередь его самого. Мне нужен был конфиденциальный разговор. Приём сработал. Мы договорились встретиться в кафе «Зелёная лампа».

Помещение кафе было оформлено в журналистском стиле. Печатная машинка, газеты, почтальон, броские заголовки газет на стенах и фотографии известных в здешних местах журналистов. Мой будущий собеседник сидел во втором зале под огромным портретом Максима Горького в бытность газетчиком. Здесь же за сдвинутыми столами веселилась компания, судя по всему, молодых офисных работников.

Я узнал его. В костюме мой недавний попутчик выглядел представительно. Аккуратная короткая стрижка, пытливый взгляд и расслабленная уверенность в принятой позе. Делал вид, что внимательно читает журнал, а может, и правда читал, но расстёгнутый ворот рубашки и ослабленный синий галстук выдавали беспокойство. От прежней застылости не осталось и следа.

Я поздоровался. Представился. Похвалил кафе. Сказал, что приехал в командировку, первый раз в этом городе, и что мне город понравился. Он смотрел выжидающе, и чтобы не затягивать обязательное вступление, я расстегнул сумку, вынул забытую им в поезде вещь и положил на стол.

– Это ваше? – поинтересовался я, стараясь придать голосу необходимую для этого случая доверительность.

Мужчина скосил глаза на книгу. Открыл наугад.

– Было моё.

Я почувствовал, что собеседник напрягся, и на его глаза будто упала невидимая шторка, через которую уже ничего нельзя было разглядеть.

– Ко мне она попала случайно, – поскорей сказал я, пока не прозвучало что-нибудь такое, после чего разговор уже бывает невозможен. – Я напросился на встречу, чтобы вернуть её вам.

Мой герой молчал, будто взвешивая мои слова на особых весах, а потом заметил:

– Я вас узнал. Мы с вами ехали вместе в Москву. Хотите вина? Или вы ещё на работе?

Подошёл официант, мы сделали заказ, а потом я услышал слова, которые поставили меня в тупик:

– Если вы пришли только за этим, то зря потратили время. Мне она не нужна.

– У вас есть такая же?

– Нет.

– Но это ваша книга?

– Да, моя.

Мне казалось, он обрадуется, будет благодарить, и мы подружимся. Но автор повести, похоже, не собирался со мной дружить.

– Тогда… Если вам она не нужна… Я могу забрать её?

Он пожал плечами.

Вино уже начало действовать и я, осмелев, задал вопрос, который давно созрел, но выпрыгнул только сейчас:

– И я могу распоряжаться ей как захочу?

Бывший попутчик улыбнулся и дал понять жестом, что я спрашиваю его о том, к чему он не имеет отношения.

– И даже могу издать её?

Помолчав уже без улыбки, мой герой спросил:

– А зачем вам это?

– Ну… Это ведь готовая книга.

Взгляд нового знакомого устремился сквозь меня, и Максим Горький, кажется, весь обратился в слух.

– Я не думал об этом. Но… если вы измените имена… название города, – сказал он таким голосом, будто сам удивляется тому, что говорит. – Впрочем… имя главной героини можно оставить.

Вернулся из своего мысленного далёка и уже более твёрдым голосом добавил:

– Если вас устроит…

– Устроит, – торопливо согласился я. – Если у меня что-то получится, я сделаю всё, как вы просите.

Мы посидели ещё с полчаса. Рассказали друг другу, чем живёт журналистский мир столицы и провинции, обменялись визитками и распрощались.

От этой встречи у меня осталось лёгкое разочарование. Казалось, мы поговорим о том, что было написано в книге, хотелось услышать мнение взрослого человека, почему люди любят друг друга, но когда начинают жить вместе, то живут иногда так, будто и нет никакой любви.

Но мой собеседник не был расположен откровенничать, и единственное, что мне удалось вытащить из него, это признание, что свою рукопись он сознательно забыл

в купе. Зачем? Он же сказал, она ему не нужна. Я не мог этого понять.

На следующее утро я уехал обратно в Москву. Я рассчитывал, что сразу же по приезде займусь книгой, но в круговерти редакционных дел найти время для неё оказалось не так-то просто. Только через год у меня получилось взяться за работу.

Условие моего героя я выполнил не до конца, оставив без изменения название города и несколько имён. Мне показалось, так я смогу сохранить ощущение подлинности этой истории.

Вот эта книга.

НЕТ ТЕБЯ ПРЕКРАСНЕЙ

Глава первая. Последнее свидание

Женщине, оставившей в моей жизни самый заметный след

Мне бы давно следовало прикрепить на видном месте твой портрет. Так много ты для меня значила и так много определила в моей судьбе. И я бы это сделал. Но, к сожалению, у меня не осталось ни одной твоей фотографии.

Иногда я думаю, что журналистом тоже стал во многом благодаря тебе. Моя журналистика, по сути, началась с того самого первого дневника, в который я записывал всё, что так или иначе касалось наших отношений. Я пытался выразить свои чувства, надежды, желания, боль. Просто успокоиться. Получалось? Не знаю. Сейчас этого уже не поймёшь.

Потом были другие дневники…

Этих личных дневников у меня накопилось около тридцати общих тетрадей. Но среди них нет того первого дневника, с которого всё и началось.

Он был посвящён только тебе.

Это был блокнот в коричневой обложке из кожзама. И вёл я его необычным способом. Поздно вечером, когда родители ложились спать, я коротко записывал на листочке —

как мы встретились, где и как посмотрели друг на друга, о чём говорили… Переводил буквы в цифры и эти цифры уже заносил в блокнот. Шифровал. Не хотелось, чтобы родители узнали мою тайну.

Этот зашифрованный дневник просуществовал до того печально-памятного дня, когда осенью в восьмом классе мы с тобой встретились последний раз. Это произошло после осенних каникул. Помнишь?

Новость застала меня врасплох.

На большой перемене ко мне в классе подошла моя одноклассница Валя Белан. Всегда весёлая, она в этот раз не улыбалась, будто готовила меня к чему-то неприятному. Многозначительно помолчала, подбирая слова, а потом тихо произнесла:

– Рома, тебе с Тоней больше не надо встречаться.

Я замер.

– Тоня сама тебе всё скажет, – добавила она. – Позвони ей.

В тот же вечер я позвонил, и мы договорились о встрече. Встретились там же, где и всегда – на углу школы. Я издали увидел тебя. Чёрные короткие волосы, утончённое задумчивое лицо. Ты улыбнулась, и я хотел улыбнуться в ответ, но вспомнил, что предстоит нерадостный разговор. Поздоровался без улыбки, давая понять, что готов к тому, что предстоит услышать. Мы пошли в сторону парка Дробязко, где частенько гуляли. Сначала долго молчали, а потом ты сказала эти самые страшные для меня слова. Я уже не помню в точности, что ты говорила, но речь шла о том, что мы больше не будем встречаться… Что мы останемся друзьями… Что ты очень хорошо ко мне относишься, но…

Ты была очень деликатна.

Тоня, Тоня… Хоть это, пожалуй, был самый чёрный день в моей жизни, но каждый раз, вспоминая его, я думал о тебе с благодарностью. Ни жестом, ни словом, ни интонацией ты не обидела меня. Ты старалась обращаться со мной бережно, будто понимая, как мне тяжело выслушивать то, что ты говоришь. Тебе было четырнадцать. Вроде уже девушка, но в то же время ещё девочка. Откуда в тебе было столько такта, присущего не всякому взрослому человеку?

Я был оглушён и почти ничего не говорил. Мы попрощались. Когда ты уже перешла дорогу, я не удержался и посмотрел тебе вслед. «Тебя окликнуть можно, Ещё окликнуть можно, Но возвратить уже нельзя…» Всякий раз, когда я слышу песню «Уходишь ты…», передо мной снова оживает та наша прощальная встреча.

Ночью я не сомкнул глаз. Просто лежал, уткнувшись взглядом в потолок. Я был как комок нервов. В этом состоянии я и встретил рассвет.

Новый день наступил. День, где мы уже не вместе.

Совершив над собой нечеловеческое усилие, отправился в школу. Валя встретила меня сочувствующим взглядом. Села со мной за парту и всячески пыталась развлекать. Я что-то говорил в ответ, улыбался, хотя почти не слушал её. Ваш класс находился за стеной, и я буквально кожей чувствовал твоё близкое присутствие. Хотелось думать о тебе, но я тут же подавлял свои порывы: глаза предательски увлажнялись.

С уроками было покончено. Я ничего не слышал из того, что нам рассказывали учителя, я вообще не открывал дома учебники. Всё стало бессмысленным. Помню, как меня донимала в то время Галина Дмитриевна, преподававшая украинский. Может, её не случайно прозвали в школе «жабой»? Она была классным руководителем у вас, и будто задалась целью загнать меня в угол. На каждом уроке поднимает:

– Мищенко… Вчив?

– Ни.

– Сидай, два.

Валя Белан тормошила меня, уговаривая не вести себя так вызывающе. Но я будто окаменел. Какое значение имеют какие-то оценки – три, два, пять… Без тебя они стали одинаковы.

В школу вызвали родителей. Валентина Ивановна, наша классная, видимо, что-то поняла, а может, ей девчонки наши рассказали, но она поговорила с родителями так, что они не стали меня донимать. Пытались разговаривать. Но не давили.

Мне было очень больно. Я не мог спать. Казалось, я дышу раскалённым воздухом, который обжигает всё внутри. Если от душевной боли бывают синяки, то моя грудь к тому времени превратилась в сплошной синяк.

С этим надо было что-то делать. Но что?

В моём столе, в отдельной коробочке, лежали все реликвии, относящиеся к тебе. Твоя записка, тетрадка с пожеланиями, которую заполняли ты, я и Валя, мой дневник, твоя фотография… Много всего. И вот однажды я пришёл из школы, когда родителей ещё не было, и понял, что нужно сделать. Вытащил на балкон серый цинковый тазик для мытья полов, достал заветную коробочку, взял спички… Я больше не мог терпеть эту боль! Чирк! Обуглилась твоя записка… Затем дневник лист за листом превратился в золу. Тяжелей всего было сжигать фотографию. Перед тем, как поднести спичку, я долго вглядывался в твоё лицо, старался запомнить. Когда огонь стал беззвучно пожирать изображение, по щекам потекли слёзы.

Через полчаса всё было кончено. Кучка пепла.

Вот и всё, что осталось от моих чувств…

* * *

После школы мы несколько раз виделись с тобой. Только виделись, и всё. Хотя каждый раз для меня это было маленькое испытание. Однажды я тебя увидел, а ты… не знала, что я тебя вижу. Этот случай мне запомнился особенно.

Было лето. Мы уже несколько лет жили в соседних девятиэтажках. Я учился в машиностроительном институте, работал в студенческом отряде проводников и как раз вернулся из Мурманска. Нам дали несколько дней отдыха. И вот я подхожу к балкону и вижу… Тогда ещё деревья не разрослись так сильно и весь двор из окна хорошо просматривался. Вижу… Нет, я сначала почувствовал, а потом уже увидел. Мы совпали минута в минуту! Из твоего подъезда вышла невеста в белой фате. Рядом люди. Я схватил бинокль. Да, это ты… Возле тебя высокий, нет, не парень, по сравнению со мной это уже мужчина. Стало так горько!

А ведь я не искал тебя, не думал о том, чтобы возобновить наши отношения. У меня уже были другие девушки, другая жизнь. Но вот увидел тебя в фате и мир вокруг меня, с утра ещё такой яркий и упругий, сморщился, будто воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

Значит, жила ещё во мне надежда…

В тот день мне будто дали понять – освободись от своего чувства. Больше тебе надеяться не на что.

Сейчас я мысленно, будто в кино, просматриваю снова и снова кадры из той прежней жизни. Вот снова ты выходишь из подъезда, улыбаешься. Я смотрю на тебя через толщу времени, и сердце сжимается. Мне уже известно, что будет дальше. И хочется прокричать, что есть силы: «Тоня, Тонечка, остановись!» Но ты не слышишь… Ты улыбаешься, садишься в машину.

Всё.

Ты поехала к своему будущему…

Глава вторая. Сигнал бедствия

Через несколько лет после окончания института я женился и уехал в Горький, откуда была родом моя первая жена. Я уже не верил, что наши пути когда-нибудь пересекутся, но каждое лето приезжал в Запорожье к родителям и расспрашивал знакомых о тебе, ходил по городу и ловил себя на том, что невольно всматриваюсь в лица женщин. Да, уже женщин. Как мне себя вести, если я встречу тебя?

Наши общие знакомые знали о тебе не много. Вышла замуж и переехала к мужу. Куда? Неизвестно. Никто тебя не видел.

Зачем я искал тебя? Неужели на что-то надеялся? Ты замужем. Я женат. На что можно надеяться? Я говорил себе, что просто хочу тебя увидеть. Только увидеть и всё.

И так из года в год. Много лет.

Когда в девяносто третьем я создал свою газету и у меня появились визитки, я стал думать, что, может быть, увижу твою маму. Ведь наши родители теперь жили в соседних домах. Я помнил её. Я должен был её узнать. Передам ей визитку со своими контактами и попрошу тебя откликнуться. А может быть, встречу твою сестру Людмилу. Когда-то мы случайно оказались вместе на трамвайной остановке, я хотел заговорить с ней о тебе, но постеснялся. Теперь стесняться не буду.

Но за все годы после своего отъезда я так и не встретил ни тебя, ни твою маму, ни Людмилу. Я уже смирился с этой ситуацией.

И вдруг спустя почти сорок лет ты снова появилась в моей жизни. Будто открылись таинственные двери и меня позвали туда, где я уже не мечтал оказаться.

Почему именно сейчас? Я не сразу это понял.

Вот как это произошло.

Мне приснился странный сон. Мы собрались в школе на встречу одноклассников. Все такие же молодые, но немного повзрослевшие. Я стою с девчонками из нашего класса, разговариваю и незаметно поглядываю по сторонам в надежде увидеть тебя. Твои одноклассницы рядом. Но тебя с ними нет. Хочу спросить у них, но стесняюсь. Вдруг все начинают расходиться. Я в панике. Начинаю тебя искать и… просыпаюсь.

Ты мне часто снилась. И все эти сны были очень похожи. Я искал тебя, но не находил. Когда видел тебя вместе с одноклассниками, то не решался подойти. А когда набирался смелости, ты таинственным образом исчезала. Но всегда в этих снах я твёрдо знал, что ты есть.

В этот раз я проснулся от страха. Мне показалось, что тебя не просто нет среди одноклассников. А что тебя вообще… нет.

До утра я уже не смог уснуть и на следующий день попробовал в очередной раз разыскать тебя через Интернет. Написал одноклассницам, которые открыли странички в социальной сети. Просил узнать о тебе хоть что-нибудь. Вышел на сайт пединститута, где ты училась: вдруг там есть списки выпускников и места распределения. Уже собрался обратиться за помощью к своему старому товарищу Жене Эдвабнику, но тут вспомнил нашу нечаянную встречу с Людмилой. И мне пришла счастливая мысль разыскать её.

Почему раньше не приходила эта мысль?

И вот спустя несколько дней мне попалась фотография Людмилы с девичьей фамилией как у тебя – Иванченко. Её черты, хоть и отдалённо, были схожи с твоими и немного напоминали вашу маму. Зашёл к Люде на страничку. В ответ она зашла на мою.

Она? Не уверен.

Людмила сильно изменилась. Я продолжал сомневаться, пока не увидел, что она тоже состоит в группе с номером нашей школы. Она!

В тот же день я осторожно написал Люде: «Людмила, у вас есть старшая сестра Антонина? Похоже, мы с вами из одной школы, а с Тоней мы учились в параллельных классах. Я ничего не путаю?»

На следующий день пришёл ответ: «У меня есть старшая сестра Антонина… Мы с Вами из одной школы».

Таинственные двери отворились…

Я был взволнован. Антонина… Тоня… Неужели это ты? Неужели я нашёл тебя? Вспомнилось наше первое свидание в парке железнодорожников, пионерский лагерь «Сокол», детская железная дорога и тот незабываемый вечер, когда я провожал тебя домой… Я столько лет безуспешно искал тебя, совсем отчаялся и вдруг… Так легко…

Я не мог до конца в это поверить, словно то, что мне стало известно, противоречило всем фундаментальным законам физики. Будто шагнув в эти таинственные двери, можно было сразу оказаться в том самом семьдесят втором.

Вечерний полумрак кабинета растворялся в желтоватом свете настольной лампы. Окно над столом наполовину замело снегом. Время стремительно замедляло свой ход, становилось вязким. Я прошёлся по кабинету и снова вернулся к компьютеру. На экране в разделе «Сообщения» светилось короткое известие от… «Людмила Иванченко». Да, это твоя сестра. А значит, всё это – правда.

И главное – ты есть!

От одной этой мысли я почувствовал себя счастливым.

Но через два дня я узнал от Люды новость, которая меня потрясла. Я узнал, как прошли для тебя последние тридцать лет. Про твоего сына Игоря, который родился с диагнозом ДЦП. Я узнал, что у тебя много лет сахарный диабет, что у тебя отказали почки, что ты уже несколько месяцев находишься в больнице и что теперь будешь привязана к ней до конца жизни. Даже если тебя выпишут.

Я подбираю слова, чтобы описать своё состояние после этой новости, и все слова мне кажутся мелкими, пустыми, фальшивыми. Стало так больно, так жалко тебя, так горько…

Вспомнил тебя в последний год школы. Вспомнил, как ты любила стоять одна на переменах возле окна и смотреть на школьный двор. Чёрные короткие волосы. Коричневое ученическое платье с белым передником. Серьёзная, задумчивая… Я видел тебя со двора и украдкой следил за тобой. Куда ты смотришь? Хотелось думать, что ты смотришь на меня.

Тоня… Неужели это та самая Тоня Иванченко, которую я так любил, сейчас лежит беспомощная в больнице?

Чувства захлестнули меня.

Глава третья. Голос любимой

Я узнал у Люды номер твоего мобильного телефона и в тот же день отправил свою первую эсэмэску:

«Тоня, здравствуй! Я очень рад, что нашёл тебя. За 30 с лишним лет я многих забыл, но тебя помню так хорошо, будто мы совсем недавно закончили школу. Я давно тебя искал».

Помнила ли ты меня? Этого я не знал. Но мне хотелось, чтобы ты знала, как много для меня значила и значишь. Хотелось, чтобы ты хоть что-нибудь вспомнила из того далёкого прошлого, когда оно ещё было нашим общим. Столько лет прошло… Как сказать коротко и вместить в эту короткую фразу всё, что я перечувствовал и передумал за последние десятилетия? Вдруг ты вообще ничего не помнишь?

И я отправил тебе длинное-предлинное послание:

«Чем дальше отодвигается в прошлое школа, тем меньше хочется видеть своих одноклассников. Вроде должно быть наоборот. Ведь это не просто одноклассники, а живые свидетели твоей юности – самого сложного, но и лучшего периода в жизни. Но тебе они уже не интересны. Ценишь и вспоминаешь только тех, кто повлиял на твою жизнь и кто может наполнить её смыслом сегодня. Из всех, с кем учился, я вспоминаю только тебя и Валю Белан.

Про Валю я ничего не знаю. Но главное – я теперь знаю про тебя. Ты главный человек, который сделал учёбу в школе чуть ли не самым важным периодом в моей жизни. Ты моя школа.

Если бы не было тебя, не было нашего короткого романа и тех чувств, которые ты вызвала во мне, то, наверное, этот период в моей жизни стал бы самым обыкновенным. Как институт. Я тебе очень благодарен за это, и будь моя воля, я бы назвал нашу школу твоим именем. Увидимся ли мы когда-нибудь? Все звёзды из моего прошлого погасли, и только звезда по имени Тоня Иванченко сияет в тёмном, пугающем своей глубиной, пространстве».

Людмила предупредила, что ты плохо видишь, что читаешь только с лупой и не сможешь самостоятельно отвечать на мои смс. Как же я обрадовался, когда в ответ на свою длинную эсэмэску получил три подряд пустых сообщения за подписью «Тоня Иванченко». Будто из далёкой галактики пришёл сигнал, подтверждающий, что меня услышали.

В тот же день Люда написала мне в «Одноклассниках»:

«Тоня получила твою смс… Говорит, что ты ее очень идеализируешь».

Ответ написался сам собой:

«Когда любишь – всегда идеализируешь».

Теперь я постоянно сидел в «Одноклассниках», переписываясь с Людмилой. Я хотел знать про тебя всё: как ты выглядишь, что любишь, чем увлекаешься… Я никогда прежде не проводил столько времени в социальных сетях. Живое непосредственное общение мне всегда было интереснее, но тут будто прилип к компьютеру. Моя жена это заметила. Как-то вечером Лена зашла в кабинет, посмотрела на меня пристально и нервно спросила:

– Изменяешь мне со своей Тоней Иванченко?

– Нет, – так же нервно отшутился я. – С её сестрой.

Лена знала, что из моих одноклассников или тех, с кем я вместе учился, мне интересна была только ты. Знала, что давно ищу тебя. И если теперь не вылезаю из «Одноклассников», значит, я тебя нашёл. Я ей всё рассказал про тебя. Лена вроде успокоилась.

А потом состоялся наш первый телефонный разговор.

Это было воскресенье. Я волновался. Узнаешь ли ты меня? Узнаю ли я тебя? Теперь не надо было искать телефон-автомат и опасливо коситься на прохожих, и всё же не хотелось, чтобы мне помешали. Поколесил немного по городу, пока не остановился на безлюдной улице. Удивительно, как живучи наши страхи. Я в машине. К телефону доступ только у меня. Тем не менее, выбираю место, где нет людей, где почти нет машин. Будто в другом месте могут подслушать.

Достал мобильный. Выбрал в «Контактах» Тоня Иванченко и долго сидел в нерешительности. Тоня Иванченко… Я перечитывал на экранчике твоё имя и фамилию, не веря до конца, что сейчас услышу твой голос. Смогу поговорить с тобой. Это всё равно, что позвонить из две тысячи двенадцатого года в семьдесят второй.

Возможно ли это?

Подождал, пока проедет чёрный внедорожник, и когда увидел красные огни его стоп-сигналов, нажал кнопку вызова.

– Тоня?

– Да-а… – произнёс выжидающе незнакомый женский голос из трубки.

– Тоня, здравствуй. Это Рома Мищенко. Ты можешь говорить?

– Да, могу. Здравствуй.

Я не узнал твой голос. Он был не такой мягкий, каким я знал его почти сорок лет назад, а немного резкий и, как мне показалось, низкий. Я не мог понять по голосу, что разговариваю сейчас с той самой Тоней Иванченко. Я просто об этом знал.

Ты выразила признательность за то, что я всё ещё помню тебя, за те слова, которые написал. Сказала, что пыталась мне позвонить, но у тебя не получилось. И что очень удивилась, узнав, что я стал журналистом.

– Ты никогда не говорил, что хочешь стать журналистом, – уточнила ты.

Да, не говорил. Я многого тебе не говорил. Не успел.

Мы разговаривали, будто прислушиваясь друг к другу, словно до конца не веря, что ты – это ты, а я – это я. Пытались узнать, услышать в голосе другого что-то знакомое, но… не узнавали. Да, время работает не на нас. Кто-то из писателей сказал, что любимая женщина может измениться до неузнаваемости, но голос у неё остаётся прежним. И стоит его услышать, как ты сразу поймёшь – это она.

Выдумал всё писатель.

Голос любимой я не узнал.

Только спустя неделю стали медленно, будто изображение на опущенной в проявитель фотобумаге, проявляться знакомые интонации. А когда ты с улыбкой о чем-то вспоминала, я снова слышал твой голос таким же, каким его когда-то запомнил.

Антонина…

С этого дня я стал звонить тебе ежедневно.

* * *

Этот наш первый разговор оставил во мне смутное чувство растерянности. Я был счастлив, что нашёл тебя. Я был рад, что слышу тебя. Но по твоему голосу понял, что ты удивлена и озадачена. Ты говорила со мной и будто не верила в происходящее, не верила, что всё это имеет к тебе отношение.

И правда, как в такое можно поверить? Мальчик из школьного прошлого, с которым у тебя давным-давно случился недолгий роман, который не делал никаких попыток возобновить отношения, вдруг спустя столько лет разыскал тебя и пишет такие слова… Если бы тебе сказали, что это розыгрыш, то, наверное, ты бы не обиделась. С точки зрения здравого смысла всё бы встало на свои места.

Но я очень хотел, чтобы ты поверила.

Какие слова для этого нужно сказать?

И можно ли всё объяснить словами?

Не полагаясь на своё красноречие, я в тот же день сел писать тебе письмо.

Тоня, Тоня, Тоня… Как объяснить, почему я до сих пор помню тебя и люблю?

Как объяснить тебе? Как объяснить себе?

Я писал десять дней. Десять дней я рассказывал тебе о нашей прошлой жизни, о тебе, о себе, о наших отношениях. О своей любви. Я хотел, чтобы ты поняла всё без дополнительных объяснений.

Начал писать письмо, а получилась целая повесть…

Глава первая. Сердечное смятение

Я обратил на тебя внимание в шестом классе. Мы тогда учились в восьмилетней одноэтажной школе, где до сих пор можно прочитать на потемневшем кирпиче фасада почти растворившуюся от старости надпись: «Смерть фашистским оккупантам!» Моё первое воспоминание – на перемене ты стоишь спиной к окну, опершись на подоконник. Нарядная школьная форма с белым фартуком. Лицо серьёзное, немного задумчивое. В руках раскрытый учебник. Рядом с тобой кто-то из одноклассниц. Помню тебя прохаживающейся по коридору – и опять же с раскрытым учебником в руках.

Чем ты привлекла меня? Заметил в параллельном «б» новую девочку. А ещё мне понравилась твоя улыбка. Тоня, в твоей улыбке столько чистоты и солнца! Солнечная улыбка…

Помнишь, в фильме «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» есть сцена, где Шурик видит улыбающуюся Лиду, сбегающую по ступенькам института, и зачарованно спрашивает приятеля: «Кто это… вон… плывёт?» Твоя улыбка произвела на меня похожее впечатление. Но тогда я был слишком мал и не отдавал себе в этом отчёта. Просто было приятно смотреть на тебя и украдкой любоваться сиянием твоих глаз. Мыслей о том, чтобы познакомиться

с тобой, а уж тем более подружиться, у меня не было.

К тому же в то время мне ещё было не до тебя. У меня были запутанные отношения с одноклассницей Олей Сизовой.

Жизнерадостная миловидная девочка, Оля симпатизировала мне и всячески это показывала. Я не знал, как себя вести, потому что кроме доброго отношения ничего другого не мог ей предложить. На Двадцать третье февраля Оля подарила мне поздравительную открытку, хотя я не был её соседом по парте. Пришлось на Восьмое марта ей тоже подарить открытку. После этого мы стали обмениваться знаками внимания, и все решили, что у нас любовь.

Именно в это время у неё произошла ссора с Сергеем Дубовым из вашего класса. Сергей был хулиганистый, развязный, они повздорили, и Сергей её как-то обозвал. Я стоял в стороне и всё слышал, но не вмешался. Почему? Не знаю. Это ведь не моя девчонка, и мне не хотелось, чтобы другие так думали. Но после уроков у нас с Сергеем состоялся разговор. Я говорил ему, что Оля очень хорошая девочка и что он несправедливо обидел её. Попросил извиниться. Мы тогда с Сергеем дружили, и он прислушался ко мне. Решили, что Сергей извинится сегодня же.

Дождались, когда Оля с подругой выйдут за ворота школы. Догнали их. Сергей сказал: «Оля, мне нужно с тобой поговорить». Они ушли вперёд, а мы с её подружкой медленно шагали сзади. Шли долго и остановились только возле длинного одноэтажного барака, где жила Оля. Уже стемнело. Помню, из школы Оля вышла хмурая, а тут я увидел её улыбающейся. Она весело посмотрела на меня и, непонятно к кому обращаясь, сказала: «Пока».

Позже я понял причину резкой перемены в её настроении. Оказывается, после первых слов извинения Сергей завёл с Олей разговор обо мне. Сказал, что знает о моих чувствах к ней, напридумывал что-то, а под конец объявил, что я предлагаю Оле дружбу. Предложить в то время дружбу девочке было всё равно, что открыто выразить ей свою симпатию. Оля ответила, что принимает моё предложение. Я был ошарашен! «Сергей, ну кто тебя просил!»

Всё, поздно. Давай, дружи…

Тоня, я рассказываю эту историю так подробно, чтобы стало понятно, как я «зацепился» за тебя. Она имеет к этому прямое отношение.

Я стал дружить с Олей, и через некоторое время она пригласила меня на свой день рождения.

Мне говорили, что у вас с Сергеем Дубовым до этого были дружеские отношения, но они прервались из-за… Не знаю точно. Что-то тебе не понравилось в его поведении. Оля об этом знала и в знак благодарности за участие Сергея в её сердечных делах пригласила на день рождения его и тебя. Надо понимать, чтобы вы помирились.

Я уже смутно помню тот день рождения. Помню высокие ступеньки при входе в барак, помню, что нас встретила добродушная женщина – мама Оли. Помню, как мы разувались в длинном коридоре и смущённо заходили в комнату. Помню, как сидели за круглым столом, ели пирожные и о чём-то весело переговаривались. А потом были танцы.

Оля поставила пластинку ансамбля «Поющие гитары», и когда заиграла песня «Сумерки», я пригласил на танец тебя. Помнишь? «Словно сумерек наплыла тень – то ли ночь, то ли день…» На тебе было розовое платье из плотного материала. После худенькой Оли твоё тело мне показалось по-взрослому женственным. Мы молчали, чуть покачиваясь в танце. Рядом с моими глазами чернели твои волосы. Вот, собственно, и всё. После этого танца я стал меньше общаться с Олей, и через какое-то время наша с ней дружба сошла на «нет».

Шестой класс остался позади. Нашу восьмилетку перепрофилировали в учебно-производственный комбинат, а учеников перевели в среднюю школу, которая располагалась через дорогу.

В ней нам предстояло учиться до десятого класса.

Глава вторая. Это любовь

1.

Начало седьмого класса уже было связано с тобой, хотя я не сразу это понял. Мне по-прежнему было приятно смотреть на тебя, и только. Но когда я не видел тебя на перемене и узнавал, что ты не пришла в школу, мне казалось, что этот день я проживаю впустую.

Я сопротивлялся тому, что уже происходило со мной, и это сопротивление длилось почти до конца года. В ноябре ты заболела на целую неделю. Сначала я не мог понять, что меня в твоём отсутствии беспокоит, но вскоре отчётливо осознал утвердившуюся потребность видеть тебя. Видеть каждый день. Без тебя в школе было одиноко. Когда через неделю ты вернулась, я обрадовался. Радость была настолько явной и неуправляемой, что скрывать дальше от себя мой интерес к тебе стало бесполезно.

В тот день я понял, что ты мне нравишься.

Раньше я избегал мыслей об этом, а тут признался себе с облегчением. Теперь не нужно таиться от самого себя, теперь я могу безбоязненно думать о тебе, теперь можно не запрещать себе смотреть на тебя. И я пользовался каждым удобным случаем.

На переменах чуть ли не первым выбегал из класса и занимал место возле окна, откуда была хорошо видна ваша дверь. Ждал, когда из неё выйдешь ты. На коротких переменах ты иногда вообще не выходила, и тогда очередной урок превращался для меня в ожидание следующей перемены.

Звонок. И я снова у окна.

Затаив дыхание, я наблюдал, как девчонки из вашего класса выходили одна за другой, и будто не видел их. Вот ещё, ещё… Сердце прыгало, и это означало, что в дверном проёме появилась ты. Я напрягался, нервно пытался овладеть собой, но это не всегда удавалось. Порой уже через минуту бегал с мальчишками по коридору, уворачивался от столкновений и тайком посматривал в твою сторону, ища подтверждений, что ты меня если и не видишь, то хотя бы слышишь. Набор приёмов был невелик: громко позвать кого-то, выкрикнуть что-то, нарочито весело рассмеяться. Помню, мне тогда нравилась фраза: «Это не по-советски». Сам ли я её придумал или подслушал где-то, но я вставлял её везде, где было можно. Мне казалось, эта фраза делает меня в твоих глазах более интересным.

В общем, старался обратить на себя твоё внимание.

Наверное, ты это почувствовала. Между нами начали складываться непонятные нам самим и невидимые никому другому отношения. Встречаясь или находясь поблизости, мы чувствовали присутствие друг друга. Не было ещё открытых долгих взглядов, всё мельком, вскользь. Но этого было достаточно, чтобы понять – мы выделяем друг друга из всех остальных. Это был тот сладкий период, когда ты понимаешь, что хоть на тебя открыто и не смотрят, но всё равно видят.

Но что же дальше?

Весной следующего года я вспомнил, что ты нравилась Сергею Дубову, и ничего лучше не придумал, как предложить ему написать тебе общую записку с предложением дружить. Как мы будем дружить втроём, я не знал и не хотел об этом думать. Главное – получить возможность видеться с тобой, разговаривать, звонить тебе. То, что Сергей может мне помешать, почему-то не волновало. Я чувствовал твоё внимание, и этого было достаточно, чтобы не воспринимать Сергея как соперника.

Записку мы собирались написать и передать тебе ещё в третьей четверти, но что-то не сложилось. На весенние каникулы я уехал к бабушке в Бердянск.

Эта неделя в старом приморском городе была переполнена мыслями о тебе. Однако здесь мы не могли встретиться, и это отравляло каникулы. Примиряло с моим положением только то, что мне там шили новые брюки. Модные, как у взрослых —

с широким, высоко поднятым поясом, застёгивающимся на две пуговицы. Они сидели на мне мешковато, но я этого не замечал. В моей ситуации для уверенности в себе нужно было на что-то опереться, и я смутно рассчитывал на эти брюки.

Когда пришло время учёбы, наши оба класса в первый день последней четверти собрали на организационное собрание в кабинете истории. Учеников было много, и места всем не хватало. Вместе с другими ребятами я пристроился в конце класса, у стены. Не случайно. Ты сидела за партой рядом со мной.

Ты заметила меня, я это почувствовал. Мы слушали выступления учителей и тайком наблюдали друг за другом. Ты чуть наклоняла голову, ресницы опускались, и я почти физически ощущал, как ты вся обращаешься в слух. Помню твои скошенные глаза в мою сторону и тут же их пугливый прыжок обратно. Это едва уловимое движение твоих глаз вызывало прилив радости. А когда ты вслушивалась в слова учителей, и я понимал, что сейчас ты меня не видишь, я открыто глядел на твою малиновую кофточку, чёрные короткие волосы, и моё сердце сладко замирало.

2.

Окончательно наступила весна.

Я очень люблю весну в своём родном городе. В марте уже сухо и мир вокруг становится светлее, будто у тебя

в душе помыли окна. Потом наступает апрель. Ещё нет листьев, но нежные белые лепестки, будто тысячи маленьких бабочек, рассаживаются на плодовых деревьях, а потом под дуновением ветра срываются и весёлыми стайками несутся по дорогам и тротуарам.

Я очень люблю весну в Запорожье. Но ту весну семьдесят второго я люблю особенно. Она была самой счастливой в моей жизни.

Я был юным, чистым, доверчивым и беззаботным и был уверен, что впереди меня ждёт что-то прекрасное, удивительное. Что именно? Ну, как это выразишь словами? Да и стоит ли мечтать о чём-то далёком, когда ты счастлив уже сейчас. Да, я был счастлив. Счастлив тем, что я любил. И любим? В это очень хотелось верить.

Это было особенное время.

Ещё не говорятся слова, ещё только чувства подсказывают, что теперь ты для неё (для него) значишь больше, чем другие. Ускользающие взгляды украдкой. Вас будто соединяет что-то невидимое. И вот уже всё, что не касается тебя и её, отодвигается, затуманивается и как бы перестаёт существовать.

Нет, мир никуда не исчезает, но в нём словно образуется ещё один, совершенно самостоятельный мир. Мир тончайший, будто дыхание во сне, весь сотканный из полусвета и тени. Вы ещё ничего не сделали, чтобы он существовал, а он уже существует, и вы чувствуете, что этот мир только ваш и больше ничей, и что в этом мире вы уже как-то связаны между собой. Хоть и не знакомы толком и не сказали друг другу ни слова.

Любовь приходит неслышно, незаметно. Так утренний свет растворяет ночную мглу перед восходом солнца.

Для непосвящённых мы выглядели чужими людьми, но друг для друга уже были свои. Мы чувствовали это по тому доверию, теплоте, симпатии, которые излучали наши глаза. В них уже ощущалось желание встречи, желание говорить друг с другом.

После того вступительного урока в кабинете истории наших случайных встреч стало особенно много.

Влюблённые ищут друг друга. И находят.

Помню, как мы встретились возле железнодорожной больницы. Кто-то из ребят нашего класса заболел и несколько девчонок отправились после уроков его проведать. Я пошёл с ними потому, что случайно узнал про тебя. Там из вашего класса тоже кто-то лечился, и ты с одноклассницами собралась его навестить. Школьная форма была тебе очень к лицу. Мы стояли группками каждый возле своего окна, из которых выглядывали заболевшие одноклассники. Болтали, улыбались, шутили. Среди девочек я оказался единственным мальчишкой. Тебе понадобилось что-то записать. Ты вынула листок из портфеля, но ручки не нашла и обратилась ко мне: «Рома, у тебя есть ручка?»

Рядом стояли наши девчонки, и было бы естественно спросить ручку у кого-то из них, но… ты спросила её у меня.

Мы встретились мимоходом на ленинском субботнике двадцать второго апреля в переулке возле всё той же железнодорожной больницы. Было солнечно, празднично и тепло. Ты была одета в летнее цветастое платье. Отовсюду звучала музыка. Из школьного репродуктора доносилась полная светлой грусти песня «Нет тебя прекрасней», и мне казалось, что эта песня про меня и тебя, хотя грустить тогда ещё было не о чем. Для меня не было тебя прекрасней в целом свете.

А потом мы увиделись девятого мая в Сиреневой роще.

3.

Родители договорились с соседями отдохнуть здесь. Огромный, неухоженный парк, засаженный разными сортами сирени. Весной, когда сирень зацветает, всё вокруг обволакивает густым медвяным запахом. Этот дурманящий запах будто проникает в тебя, вызывая томительное ожидание чего-то необъяснимого, но сладкого

и радостного.

Расположились возле куста сирени, родители постелили скатерть. По сочной зелени травы были разбрызганы жёлтые пушистые капли одуванчиков. От вольготно разросшегося куста, густо увешенного торчащими цветочными гроздьями, тянуло сиреневой свежестью, сверху доносился переливчатый говор невидимых птиц. И вдруг… совсем рядом с нами прошла ты вместе с подружками. Я растерялся. Наверное, ты тоже не ожидала меня увидеть, потому что в твоём взгляде, брошенном в мою сторону, я заметил смятение. Улыбка на твоём лице будто замерла.

Вы скрылись где-то за деревьями, а я всё не мог прийти в себя. Ещё несколько раз проходили мимо, даже присаживались невдалеке на траву. Я видел, я чувствовал, что тебе хотелось быть где-то рядом со мной, но подружки потянули тебя в другое место. Я ждал, что ты ещё появишься. Но ты больше не появлялась. И тогда я отправился гулять по роще в надежде где-нибудь случайно встретиться с тобой.

Наверное, я не там искал. Тебя нигде не было. Я брёл по аллее пирамидальных тополей и думал о тебе. Остановился возле одного из деревьев и вырезал на стволе перочинным ножом: «Тоня Иванченко». Немного помедлил и добавил рядом: «Я тебя люблю».

Мне казалось, ты обязательно пройдёшь мимо этого дерева, заметишь свежевырезанную надпись и поймёшь, кто это сделал.

Увидел я тебя снова перед самым отъездом. Мы с родителями уже собрались, вышли на аллею, ведущую к остановке электрички. Помню, я держал в руке магнитофон «Романтик», который захватили с собой наши соседи, и от этого чувствовал себя немного взрослым. Родители отстали, я оглянулся на них и увидел тебя. Вы с подружками двигались сзади. Потом обогнали меня, но не ушли далеко, а держались поблизости. Из магнитофона неслась песня, почти весь текст которой я помню до сих пор:

Такой был припев.

Потом мы ещё долго стояли на насыпи, которая служила платформой для электрички. Ты о чём-то разговаривала с подругами, и я изредка ловил мелькание твоих взглядов.

Глава третья. Давай дружить

Так дальше продолжаться не могло.

Мне хотелось говорить с тобой. Но как тут можно говорить, если мы учимся в разных классах? Да, мы знакомы. Но знакомы как ученики, которые учатся в одной школе. А мне хотелось общаться с тобой как с человеком, как с девушкой. Как это объяснить? Подойти к тебе и сказать: «Тоня, я тебя знаю, и ты меня знаешь. Но этого недостаточно. Давай с тобой знакомиться заново».

Смешно.

И тогда я снова вспомнил про Сергея Дубова. Я ещё раз поговорил с ним о нашей общей записке тебе. Он согласился. Содержание послания было примерно таким: «Тоня, ты нам нравишься, мы хотим с тобой дружить. Согласна ли ты?» Точного текста я уже не помню, но, кажется, я воспроизвёл его правильно.

Решили, что записку тебе передаст Сергей, потому что он твой одноклассник и сделать это ему будет проще.

Через несколько дней меня приняли в комсомол, и мы с Вадимом Швецовым и кем-то ещё из моих одноклассников отправились в Жовтневый[1] райком комсомола получать комсомольские билеты. По пути встретили тебя с одноклассницами. При встрече мы обменялись такими красноречивыми взглядами, что, кажется, все это заметили. Во всяком случае, Вадим подметил и сказал многозначительно: «Как она на тебя посмотрела…»

Наша записка была уже у тебя.

Был ясный солнечный день, настолько тёплый, что девчонки тут же облачились в лёгкие платья. Настроение было праздничное, но немного тревожное. Меня обрадовал твой взгляд, но это только взгляд. А что ты ответишь?

Кажется, через день или два нам передали ответ:

«После всего, что произошло, мы не можем с Сергеем дружить. И он сам понимает, почему. О дружбе с Ромой я подумаю. Не знаю только, как он себе представляет эту дружбу».

Прочитав это, Сергей скривился и сунул записку мне, добавив небрежно: «Не очень-то и надо было. Уступаю». Для меня в твоём ответе ничего не было сказано определённо, однако и того, что ты написала, было достаточно. У меня есть надежда!

Закрывшись дома один в своей комнате, я снова и снова перечитывал короткие строчки, испытывая не просто радость от надвигающейся новой жизни, но какое-то благоговение. Будто эта коротенькая записка была написана не обыкновенным человеком, а неким божеством. Сергей Дубов отодвинулся в сторону. Я был рад этому и одновременно встревожен.

С волнением думал о том, что теперь остаюсь с тобой как бы один на один. И прежде так было, но тогда наши отношения сводились только к ни к чему не обязывающим взглядам. Теперь моё положение другое. Теперь я должен не просто провожать тебя глазами, а что-то делать. Робость охватила меня. Я хотел представить себе, как будет выглядеть наша первая встреча, какие будут сказаны слова и… не мог. Пугался чего-то. Чего?

Но делать что-то было надо. Я отправился к Вадиму Швецову, который жил этажом выше. Педантичный и самоуверенный Вадим был моим другом. Я показал ему твою записку и попросил позвонить тебе, поговорить и узнать, что ты думаешь о моём (теперь уже только моём) предложении. Хотелось, чтобы всё прояснилось поскорей.

Такой разговор состоялся.

Выбрав момент, когда родители были на работе, я позвал Вадима. Телефон стоял на холодильнике в прихожей. Вадим набрал номер, и пока в трубке отзывались протяжные гудки, я нервно ходил от кухни до холодильника. Сейчас, сейчас… Между моей и твоей квартирой расстояние как бы исчезнет. И здесь, у меня дома зазвучит твой голос.

– Тоню позовите, – уверенно сказал Вадим в трубку.

Пауза.

– Тоня, здравствуй. Это Вадим Швецов. У вас уже все комсомольские билеты получили? (Вадим был комсоргом у нас в классе). У нас тоже. У вас что-нибудь спрашивали?

Со стеснённым сердцем я стоял возле своего товарища, вслушивался в его слова, ловил на его лице улыбки.

Но вот разговор окончен.

– Что она сказала? – спросил я у Вадима, внутренне готовясь к худшему, но всё же надеясь на лучшее.

Вадим прошёл в зал и сел на диван, небрежно закинув руку.

– Сказала, что она, в общем-то, не против, только вы друг друга совсем не знаете. И она не совсем понимает, почему вдруг так сразу. А главное… Сказала, он же такой маленький, как же я с ним в кино буду ходить.

Я пытался выудить из него подробности, но Вадим говорил неохотно. Чувствовалось, что ему это неинтересно.

Заперев за приятелем дверь, я растерянно прошёлся по комнате. Маленький… Мне вспомнились улыбочки Вадима во время разговора с тобой. Наверное, вы как раз об этом и говорили. Да, ты действительно была выше меня, однако я не придавал этому значения. Но если это главное, как сказал Вадим, то зачем было писать, что ты подумаешь, говорить, что ты не против…

Я будто бежал-бежал и споткнулся.

Глава четвёртая. Вырасти поскорей

В это время меня донимали девчонки из параллельного «а». Они звонили по несколько раз в день, ставили «Восточную песню» Валерия Ободзинского, спрашивали, какие мне девочки нравятся. От мамы мне достались длинные чёрные ресницы, и они интересовались, чем я их крашу. Я отвечал уклончиво, старался отшучиваться. Их навязчивое внимание тяготило. Возможно, они это почувствовали, потому что на какое-то время оставили меня в покое. Очередной звонок раздался после вашего телефонного разговора с Вадимом.

Я хорошо запомнил этот звоночек. Разговор начался со всяких намёков, а потом меня напрямую спросили:

– Ты что ж это, к Иванченко колышки подбиваешь?

– Какие колышки? – ответил я, прекрасно понимая, о чём идёт речь.

– А такие. Записочки пишешь. Она же выше тебя. Как же ты будешь с ней целоваться?

– А я скамеечку подставлю, – нервно отшутился я.

В трубке раздались смешки. Больше мне уже не звонили.

Я не стал выяснять, как девчонки из другого класса узнали и про записку, и о возникшем передо мной препятствии, а просто решил что-нибудь предпринять, чтобы подрасти. Твои слова, пересказанные Вадимом, меня задели.

Начал в подъезде делать упражнения по вытягиванию. Хватался за трубу батареи отопления и висел, пока хватало сил. Но этого мне показалось мало. Да и люди постоянно ходили. Подумал, что надо записаться на баскетбол. Вон баскетболисты какие высокие. Уговорил одноклассника Игоря Бобылёва, с которым мы были одного роста, составить компанию и вместе с ним отправился во Дворец пионеров.

Помню, нас встретил плотный мужчина в синей спортивной куртке, который представился тренером. Я думал, все баскетбольные тренеры чуть ли не гиганты, но этот оказался середнячком. В зале по кругу бегали мальчишки. Тренер оценивающе оглядел нас и спросил, в каком мы классе.

– В шестом, – соврал я, успев разглядеть, что ребята в спортзале были в основном младше меня. Мне очень хотелось попасть в секцию.

– Что ж вы такие маленькие? – разочарованно заметил он.

Задал ещё несколько вопросов и сказал, когда приходить на занятие.

Я не стал говорить Вадиму о нашем визите во Дворец пионеров, но он всё-таки узнал. Рассказал тебе, на что ты, по его словам, улыбнулась. А через некоторое время уже все в классе знали про наш поход с Игорем на баскетбол, чтобы подрасти. Мой секрет перестал быть секретом.

Наверное, ещё тогда стоило задуматься над этим. Но мне очень хотелось иметь друга, которому бы можно было довериться, с которым можно было бы делиться своими тайнами и находить поддержку там, где ты в ней нуждаешься. Поэтому я видел только то, что хотел видеть и считал Вадима не просто другом, а лучшим другом.

Был ли он мне другом на самом деле?

Как-то уже в институте я зашёл в гости к Ире Мосиенко, которая училась в параллельном «а». В десятом классе Вадим ухаживал за её подругой, а мне досталась Ира. Я уже не рассчитывал восстановить отношения с тобой, но очень хотел вернуться в то безмятежное состояние, когда жизнь наполнена радостями и надеждами. Обратил внимание на Иру, и мы с ней, как тогда принято было говорить, «ходили». Сидели у неё в комнате, разговаривали, и вдруг Ира спросила:

– А Вадим тебе друг?

– Ну конечно! – горячо ответил я. – Мы с ним с пяти лет в одном доме, в одном подъезде. Лучше друга у меня нет…

Ира задумалась, помолчала, затем открыла ящик письменного стола и достала пачку писем.

– Почитай.

Я стал читать и… Это были письма Вадима к Ире. Он в то время уже поступил в военное училище и писал ей оттуда. Писал, что любит её, что у меня с ней всё равно ничего не получится…

– И что? – спросил я Иру.

– Ничего, – сказала она и убрала письма в стол.

Такая вот у нас с Вадимом была дружба. Такой вот у меня был лучший друг.

Иногда я думаю, как бы сложились наши отношения, если бы Вадим тогда не сказал мне этих слов? Или ты бы их не сказала ему? Был бы я смелее? Ходили бы мы с тобой в кино? И сказал бы я тебе то, в чём уже хотел признаться, но не понимал, как после этих слов нужно вести себя, и потому доверял их только своему дневнику?

Думаю и… не могу придумать. Мысль крутится возле одного и того же.

Маленький…

Я будто зацепился за что-то невидимое, а отцепиться не получается. Ну, конечно, разве ты можешь любить меня, если я ниже тебя ростом?

Весь мой крошечный опыт, мои глаза, мои чувства убеждали в обратном, но я всё равно не мог избавиться от этой разрушительной мысли. Она отравляла мне жизнь. Не радикально. Но достаточно, чтобы в решающий момент удержать от поступка, который мог бы всё изменить.

Однажды зимой уже в девятом классе мы вместе с Женей Эдвабником сидели у него дома. Помнишь Женю? Весёлый хохмач. Он учился на класс старше и после школы женился на Оле Сизовой. Я ему зачем-то сказал, что из всех девчонок в школе ты мне больше всего нравилась. И сейчас нравишься… Не помню, что я соврал по поводу нашего расставания.

– Так давай ей позвоним! – оживившись, воскликнул Женя и, несмотря на мои протесты, выудил из меня твой телефон и набрал номер.

Вы долго разговаривали, и Женя (может, он был мне больше друг, чем Вадим?) стал говорить тебе, что я всё ещё люблю тебя. Я махал на него руками, но он говорил и говорил.

Потом положил трубку и сказал:

– Она спросила, почему ты ей сам не позвонишь? Позвони, она ждёт, – настаивал Женя.

– Хорошо, позвоню, – ответил я.

Но не позвонил.

Как бы я хотел, чтобы тех слов никогда не существовало!

Узнав мою тайну и как бы утешая меня спустя сорок лет, твоя сестра Людмила сказала, что в то время, если мальчик был ниже, девочка чувствовала себя рядом с ним дылдой. Девочки этого стеснялись.

Ну что ж, хоть какое-то объяснение этому есть.

Кстати, в баскетбольную секцию я так и не пошёл.

Глава пятая. Первое свидание

В конце последней четверти седьмого класса вы близко сошлись с Валей Белан, а заодно с моей одноклассницей Наташей Николаенко, которая была подругой Вали. Я не помню, чтобы вы раньше дружили. Не помню, чтобы просто общались. А тут почти на всех переменах ты стала заходить в наш класс. Вы были всё время вместе.

Я заметил это и тоже потянулся к Вале. С ней было приятно общаться. Мы быстро подружились, и я пересел на предпоследнюю парту, где сразу за мной сидела Валя. Улыбчивая, с распущенными по плечам длинными русыми волосами, она из всех девчонок, да и многих мальчишек, была в классе самая высокая, намного выше меня и тебя. Что удивительно, я совсем этого не замечал.

На уроках мы толком не слушали, а только строчили друг другу записки. Наши одноклассники даже заподозрили, что у нас не просто дружба, а нечто большее.

И вот однажды я получаю от Вали записку с вопросом: «Ромка, а правда, что ты неравнодушен к Иванченко?» Задай мне такой вопрос напрямую кто-нибудь другой, я бы отшутился. Но Вале я доверял, и тут же на её записке написал: «Да».

Больше она про тебя не спрашивала. Но замечала, как я на тебя смотрю, когда ты заходишь к нам в класс. Иногда шутила по этому поводу. И в какой-то день, перехватив мой взгляд, которым я провожал тебя, Валя подсела ко мне за парту и просто по-дружески спросила:

– Хочешь, я вас сведу?

«Конечно, хочу! Я очень этого хочу!» – такие мысли пронеслись во мне, но сказал я другое:

– Сведи… Только как это, интересно, будет выглядеть?

Валя ничего не стала пояснять, а только, прищурив глаза, улыбнулась.

А уже на следующий день она подозвала меня и вполголоса сказала:

– Приходи сегодня после школы в парк железнодорожников. В пять часов. Тоня будет там. Посидим вместе, поболтаем…

Мы обсудили подробнее, где именно встретимся.

На оставшихся уроках я сидел, ничего не видя и не слыша. Мысленно я был уже там, в парке. Как произойдёт эта встреча? Что я скажу тебе? Что ты скажешь мне? О чём вообще говорят с девочками? Минутами охватывало такое волнение, что если бы меня в этот момент вызвали к доске, я бы не смог вымолвить ни слова.

Потом вспоминал, что с нами будет ещё Валя, и меня отпускало. К тому же мы в то время уже немного общались с тобой. Я часто подходил к вам с Валей на перемене, иногда мы даже разговаривали. А сколько было взглядов!

Твоё внимание вселяло уверенность, что я тебе тоже нравлюсь, а значит, всё будет хорошо.

Это был один из последних учебных дней. Сирень уже отцвела и вечера стояли тихие, тёплые, ясные. Во всём чувствовалась какая-то нежная умиротворённость. До парка от моего прежнего дома было пять минут ходьбы. Пять минут! Так мало! Даже с мыслями не успеешь собраться. Эти пять минут я постарался растянуть насколько мог.

Ни тебя, ни Вали в условленном месте ещё не было. Выбрав лавочку слева от летнего кинотеатра, я долго ходил мимо неё по аллее, то присаживаясь, то снова вставая. Это было первое в моей жизни свидание, и я совсем не знал, как себя вести. Казалось, все прохожие смотрят на меня и понимают, что я тут делаю. Впрочем, это ведь не совсем свидание. Должна прийти ещё и Валя. Ну а втроём… Ещё не успев ничего осознать, я всем существом почувствовал – это ты.

Ты шла по аллее со стороны отделения железной дороги и была в том самом розовом платье, которое я видел на тебе на дне рождения у Оли. Я заметил, что ты тоже немного смущена, но это было почти незаметно, потому что ты улыбалась. Такая милая, такая красивая! Я пошёл тебе навстречу.

– Здравствуй, – сказала ты и остановилась.

Кроме слов приветствия мы не знали, что ещё сказать друг другу и несколько секунд молчали. У тебя в руках были ключи от квартиры с брелоком, и ты их всё время перебирала. Спросила, давно ли я жду. Стали строить предположения, почему до сих пор нет Вали. Немного разговорились и остановились на том, что Валю надо подождать. Я невольно сравнил себя с тобой и отметил, что ты выше меня. Мне не хотелось, чтобы ты тоже обратила на это внимание, и предложил сесть на лавочку. Сразу стало спокойнее.

Первые минуты обменивались короткими незначительными фразами. Ужасно глупое состояние. Не зная, что говорить, мы делали вид, что просто ждём Валю Белан: поглядывали по сторонам, будто высматривая её. Это позволяло молчать осмысленно. Боковым зрением я всё время видел твои руки, перебирающие ключи.

Потом всё-таки разговорились. Кажется, на общешкольные темы, и ещё о чём-то. Уже точно не помню. Сказанное тогда растворилось во времени. Осталось лишь волнующее до сих пор ощущение, что мы вместе и больше никого. Сердце замирало при мысли, что сейчас ты сидишь рядом, и я могу говорить с тобой, слышать твой голос, любоваться твоими руками, твоими волосами, а все твои слова обращены ко мне.

Мы разговаривали и ждали Валю, хотя каждый из нас уже понимал, что она не придёт. Потом ты спросила:

– Который час?

Я ответил. Ты сказала:

– Рома, мне пора…

Сказала мягко, с улыбкой даже немного извиняющейся.

Мы двинулись по аллее в сторону железной дороги. Шли молча. Ты по-прежнему держала ключи в полусогнутых руках. На углу остановилась и предупредила:

– Рома, дальше я сама пойду.

Уходя, я оглянулся. Ты шла обычным шагом, стройная, с пышными чёрными волосами. В твоей походке, в твоей фигуре было столько томительной красоты, что я почувствовал, как в груди всё сжалось от нахлынувших чувств. «Тоня, Тоня, Тоня…» – мысленно повторял я, будто купаясь в нежности звучания твоего имени.

Проходя мимо лавочки, на которой совсем недавно ты сидела, я посмотрел на неё почти с любовью.

На следующий день Валя объяснила, что была занята и не смогла прийти. Я понял, что она не пришла намеренно, дав нам с тобой возможность побыть вдвоём.

* * *

Наша последняя четверть седьмого класса подошла к концу. И хотя занятия закончились, мы всё ещё имели возможность видеться: время от времени приходили на консультации, на экзамены. И уже разговаривали между собой свободно, без стеснения, открыто выражая друг другу свою симпатию.

Помню, в те дни мы постоянно держались где-то рядом, а когда разговаривали, просто не могли глаз оторвать друг от друга. И даже не задумывались, что такое явное проявление взаимного интереса всем бросается в глаза. Это были счастливейшие дни! Ничего не было сказано о наших личных отношениях, но казалось, будто все слова уже произнесены, и та дружба, о которой было написано в записке, вот она, уже существует.

Наконец экзамены сданы. Впереди лето. Три месяца никаких учителей, никаких уроков! Свобода! Восхитительное время. А мне стало грустно. Ведь эти три месяца я не увижу тебя!

И всё-таки два раза мы с тобой увиделись.

Глава шестая. Эти глаза чайного цвета

Первый раз это произошло на Арабатской стрелке в пионерском лагере «Сокол», где на берегу Азовского моря проводили летние каникулы дети железнодорожников.

Мы с мамой отдыхали поблизости в пансионате, и я не знал, что сейчас ты находишься недалеко от меня. Из моих друзей со мной был только Юра Елецкий, с которым мы жили в одном доме. Был ещё долговязый парень по фамилии Кисель, но его трудно было назвать нашим товарищем, потому что он был на два года старше. Была ещё наша ровесница девочка Таня, про которую мы знали только то, что она дочка кого-то из работников администрации пансионата.

Кажется, я ей нравился. До сих пор помню волейбольную площадку, Таня подаёт мяч и выразительно смотрит на меня. Я делаю вид, что не замечаю этого. Мне хотелось, чтобы на её месте стояла ты. Над пансионатом звучит песня:

Море, солнце и журба, журба…

Наш пансионат располагался рядом с пионерским лагерем имени Гагарина. С его территории время от времени доносились звуки горна. Мы подходили к забору и смотрели, что там происходит. Было приятно чувствовать себя человеком, свободным от всякой дисциплины. Но что-то в организованной жизни сверстников нас притягивало. И вот мы смотрели, смотрели и решили навестить свой любимый лагерь, где с Юрой Елецким отдыхали уже дважды. В тот же день и выступили. За нами увязался Кисель.

Лагерь оказался не так близко, как нам казалось, и когда мы пролезли на его территорию через дыру в заборе, уже начался ужин. Отряды мимо нас прошли в столовую. Делать было нечего, и мы стали ждать. Вышли на берег моря. Здесь стояли несколько душевых кабин, в одну из которых мы и забрались. Не помню, что послужило поводом, но тут зашёл разговор о том, кто насколько вырос за это лето. Тема стала для меня болезненной и никакого воодушевления не вызвала. Но Кисель поставил нас с Юркой спинами друг к другу и со стороны пригляделся:

– По-моему, одинаковы. Елецкий, может, на сантиметр или два… Нет, одинаковы.

Я не стал дожидаться более глубоких умозаключений, и мы отправились разгуливать по лагерю. Рядом находился корпус девятого или десятого отряда. Октябрята уже резвились на площадке. Глядя на них, я поймал себя на мысли, что смотрю на мальчишек и девчонок с чувством превосходства. Я на свободе. Могу делать что захочу. Могу идти куда хочу. А надоест – вообще уйду из лагеря, и никто мне ничего не скажет.

Посмеиваясь и отпуская шуточки, мы пришли к корпусу, где с Юрой Елецким жили в прошлом году. Ребята только что возвратились с ужина. Нас окликнул мой одноклассник Виталик Заболотный, подошёл кто-то ещё из знакомых и тут… я увидел тебя. Ты стояла недалеко от входа в корпус и улыбалась тому, что тебе рассказывала подружка. Ты не сразу заметила меня, а когда увидела, на твоём лице отразилось радостное удивление. Всё вокруг закружилось, будто я стоял на раскрученной карусели, и вдруг её остановили.

«Тоня…»

Над лагерем звучала песня «Эти глаза напротив» Валерия Ободзинского.

Эти глаза напротив чайного цвета… эта улыбка…

«Тоня…»

Твоё появление для меня оказалось настолько неожиданным, что я растерялся. И опять заметил, что ты повыше меня. И будто ещё выросла. Вспомнив недавнее меряние ростом в душевой, я почувствовал себя неуютно и скованно. Но всё равно не мог оторвать от тебя глаз. Никто из моих друзей, встреченных в лагере, не знал о нашей взаимной симпатии, но тогда я совершенно забыл об этом. Мне казалось, что вот сейчас все видят по моим глазам, на кого я смотрю, и всё понимают. И вместо того, чтобы подойти к тебе и хотя бы поздороваться, я остался стоять на месте, будто приклеенный.

А уже в следующую минуту пионервожатая собрала отряд и повела на вечернее построение. Я видел, как ты стала в первом ряду, ловил твои взгляды.

Что делать?

Мы с Юрой Елецким остались на площадке одни. Затем к нам подошёл кто-то из тех, кто сбежал из колонны. Все разговаривали, смеялись, и в эти минуты ко мне вернулась уверенность. Я очень хотел поговорить с тобой и ждал, когда закончится линейка… Вот уже разрозненной толпой бредут назад мальчишки и девчонки. А вот и ты с девочками. Вы не задержались, а сразу прошли в корпус. Начинало смеркаться. Побелённые стены здания стали будто ещё белее – так всегда бывает на юге перед внезапным наступлением темноты. Площадку перед корпусом закрывали огромные раскидистые акации, и вот уже в их тени стало почти ничего не видно. Возбуждённо стрекотали цикады.

Я ждал, что ты выйдешь, но ты не выходила. Кисель исчез куда-то, снова появился и теперь тянул нас с Елецким чуть ли не за руку. Идти далеко! А уже ночь. Я нервничал. Увидел Виталика Заболотного и окликнул его:

– Виталик, позови Иванченко. – Так и сказал: «Иванченко». Назвать тебя по имени не решился, чтобы не обнаружить своих чувств.

Виталик сбегал в палату и сказал, что «Иванченко там нет». А где она? Виталик не знал. Попросил его узнать у кого-нибудь и тут же услышал:

– Где Иванченко? Её Мищенко спрашивает.

Такая прямолинейность Виталика меня напрягла, но я уже не обращал внимания. Он развёл руками, показывая, что никто не знает, и отправился в корпус.

Лихорадочно оглядываясь по сторонам, я всё ещё надеялся увидеть тебя, но вокруг было пустынно. Елецкий и Кисель больше не стали меня ждать. Я оставался в тёмном лагере один. Начал пятиться, не отрывая взгляда от освещённого крыльца корпуса. Из двери никто больше не выходил.

Когда мы устало плелись обратно по берегу моря, уже ярко светила луна, и в её свете набегающая волна прибоя казалась живым существом, которое всё пытается достать нас, но в последний момент чего-то пугается, превращается в пену и пропадает. Плеск воды усиливал чувство одиночества…

А через несколько дней мы с мамой уехали в Бердянск. Там я пробыл до середины августа.

До школы оставалось совсем немного времени, и надо было возвращаться в Запорожье – купить учебники, тетради, ну и всё прочее, что нужно для учёбы. Ехал я домой с радостью. Нет, не потому, что мне надоело у бабушки. Меня подгоняла мысль, что там я увижу тебя.

Вспоминать даже не хочется…

Глава седьмая. Я к тебе не подойду

Через несколько дней после приезда я позвонил тебе. Позвонил не из дома, а с улицы. Помню, как долго разыскивал телефон-автомат, который был бы свободен и при этом удалён от людных мест. Нашёл его на новом корпусе пединститута, где ты потом училась.

Было солнечно и очень жарко. На мне были простенькие польские техасы, которыми я гордился. Улучив минутку, когда у входа в институт никого не было, я взбежал по ступенькам и со стеснённым от волнения дыханием набрал твой хорошо заученный номер: 65-42-19.

– Тоня… Здравствуй. Узнаёшь?

По твоему оживлённому голосу я понял, что ты обрадовалась, и это придало уверенности. Мы поговорили на разные темы, и только о своём визите в пионерский лагерь я умолчал. Разговор об этом я приберегал для нашей встречи. Я ведь и звонил не только для того, чтобы услышать твой голос, я хотел назначить тебе свидание. Свидание… Слово-то какое, пугающее. Нет, я даже мысленно боялся произнести это новое для меня слово. Просто, мол, хочу увидеться с тобой. Поговорить. Прогуляться.

В таких же словах о своём намерении я сказал и тебе.

Ты с радостью согласилась.

Но где мы увидимся?

– Тоня, приезжай на детскую железную дорогу, – предложил я. – Знаешь, где это?

– Знаю. Когда?

– Через час. Успеешь? Я буду на перроне, возле вокзала.

Ликующий от одной только мысли, что увижу тебя, что мы будем одни, я отправился на автобусную остановку. Я и верил, и не верил, что моя сокровенная мечта так приблизилась, что еле сдерживал радостную улыбку.

До детской железной дороги доехал быстро.

Тебя ещё не было, и я стал прогуливаться вокруг вокзала, поглядывая через огромные сквозные окна здания, чтобы не пропустить твоё появление. И тут с огорчением увидел, что здесь из нашего класса я не один. Меня встретили ребята и начали расспрашивать, что я тут делаю и не поеду ли с ними на озёра. «Так, просто гуляю…» «Наверное, поеду…»

А выйдя из помещения вокзала, совсем расстроился. Недалеко от перрона в группе девчонок стояла ты. Светлая блузка с тёмной юбкой, белые туфли на каблуке. Не знаю, то ли тот самый каблук подействовал на меня, то ли и без того всё обстояло так, что я не представлял, как мне теперь себя вести. Я не решался подойти, пока ты стояла в кругу своих одноклассниц.

Ситуация нелепая.

Мы кружили группками по площадке, то сходясь, то расходясь. Обменивались быстрыми взглядами, после чего всякий раз я чувствовал себя всё более скверно. И вот, выйдя в очередной раз из вокзала, обнаружил, что тебя нет. Как бы ненароком повёл ребят в одну сторону, в другую… С горечью понял: ты уехала. Мне здесь больше делать нечего.

Я отправился домой.

По пути всё думал, что надо позвонить тебе, извиниться, всё объяснить… А что объяснять? Что я робкий, нерешительный? Что я не смог найти выход из этой ситуации… Нет, у меня язык не повернётся такое сказать. Тогда хотя бы извиниться.

Приехал к тому же телефону-автомату, с которого назначал свидание. Уже не обращая ни на кого внимания, снял трубку, медленно покрутил металлический диск. Долгие гудки из трубки. Доносятся издалека, будто с другого края Вселенной. Щёлк. Монета провалилась, и я услышал твой голос.

– Тоня, это я…

В ответ молчание.

– Тоня, извини меня, – выдавил я из себя. – Так получилось…

– Извиняю, – тихо сказала ты. И в этот момент твой голос мне показался грустным-грустным.

Спросил, чем ты сейчас занимаешься, и сразу почувствовал нелепость вопроса. Замялся. Разговор не клеился, и через несколько минут мы попрощались. Я пообещал, что позвоню тебе.

Трубка повешена. Не слышен больше твой такой родной и близкий голос.

Сбежав вниз по ступенькам, я неспеша побрёл в сторону стадиона. На душе было мрачно и тоскливо. Меня всё не отпускала мысль, что вот я здесь один и ты там дома одна. И это в то время, когда мы хотим быть вместе. И можем быть вместе, но, тем не менее, мы врозь…

Приезжая каждый год в Запорожье к родителям после отъезда в Россию, я всегда приходил на детскую железную дорогу. Выходил на перрон и подолгу просто стоял и смотрел, вспоминая тебя, твоё лицо, улыбку. И думал о том, что об этом неудачном эпизоде в наших отношениях ты никогда даже словом не обмолвилась.

Тоня, Тонечка…

* * *

Ни моё нерешительное поведение в пионерском лагере, ни тот случай на детской железной дороге не испортили наших отношений. Может быть, ты не придала этому значения, а может, не хотела слишком серьёзно к этому относиться, потому что любила меня? Наши отношения продолжились. И снова мы виделись почти каждую перемену.

Несмотря на то, что ваш класс находился этажом ниже, ты постоянно приходила к нам, и мы в компании Вали Белан и Наташи Николаенко кучкой просиживали за партами. Иногда выходили в коридор. Мои одноклассницы были нашими проводниками. Дружба с ними позволяла тебе видеться со мной, а мне с тобой. Но главным связующим звеном для меня и тебя была Валя.

Мы дружили и за этой дружбой ничего не замечали вокруг. Особенно я. В этой дружбе было что-то почти родственное. Поздравительные открытки вы мне подписывали так: Твои сёстры Валя и Тоня. Помню, мы на ученических резинках написали чернилами Т. Р.В. (Тоня, Рома, Валя). Это была наша печать. Мы, шутя, ставили эти оттиски на ладонях, тем самым подтверждая, что нас троих связывают особые отношения. Ребята из моего класса посмеивались. Однажды наш главный хулиган Олег Ганжа попросил меня разжать руку, ухмыльнулся и сказал:

– Делать, что ли, нечего, руки пачкаете.

Тогда же, в начале учебного года, состоялось родительское собрание, куда пригласили родителей и учеников наших классов. В школу пришёл мой папа.

Я не помню, как прошло это собрание. Помню только, как мы выходили из школы.

Каким-то непостижимым образом мы снова оказались недалеко друг от друга. Ты с мамой чуть впереди, а я с отцом сзади. Я что-то отвечал папе, а ты что-то рассказывала маме. При этом мы украдкой поглядывали друг на друга, и даже когда не смотрели – всё равно чувствовали взаимное присутствие и замечали, что делает другой. Я был уверен, что наших тайных взглядов никто не замечает. Каково же было моё удивление, когда ты мне потом сказала, что как только мы с отцом повернули в сторону парка железнодорожников, твоя мама спросила: «Это он?»

Ты поинтересовалась, почему она так думает, и твоя мама с улыбкой ответила: «Думаешь, ничего не видно?»

А мы и вправду думали, что ничего не видно.

Глава восьмая. В «Космосе»

К этому времени Валя Белан переехала в новый частный дом, который находился на Южном посёлке в микрорайоне «Космический», а в просторечии «Космос». И пригласила нас на новоселье.

Ты была отличница, а мы тебя втянули в свою безответственную компанию. Ты раньше не прогуливала… А тут пришлось уйти с двух последних уроков. Валя уехала ещё раньше, чтобы подготовиться. Помню, как мы скрытно вышли из школы и направились в сторону проспекта Ленина. В новом учебном году это была наша первая с тобой встреча за пределами школы. С нами, конечно, была ещё разговорчивая Наташа Николаенко, но она мне не мешала, а наоборот, даже помогала своим присутствием.

Мы были веселы и возбуждены, чувствуя себя тайными прогульщиками, и радовались, что сейчас вместе. На проспекте сели в троллейбус и поехали в сторону «Космоса». Дороги я совсем не помню. В памяти осталась только остановка возле продовольственного магазина, где мы перешли на другую сторону.

Наташа уже бывала у Вали и потому вела нас уверенно. Прошли один перекрёсток, другой, свернули вправо на небольшую улочку.

– Здесь, – сказала Наташа.

Зашла во двор, заглянула в окно, постучала и звонко крикнула:

– Принимай гостей, хозяйка!

Дверь отворилась и появилась Валя. На ней был передник, она улыбалась и что-то жевала.

– Здравствуйте, гости дорогие, прошу в дом, – театрально сказала она и гостеприимно повела рукой. – Только у меня ещё ничего не готово.

И добавила уже простым, натуральным голосом:

– Не успела, девчонки.

– Ничего, мы поможем, – весело ответила ты.

Домик у Вали был маленький, потолки низкие. Помня её прежнее место жительства, где им принадлежала половина дома, я тогда ещё подумал: «Зачем же они поменялись?» Но спрашивать не стал. Меня интересовала только ты, и я весь был поглощён только тобой.

Кухонька находилась рядом, через прихожую, и вы все тотчас направились туда. Я пошёл за вами и поинтересовался – может, чем помочь?

– Вот, неси, – с улыбкой протянула ты мне салат оливье, и я отправился обратно.

Через минуту ты зашла в комнату, что-то поставила на небольшой столик, стоявший посередине, и на какое-то время мы остались наедине. Полумрак. Атмосфера в комнате сразу наэлектризовалась. Хотелось говорить с тобой, но я не знал о чём. Хотелось спросить, как твоё настроение, но мне казалось, что мы с тобой ещё не настолько близки, чтобы об этом спрашивать. Но и не настолько далеки, чтобы говорить о всяких пустяках.

Ты выручила меня.

– Хорошо здесь, правда? – сказала ты просто и от звука твоего голоса, прозвучавшего совсем рядом, у меня даже в горле перехватило.

Подошла к окну и заглянула в него.

– Вишни под окном… Тишина…

– Да, хорошо, – согласился я и стал рядом с тобой.

Хотел ещё что-нибудь сказать, но тут вошли Валя и Наташа.

– Всё готово, – громко объявила Наташа.

– Садимся, – скомандовала Валя. В руках у неё была бутылка наливки.

– О-о! – воскликнул я, испытывая прилив радости от короткого разговора с тобой. – И песни петь будем?

– А что, можем и спеть! Нам недолго, – ответила Наташа.

Мы сели за столик.

– Рома, приступай к своим обязанностям, – сказала Валя.

Я откупорил бутылку и разлил тёмно-красное вино в небольшие рюмочки. Мы выпили. Через десять минут уже всем было весело. Стали дурачиться, рассказывать анекдоты и шутить. С Наташей у нас вышел какой-то спор, и я поддерживал его только потому, что хотелось немного подразнить её. Не находя аргументов в ответ, Наташа воскликнула:

– Всё! Хватит! Тебе вредно пить, – и забрала мою рюмку.

Я взялся её отнимать, но Наташа ударила меня по рукам. В запальчивости и шутя, конечно. Ты тут же перегнулась через стол и чуть оттолкнула Николаенко. При этом что-то сказала, после чего девчонки громко засмеялись,

а ты засмущалась и отвернулась.

– Что? – не расслышал я.

Хлопнув слегка ладонью по столу, ты требовательно попросила девочек:

– Молчите!

Не знаю почему, но мне подумалось, что твои слова означали что-то не очень приятное для меня. Я всё ещё помнил пересказанный Швецовым разговор с тобой. Может, посмеялась надо мной, а теперь хотела скрыть это? Я не стал настаивать, но всё оставшееся время уже не дурачился, пытаясь догадаться по смешливым гримасам девчонок о содержании сказанного.

Через час или полтора мы вышли от Вали и направились к остановке. Шли все вместе. Потом мы с Валей обогнали вас, и я стал допытываться, ну что же ты всё-таки сказала.

– Рома, не могу. Ты же слышал. Тоня просила… – мягко упорствовала Валя.

– Наверное, что-нибудь… плохое? – упавшим голосом промолвил я.

Валя глубоко вздохнула, сжала губы так, что на щеках у неё появились симпатичные ямочки.

– Тоня сказала: не трожьте моего Рому… Ну, успокоился?

«Моего Рому»…

Мне стало очень стыдно за то, что я подумал, будто ты можешь что-то плохое сказать обо мне. Даже прибавил шагу, чтобы вы с Наташей случайно не услышали наш разговор с Валей. Вместе с тем почувствовал благодарность к тебе и огромное облегчение.

В тот день я пообещал себе, что никогда больше не буду думать о тебе так.

Как «так»? А вот «так»…

Глава девятая. Рядом с тобой

Эти первые два осенних месяца были самыми счастливыми в новом учебном году. В школе затруднений не возникало. И с тобой отношения наладились. Я успокоился. Нет, я не стал тебя меньше любить. Просто ушла тревога, и стало легко на душе.

Мне казалось, что теперь так будет всегда.

Часто звонил тебе по телефону, и мы договаривались о встрече. Встречались вечером, часов в восемь, уже перед тем, когда начинало темнеть – на углу бывшей восьмилетней школы. Я приходил первым и минут десять в ожидании тебя расхаживал вдоль забора. Ты никогда не опаздывала.

Я замечал тебя ещё издали. На тебе был коричневый и модный тогда болоньевый плащ, на ногах – белые туфли. Внутренне подбираясь, я лихорадочно вспоминал заготовленные слова и шёл навстречу. Не доходя несколько шагов, ты озарялась улыбкой:

– Здравствуй…

Переполненный чувствами, я в первые мгновения ничего не мог сказать, и мы шли молча. «Да, я в любовь поверю, когда молчим вдвоём…» Помнишь такую песню? Сколько в этом пропитанном чувствами молчании нежности, юношеской робости и желания быть смелым…

Но молчать всё время нельзя, и я задавал ничего не значащий вопрос:

– Как твои уроки?

Ты отвечала, и дальше разговор складывался сам собой.

– Пойдём здесь походим, – показывал я на аллею, которая протянулась от угла нашей школы до стадиона.

– Пойдём, – легко соглашалась ты, и мы, перейдя дорогу, углублялись в её тенистое пространство.

Это было самое укромное место в округе. Свет от фонарей терялся в верхушках раскидистых тополей, и от этого аллея всегда казалась сумрачной. По этой аллее я ходил на учёбу и знал, кого могу там встретить, что после случая на детской железной дороге было немаловажно.

Мы медленно ходили с тобой из конца в конец, разговаривали и чувствовали себя счастливыми. Прогулка продолжалась обычно час-полтора. Не помню уже, о чём были наши разговоры. Наверное, о чём-то незначительном. Я слушал твой голос, радовался, что ты рядом со мной, что я могу повернуться к тебе и видеть близко твоё лицо. Могу улыбнуться тебе и увидеть ответную улыбку…

Возможно, тебе это как девочке не понятно, но это был для мальчиков ещё и возраст гиперсексуальности. Очень трудный возраст. Мальчишки только и говорили про девчонок всякие скабрезности, тем самым компенсируя свою сексуальную неудовлетворённость. В мечтах чего только не фантазировали! И я не был исключением. Но я не помню, чтобы в этом возрасте ты присутствовала в моих эротических фантазиях.

Может, надо было более приземлённо думать о тебе?

Может, я бы тогда вёл себя смелее?

Но думать о тебе по-другому я не мог. Иначе я не смог бы тебя так любить. А если не любить, тогда зачем всё это?

Когда время истекало, ты извиняющимся голосом, мягко, но в то же время твёрдо говорила:

– Рома, мне пора.

Я вздыхал, и мы шли к перекрёстку. Доходили до места встречи, после чего ты предупреждала, что дальше пойдёшь одна, и тихим нежным голосом добавляла: «До свидания».

Последний взгляд, последняя улыбка…

Не знаю, догадывалась ли мама о том, что я вернулся со свидания. Я молчал как партизан, но, кажется, мой счастливый вид выдавал меня с головой.

Глава десятая. Волшебный вечер

В то время я уже увлекался рок-музыкой. Откуда пришло это увлечение, рассказывать долго, но помню, что в моём классе больше никто этим не интересовался. Да и в твоём, кажется, тоже. Как я находил друзей по этому увлечению, уже не помню, но такие друзья у меня были. Через них я узнавал музыкальные новости и доставал редкие, но модные в то время записи. А ещё слушал радиостанции «Голос Америки», «Свобода», «Немецкая волна» и британскую Би-Би-Си. Но только музыкальные программы. Вообще по тем временам для своего возраста я в музыкальных вопросах был мальчик, как теперь говорят, продвинутый.

При этом не помню, чтобы мы с тобой когда-нибудь говорили о рок-музыке. Наверное, мне казалось, что тебе это не интересно.

Так вот, однажды мне удалось на один вечер достать альбом «Битлз» «Вечер трудного дня». Наверняка ты слышала самые известные песни из этого альбома – весёлую и заводную Can`t Buy Me Love, которую переводили как «Мою любовь не купишь», и мелодичную, пропитанную печалью «И я люблю её», а по-английски And I Love Her. Пол Маккартни написал её после того, как от него ушла любимая девушка.

Это была такая удача!

У меня уже был свой бобинный магнитофон «Дайна». Я выпросил у приятеля ещё один магнитофон, соединил их шнурами, поставил чистую бобину… Тут открылась дверь в комнату, и мама позвала:

– Рома, тебя к телефону.

Ну, кто это ещё… Было уже поздно, а завтра я должен был вернуть магнитофон и запись обратно. Движимый нетерпением, когда тебя отрывают по пустякам от важного дела, я побежал к телефону.

В трубке раздался голос Вали Белан:

– Ромка, привет. Нам срочно нужна твоя помощь, —

с присущим ей юмором сказала Валя. – Мы с Тоней у Наташи Николаенко. Уже темно, а Тоне нужно домой. Живёт она далеко, сам знаешь. Ты сможешь её сейчас проводить?

Тоня? У Наташи Николаенко? В такое время…

В этот момент я испытал чрезвычайно противоречивые чувства. С одной стороны «Битлз»… Я давно мечтал об этой записи, и если мне не удастся её сегодня переписать, то ещё неизвестно, когда она попадёт мне в руки. С другой стороны —

ты… Мне бы очень хотелось совместить одно и другое.

Но как это сделать?

Да никак.

И сколь сильно я ни хотел стать счастливым обладателем альбома битлов, почувствовал, что, несмотря на все мои сомнения, решение уже созрело:

– Мам, я ненадолго.

– Кто это звонил? Куда ты собираешься? – забеспокоилась мама.

– Во двор выйду. Мне нужно. Я быстро.

Я продолжал врать и одевался. Всё, что я успел сделать —

выключить магнитофоны и задвинуть под стол.

Уже через десять минут я бежал, летел в сторону дома Наташи Николаенко.

Нажал на звонок. Дверь быстро открылась. Вы были уже в прихожей, и Наташа сразу же в присущей ей назидательной манере начала выговаривать:

– Ты что, через Малый базар шёл? Вот ещё бы пять минут…

Ты стояла возле трюмо и улыбалась, слушая притворно-

гневную тираду подруги. Вали не было. Я молчал, ожидая, когда Николаенко перестанет изливать на меня упрёки. Вы быстро попрощались, и мы с тобой вышли на улицу.

Темнота сгустилась до черноты. Мы прошли через освещённые дворы, мимо нашей школы, и вышли к железнодорожной больнице. Когда перешли дорогу, я невольно напрягся, потому что здесь мы с тобой прощались. Я ждал, что ты сейчас скажешь свои обычные слова: «Рома, дальше я…» Но ты ничего не говорила.

У тебя было приподнятое настроение. И хоть я ещё не освободился до конца от чувства досады, что не удалось переписать альбом любимой рок-группы, но твоё состояние быстро передалось мне, и мы с тобой весело болтали.

В наших разговорах, в твоём настроении появилось что-то новое. Если прежде мы просто гуляли, обсуждая школьную жизнь, то теперь говорили друг с другом как влюблённые, уверенные, что каждый из нас любит и любим. А ведь я так ни разу и не сказал, что люблю тебя… Как я жалел об этом!

Возле железнодорожного моста снова напрягся, ожидая, что сейчас ты меня оставишь здесь, а дальше пойдёшь одна. Этот мост был для меня своеобразной разделительной полосой, где по обе его стороны существовали два как бы отдельных мира. Один мир тот, в котором жил я. Мне он казался более светлым и интеллигентным. И другой мир… Бараки, хулиганистые парни, крикливые тётки, выпивающие прямо возле ларьков мужики.

Зашли под мост. Над нами прогрохотал маневровый тепловоз. Ты посмотрела на меня с некоторым лукавством и спросила:

– Моя бабушка говорит, что я похожа на японку… Правда? Или разыгрывает?

В глазах весёлые искорки.

Я посмотрел изучающе на тебя. И хотя в твоём смуглом лице действительно проглядывало что-то восточное, но я не понял по твоему голосу, нравится тебе это или нет, и на всякий случай, как мне казалось, занял твою сторону:

– Да нет… нет…

Ты улыбнулась. Я видел, что тебя переполняют какие-то невысказанные чувства, что они не дают тебе покоя, и ты подыскиваешь слова, чтобы их высказать. Но не прямо, а так, чтобы и ничего лишнего не сказать, и чтобы всё было понятно.

Собралась с духом и сказала фразу, от которой перехватило дыхание:

– У меня мама спрашивает… Вы так часто встречаетесь… Вы что, решили пожениться? Вам же только четырнадцать…

Сказала, и тут же осеклась от своей смелости.

Я смутился.

Мы повернули на какую-то улицу и неспеша двинулись к твоему дому. Я никогда не был здесь и по ходу всматривался в каждое жилое здание, пытаясь угадать, где именно ты живёшь. Если бы ты указала на первый попавшийся дом и сказала: «Вот мой дом. Здесь я живу», я бы сразу в него влюбился.

Дошли почти до конца улицы и остановились возле последней пятиэтажки.

– Вот, я здесь живу, – сказала ты.

Это лучший дом в Запорожье! Лучший дом в мире!

Мы стояли молча, глядя по сторонам, но не проявляя нетерпения. И вдруг ты спросила:

– Хочешь, посидим ещё немного?

Я обрадовался, но не увидел ни одной лавочки. Неужели во дворе?

– Где? – спросил на всякий случай.

– Пойдём. У нас тут есть своё место.

Плакучие ивы возле дома закрывали густыми кронами палисадник. Мы прошли через него вдоль тёмных зарешеченных окон первого этажа. Первое окно находилось высоко, а все последующие прижимались к земле. Остановились возле последнего, за которым находилась дверь в… «Домоуправление», – прочитал я.

– Вот, – показала ты на карниз. – Можно здесь посидеть. Ты садись, а я родителей предупрежу.

Я ждал тебя и не мог нарадоваться свалившемуся на меня счастью. Мы вместе! И всё так хорошо! Меня просто распирало от глупой мысли, что я сейчас, будто Золушка, попал в волшебную страну, где быть счастливым так же естественно, как и дышать.

Мелькнула тень, и я снова увидел твоё улыбающееся счастливое лицо.

– Мне разрешили пятнадцать минут, – сказала ты и добавила: – Садись. Здесь удобно.

– Только пятнадцать? – изобразил я шутливое огорчение.

Ты махнула рукой, мол, не придавай значения.

Окно было узкое, и места на карнизе на двоих еле хватило. Но меня это даже обрадовало. Мы впервые с тобой сидели так близко, почти прижавшись друг к другу. Я чувствовал через куртку и плащ твоё тело. Говорили о всяких пустяках, посмеивались над одноклассниками. Ты разомкнула руки и потёрла ладонью колено. Мне захотелось взять тебя за руку. Я преодолевал робость, набирался смелости… и тут…

– Тоня, уже поздно, – раздался голос твоей мамы из окна над нами.

– Я сейчас, – ответила ты, и мы продолжали сидеть.

Теперь мог выйти твой отец и строго потребовать «немедленно домой», как это случилось у меня с одной девочкой в Бердянске. При мысли об этом я сдержал свой порыв. Над нами снова прозвучал голос твоей мамы:

– Тоня, иди домой.

По её голосу ты, наверное, поняла, что это более строгое предупреждение, и ослушаться нельзя.

Мы встали и пошли. На углу дома остановились, ты улыбнулась и сказала на прощание:

– Пока.

Пока… Раньше ты всегда говорила «до свидания».

Возвращаясь домой, я еле сдерживал себя. Мне хотелось радостно бежать куда глаза глядят. Хотелось лететь. Почему люди не летают, как птицы? Я бы сейчас взлетел высоко-высоко и кружил над твоим домом, вспоминая твои глаза, твою улыбку, твои руки…

Японка…

Это моё последнее хорошее воспоминание о наших отношениях, о моей любви к тебе. Больше вспоминать нечего.

На осенние каникулы я уехал с отцом к родственникам, а когда вернулся, всё уже было по-другому. Почему? Что произошло? Не знаю. Да я никогда и не пытался узнать. Боялся открыть для себя нечто такое, от чего бы у меня вообще в голове помутилось.

На мои звонки ты уже не отвечала. А когда я до тебя всё-таки дозванивался, выяснялось, что ты занята и встретиться мы не можем. Раньше ты была всегда свободна. Так продолжалось некоторое время, а потом…

Ну, что было потом, я уже рассказал.

Глава первая. Эликсир молодости

…Я всё писал и писал о наших отношениях, о своих чувствах, стараясь рассказывать обо всём так, чтобы тебе стало понятно, почему я все прошедшие годы помнил и любил тебя, и почему в школе так и не сделал ни одной попытки восстановить нашу дружбу.

А тем временем сама собой писалась наша новая жизнь и наши новые отношения.

И для этого у нас был только телефон.

1.

Мы разговаривали, как бы заново открывая друг друга.

Было ещё по-зимнему холодно. Я выходил вечером прогуляться и через квартал углублялся в старую улочку с деревянными домами позапрошлого века. Останавливался возле двухэтажного дома с заколоченным парадным входом и простой двухэтажной верандой, где почти десять лет прожил писатель Короленко. Пустынно. Снег везде. В мутном пятне света от уличного фонаря блестит накатанная дорога. Два окна горят в бывшем доме Короленко.

Разворачивался к стоящей невдалеке церкви, словно надеясь этим облегчить приём сигнала, и вызывал абонента «Тоня Иванченко».

Абонент откликался. Я говорил:

– Тоня, привет! Это Рома Мищенко.

– Ну а кто же ещё, – радостно смеялась ты в ответ. – Привет…

Я прижимал холодную трубку плотнее к уху, чтобы лучше слышать, и расхаживал где по дороге, а где по тротуару вдоль сохранившихся старых домов. Когда приближался к забору, раздавался лай собаки. Ты удивлённо спрашивала:

– Это собаки лают?

– Да, собаки.

– А ты где?

– В центре города, – улыбался я, понимая противоречивость сказанного, и объяснял, что у нас в центре сохранился кусочек старого города. Когда-нибудь его застроят новыми домами. Но пока ещё можно погулять в позапрошлом веке.

Мы разговаривали и удивлялись, как далеко продвинулся технический прогресс. Теперь не нужно идти на телеграф или заказывать международный разговор через 07. Не нужно думать о том, кто подойдёт к телефону. Просто набираешь нужный номер. И неважно – в каком ты сейчас городе, в какой стране… Вот бы в наше время мобильники, эсэмэски, Интернет… Насколько бы легче было строить отношения. А нам приходилось писать записки, томиться от неизвестности.

– Только жаль, Интернет всё больше заменяет живое общение, – высказал я своё давнее наблюдение. – Я человек старомодный, мне хочется видеть или хотя бы слышать человека.

– Интернет помог тебе найти меня…

– Да, помог, – согласился я, радуясь скрытому смыслу твоих слов. – Да здравствует Интернет!

За время наших долгих разговоров я узнал, что ты не поступила в институт с первого раза и устроилась по протекции мужа учительницы украинского языка Галины Дмитриевны секретарём на кафедру иностранных языков. Да, той самой Галины Дмитриевны. А на следующий год стала студенткой французского отделения. Что в десятом классе очень хотела повзрослеть и действительно повзрослела, а уже в институте тебе захотелось вернуться в юность. Что была старостой в группе и за свою задумчивость получила от куратора группы прозвище «томная Тоня». Что мало ценила и любила себя. И ещё много других таких милых для меня подробностей, от которых хотелось тебе улыбаться как ребёнку, который доверительно рассказывает свои маленькие детские тайны.

И я слушал тебя и улыбался…

2.

Наши ежедневные разговоры действовали на меня как эликсир молодости. Я молодел на глазах. У меня прибавилось сил, энергии, и о будущем я теперь думал и говорил так, будто мне было всего двадцать лет.

Хотелось бесконечно повторять, как много ты для меня значишь и как много я готов для тебя сделать, лишь бы ты чувствовала себя здоровой, красивой, весёлой и любимой.

Я постоянно писал тебе об этом в своих эсэмэсках.

«Тонечка, ты для меня как солнце. Нельзя жить без солнца. У меня к тебе за все прошедшие годы накопилось так много любви и нежности, что если бы я обрушил на тебя всё это в одночасье, то, кажется, растопил бы всё плохое, что накопилось в твоей жизни. Как я рад, что ты есть на свете! Что тебя можно просто любить».

И тут же следом:

«Единственное лекарство, которым я сегодня обладаю в избытке – это моя любовь к тебе. Если бы это лекарство помогало так же, как медицинские препараты, то, наверное, ты бы сегодня уже выздоровела. Но я верю, что у любви своя целительная сила. И потому я буду любить тебя и лечить своей любовью».

Нажимая нужные буквы на телефоне, я складывал их в слова и, будто живые горячие кусочки своей души, отправлял в пространство, всякий раз удивляясь – как это они доходят до тебя?

«Мне хотелось бы сидеть с тобой на берегу реки, держать тебя за руку и смотреть на проплывающие мимо теплоходы. И чтобы светило солнце, зеленела трава и летали бабочки».

Что-то происходило с пространством и временем. Невидимый водоворот затягивал меня в гигантскую воронку, где одновременно сосуществовали события моего школьного прошлого и настоящего. Что-то происходило со мной. Я заново переживал всё, что когда-то было между нами, и эти переживания превращали меня из взрослого мужчины в мальчишку.

Я жил сейчас, но чувствовал как в семьдесят втором.

Чем бы я ни занимался, получалось у меня что-то или не получалось, но во всём, что я делал, появился какой-то новый смысл. Этим новым смыслом моя жизнь была наполнена, когда я просто ходил по городу, читал книгу, смотрел телевизор и даже когда вообще ничего не делал. Этот новый смысл я чувствовал как непрерывно исходящую из меня радость. Будто где-то глубоко внутри открылось загадочное свечение, и вся моя жизнь теперь подсвечена этим невидимым внутренним светом.

Помню, я ещё отправил тебе эсэмэску:

«У меня сейчас такое состояние, будто я всех люблю. Нет хороших и плохих людей. Есть только хорошие. Мне хочется им всем улыбаться и говорить что-нибудь приятное».

Каждый день был как день рождения.

Глава вторая. Я всё-таки проговорился

Сотрудники заметили моё новое настроение.

Встречаясь с ними в коридоре, в кабинетах, на совещаниях, я чувствовал их вопросительные взгляды. Им было чему удивляться. Что бы ни происходило, меня это будто не касалось. Я был на работе, но чувствовал себя как на каникулах. Переполняющая меня радость заслонила собой всё остальное. Я словно переместился в другой мир, где нет служебных обязанностей и проблем, а существуют только улыбки, любовь и прекрасные мечты.

И я улыбался, улыбался, улыбался.

Однажды ко мне в кабинет зашла моя коллега и давний друг Нина Приватковская и положила на стол подборку информационных материалов, подготовленных для ближайшего номера газеты. Я кивнул в знак того, что принял, но маленькая худенькая Нина продолжала стоять. Не умеющая полчаса усидеть на одном месте, она постоянно вскакивала по каким-то делам, и за дверью то и дело раздавался быстрый цокот её высоченных каблучков. Заливистый смех Нины был слышен даже через стену. Сейчас она замерла, будто ждала важного сообщения. Глубоко вдохнула, поджала губы, словно пугаясь того, что сейчас эти губы произнесут…

– Ты влюбился? – выдохнула она.

Глаза Нины смотрели на меня с тем наивным восхищением и тайной завистью, которые больше свойственны школьнице, заметившей в своей подруге разительные перемены, а не заместителю редактора.

Я сидел в своём начальственном кресле, просматривал читательскую почту, но мыслями был далеко-далеко. Вопрос застал меня врасплох. Внутренне поджавшись,

я изобразил из себя начальника, который услышал от подчинённого несусветную глупость. Поглядел непонимающим взглядом. Разговорчивая Нина не проронила ни слова. Я не выдержал и счастливо улыбнулся.

– Кто она? – тут же по-дружески бесцеремонно спросила Нина. – Я её знаю?

– Никто её не знает. Только я один. И живёт она очень далеко.

– Ну, рассказывай, рассказывай, – торопила Нина, усевшись на стул с противоположной стороны. – А то тут некоторые уже строят предположения, что у шефа появилась молоденькая любовница. Потому он так и сияет.

– А что, заметно? – уточнил я скорее для того, чтобы выиграть время и собраться с мыслями.

– Глаза слепит.

Доверять свою тайну я не хотел никому, но в то же время не терпелось с кем-то поговорить. Рассказать о тебе и о том, как я теперь счастлив, что нашёл тебя спустя столько лет. Всё-таки нашёл! Я был рад, что Нина спросила об этом напрямую, но не подал виду. Откинулся на спинку кресла и, уже не сдерживая улыбки, посмотрел на Нину. Рассказывай… А что рассказывать? Про школьную любовь? В устах взрослого мужика, у которого уже есть внуки, это, наверное, будет выглядеть смешно. Не хотелось быть смешным. Но и молчать о том, что давно уже переполняло меня, не было сил.

– Хочешь, дам тебе прочитать мою последнюю эсэмэску к ней?

Нина торопливо закивала. Я потыкал пальцем в телефоне и протянул телефон Нине. Пока она читала, я внимательно следил за ней, боясь, что мои слова, адресованные любимой женщине, оставят её равнодушной. А значит, я не смогу ей довериться. Но я напрасно боялся.

Лицо Нины по-детски сморщилось, и за стёклами очков блеснули слёзы.

– Как трогательно. Сидеть на берегу реки, держать за руку и смотреть на проплывающие теплоходы…

Она протянула назад телефон, сняла очки и так же по-детски рукой потёрла глаза. Увидев, что её тушь размазалась, я набрал номер секретаря и попросил никого в кабинет не впускать.

– Вот, – как бы подытожил я то, что следовало из этого короткого сообщения. – Теперь слушай.

И я рассказал о том, что произошло со мной за эти несколько месяцев.

– Только, пожалуйста, никому, – предупредил напоследок Нину.

– Конечно, конечно, – заверила она меня.

Уже в дверях Нина обернулась и восторженно воскликнула:

– Как я тебе завидую!

– Я сам себе завидую, – пошутил я.

И вдруг поймал себя на мысли, что это совсем не шутка.

Но перемены, произошедшие со мной, заметили не только сотрудники. Заметила их и моя жена. Видя меня постоянно в приподнятом настроении, видя, что я практически ночую за компьютером, Лена подошла ко мне утром, когда я перед зеркалом одевался на работу, немного замялась, а потом с наигранной невозмутимостью спросила:

– Ты почти перестал спать… Не ешь… Это твоя первая любовь так тебя преобразила? Это про неё ты всё пишешь?

Я не нашёлся, что ответить.

Глава третья. Цветочное признание

1.

Весна в этом году заявилась раньше обычного. Грязная, мокрая, но улыбка до ушей, а над головой зонтик из ярко-синего неба. Здрасьте! Я тут же бросился ей навстречу. Шлёпал по лужам, глазел на красивых девушек, которые, не дожидаясь настоящего тепла, начали сбрасывать с себя зимнюю одежду, и думал, что весна – это как начало новой жизни. Вроде всё по-старому, но в то же время и по-новому. Весна – это как лекарство, действие которого до конца не изучено, однако его эффект не вызывает сомнений.

Всё у меня было по-новому и от этого весенний эффект я переживал особенно остро. Солнце не просто светило и грело, а наполняло меня радостью. Свежий ветер наполнял меня радостью. Синее небо наполняло меня радостью. Радости было так много, что я уже не справлялся с ней.

Мне было уже недостаточно просто говорить с тобой и посылать по несколько смс в день. Мне хотелось что-то делать для тебя. Чтобы ты поскорее выздоровела, чтобы твоя жизнь тоже наполнилась радостью.

Когда выяснилось, что у тебя обнаружили катаракту и теперь только операция по замене хрусталика на обоих глазах может вернуть нормальное зрение, я тут же поинтересовался – сколько стоит такая операция?

– Очень дорого, – сдержанно ответила ты.

– Сколько, Тоня?

– Дорого. У моей семьи нет таких денег, – уклонилась ты от ответа, и по твоему тону я понял, что тебе не хочется говорить об этом со мной.

Я не стал настаивать, но в тот же день всё выяснил у Людмилы. А на следующий день выслал деньги. И хотя излечение катаракты не состоялось, потому что тебе предстояла другая операция – по вживлению искусственного сосуда, но деньги пригодились. Ты оплатила предложенный дорогой наркоз и купила лекарства, которые не могла себе позволить.

Эта моя спонтанная помощь добавила что-то в наши отношения.

Когда после операции я стал допытываться, нужны ли тебе ещё деньги и чем ещё я могу тебе помочь, ты ответила:

– Ничего не нужно. Рома, спасибо тебе. У меня ещё остались твои деньги.

То, как ты сказала «твои деньги», сразу перевело меня из просто бывшего одноклассника в число людей, которым позволено тебе помогать. Это самые близкие люди. Я будто на одну ступеньку стал ближе к тебе.

Узнав, что у тебя никогда не было компьютера, я тут же купил через украинский интернет-магазин ноутбук. Люда вручила мой подарок восьмого марта, когда тебя на один день отпустили домой из больницы. Твоему мужу она сказала, что компьютер передали одноклассники.

Я не знал, как ты воспримешь подарок, не имеющий отношения к медицине, и когда ноутбук уже лежал у Людмилы, позвонил накануне и осторожно предупредил:

– Тоня, завтра Люда привезёт подарок от меня. Это тебе подарок к Восьмому марта.

– Ты что, Дед мороз?

– Нет, но подарок у тебя будет.

– А что это за подарок? – заинтригованно спросила ты.

– Не могу сказать. Завтра узнаешь. Это сюрприз.

– Сюрпрайз… – весело уточнила ты. – Хорошо, я буду ждать. Меня не баловали подарками.

Не баловали подарками… Тонечка!

Я тут же купил тебе симпатичный голубой плейер. Ведь ты сутками находишься в больнице. Купил диски с лучшими фильмами последних лет. Купил книги, которые могут тебя развлечь и поддержать. Я ещё много чего купил для тебя. Но среди этих покупок не было чего-то главного, что дало бы тебе почувствовать не просто мою поддержку, а мою любовь.

И тут меня осенило.

В тот день я позвонил тебе и услышал, что ты очень устала. Вообще по жизни, и особенно здесь, в больнице. Ты рассказывала о больничных буднях, и голос у тебя был бесконечно грустный. Нужно жить, а ждать от жизни нечего…

Я не спал почти всю ночь. И вдруг понял.

Я хочу подарить тебе цветы.

Однажды, идя на свидание с тобой, я проходил мимо клумбы с цветами в парке железнодорожников и увидел яркие жёлтые хризантемы. «Сорвать?» – мелькнула шальная мысль, но что-то меня удержало. Может, расхожее мнение, что жёлтый цвет – цвет расставания? Может, испугался, что меня увидят? А может, просто ещё не был готов к такому повороту в отношениях? Ведь подарить цветы в этом возрасте – всё равно, что признаться в любви.

Да, цветы… Вот что я хочу подарить тебе.

Это ведь так естественно, весной подарить любимой женщине цветы. Весной так хочется любить и быть любимой. Тогда, в семьдесят втором, когда завязался наш школьный роман, тоже была весна. Пусть это будут цветы из прошлого. Будто эхо, долетевшее до тебя спустя сорок лет: Люблю… Ты самая-самая… Не грусти…

2.

На следующий день я с самого утра занялся поиском фирм, доставляющих цветы по Запорожью. Хорошо, что теперь такие услуги можно заказывать через Интернет, находясь за тысячи километров. Позвонил Людмиле и попросил назвать твоё отделение, номер палаты, этаж…

Люда была заинтригована, стала выспрашивать, что к чему, но я только отшучивался. Наконец она согласилась, напоследок вроде как тоже шутя предупредив:

– Рома, только не наделай глупостей…

– Не волнуйся. Всё будет прилично.

Я понимал, что ты замужняя женщина и не можешь себе позволить открыто принимать цветы от постороннего мужчины. Но цветы не нужно будет никому предъявлять. А родственников и знакомых в больнице нет. Да, может так случиться, что в этот день твой муж приедет проведать тебя, а тут цветы… Кто подарил? За какие заслуги?

А я напишу в сопроводительной открытке, что эти цветы всем женщинам палаты. Но подпишусь так, чтобы ты поняла, что эти цветы именно тебе. От меня. Как мы тогда подписывались в восьмом классе… Т. Р. В. Тоня. Рома. Валя.

Ночью того же дня я оформил и оплатил заказ.

Весь следующий день я пребывал в беспокойстве. Я нервничал, как влюблённый мальчишка, который решился признаться в любви, но не был уверен, что любимая девушка ответит взаимностью. Вдруг тебя не обрадует мой подарок? Вдруг ты отвергнешь его как меня в восьмом классе? К тому же я боялся, что курьер что-нибудь перепутает и моё цветочное признание попадёт в чужие руки.

Не выдержал и рассказал о своей затее Нине Приватковской. Она ведь теперь была посвящена в мою историю. Миниатюрная Нина расширила глаза, умилительно скривилась и заморгала, будто сейчас заплачет. Набрала побольше воздуха в лёгкие и с воодушевлением принялась обрабатывать меня. Скороговоркой, словно боясь, что я не дослушаю, она говорила, что все мои страхи напрасны, что все мы, мужчины, ужасно глупеем, когда влюблены, и неспособны иногда понять простых вещей. Что такому подарку нельзя не обрадоваться. Что она очень завидует этой неизвестной ей Тоне, потому что для неё никто ничего подобного не делал.

Это меня успокаивало, но по-настоящему я расслабился только вечером, когда услышал твой весёлый голос и понял, что сюрприз удался.

– Это было очень неожиданно, – сразу же радостно сказала ты.

Тонечка…

Ты благодарила меня и смеялась, рассказывая, как всё выглядело.

Твоя мама пришла тебя проведать, и когда заявился курьер с цветами, вы сидели в фойе. Вдруг ты услышала, что медсестра собирает женщин третьей палаты.

Почему только третьей?

– К вам пришёл молодой человек с цветами, – загадочно объявила медсестра.

Ты увидела в дверях отделения парня, который держал в руках огромный букет красных роз, и сразу поняла, что эти розы имеют к тебе отношение. Женщины собрались в палате. Курьер вручил цветы и зачитал текст открытки, который я придумал прошлой ночью: «Дорогие женщины! Вот и пришла весна! Радости вам и здоровья, необходимого для полноценной жизни. Берегите себя. Вы очень нужны мужчинам, которые вас любят. Т. Р.В.»

Секретное послание.

Медсестра сбегала в ординаторскую и принесла большую красивую вазу. Пока удивлённые женщины в растерянности любовались букетом, ты объявила, что эти цветы прислал твой одноклассник и забрала розы к себе на тумбочку.

Как всё-таки приятно делать подарки любимому человеку!

– Я никогда не дарил тебе цветов, – радуясь твоему настроению, сказал я. – Жаль, что не смог подарить тебе этот букет лично. Между нами полторы тысячи километров…

– Это более значимо, – звонким весёлым голосом ответила ты. – Столько усилий нужно приложить, чтобы подарить цветы, находясь за полторы тысячи километров…

Растроганный твоей радостью, я добавил:

– У тебя был такой грустный голос, что мне захотелось устроить для тебя какую-нибудь неожиданную радость…

– Тебе это удалось. Ещё как удалось! – засмеялась ты и тут же добавила: – Только ты притормози с подарками.

Твой голос не показался мне убедительным, и я сразу же отреагировал:

– Этого я не могу обещать.

Ты снова радостно засмеялась.

В тот же вечер после нашего телефонного разговора я отправил тебе эсэмэску:

«Тоня, эти розы такие же свежие и настоящие, как мои чувства. Пусть они наполняют тебя здоровьем и уверенностью, что ты самая красивая и любимая».

А спустя некоторое время добавил:

«Кстати, этот букет называется «Для моей безумно любимой девушки».

В ответ от тебя пришла эсэмэска без слов.

Люда написала мне в «Одноклассниках»: «Рома, ты как-то сказал, что мужчине надо любить, и это для него самый большой стимул к творчеству. Так вот для женщины – это вообще стимул жить! Я уверена, что твои искренние чувства пробудят в Тоне желание не просто жить, а изменить свою жизнь и жить совсем иначе».

В эту ночь я снова долго не мог уснуть, но уже по другой причине.

Глава четвёртая. Моя тайна раскрыта

Наконец, я дописал своё исповедальное послание.

Я написал тебе обо всём, что скрывал до этого времени, и теперь чувствовал себя так, будто подошёл к невидимой черте, которая разделит мою жизнь на две части. По одну сторону останется жизнь, где ты ничего не знаешь про мои страхи и сомнения, которые мешали восстановить отношения с тобой, а по другую… Жизнь по другую сторону будет зависеть от того, как ты воспримешь моё признание.

Конечно, я мог бы ничего не говорить, и ты бы ни о чём не догадалась. Но тогда бы я не смог приблизиться к тебе настолько, насколько я этого хотел. Не смог бы ничего объяснить. Моя искренность в этом случае была единственным пропуском к тебе, и теперь я с нетерпением ждал, как ты на неё отреагируешь.

Своё письмо-повесть я отправил Людмиле по электронной почте. Попросив её распечатать текст и завезти тебе в больницу, я погрузился в тревожное ожидание. Начал высчитывать, сколько времени Люде понадобится затратить на это, и как долго ты будешь читать…

Но всё вышло по-другому.

В тот же день Людмила прочитала тебе мою исповедь прямо с экрана компьютера по телефону. Она объяснила, что ты плохо видишь и пока не можешь сама осилить многостраничный текст. К тому же вы сёстры…

Это было так неожиданно, что я не понял, как реагировать. Обидеться? Отшутиться? Или сделать вид, что такое развитие событий тоже допустимо?

Моя история предназначалась только для тебя. Только с тобой я готов был её обсуждать. Думал, что потом позвоню, и ты мне скажешь что-нибудь такое, после чего мои страхи окончательно развеются и для нас в будущем откроется что-то новое.

А чего ждать теперь?

Попытался выдержать многозначительную паузу, чтобы хоть как-то выразить своё отношение к поступку Люды. Но Людмила не заметила моего замешательства и сразу в «Одноклассниках» высказала своё мнение:

«Красиво и грустно».

Это меня подкупило, и я откликнулся улыбающейся жёлтой рожицей.

Она тут же написала, что догадывалась о моих симпатиях к тебе, но о том, что мы в школе встречались, узнала впервые. И уже как бы извиняясь за то, что ей стала известна моя тайна, добавила: «Какие мы всё-таки были смешные и глупые. Сколько комплексов было ненужных…» Ну и ещё про девочек, у которых в то время тоже были комплексы и они чувствовали себя дылдами, если мальчик был ниже ростом.

А может, это и хорошо, что Люда всё узнала?

Когда ещё в самом начале нашей переписки я вкратце пересказал Людмиле историю наших отношений с тобой, она спросила: «Если ты так сильно любил Тоню, то почему не попытался с ней снова подружиться?» Я не смог тогда объяснить. А теперь и объяснять ничего не надо. Теперь я могу свободно говорить с Людой о тебе и не нужно думать о том, что можно говорить, а чего нельзя. А мне очень хочется с кем-то говорить о тебе.

И лучше Люды собеседника здесь не найти.

Людмила будто почувствовала это и на следующий день преподнесла ещё один сюрприз.

Однажды в переписке с Людой я написал, что иногда думаю о том, как могла бы сложиться наша с тобой общая жизнь. Какая бы у нас была семья, какие дети… Где бы мы жили, работали, путешествовали и на каких бы машинах ездили… Признался, что у меня порой возникает ощущение, будто такая жизнь где-то существует. В каком-то другом, параллельном мире. И мы там вместе, мы счастливы. У нас двое мальчишек. Я так ясно это вижу… Вот ты в летнем светлом платье ведёшь их обоих за руки. Один спокойно идёт рядом, а другой дёргается, и ты наклоняешься к нему и что-то выговариваешь. Ты любящая, но строгая мама.

Людмила тогда никак не прокомментировала мои фантазии, а после того, как ей достался текст моего послания к тебе, вспомнила о моём мечтательном признании и объявила, что в прошлой жизни мы с тобой были… мужем и женой. Её дочь, по словам Людмилы, обладает редким даром ясновидения и может чувствовать и даже видеть другие миры. Убеждённая в том, что мы живём несколько жизней, Людмила пересказала ей нашу историю, и она увидела… Те всплывающие в моей памяти картинки, когда ты ведёшь за руку наших общих детей, – из нашей с тобой прошлой жизни.

Тоня, я, конечно, в это не поверил. Можно ли узнать, что с нами было в прошлой жизни? Да и есть ли вообще эта прошлая жизнь? Но мне было приятно думать, что мы с тобой когда-то были вместе – пусть даже так.

Да, всё-таки хорошо, что Люда прочитала мою повесть.

Откладывать звонок больше не было смысла. В тот же день я позвонил.

Гудок… Я будто не дышал.

– Алло, я слушаю, – раздался уже такой знакомый голос и мне, как ребёнку, который боится увидеть что-то пугающее, захотелось закрыть глаза.

Седьмой класс не отпускал меня.

Я ничего не спрашивал и вообще старался разговаривать так, будто ничего не писал тебе. Будто меня не волнует, как ты отнеслась к моему признанию.

Ты заговорила об этом сама.

– Ты так много помнишь, – сказала ты осторожно. – Даже помнишь номер моего телефона, хотя я сама давно его забыла. – Помолчала, подбирая слова. – Мне приятно, что я так долго вдохновляла тебя. Я только сейчас многое узнала. Что касается… Меня как француженку это, конечно, не красит… – Ты попыталась придать голосу шутливый тон. – Для классической французской пары это так естественно… – Шутка не получалась. Пауза. – Рома, это не важно, кто какого роста, это не имеет для меня значения.

Я не стал развивать тему. Мне и теперь, спустя столько лет, говорить об этом с тобой было нелегко.

Но твой голос, которым ты сказала эти слова, мне понравился.

* * *

Может быть, цветы помогли, может быть, моё послание так подействовало, а может, так уже складывались отношения, но я стал отмечать, что наши разговоры стали более доверительными. Не видя друг друга, мы будто ещё больше сблизились и могли уже делиться маленькими тайнами, которые раскрывать кому-то другому не хочется или нельзя. И обращаться ко мне ты стала по-другому.

Если поначалу ты говорила мне «Рома», то потом в разговоре стало проскальзывать «Ромчик». Так меня называла моя тётя в Бердянске. Затем иногда стало мелькать «Ромочка». И вот в один прекрасный вечер ты попрощалась со мной так:

– До свидания, мой дорогой.

В тот день мне пришла мысль свозить тебя на море. Не раздумывая, я сразу же отправил эсэмэску. Море – это праздник! А тебе так не хватает в жизни праздников. По дороге мы бы заехали в бывший пионерский лагерь «Сокол». Ты бы стояла на берегу, смотрела из-под ладошки на рассыпанные по воде сверкающими алмазами солнечные искры, а неторопливые волны Азовского моря нежно гладили бы твои ноги.

Каково же было моё удивление, когда я узнал, что в этот день тебе приснился такой сон. Ты идёшь по горной реке, подходишь к водопаду, становишься под него и чувствуешь, как струи воды смывают с тебя всё плохое – усталость, болезнь… А как только проснулась – пришла моя смс с предложением поехать на море.

– Просто мистика! – радуясь чему-то, сказала ты. – Между нами устанавливается какая-то телепатическая связь.

Сказала и засмеялась. Тогда я и услышал от тебя на прощание: «До свидания, мой дорогой».

Ты ничего больше не сказала. Но по твоему голосу я почувствовал, что теперь могу звонить тебе в любое время и всегда буду для тебя желанным абонентом.

Глава пятая. Помолись за меня

С этого дня я звонил тебе не только вечером, предварительно вычислив, когда уйдут врачи, и ты поужинаешь. Звонил и днём. Ты выходила на балкон, где никто тебе не мешал, и мы говорили, говорили, говорили… Твой голос был то весёлым, то грустным, то смешливым и улыбчивым, то озабоченным и задумчивым. Я слушал тебя и улыбался, радуясь, что в моей жизни опять есть ты.

Но вот однажды я нажал кнопку «вызов», а телефонная трубка не захотела откликаться твоим голосом. Она подавала длинные жалобные гудки, будто хотела мне что-то сказать, но не могла. Стало тревожно. Ты могла выйти из палаты, могла пойти на приём к врачу. Мало ли причин, по которым ты могла не отвечать. Но тревога не уходила.

Меня ломало весь день. Вечером я открыл «Одноклассники» и из сообщения Люды понял, почему мне было так плохо. Тебя ещё утром отвезли в реанимацию.

Когда сейчас вспоминаю этот момент, кажется, что я тогда потерял связь с окружающим миром и людьми. Толком ничего не видел, не слышал и думал только о тебе. Я представлял тебя беспомощно лежащую на кровати под капельницей. Бледная. Глаза закрыты. На лице отрешённость.

Тонечка…

Меня будто подменили. Ещё вчера весёлый, жизнерадостный, излучающий любовь и счастье, я превратился в озабоченного, хмурого, напряжённого человека, по лицу и голосу которого невозможно понять, где он сейчас в своих мыслях находится. Подчинённые старались держаться от меня подальше, а я держался подальше от подчинённых.

Люда рассказала, что в тот день ты спустилась в холл на первом этаже больницы, и там у тебя открылось кровотечение. Пока поняли, что произошло, пока довезли до реанимации, ты потеряла много крови. Успела только позвонить Людмиле и сказать, что тебя везут в хирургию. Так закончилась операция, на которую ты возлагала большие надежды.

Как я потом узнал, тебе сначала попытались создать фистулу на руке – сшить артерию и вену, чтобы удобнее было забирать кровь для очистки. Но с фистулой не получилось. Сосуды не выдерживали. Тогда врачи решили вживить на ноге протез сосуда. Снова операция. Это на неё пошли мои первые высланные тебе деньги.

Эта хирургическая процедура должна была стать последней. После этого ты могла перебраться домой и только в определённые дни приезжать в больницу на гемодиализ. Ты мечтала об этом. Говорила про это в каждом нашем разговоре. Ты так скучаешь по сыну! Нога потихоньку заживала, врачи обещали в ближайшие дни выписать тебя из больницы, и ты заранее этому радовалась…

И вот чем всё закончилось.

Тебе дали сильнодействующее лекарство и оставили в реанимации. Пока ты несколько часов лежала в беспамятстве, мы с Людой сходили с ума, теряясь в страшных догадках.

Потом я узнал от Людмилы, что твоя правая нога, на которой была сделана операция, онемела. И хотя эту операцию тебе делал сам заведующий отделением, но, видимо, у него не всё хорошо получилось. Рана была глубокая. Он увидел, что кровоток в ноге нарушен. Потребовал разрабатывать ногу, припугнув ампутацией. А как разрабатывать, когда сил совсем нет?

Ты почувствовала себя обречённой.

Вечером я всё-таки дозвонился. Ты находилась уже в своей палате и говорила очень тихо, голос дрожал. Тебе больно… Сводит руки… Ты не можешь заснуть… Когда мы говорим, что на человеке лица нет, то имеем в виду, что ему так плохо, что он сам на себя не похож. А когда голос человека не похож на его обычный голос? Как сказать? Что это не твой голос? Твой голос был тогда словно не твой. Ты будто заставляла себя говорить. Я чувствовал, что ты переполнена какими-то гнетущими мыслями.

– Тоня, ты как себя чувствуешь? – пытался я разговорить тебя.

Но ты будто не услышала меня и дрожащим, срывающимся голосом вдруг спросила:

– Рома, я хочу задать тебе один вопрос… За что мне всё это? Кто меня так сильно не любит?

Я задохнулся от жалости к тебе.

– Тонечка, милая, ну кто тебя может не любить… – сказал я в полной растерянности. – Я не верю, что есть такой человек. Да и за что тебя можно не любить? Так сложилось…

– Но почему именно я? Чем я это заслужила? – с мольбой в голосе допытывалась ты у меня, будто надеялась, что я сейчас дам исчерпывающий ответ на вопрос, мучивший тебя всю жизнь.

Я почувствовал, что ты вот-вот расплачешься. Вся боль, которая копилась годы неустанной борьбы за ребёнка и за себя, готова была прорвать последнюю преграду и хлынуть наружу.

– Когда человек попадает под машину, разве он это заслужил? – выложил я свой последний аргумент. – А его родственники это заслужили?

Ты уже начала всхлипывать, но тут я услышал, что пришла Люда, и наш разговор оборвался.

Сестра сделала тебе массаж ноги. Ты плакала. А когда она уходила домой, с тобой случилась истерика. Ты оставалась на ночь одна в палате и испугалась, что если тебе станет плохо, то даже некому будет позвать врача, потому что звонок не работает, а санитарка только и знает, что смотрит сериалы по телевизору. До неё не докричишься. Людмила сказала, что ей даже пришлось на тебя накричать, чтобы привести в себя.

Сразу по приходу домой я написал Люде в «Одноклассниках»:

«Я сегодня весь день просто с ума сходил. Перенервничал до такой степени, что боялся домой идти, потому что у меня всё было написано на лице».

Люда ответила: «Я сама так нанервничалась, пока звонила, ждала, ехала, успокаивала, что теперь вот упала и лежу…»

Дальше мы обменялись такими сообщениями:

Я: «Будем посылать Тоне свою положительную энергию. Что по этому поводу говорит твоя дочь – можно так вот, на расстоянии, помочь человеку?»

Люда: «Она говорит, что можно и нужно… А ещё нужно молиться».

Я: «Тогда я буду молиться. Как умею».

Люда: «Давай… Умеешь ты сильно».

Моё лицо всё-таки меня выдало. Увидев в моих глазах печаль и озабоченность, Лена дождалась, когда после ужина дочь уйдёт к себе в комнату, села рядом со мной на диван и спросила напрямую:

– Ты её любишь?

Отпираться было бесполезно, да и не хотелось. Я вздохнул.

– А меня ты любишь?

– Я тебя тоже очень люблю, – сказал я искренне, одновременно радуясь, что могу вот так в завуалированной форме ответить на первый вопрос жены.

Мы помолчали. Лена растерянно пожала плечами.

– Не понимаю, как можно любить двух женщин одновременно… Разве так бывает?

Я любил свою жену. Я любил тебя. Мне было жаль вас обеих. Но я не стал этого говорить.

А больше мне сказать было нечего.

* * *

На следующий день я после работы поехал в церковь. На часы не посмотрел, наивно полагая, что доступ к богу круглосуточный. Было уже темно. Возле входа горели фонари, будто призывая прохожих не проходить мимо. Но как только я зашёл в притвор, меня остановили:

– Храм закрывается, – решительно преградила мне дорогу высокая худая женщина мрачного вида в чёрном подряснике до пола.

Нет, это невозможно…

– Я ненадолго. Я уйду, как только скажете… Пожалуйста…

Мой взволнованный вид озадачил женщину. Она помолчала, затем продала мне две свечки и, выслушав сбивчивые вопросы, показала в уже полутёмном помещении церкви большую икону преподобного Серафима Саровского и икону святого Пантелеймона. Сказала, что Пантелеймон отвечает за здоровье. Я кивнул и подошёл к Серафиму Саровскому.

Преподобный Серафим испытывающе глядел на меня, а я на него.

Что говорят в таких случаях? Какие слова? Какие молитвы? Я никогда не знал ни одной молитвы, потому что вырос в атеистической семье. И как вести себя в церкви, тоже не знал. Я просто стоял и смотрел на отца Серафима. А потом из меня слова полились сами собой.

«Батюшка Серафим, ты всё знаешь… Ты знаешь, как я люблю Тоню, как много она для меня значит. Я очень хочу ей помочь. Очень! Но сил моих, возможностей моих не хватает. Батюшка Серафим, помоги! Помоги Тоне. Дай ей силы, дай ей терпение, дай ей надежду. Помоги врачам. Помоги им понять, как лечить Тоню, как вернуть ей здоровье. Помоги мне. У меня есть только моя любовь, и если это возможно, пусть она поможет Тоне. Пожалуйста… Батюшка Серафим… Я так её люблю…»

Возле иконы целителя Пантелеймона зажёг вторую свечу. А через несколько минут боковым зрением увидел за собой высокую чёрную фигуру.

– Храм закрывается, – твёрдо повторила хмурая женщина. – Оставляйте свечи. Я их сейчас затушу, а завтра утром зажгу.

Я молча кивнул и вышел из храма.

В церковь я ходил редко. Только когда сильно прижмёт. И всякий раз, подходя к месту общения с богом или покидая его, испытывал неловкость. Я знал, что нужно осенить себя крестным знамением, но креститься при посторонних стеснялся. Вот и сейчас, приостановившись на паперти, замялся. Мимо шли две женщины и о чём-то оживлённо беседовали. Я замер. Потом вспомнил, как сам наблюдал людей, которые крестятся. Никакого удивления или недоумения они у меня не вызывали. Повернулся лицом к церкви и неуклюже перекрестился.

Женщины прошли мимо, не обратив на меня внимания.

Глава шестая. Испытание жизнью

Дома меня ждало сообщение от Людмилы:

«Рома, отзовись! Я хочу поговорить с тобой».

Я отозвался.

Казалось, я уже всё про тебя знаю. Мы давно переписывались с Людой, и на все вопросы я получил ответы. В этот день я понял, что знаю о тебе очень мало. Я бы, наверное, так ничего и не узнал. Но Люда мне рассказала. Не думаю, что она этого хотела. Так получилось.

В тот день Людмила ездила к тебе. Написала, что ты очень подавлена. В телефонном разговоре с мамой ты вдруг попросила похоронить тебя возле дедушки и бабушки, и чтобы там же похоронили Игоря. Мама в слёзы, давай звонить Людмиле: что это Тоня об этом заговорила? Ей так плохо? Люда бросилась к тебе. Весь вечер разговаривала с тобой, пытаясь успокоить, но разговор всё равно получился грустным. Ты сказала Людмиле, что у тебя такое состояние, будто из тебя высосали всю радость жизни. Что всё бесполезно. Ты ничего не хочешь, и пусть все оставят тебя в покое.

Ну, ничего не получается!

Не получилось с фистулой на руке. Не получилось с искусственным сосудом. Пока кровь для очистки берут через временный катетер. Он рассчитан на месяц, но у тебя стоит уже четыре месяца, и менять его не собираются. С этим катетером нельзя мыться и всё, что ты можешь себе позволить, это обтираться мокрой тряпочкой.

У тебя нет сил, и врачи не могут объяснить, в чём дело. В организме скапливается лишняя вода и доктора постоянно твердят, что надо меньше пить. А ты и так считаешь каждый глоток. Начала болеть пятка прооперированной ноги и тебе больно становиться на неё. Ты проголодалась, но не смогла дойти до холодильника и расплакалась.

«Пока я сидела у неё, успокаивала, пока ехала домой, я бодрилась, – писала Людмила. – Но только закрыла за собой дверь – и разрыдалась. Что делать? Как ей помочь?»

Чуть ли не через слово Люда вставляла грустные жёлтые рожицы, из глаз которых катились слёзы…

Я вспомнил мучивший тебя вопрос и в бессильном отчаянии написал Люде:

«За что же Тоне это наказание?»

И вот здесь, наверное, Людмила не выдержала.

Люда: «У Тони всегда была возможность вести другую жизнь. Но она выбрала эту жизнь, а вместе с ней выбрала и свою болезнь. И мы ей в этом помогли».

Я: «Ты хочешь сказать, Тоня сама себя наказала?»

Люда: «Ром, ты даже представить себе не можешь, как Тоня жила все эти годы!»

Так я узнал то, что мне не полагалось знать.

Я узнал твою историю. Узнал её такой, какой её знали только твои близкие.

Поначалу всё складывалось благополучно. Твой муж работал ювелиром, и пока существовал Советский Союз, хорошо зарабатывал. Когда я учился в институте, у вас уже была своя машина. Но потом родился Игорь. Игорёша. Почти все деньги стали уходить на лечение сына.

Рождение такого Игорёши стало для ваших родных шоком. Теперь Люде стыдно об этом вспоминать, но тогда ваша семья не приняла его. Узнав, что произошло, родители сразу постарели и изменились. Дед не хотел гулять на улице с внуком. Он стеснялся. Больного ребёнка постоянно разглядывали здоровые дети, тыкали в него пальцами. Бабушка тоже стеснялась выводить Игоря на улицу. Да и ты сама, и Люда. Когда смотрят, спрашивают – что отвечать? Тогда ведь было устойчивое мнение, что больные дети рождаются только у алкоголиков. Твоему мужу во время посиделок на работе один из подвыпивших сослуживцев вроде как в шутку сказал, что зачали, небось, ребёнка по пьяному делу. Вот он такой и получился. Наверное, так думал не он один.

Со временем все как-то примирились, что в семье по-

явился необычный ребёнок, но горький осадок остался. Ты это чувствовала и постоянно напрягалась, пытаясь вернуть сыну здоровье.

Врачи в роддоме сказали, что если будете лечить ребёнка, он поправится. Ты поверила и лечила Игоря как могла. Всё твоё время и силы уходили на сына.

За несколько лет ты объездила с ним чуть ли не весь Союз, испробовала все методы, которые были доступны. Вы не вылезали из больниц. Если не в больнице, то где-то в другом месте на лечении. Даже у знахарей побывала.

А однажды твой муж выпилил из фанеры фигуру человека с расставленными руками и ногами и к этому силуэту вы стали привязывать своего Игорёшу, чтобы руки и ноги привыкали к нормальному положению. Такая была методика. Но ничего не помогало.

Вы надеялись до тех пор, пока однажды к Игорю не пришла медсестра из того роддома, где он появился на свет. Уже что-то подозревая, вы через неё решили достать карточку на ребёнка, которая там хранилась. После неудачных родов вам эту карточку почему-то не показали. Медсестра выкрала документ из архива роддома, и из него стало понятно, что с ребёнком изначально ничего нельзя было сделать. Врачи об этом не сказали. Было воскресенье, ребёнок повернулся и запутался в пуповине. Говорят, надо было делать кесарево, но дежурного хирурга рядом не оказалось. Решили, что и так справятся. Возможно, они понимали свою вину, боялись ответственности, вот и обнадёжили вас.

К тому времени Игорю уже исполнилось десять лет.

Десять лет жить с верой, что ты можешь что-то изменить в жизни своего ребёнка… Как смириться с тем, что ничего уже нельзя исправить?

И ты продолжала лечить сына.

Надежда снова мелькнула, когда в Запорожье приехали врачи с каким-то новым методом. Они проделали что-то с нервными окончаниями Игоря и, видимо, так измучили мальчишку, что после этих лечебных процедур он стал жалостливо показывать, чтобы его больше не трогали. А ты на нервной почве заработала диабет.

Теперь ты уже лечила не только Игоря, но лечилась и сама.

Это было нелегко. Ведь Игорь не разговаривает, только ты его понимаешь. На ноги не опирается, руки ему неподвластны. Ты все эти годы была его руками и ногами. Пока муж был на работе, тебе приходилось самой поднимать его с постели, перетаскивать на диван. Одеть мальчишку – целая проблема: сначала натащить одежду на руки, на ноги… Потом пересадить в коляску и дальше весь день вместе с ним в одной связке – на кухне, в ванной, на улице. А коляска неудобная, широкая, Игорь то заваливается на бок, то сползает: своей опоры у него нет. Хорошо ещё, что вы жили в частном доме, и можно было летом оставлять ребёнка весь день на улице. Он любит погреться на солнышке.

Пока Игорь был маленький, ты справлялась, но по мере того, как сын взрослел, эти простые процедуры становились всё более трудоёмкими и изматывающими. Но ты терпела, не жаловалась, одновременно пытаясь бороться со своим недугом.

Ты была оптимисткой и все эти непростые для тебя годы держалась только на своём оптимизме. Изучила гору медицинской литературы и поначалу успешно превозмогала болезнь. Пила травяные настойки собственного приготовления, занималась дыхательной гимнастикой. При этом успевала по утрам, пока Игорь спит, сбегать к знакомой сделать маникюр и педикюр. Несмотря ни на что, ты хотела выглядеть красивой.

Тебе надо было бы каждый год ложиться в стационар, но ты не могла оставить своего Игорёшу и соглашалась на больницу только когда возникала крайняя необходимость. Если бы ты больше внимания уделяла своему здоровью, то сейчас бы не пришла к такому плачевному состоянию. Да ты, считает Люда, и сама это понимала. Но по-другому уже не могла. Вся твоя жизнь превратилась в искупление за судьбу Игоря.

Ради него ты отказалась в жизни от многих элементарных вещей. Поняв бессмысленность твоих усилий, Люда твердила тебе, что нельзя жить только жизнью сына, нельзя замыкаться в своём горе. Сколько раз и она, и твой муж буквально выгоняли тебя пройтись по магазинам или погулять с подругами. Но тебя уже было не переубедить. Час-полтора и – бегом домой. Там ведь Игорёша один без тебя.

Пытаясь недавно передать мне эсэмэску, ты вдруг поняла, что не можешь этого сделать и грустно так сказала сестре: «Люд, это как же я отстала от жизни, что даже не могу простую смс отправить?»

А потом ты устала. Жить за двоих тяжело. На гимнастику и травы сил уже не было. В ход пошли лекарства из аптеки. Силы будто кончились. И по мере того, как они убывали, нарастал страх за сына. Вдруг ты уйдёшь из жизни раньше него? Как же он будет без тебя? Кто его будет любить, заботиться о нём?

И вот во что этот многолетний страх вылился…

Первый раз ты попала в больницу прошлым летом. Только выписали – и через две неделе снова стационар. Тогда же тебе сделали первую фильтрацию почек. А однажды осенью стало так плохо, что пришлось вызвать скорую помощь. Тебя сразу определили в отделение гемодиализа.

Узнав, что почки сами не хотят работать и без диализа теперь не обойтись, ты погрузилась в депрессию. Люда часами разговаривала с тобой по телефону, чтобы отвлечь от грустных мыслей, но ты будто не слышала её: «Люд, получается, что жить мне осталось не так уж и много…» —

сказала ты однажды. Три раза в неделю по четыре-пять часов на диализе. И так до конца жизни. Сколько это можно выдержать?

Про твою сегодняшнюю ситуацию со здоровьем не знает твой муж, не знают родители. Только ты, Люда и я. Родителям рассказывать – только мучить их. Они ничем помочь не могут. Людмила попыталась рассказать твоему мужу про всё, что сейчас происходит с тобой, но он так испугался, что Люда больше с ним об этом не заговаривала.

Несколько лет назад он потерял постоянную работу, и теперь вы бедствовали. Когда случалась подработка, нужно было на кого-то оставлять ребёнка, и прежде его выручали мама или Люда. Но справиться со взрослым тридцатилетним парнем, который не может комара прогнать или почесать нос, им уже было трудно. Здесь нужна была мужская сила. Пришлось мужу отказаться и от случайного заработка.

Работы нет. Денег нет. Живёте только на пенсию Игоря и твою. Ты в больнице, состояние ухудшается. Как жить дальше?

Страшно.

Тоня, Тоня…

Твоя жизнь придавила меня так, что я не мог вздохнуть. События последних дней теперь выглядели совсем в другом свете.

Да, я знал о твоей судьбе, но знал в общих чертах. Я знал, что всё плохо, но при этом плохое не казалось отчаянно плохим. Теперь мне стало понятно и чувство безысходности, которое придушило тебя, и усталость от жизни, на которую ты жаловалась, и отчаяние, которое толкало к мыслям о смерти, и обида на весь мир за то, что с тобой так жестоко обошлись.

Мне тоже захотелось упасть на диван и разрыдаться.

За что? За что? За что?

«Пытаюсь глушить в себе все мысли, которые лезут в голову, молитвами, – писала Люда. – Все упования только на Бога. Всё в его руках».

За что?!

Глава седьмая. Вот это новость!

Мне тоже хотелось верить, что бог всё видит, всё знает и уж такому человеку, как ты, обязательно поможет. Если тебе не помочь, то кому же тогда помогать?

Да, всё в руках бога. Но всё-таки кое-что и в руках врачей.

Нет, Тонечка, я за тебя ещё повоюю.

Не зная толком, что предприму, я первым делом попросил Людмилу сканировать и прислать мне историю твоей болезни. Я был настроен решительно.

Как только результаты обследования оказалась у меня в руках, сразу же отправился к своему хорошему знакомому, который работал заместителем главного врача в областной больнице. Да простит он меня за маленькую ложь, но я представил тебя как свою сестру, которая осталась в Запорожье с родителями. Ну не мог же я, в самом деле, пересказывать ему историю своей школьной любви. Я забыл, что у нас с тобой разные отчества, но мой знакомый сделал вид, что не заметил.

Он внимательно просмотрел историю болезни и сразу высказал несколько важных для меня умозаключений. Привёл разные примеры. Один пример особенно воодушевил. У них на гемодиализе почти двадцать лет находится женщина, которая руководит поселковым советом и три раза в неделю мотается в областной центр. Я подумал, что обязательно расскажу тебе об этом, чтобы ты не считала, что всё беспросветно. Вон, человек уже целую жизнь на диализе.

Затем он вызвал к себе заведующую отделением гемодиализа. Уже в её кабинете я договорился, чтобы она проконсультировала тебя по телефону. Это была единственная возможность оказать тебе немедленную действенную помощь.

Наверное, ты не привыкла к такому стремительному решению застарелых проблем, и потому услышав, что уже завтра в далёком российском городе с тобой готова разговаривать лучший специалист в своей области, стушевалась.

– Рома, ну что можно узнать по телефону? Врачи здесь ничего понять не могут… – неуверенно возразила ты.

Но как только я пересказал некоторые выводы врача после ознакомления с историей болезни, ты сразу же согласилась. Доктор будто не медицинский документ прочитала, а лично осмотрела тебя.

Всё. Жди.

Перед сеансом связи убедился, что ты на месте, не передумала. Это прибавило мне решимости, и с этим настроением я набрал код на двери в отделение гемодиализа.

Заведующая отделением ждала меня. Попросила ещё раз посмотреть историю болезни и взяла ручку, чтобы записать твоё имя и отчество.

– Как зовут вашу сестру? – деловито поинтересовалась она.

– Антонина Николаевна, – сказал я каким-то чужим голосом от неловкости, что не говорю всей правды.

Антонина Николаевна… Надо же…

Только перед этим визитом я узнал твоё отчество, и мне показалось, что сейчас я говорю о каком-то другом человеке. Для меня ты всегда была только Тоней.

Разблокировал телефон.

После первого же гудка ты ответила. Передав трубку врачу, я достал блокнот и приготовился записывать её рекомендации.

– Здравствуйте, Антонина Николаевна. Что у вас случилось?

Я следил за выражением лица заведующей, слышал твои плохо разбираемые слова и по её движению головой в ответ на обстоятельный рассказ о самочувствии пробовал понять – есть надежда или нет?

– Так. Понятно, – терпеливо дослушав до конца, как бы поставила точку врач. – Скажите, какой у вас рост и вес.

Повторила за тобой и записала на листочке. Я напрягся. Я не верил тому, что услышал. Мы с тобой одного роста? Врач продолжала о чём-то спрашивать, ты ей что-то объясняла, называла какие-то показатели, лекарства. Я записывал, но моя мысль замерла, будто кто-то нажал на кнопку «пауза».

Мы одного роста?!

Тебя консультировали сорок минут, а затем ещё двадцать минут заведующая отделением терпеливо надиктовывала мне, что тебе нужно сейчас сделать и какие лекарства купить, чтобы нормализовать состояние. Я добросовестно всё записывал и даже что-то уточнял, просил разъяснить. При этом чувствовал себя так, будто меня стало двое.

Один сейчас с серьёзным видом взрослого человека конспектирует рекомендации врача, а второй… Он превратился в мальчишку и уже радостно бежит, нет, не бежит, а летит над землёй. Будто его долго держали в заточении, а теперь выпустили на волю. Будто ему разрешили то, что всю жизнь запрещали. Скорей, скорей за ним!

Но я совладал с собой и всё-таки услышал то, что хотел услышать – чем тебе можно сейчас помочь.

При сахарном диабете рекомендуют ставить для забора крови двухтоннельный катетер с антибактериальной манжетой. Что это такое, я не знал, и вообще впервые слышал, но заведующая достала из огромной стопки бумаг на столе буклет с разновидностями таких катетеров, отыскала нужный, вложила между страниц визитку поставщика и протянула мне.

– Позвоните. Скажите, вам нужен катетер на яремную вену.

Я записал. Попрощался и, изображая из себя серьёзного представительного человека, пошёл к выходу, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не побежать.

Неужели мы одного роста?

Во дворе больницы не удержался и снова набрал твой номер.

– Тоня, тебе всё удалось спросить?

– Да. Очень хороший врач. Спасибо тебе, Рома.

– Тонечка, всё у тебя будет хорошо, – переполненный радостными чувствами, твердил я.

– Очень хочется, Рома. Очень хочется! – говорила ты голосом человека, которого обнадёжили, но он боится до конца в это поверить.

– Врач сказала, тебя не нужно мучить операциями, нужно поставить какой-то двухтоннельный катетер, – старался я поддержать твои ожившие надежды. – Они всем больным диабетом такие ставят.

– Я знаю, что это такое. Такой катетер стоит у мужчины здесь на диализе. Рома, это невозможно. Это очень дорогая вещь.

– Тонечка, не думай об этом. Если это нужно тебе, значит, это возможно. Я всё узнаю. Не волнуйся. Не думай ни о чём, кроме своего здоровья.

Я ждал, что ты меня остановишь и снова скажешь что-нибудь про свою семью, у которой нет денег. Но ты ничего подобного не сказала, чем ещё больше воодушевила меня.

Неужели мы одного роста?

Я не мог в это поверить. Я сорок лет жил с мыслью…

Словом можно отравить. А снова вылечить?

Весь следующий день я занимался поиском, оформлением и оплатой катетера. Перевёл тебе деньги на лекарства, которые порекомендовала врач. И весь день со мной происходило что-то странное. Моё письмо, цветы, неожиданная операция, твоя трудная судьба, новость, что мы одного роста, спасительный катетер, твоё отчаяние, консультация врача, мои надежды… Всё это перемешивалось во мне, превращаясь в гремучую смесь, которая чем дальше, тем становилась всё более гремучей.

Когда до конца рабочего дня оставалось два часа, я понял, что не могу больше находиться в редакции. Нервы сдают. Надо отправляться домой.

Но до дома я не доехал.

Может, события последних дней что-то изменили во мне, а может, это было следствием тех отношений, которые между нами установились… Не знаю, как это объяснить, но я проехал мимо своего дома, свернул в переулок и остановил машину, почувствовав, что не могу сейчас вернуться домой, пока не услышу твой голос. Я собирался позвонить тебе позже, но меня будто требовательно взяли за руку: звони!

Достал телефон и, повинуясь неожиданному порыву, набрал твой номер. То, что я услышал, подействовало на меня ошеломляюще.

Ты сказала удивлённым радостным голосом:

– Рома, я только что подумала о тебе. Мне захотелось, чтобы ты позвонил. И ты позвонил… Это удивительно!

Я поплыл. Измучившись от свалившегося на меня напряжения после твоей неожиданной операции, от того, что я узнал о твоей прошлой жизни, от усилий, которые я предпринимал, чтобы помочь тебе, я уже не мог сдерживаться и стал сбивчиво рассказывать, как мне было плохо последние несколько дней. Меня трясло, и я не мог ничего с собой поделать. Я был как больной. Кажется, я здесь, за полторы тысячи километров, чувствовал, что с тобой происходит, чувствовал, что тебе сейчас плохо.

– Мне и правда было очень плохо, – подтвердила ты, и тебя это не удивило.

Я нервно засмеялся.

– У меня с тобой внебрачная энергетическая связь, – пошутил я.

Ты развеселилась и, пропустив мой осторожный намёк, в тон мне ответила:

– Вот это-то меня и пугает. Ты не болей. А то это плохо, когда нас вместе будет трясти. Я не хочу, чтобы моё плохое состояние передавалось тебе.

Я был растроган твоей заботой. На всякий случай ещё переспросил:

– Тебе правда лучше?

– Да, лучше. Остановись. Расслабься. Мне правда уже лучше.

Твой голос звучал так нежно.

– Да, я это чувствую, – прислушавшись к себе, сказал я, не зная, что ещё сказать такого, чтобы продолжить разговор. – Наверное, я и правда могу расслабиться. По твоему голосу чувствую, что можно…

Ты засмеялась:

– Можно, можно.

– Ну, тогда… пока… Выздоравливай… Не теряй оптимизма… Всё у тебя в жизни ещё будет хорошо…

И тут я будто ещё на одну ступеньку стал ближе к тебе. Ты сказала слова, которых ещё не говорила:

– Спасибо, мой родной. И тебе всего хорошего. Отдыхай. Я тебя целую…

Целую… Мне это сейчас сказала та самая Тоня Иванченко.

Я будто почувствовал на щеке прикосновение твоих губ и невольно провёл пальцами по этому месту.

Всё напряжение последних дней растворилось в твоих словах, в твоём нежном голосе, будто и не было ничего. Даже новость, что мы с тобой одного роста, померкла, превратившись в обычную информацию. Меня отпустило.

Зажав телефон в руке, я смотрел невидящим взглядом перед собой и улыбался.

Батюшка Серафим, неужели ты услышал меня?

Из дома я отправил эсэмэску:

«Хотелось бы сидеть у тебя возле кровати и кормить с ложечки. Поправить подушку, рассказать смешную историю, а потом просто смотреть, как ты спишь и улыбаешься во сне».

Ну почему люди не летают? Как бы я хотел сейчас улететь к тебе!

Глава восьмая. Уходи к ней

Этого следовало ожидать. Мне давно уже подавались знаки, но ослеплённый чувствами к тебе, я не обращал на них внимания. Наверное, поэтому всё произошло для меня неожиданно.

В тот день мы собрались с Леной на фитнес. Я пришёл с работы пораньше и увидел её чем-то подавленной. Высокая стройная Лена будто ссутулилась. Глаза у неё были красные и припухшие. Было видно, что она плакала.

– Пойдём на фитнес? – спросил я, насторожившись.

– Я не пойду, – ответила Лена.

Мне подумалось, что она поссорилась с дочерью. У Лизы ещё не закончился переходной возраст, и она частенько нам дерзила. Но Лиза весело бегала из комнаты в комнату. Значит, не Лиза. Тогда в чём дело?

– Что-то случилось?

– Нет, – ответила Лена, пряча глаза. – Просто плохое настроение.

Я не стал допытываться, но тут же прошёл в кабинет, открыл ящик стола и просмотрел свои бумаги, которые касались тебя. Всё в порядке. Бросился к компьютеру. Так и есть! Нет пароля. Память мобильника была переполнена эсэмэсками к тебе, и я два дня назад перенёс их в компьютер.

Пожурив себя за легкомысленность, я поставил пароль. У меня даже мысли не возникло, что Лена может без разрешения прочитать то, что ей не предназначается. Но всё-таки появилось нехорошее чувство.

Ладно. Я ведь не делаю ничего дурного.

На фитнес я ушёл один. Вернулся поздно. С дороги позвонил тебе. Мы хорошо поговорили, и дома я сразу же сел записывать для тебя на новенький плейер песни советских ВИА, которые звучали в пору нашей юности.

Где-то в двенадцатом часу ночи ко мне в кабинет заглянула Лена. В белой короткой ночнушке, лицо серьёзное и расстроенное.

– Ты не мог бы перебраться спать в кабинет? – спросила она, глядя куда-то в сторону.

– Почему?

– Ты сам знаешь почему.

Я насторожился.

– Не знаю. Зайди. Давай поговорим…

Лена прошла в кабинет и села на диван.

– Что случилось?

– Ты нашёл свою первую любовь. Ты давно её искал. Теперь, я думаю, ты должен изменить свою жизнь и совершить мужской поступок…

– Какой поступок?

– Уйти к ней. Взять на себя заботу о ней. Ты ведь и сам этого хочешь?

Так вот в чём дело…

– Ты понимаешь, что твои сообщения к ней – это провокация? – уверенно сказала Лена, расценив заминку с моей стороны как признание вины.

– Почему провокация?

– Ты пишешь ей такие слова… Ты понимаешь, что можешь разбить ей жизнь?

Сомнений больше не было: Лена прочитала мои эсэмэски.

Лена нервно помолчала, а потом воскликнула:

– Неужели она стала тебе нужнее, чем я? Это ведь просто первая любовь. Это было и прошло. Давным-давно. Ты себе всё выдумал, а теперь мучаешь меня и себя. Да и Тоню тоже.

– Что тебе не нравится? – спросил я, всё ещё не придя в себя.

– Что не нравится? – переспросила Лена с угрожающим недоумением. – А что мне здесь должно нравиться? Тебе было бы приятно узнать, что я влюбилась в своего бывшего одноклассника и тайком переписываюсь с ним?

– Но этого нет.

– А ты представь.

– Я не хочу думать о том, чего нет.

Маленькая заминка, и Лена снова пошла на приступ.

– Я позвоню твоей Иванченко и скажу, что жена всё знает, и чтобы она отстала от тебя.

Нет, не действует… Лена попыталась сменить тактику.

– Ты представляешь, что произойдёт, если её муж прочитает твои эсэмэски? Ты что, хочешь разрушить их семью? Ты вообще видел, как она сейчас выглядит?

Да, я видел в «Одноклассниках» твою фотографию с сыном на даче у родителей. Ты заметно повзрослела. Но всё такая же красивая. Та самая Тоня, которую я любил. Я видел и другие твои фотографии. На них ты не так хорошо выглядишь, и я уже понимал – почему. Но для меня это не важно. Я ведь помню, какой ты была. И я не хочу разбивать твою семью. Я хочу любить тебя. Просто любить. Хочу заботиться о тебе, поддерживать тебя, разговаривать с тобой. Разве это предосудительно? Как это объяснить? Да ещё своей жене…

А Лена всё говорила и говорила, подстёгиваемая моим молчанием.

Я почувствовал себя мальчишкой, которого мама уличила в неблаговидном поступке и теперь проводит с ним воспитательную беседу. Но меня не просто воспитывали. Ко мне забрались в голову и там порылись, будто в кармане пиджака. Достали то, что я так бережно хранил втайне от посторонних глаз и продемонстрировали мне как свидетельство моей испорченности. Как унизительно!

Волна негодования захлестнула меня.

– Ты хочешь, чтобы я почувствовал себя виноватым? —

с трудом сдерживаясь, сказал я. – Но я не чувствую себя виноватым. Я не делаю ничего плохого.

– Ну конечно…

Эта реплика Лены стала последней каплей.

– Скажи, зачем тебе это было надо? Зачем ты (хотелось сказать «роешься», но я сдержался) смотришь мои бумаги, открываешь мой компьютер? – невольно повысил я голос.

– А почему не посмотреть? Всё лежит открыто…

– Это не объяснение.

– Хотелось получить ответы на некоторые вопросы.

– Получила?

– Получила. Теперь я знаю, что ты любишь другую женщину.

Мне стало жалко Лену. Я помолчал, подбирая слова,

и уже спокойно произнёс:

– Лена, это тебя никак не касается. Ничем тебе не угрожает. Я никуда не собираюсь уходить.

– Тогда я уйду. Я увольняюсь с твоей работы и буду искать себе другую работу. Сниму квартиру и перееду туда.

Видя настрой Лены, я не стал её переубеждать, но всё-таки попытался что-то объяснить:

– Лена, если бы ты не… поторопилась, я бы и сам тебе через какое-то время всё рассказал. Но мне нужно сначала самому во всём разобраться. Как я могу тебе что-то объяснить, если я и сам многого не понимаю?

– Теперь ей будешь всё объяснять.

– Да что объяснять! Я же тебе рассказывал, что… (хотел сказать Тоня, но понял, что сейчас это всё равно, что махать красной тряпкой) человек уже несколько месяцев лежит в больнице. Сахарный диабет, отказали почки. Да ещё ребёнок с такой сложной формой ДЦП… Ты всегда была такой мудрой…

– Больше я не хочу никакой мудрости. Раз она для тебя так важна…

– Да, Лена, она для меня очень значимый человек…

Эти слова будто обожгли Лену. Она порывисто встала

с дивана и когда уже была в дверях, я спросил её вдогонку:

– Так мне перебираться в кабинет?

Лена заколебалась.

– Я не знаю…

– Давай я хотя бы сегодня ещё переночую в спальне, а завтра уже решим.

– Хорошо, – сказала Лена, видимо, на самом деле не зная, что делать.

Я остался в кабинете один.

Тоня, я не собирался тебе рассказывать об этом. Я и сейчас не уверен, что правильно делаю. Не рассказывают одной женщине про другую. Но так получилось, что в моей жизни теперь две женщины. И я люблю обеих. Наверное, это трудно понять. Да я и сам до недавнего времени в подобное не верил. Но отрицать это уже невозможно.

Когда-то Хемингуэй написал про своего героя: «И если ему не повезёт, то он будет любить обеих». Я люблю тебя. Я люблю Лену. Тем не менее я не считаю, что мне не повезло. Может быть, даже наоборот.

Когда я нашёл тебя, всё в моей жизни изменилось. Изменился не только я сам, не только мир вокруг меня, но и мои отношения с женой. Извини, что я говорю об этом, но мне кажется, что моя любовь к тебе будто вдохнула вторую жизнь и в мою любовь к Лене. Как это объяснить? Не знаю. Но чувствую, что это взаимосвязано.

Я радовался, что у меня теперь есть ты и есть Лена. Моей жизни будто чего-то не хватало, а теперь она стала полноценной. Что удивительно, пока Лена ничего не знала про мои смс к тебе, а только лицезрела мой счастливый вид, это счастье доставалось и ей. Причём в размерах гораздо больше прежних. Мне хотелось делиться с Леной своей радостью, хотелось обнимать её, улыбаться, говорить ласковые слова.

Но… это её не обрадовало. Напротив, насторожило. Даже испугало. Из-за чего столько радости? Вроде нет видимого повода.

Ну а дальше ты уже знаешь…

Моя любовь к тебе стала для Лены главным доказательством моей вины.

А в чём моя вина?

Я ведь не машина. Я не могу включать и выключать свои чувства, когда захочется. И когда они включаются сами – разве я виноват? Могу ли я себя остановить? Могу ли запретить себе любить под тем предлогом, что женат, что у меня есть ответственность перед женой… Ведь я не отказываюсь от ответственности. И ничего аморального при этом не совершаю. Разве любовь вообще может быть аморальной? А со мной разговаривают так, будто чувства к другой женщине в то время, когда у меня есть жена – это аморально.

Я не заставлял Лену открывать мой компьютер и читать смс, адресованные тебе. Зачем она это сделала? Хотела узнать правду? Какую правду? Что всё хорошо, что никакая Тоня Иванченко в её жизнь не вмешается, не разобьёт? Неужели Лена даже на мгновение не задумалась о том, что может прочитать в моих записях и смс нечто такое, что лишит её равновесия?

И что теперь ей делать? Что мне теперь делать?

Эта история должна была остаться моей тайной, но всё вышло не так, как мне хотелось. И теперь приходится во всём тебе признаваться. Это нелегко. Ведь женщины всегда требуют выбрать: либо я, либо она. А я выбрать не могу.

Но и врать не хочу.

* * *

Следующий день прошёл в пасмурном настроении. Теперь не только Лена, но и я чувствовал себя подавленным. Радость, что ты где-то есть и что я могу тебя любить и разговаривать с тобой, куда-то ушла.

В тот день мне даже не захотелось звонить тебе, и я просто послал смс.

Вечером решил поговорить с Леной.

Когда я пришёл с работы, Лена была одна. Лиза ушла гулять. Воспользовавшись этим, я переоделся и зашёл в гостиную, где Лена на диване обложилась газетами про работу. Сел рядом на кресло. Лена отложила газету и испытующе посмотрела на меня.

– Лена, я хочу тебе кое-что сказать… Ну, во-первых, дай мне комплект белья. Я переберусь в кабинет.

Хотел добавить «как ты хотела», но не стал её дразнить. К тому же вдруг Лена скажет, что передумала и не настаивает на этом. А я уже твёрдо решил спать в кабинете. Я знал, что не стану разрывать наших с тобой отношений, и в этой непростой ситуации мне хотелось чувствовать себя свободным. Затем произнёс следующее:

– Лена, я ещё раз хочу сказать, эта история не имеет к тебе никакого отношения, вы как две параллельные прямые, которые никогда не пересекаются.

Лена не дослушала и резко сказала:

– Ты меня предал. Ты объяснялся в любви другой женщине.

– Это моё прошлое, это отношения с моим прошлым, – терпеливо ответил я. – Ничего менять в своей жизни я не собираюсь. Я люблю тебя. Я жил с тобой и хочу в будущем жить с тобой…

Лена молчала.

Я подождал немного, затем встал и хотел уйти, но тут Лена отозвалась:

– Если так, то подойди ко мне.

Я подошёл, не зная, что она хочет. Лена протянула ко мне руки, я сел рядом, и мы обнялись. Ничего говорить больше не хотелось. Лена тоже молчала. Потом я встал и пошёл в ванную. Через некоторое время увидел в кабинете стопку чистого белья.

Обстановка немного разрядилась, и Лена даже спросила:

– Есть будешь?

Прогресс! Последние два дня меня вообще не кормили.

Глава девятая. Верить или не верить?

Я надеялся, что после нашего последнего разговора с Леной всё нормализуется. Ну, не то, чтобы станет по-прежнему, но мы хотя бы перестанем мучить друг друга. Я понимал, что Лена ждёт от меня каких-то внятных объяснений. Но сказать мне было нечего, и я тянул время, надеясь, что всё само собой образуется.

Но образовалось совсем не то, на что я рассчитывал.

В день выпуска газеты в редакции назначается дежурный редактор. Он следит за вёрсткой газеты и готовит её к печати в типографии. Лена работала у меня корреспондентом и сейчас была её очередь дежурить. За несколько дней я напомнил об этом.

Мы завтракали.

– Ты на этой неделе дежуришь, – сказал я, нарушив напряжённое молчание.

Лена отреагировала нервно и категорично.

– Я не буду дежурить. Я вообще больше не приду в редакцию.

– Почему?

– А ты не знаешь, почему?

– Нет.

– В редакции, наверное, все уже знают про твою историю. Я не хочу, чтобы на меня смотрели как на женщину, муж которой связался с другой женщиной. Ты будешь крутить шашни со своей бывшей одноклассницей, а мне, значит, делать вид, что ничего не происходит?

Слово «шашни» меня покоробило, но я сдержался.

– Никто ничего не знает.

– Откуда же тогда я про это знаю?

– Про что?

– Про то, что все знают?

– Не знаю, откуда ты это знаешь. Тебе неоткуда это узнать, – сказал я, стараясь придать голосу твёрдость, но в то же время почувствовал в словах Лены какую-то опасность. —

Я никому ничего не рассказываю.

– Даже Нине?

Лена задала вопрос с вызывающим спокойствием.

Я запнулся. Нина Приватковская действительно уже многое знала. Она, конечно, болтушка, но она не могла разболтать мою тайну. Я не стал сознаваться.

– Даже Нине.

– Откуда же тогда Марина Фадеева об этом знает? – выложила Лена свой последний аргумент и многозначительно добавила: – Откуда она знает, что это твоя одноклассница? Что нет её прекрасней…

Услышав название моего письма-повести к тебе, я на мгновение растерялся.

Нина и Марина, которая была в газете моим непосредственным замом по информационной работе, дружили. Подруги и не такими тайнами делятся, а тут…

Мне ничего не оставалось, как пожать плечами.

Но услышанное встревожило.

Захотелось тут же выяснить обстоятельства получения этой компрометирующей информации, но тогда бы Лена заподозрила, что я действительно что-то рассказал Нине. «Нет, ни слова». Я молча собрался и так же молча ушёл на работу. На лице ещё какое-то время удерживал выражение безразличия к услышанному, но в редакцию уже ехал, весь поглощённый этой мыслью: а вдруг?

Вдруг Нина и в самом деле рассказала? Я даже мысли не допускал, что моя личная история может стать предметом всеобщего обсуждения. Но теперь засомневался. К тому же одно дело, когда обсуждают тебя, тем более, что ты сам дал повод, а другое – когда сплетничают про твоего близкого человека, про твою жену.

Эта мысль настолько овладела мной, что как только я зашёл в свой кабинет, первым делом вызвал Нину. Ничего не подозревая, она с улыбкой зашла ко мне. Не обратив внимания на её игривое настроение, я тут же тоном человека, которого предали, напрямую спросил её:

– Нина, зачем ты рассказала про Тоню? Я же тебя просил.

Нина замерла и изобразила крайнее удивление.

– Я никому не рассказывала…

– Откуда же Лена знает то, что знаешь только ты?

Нина чуть повернула голову в сторону, будто прислушиваясь, и улыбка сползла с её лица.

– Я никому не рассказывала.

Я в упор пристально и хмуро смотрел на Нину. Мне хотелось поймать её реакцию. Но Нина не отвела взгляда.

Впрочем, что это я… Прямо следователь.

Даже если и рассказала, я всё равно не могу переложить на неё вину за то, что поставил Лену в унизительное положение. В этом виноват только я один. Не надо было никому доверять свою тайну. Даже Нине. Мало ли на что я надеялся и о чём её предупреждал. А она вот взяла и рассказала.

– Всё. Свободна, – холодно попрощался я с Ниной и взялся за документы, давая понять, что разговор окончен.

Нина молча вышла.

Стало неприятно и одиноко. Так бывает, когда друг тебя обманул. А ты его уличил. Был друг, и вот уже нет друга. Вспомнился Вадим Швецов. Что ж это мне так не везёт с друзьями?

Через пятнадцать минут Нина сама зашла ко мне в кабинет. Её лицо было растеряно и без обычной маски уверенности в себе. Она остановилась возле стола, и в глазах я увидел мучительную попытку что-то объяснить.

– Рома, я клянусь, я никому не рассказывала. Если только ты сам кому-то…

За очками блеснули слёзы, и лицо Нины приняло выражение человека, которого несправедливо обидели.

– Я понимаю, что ты мне не веришь. Но я ни в чём не виновата.

Я посмотрел долгим изучающим взглядом. На лице Нины замерло страдальческое выражение отчаяния.

«Может, и не Нина… Тогда кто?»

Я подумал, что Лена могла сама это вычитать в моём послании к тебе. Ведь оно тоже, как и мои эсэмэски, было в свободном доступе. И теперь воспользовалась этим, зная, что мы с Ниной иногда по-дружески делимся своими секретами. Нет, этого не может быть.

Отбросил эту мысль, но на душе потяжелело.

– Хорошо. Иди. Верю, – сухо сказал я Нине, всё ещё не определившись с выводами.

Кто говорит правду? Кто врёт?

Появилось пугающее чувство, будто меня засасывает в неведомую трясину. Ещё вчера я чувствовал себя во всём правым. А теперь везде виноват.

Вышел из редакции. Захотелось пройтись, успокоиться.

И до этого голова полнилась только чёрными мыслями, а тут мысли стали ещё чернее.

«Уехать бы куда-нибудь, – с тоской подумал я, чувствуя себя так, будто вокруг меня расставляют невидимые капканы. – И не видеть ни Лены, ни Нины. Вообще никого».

Даже с тобой в это время говорить не хотелось.

Настроение на весь день было испорчено. Мне подумалось, что если бы Лена сейчас предложила развестись, то я бы сразу согласился.

Вечером после работы я сразу же заперся у себя в кабинете. Спустя полчаса Лена ткнулась ко мне. Опустилась и поднялась золотистая ручка и дёрнулась зажатая замком дверь. Я хотел сделать вид, что сплю и ничего не слышу, но потом вышел к ней в спальню. Лена попросила прикрыть дверь, потому что в прихожей возле зеркала крутилась дочь, и сказала:

– Я хочу извиниться за всё, что тебе наговорила за последнюю неделю.

– За что именно?

– Ну, за всё…

Лена подошла ко мне, обняла и сказала:

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – ответил я и тоже обнял её.

– Я поеду в редакцию. Я буду дежурить.

– Хорошо.

Я гладил Лену по спине, но ничего не чувствовал.

* * *

Утром я зашёл на кухню с готовым решением.

Лена стояла возле плиты и возилась с кастрюлями. События последних дней подействовали на неё не лучшим образом. Лена выглядела растерянной. Вспомнив, как она все эти дни испытывала меня на прочность, мной на мгновение овладело торжество, но я тут же его подавил, уловив в глазах Лены безысходность. Хотел сразу же сказать о своём намерении, но испуг, застывший на лице жены, и тёмные круги под глазами остановили меня.

Захотелось её ободрить.

Мы поздоровались, обменялись несколькими незначительными фразами, а когда Лена пошла к холодильнику, я встал у неё на пути и попытался обнять. Лена упёрлась в меня руками, но не очень решительно.

– Не надо. Будем друзьями.

– Я тебя люблю, – сказал я.

– Ты любишь другую женщину…

Я промолчал. Это тоже было правдой.

– Я… тебя… люблю, – мягко, твёрдо, с расстановкой повторил я.

– Так не бывает, – возразила Лена.

Я хотел сказать, что бывает, вот видишь… Но только вздохнул.

Повисла напряжённая пауза.

Эта двусмысленная ситуация в семье измучила меня. Всё, что раньше было понятно, объяснимо и предсказуемо превратилось в сплошной знак вопроса. На меня давило угнетённое состояние Лены, давила собственная растерянность и чувство вины, которое поневоле возникало при виде страдальческого выражения лица Лены. А тут ещё Нина…

Это мешало мне думать о тебе. Мешало любить тебя. Мешало радоваться.

А радоваться очень хотелось.

Наверное, в этом не следовало бы признаваться, но я чувствовал, как последнее время во мне растёт ожесточение против всего, что разделяет меня с тобой. Растёт ожесточение против Лены.

Мысли который день бегали по кругу, всё больше соскальзывая во внутренние диалоги, где я, кажется, уже не столько пытался что-то объяснить Лене, сколько оправдаться.

А в чём мне оправдываться?

Вчера я понял, что если дальше так дело пойдёт, то я Лену просто возненавижу. Нет, так продолжаться не может.

Мы постояли немного, Лена села на диван.

– Я хочу поехать в Киев, – произнёс я.

– Зачем?

– Я хочу побыть один.

– Хочешь быть ближе к ней?

Лена сидела грустная.

«Ну, зачем, зачем ты забралась в мой компьютер!» – хотелось воскликнуть.

Но сказал другое:

– Я люблю тебя.

Сел рядом, прижал её голову к себе и поцеловал.

Лена не сопротивлялась.

Мне было трудно смотреть на покрасневшие заплаканные глаза жены, но ничего изменить я уже не мог.