Читать онлайн По субботам в полдень. Ее злость. Его несдержанность. И встречи, которые их изменили бесплатно
![По субботам в полдень. Ее злость. Его несдержанность. И встречи, которые их изменили](/pics/b/124088/124088.jpg)
Элфи
Надеюсь, никто из взрослых не найдет меня. Я применил заклятие невидимости, чтобы спрятаться под столом, но боюсь, его действие скоро закончится. Иногда, когда заклинания получаются плохо, они длятся недолго. Нужно вести себя тихо, потому что даже если вы невидимы, вас могут услышать. Миссис Янг говорит: «сиди тихо, как мышка», но мама и папа рассказывали, что, когда в их спальню забралась мышка, она носилась повсюду и так шумела и скреблась, что родители не могли заснуть. Поэтому не думаю, что на самом деле мышки тихие. Я буду тише мыши и попытаюсь не шевелиться. Но иногда руки и ноги двигаются сами по себе, без моего желания. Мама и папа хмурятся, когда это происходит, но я не знаю, как их остановить.
Здесь очень темно, как в моей спальне. Ненавижу ложиться спать, потому что мне приходится бросать игры. Я боюсь темноты, потому что грабитель может вломиться в дом и похитить меня.
Будь у меня ночник-камушек, все было бы не так плохо. Мне нравится смотреть на цвета – они сменяют друг друга и мне не так страшно. Ночник светится то красным, то фиолетовым, то синим, то зеленым, то желтым и оранжевым, а потом снова загорается красным, и это повторяется снова и снова, что хорошо, потому что я знаю, какой цвет будет следующим. И мне нравится это знать.
Эмили
Честно говоря, я ожидала совсем не этого. Я представляла поникшие головы, сжатые кулаки, грубые слова, произнесенные сквозь стиснутые зубы. А вместо этого старик решает кроссворд, какая-то женщина вяжет крючком, судя по всему, чехол для телефона. Еще двое мужчин среднего возраста весело болтают о великолепном пирожном-павлине, которое они увидели на этой неделе в программе «Лучший пекарь». Я проверяю адрес на письме, засунутом в карман пальто. Занятие по управлению гневом? Больше похоже на день игр в обветшалом общественном клубе.
Какая ирония.
Наверное, создается впечатление, что здесь мне и место – где справляются с гневом: у меня выбрита голова, на мне толстовка, я жую жвачку, как наглый подросток. Кажется, будто бы я пришла по адресу. Но меня здесь быть не должно. Это смешно, я же не сделала ничего плохого.
Чтобы избежать всяких вежливых разговоров с людьми, которых вижу впервые в жизни, я направляюсь к простому столу в углу. Позади него, в стене, виднеется вмятина, и мне становится любопытно, оставил ее сердитый кулак или брошенная кружка. Возможно, будет не так уж скучно.
Я делаю себе кофе, насыпаю в него сахар и открываю крышку банки с печеньем. Выбор небольшой. Несколько дижестивов[1], огромное количество Rich Tea, самого простого печенья в мире, и два шоколадных бурбона. Выбирать не из чего. Я беру бурбон, опускаю его в кофе и, супер, теряю большую часть его, когда он размокает и падает на дно кружки. Что мне нужно, так это сэндвич с беконом – нечто достаточно существенное, чтобы впитать лишний алкоголь, циркулирующий сейчас в моих венах. Но нищие не выбирают.
Я опускаю взгляд, чтобы убедиться, что джинсы не задрались неприлично высоко, открывая взгляду носки, и замечаю пару маленьких ботинок, торчащих из-под стола. Они светло-голубые с аппликацией динозавров по бокам. Присев на корточки, я поднимаю скатерть и встречаюсь взглядом с маленьким мальчиком. Он смешно хмурится.
– Привет, ты там в порядке?
Мальчик, которому явно не больше пяти, внимательно смотрит на меня, словно бы читая слова на странице, но ничего не говорит. Потом он прячет лицо в коленях и закрывает голову руками. Я просто пытаюсь быть вежливой. Мое лицо же не настолько отталкивающее? Я осматриваю комнату, пытаясь понять, с кем из этих людей он пришел. Но если только они не забыли о существовании своего ребенка, похоже, его близких здесь нет. Поэтому я снова пытаюсь заговорить с ним:
– Пойдем поищем твоих маму и папу?
Мальчик осторожно открывает один глаз и смотрит на меня, а потом качает головой. Зная только одну стратегию успешного общения с детьми, я беру со стола коробку печенья и предлагаю ему:
– Хочешь?
Ребенок смотрит на меня с подозрением, а потом изучает варианты, прежде чем взять последний бурбон.
– Отличный выбор. Давай, бери еще, если хочешь.
Мальчик смотрит на меня, словно подозревает подвох, а потом медленно тянет руку к печенью-дижестиву. Я не могу оставить его сидеть здесь одного, так что не спешу присоединиться к взрослым. Вместо этого я забираюсь под стол и усаживаюсь рядом с ним. Тесное темное место оказывается неожиданно приятным, словно бы я вернулась в утробу матери. Возможно, никто не заметит, если все занятие я проведу здесь.
Какое-то время мы просто поедаем свою сладкую добычу. Ребенок периодически поглядывает на меня, но не говорит ни слова. Я все равно не знаю, о чем любят болтать дети, поэтому я рада помолчать. И тут внезапно раздается хлопок двери и запыхавшийся мужской голос, в котором сквозит паника:
– Элфи? Элфи, ты здесь? Кто-нибудь видел маленького мальчика?
Я вылезаю из-под стола и встаю.
– Он здесь.
К нам подбегают мужчина и женщина. Такое впечатление, что они только что сбежали со страниц журнала Tatler[2]: он в шерстяном полупальто, она в макинтоше от Burberry. Им явно здесь не место.
– Где он? – мужчина обвиняюще смотрит на меня, словно я только притворяюсь, что нашла его сына, желая сыграть с ним какую-нибудь злую шутку.
– Он под столом.
Явно лишенный всяких манер (наверное, не все можно купить за деньги), мужчина чуть ли не отпихивает меня в сторону. А потом наклоняется, хватает мальчика за руку и вытаскивает из-под стола. Женщина смотрит на это без какого-либо выражения на лице. Судя по всему, ее не удивляет несносное поведение мужа.
– О чем ты думал, сбегая вот так? Мы страшно волновались за тебя! Ты это понимаешь, Элфи? Мы были в ужасе. С тобой могло произойти все что угодно.
Мужчина смотрит на меня так, словно больше всего он боялся, как бы его сына не нашел кто-нибудь вроде меня.
Мальчик складывает руки на груди и отворачивается от отца.
– Вы с мамой кричали.
– Мы не кричали. К тому же это не повод. Ты же знаешь, что ты всегда должен быть у нас на глазах.
Элфи сердито глядит на своего папу, а потом засовывает в рот печенье-дижестив. Это явно поступок бунтаря.
– Отдай мне это, – мужчина выхватывает остаток печенья из руки мальчика и кидает в мусорное ведро у края стола. Оказывается, это было весьма неразумно.
Да уж, такое впечатление, что кто-то нажал на переключатель. Тихий маленький мальчик начинает орать невообразимо громко для своих размеров и бьет отца по ноге, словно тот боксерская груша.
Отец прижимает руки сына к телу.
– Элфи, успокойся. Нельзя здесь кричать.
– Пошли, Джейк. Давай просто уведем его отсюда, – тихо говорит женщина. – Все смотрят на нас.
Мужчина оглядывает круг из стульев, потом смотрит на меня и поворачивается к жене.
– Это что, моя вина?
Мальчик отказывается идти сам, поэтому отцу приходится тащить его. Ноги ребенка волочатся по полу. Отец выводит его за дверь, и женщина спешит следом, не отрывая взгляда от своих дорогих кожаных ботинок.
После их ухода в комнате появляется мужчина с папкой. Судя по его авторитетному виду, он руководитель группы. Его волосы скручены в дреды, а одежда словно бы принадлежит кому-то на два размера больше. Я беру кофе, теперь ужасно холодный и приправленный кусочками бурбона, и присоединяюсь к кругу. Вижу три пустых стула и сажусь на тот, что посередине.
Пожилой джентльмен, отгадывавший кроссворд, откладывает его в сторону, наклоняется над пустым сиденьем и протягивает мне руку.
– Меня зовут Билл. Добро пожаловать в группу, – говорит он, и его глаза излучают такую доброту, что вряд ли он вообще способен нагрубить кому-либо.
– Спасибо, – я пожимаю его руку. Этот жест всегда кажется мне неловким, словно он принадлежит ушедшей эпохе. Повисает пауза, во время которой он не отворачивается. Мужчина явно ждет, когда я что-нибудь скажу, но я не знаю, чего он хочет.
– А вас?
– Ой, простите. Меня зовут Эмили.
Пожилой мужчина кивает, игриво вскидывая брови, отчего его лицо кажется моложе.
– О, мою внучку зовут Эмили. Но надеюсь, что вы на нее не похожи. Честно говоря, она как заноза в заднице, – он смеется, и я неловко улыбаюсь, опуская взгляд в надежде закончить разговор. – Ну, очень мило, что вы здесь, Эмили.
Подняв глаза, чтобы поблагодарить за комплимент, я замечаю, что кто-то наблюдает за мной с другого конца комнаты. Это женщина лет сорока. Она сжимает в руках сумку-подделку под Prada, а на ногах у нее блестящие лакированные черные туфли. Женщина нагло смотрит на меня свысока. Подобные дамы всегда так делают. К несчастью для нее, мастер из недорогой парикмахерской выбрал дешевый оттенок рыжего, а ее наманикюренные ногти слишком длинные. Как бы она ни пыталась это скрыть, очевидно, что она из той же части города, что и я. В действительности, она очень похожа на мою маму, поэтому нравится мне еще меньше.
– Всем добрый день, – руководитель группы улыбается идеальной белозубой улыбкой, контрастирующей с его короткой черной бородой.
– Добрый день, – отвечает группа, словно класс в школе.
– Прежде чем мы начнем сегодняшнюю встречу, я хочу поприветствовать пару новых членов нашей группы. Они будут с нами до конца семестра и, конечно же, дольше, если захотят.
Нет, спасибо, я скорее повторю за Ароном Ралстоном[3] и проведу 127 часов с рукой, зажатой валуном.
К моему смущению, мужчина показывает на меня, и все головы поворачиваются в моем направлении. Потом он осматривается, словно кого-то ищет. И тут в комнату заходит папа мальчика и поднимает руки, извиняясь.
– Простите, что опоздал, – шепчет он, проходя через центр круга. К несчастью, единственные свободные места остались рядом со мной. Отец мальчика снимает дорогое пальто, вешает его на спинку стула и присаживается. Я отодвигаюсь от него. Скрипнувший стул выдает меня.
– Ничего страшного, Джейк. Там есть чай и кофе, если хотите. Возможно, вам повезет, и вы найдете там и печенье, хотя эти обжоры могли уже все съесть. В любом случае, давайте все вместе поприветствуем Эмили и Джейка.
– Привет, – хором отвечает группа.
Мое лицо краснеет, и я сползаю вниз по спинке стула. Такое впечатление, что это мой первый день в средней школе. Вот я захожу в класс, переживая, достаточно ли высокие каблуки у моих туфель, правильной ли длины юбка. Обхватив себя руками, пытаюсь скрыть прореху в купленном в секонд-хенде блейзере.
Я ничего не говорю, но словно бы прошу их перестать смотреть на меня, едва шевеля губами, а потом опускаю взгляд на руки. Кожа вокруг ногтей сухая и воспаленная.
Джейк проводит рукой по блестящим здоровым волосам.
– Приятно со всеми познакомиться.
– Не волнуйтесь, я не стану пока что просить вас рассказать о себе, но хотел просто представить вас в группе. Кстати, меня зовут Сэм.
У Сэма идеальная улыбка для человека, чья работа связана с успокоением от природы раздражительных людей. Она теплая и поднимающая дух. Я гадаю, появилась ли она у него со временем, репетировал ли он ее перед зеркалом, или Сэм просто один из этих действующих на нервы вечно счастливых людей, которые видят положительное во всем. Потеряли работу? Это великолепный шанс следовать за своей мечтой! Украли машину? Подумайте о плюсах для здоровья! Сама я такое никогда не понимала. Мой психолог однажды предположила, что мой «жизненный опыт» – какое отличное понятие – испортил мой взгляд на мир, но я в этом не уверена. Просто я реалист. По статистике большинство браков заканчиваются разводом.
Именно это и произошло, когда моя приемная мама сообщила мне, что у нее последняя стадия рака. Мое сердце было разбито, но в то же время я почувствовала знакомую неизбежность. Конечно, единственный взрослый, который когда-либо заботился обо мне, должен был покинуть меня.
И тут до меня доходит, что, сидя здесь и видя эту улыбку Сэма, мне хочется сделать его чучело и всю ночь тыкать в него булавками.
Возможно, я все-таки в правильном месте.
Сэм достает треугольник и ударяет по нему. Члены группы сразу же закрывают глаза, опускают голову и складывают руки словно бы в молитве. Не знаю, обманывают ли меня уши, но мне кажется, что все они издают какое-то тихое гудение. Они в нескольких шагах от того, чтобы встать на пол и сделать собаку мордой вниз.
Через какое-то время Сэм снова бьет по треугольнику, и все поднимают глаза, словно бы освобождаясь от гипноза.
– Теперь, когда вы сосредоточились и открылись как ментально, так и эмоционально, мы начнем. Пожалуйста, поприветствуйте человека, сидящего рядом с вами. Давайте покажем новичкам, как это делать. Хизер, Шэрон, вы не против продемонстрировать приветствие?
Мисс Надменность, та, что глазела на меня, садится на стуле прямее, явно наслаждаясь главной ролью на сцене.
– Конечно нет.
– Спасибо, Шэрон.
Ее партнерша, скромного вида женщина с черными волосами, похожими на сахарную вату, выглядит менее уверенной. Она вертит головой, словно надеется, что в этой комнате есть другой человек по имени Хизер. Опустив плечи и вроде как смирившись с тем, что это не так, она берет партнершу за протянутые руки.
Шэрон, предсказуемо, начинает говорить первой, театрально объявляя:
– Обещаю слушать, не осуждая, и быть честной с собой и с тобой.
Хизер повторяет ту же фразу тихим голосом, а потом они отпускают руки.
После этого, как ни мучительно, нам всем приходится повторить за ними. Джейк вытирает ладони о джинсы, поворачивается ко мне и протягивает руки. Я сижу на своих.
– Послушайте, – произносит он сквозь сжатые зубы. – Мне тоже не в радость это делать, но у нас нет выбора. За нами наблюдает Сэм.
Я бросаю взгляд на Сэма, и он отворачивается, притворяясь, что не заметил мой бунт. Бедняга, ему будет со мной нелегко.
Джейк, видимо, решает, что я не стану браться за его руки в этом тысячелетии, и опускает свои, а потом говорит достаточно громко, чтобы услышал Сэм:
– Обещаю слушать, не осуждая, и быть честным с собой и тобой.
Я пожевываю кожу вокруг ногтя на большом пальце.
– То же самое.
– Так ладно, все, – говорит Сэм. – Отлично. Сегодня мы в парах обсуждаем основные триггеры. То, что провоцирует ваш гнев. Это не обязательно что-то значительное – просто то, что действительно вас раздражает. Попробуйте составить список, а потом поделиться им с группой. Потому что помните, что… – и тут вся группа присоединяется к нему, – только лучше поняв себя, мы можем излечиться.
Сэм машет руками, словно священник во время проповеди, и группа отвечает синхронным кивком. Я словно бы случайно зашла на собрание какого-то культа.
– Хотите быть первой? – Джейк протягивает ручку и бумагу, которые нам дали.
Я забираю их и пишу, произнося вслух:
– Мой основной триггер – необходимость сидеть на занятиях, где мне вообще, черт возьми, не место, обсуждая проблемы с гневом, которых у меня нет.
Джейк вскидывает брови:
– Уверены, что у вас нет проблем с гневом?
Он смеется, и на его лице появляется самодовольное выражение.
Моя улыбка сообщает ему, что мне не смешно.
– Я-то уверена. А вот у вас… – я замолкаю и позволяю ему заполнить паузу.
– Что?
– Ну, очевидно же, почему вы здесь.
– Что вы этим хотите сказать?
Я прикусываю язык. Не думаю, что препирательства на занятиях, куда меня отправили, чтобы научиться контролировать такое поведение, пойдут мне на пользу.
– Ничего. Не имеет значения.
– Ну уж нет, говорите. Скажите, почему я здесь. Мне очень интересно.
Высокомерный идиот.
– Ну, если вам хочется знать, я видела, как вы были грубы со своим маленьким сыном. Не удивительно, что он сбежал. Ваша жена была тоже в ужасе. Не нужно быть гением, да?
Джейк громко выдыхает, опустив подбородок, словно бык, готовящийся к атаке.
– Я не был груб с сыном. Думаете, вы все знаете обо мне, потому что видели одно происшествие? Вы понятия не имеете.
Я засовываю руки в карманы.
– Сами спросили.
– Так что насчет вас тогда, маленькая мисс Совершенство? У вас нет проблем с гневом, так почему вы здесь? Дайте угадаю. Заблудились по пути на занятия, где вы делитесь своим родительским опытом?
– Да, что-то вроде того.
– Ой, да ладно. Разве мы только что не пообещали друг другу быть открытыми и честными?
Я ставлю ногу на стул и завязываю шнурок. Ботинок потертый и грязный, и я опускаю его на пол, вдруг решив, что плохая забота о моей обуви ослабляет мою моральную позицию.
– У меня был выбор: либо это, либо тюремный срок.
Судя по его резко оборвавшемуся смеху, он не знает, шучу я или нет. Не стану прояснять для него ситуацию.
Джейк показывает на лист в моей руке, чуть ли не умоляюще.
– Слушайте, разве нам не нужно записать триггеры?
– Почему? Боитесь, что вас отчитают?
По комнате раздается звон треугольника, и группа замолкает.
– Ну вот. Кто-нибудь хочет прямо сейчас поделиться своими идеями?
Мужчина на противоположной стороне круга поднимает руку. Ему около пятидесяти, он коренастый, с красноватой обветренной кожей. Наверное, работает на улице. Его подбородок покрывает легкая седая щетина и веки такие тяжелые, что, наверное, из-под них трудно что-либо увидеть.
– Спасибо, Тим.
– Ну, один из моих триггеров моя собака, – говорит он, сцепляя руки на затылке и откидываясь назад.
– Она просто все время рядом. Я возвращаюсь с работы, после тяжелого дня, а она лезет под ноги, выпрашивая мое внимание, а мне просто хочется перевести дыхание. Это сводит меня с ума.
Я смеюсь, и все смотрят на меня так, словно я радостно воскликнула на похоронах. Я искренне думала, что он шутит, что он из тех, кто прячет свои проблемы под завесой дурачества. Но, судя по кивающим головам и согласному бормотанию, я явно неправильно поняла ситуацию.
– Мой кот такой же, – замечает парень, покрытый татуировками. – Как только я присаживаюсь, чтобы расслабиться, он заползает на меня, толкает лапками, лижет лицо. Мне хочется выкинуть его в окно.
– Зачем тогда заводить домашнее животное? – бормочу я себе под нос, но такое впечатление, что у всех здесь суперострый слух, потому что все снова поворачиваются ко мне.
– То, что он раздражает меня, не значит, что я не люблю его, – возражает катапультирующий котов. – Иногда мои дети тоже провоцируют мой гнев, но я все равно рад, что они у меня есть.
Его гнев на меня, судя по всему, отражает настроение группы. Занятие началось не очень хорошо. Сэм одаривает меня подбадривающей улыбкой, за которой чувствуется жалость, и перенаправляет разговор на другие триггеры. Их невообразимое разнообразие. Ненастоящие фотографии на «Тиндер», всадники на лошадях на дороге… кассы самообслуживания в супермаркете получают особенно много негатива.
– Мои чертовы соседи, – кричит Билл, и я чуть ли не подпрыгиваю на стуле, заслышав ругательства, которые так ядовито извергает этот вежливый человек. – Не знаю, слепые они или просто тупые. Если на контейнере написано 55, значит, он мой, так что хватит запихивать в него ваши вонючие подгузники. Если они не станут поаккуратнее, то, проснувшись однажды утром, могут обнаружить их разбросанными по всему их дворику перед домом.
Ну, судя по всему, внешность обманчива.
Я смотрю на часы, и, когда пробивает час дня, я как ребенок, ждущий, когда же прозвенит звонок, машинально тянусь за сумкой под стул.
Сэм поднимает руку.
– Прежде чем вы уйдете, мы выполним простое упражнение на дыхание. У нас на доске есть список фраз для успокоения, которые могут вам помочь, но не стесняйтесь использовать свои собственные. Так что все садимся прямо…
Все выпрямляются на стульях. Уже попавший под их влияние Джейк повторяет за группой.
– Дышим глубоко, диафрагмой, а не грудью. А потом медленно повторяем выбранную нами фразу. Просто повторяем ее, пока дышим глубоко две минуты.
Все начинают упражнение. Я смотрю на список фраз на доске. Я несу ответственность за свою реакцию на стресс. Каждую секунду я выбираю спокойствие. Остановитесь и просто расслабьтесь. Либо я не понимаю, что здесь происходит, либо Эштон Кутчер сейчас выпрыгнет, улыбнется ослепительной улыбкой и закричит «Подстава!»[4].
Я бормочу себе под нос:
– Осталось всего тринадцать занятий, всего тринадцать занятий, – жду, когда пройдет две минуты. Стрелки часов словно бы на мгновение остановились. Но тут слышится звон треугольника, словно песня ангела прямо с небес. Все собирают свои вещи и расходятся.
Я закидываю рюкзак на плечо и собираюсь уйти, но Джейк перегораживает мне путь, вытянув вперед руку.
– Я не бью сына. Или жену, если уж на то пошло, – он переступает с одной ноги на другую.
– Это не мое дело.
– Но это правда. Знаю, выглядело некрасиво, что я вот так схватил сына, но все сложно. Он… – Джейк делает паузу, словно пытается вспомнить слово. – Особенный. Иногда я испытываю слишком много стресса, и это «отталкивает мою жену». Ее слова. Поэтому я согласился попробовать ходить на эти встречи.
– Хорошо. Ну, надеюсь, у вас все получится.
Не знаю, почему он так настаивает. Не слишком ли много он возражает? Но мне все равно. Я просто хочу уйти.
– Ну, увидимся на следующей неделе.
Голова Джейка опускается.
– Ага, увидимся.
А потом я выбегаю из комнаты как можно быстрее и не оглядываюсь назад.
Джейк
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь мысленно придумать успокаивающую фразу, пока Элфи лежит на полу у моих ног, прямо среди касс для самообслуживания в Waitrose[5].
– Я посчитаю до трех и, если не поднимешься с пола и не последуешь за мной к двери, я возьму бейсбольную биту и разобью все твои лего-модели.
Я сажусь на корточки и бормочу это под нос, надеясь, что другие посетители магазина не услышат, как низко я пал в воспитании ребенка.
Элфи даже не замечает, что я говорю.
– Хочу торт с красными Smartie[6].
– Ну он с желтыми, смирись. Тебе вообще повезло получить торт.
Испорченный ребенок.
– Я хочу с красными. Хочу с красными.
Я прикладываю карту к аппарату и забираю покупки. Из-за того, что я жмот и не хочу платить пять пенсов за пластиковый пакет, у меня в руках две коробки Coco Pops и четыре пачки пива, бутылка вина и буханка хлеба, рискованно зажатые под мышками, трехлитровая бутылка молока в одной руке и коробка с тортом с чертовыми желтыми конфетами Smartie в другой. Поэтому шестилетний сын загнал меня в ловушку. И он знает об этом. Вообще-то, уверен, он получает от этого огромное удовольствие.
Я пытаюсь подойти к ситуации с другой стороны.
– Пожалуйста, Элфи, я найду тебе красные Smartie, когда вернемся домой, и мы их поменяем.
Элфи качает головой и колотит ногами по полу. Он знает, что дома Smartie нет. Он мог бы назвать все сладости и их точное местоположение на кухне.
Мужчина лет шестидесяти сердито смотрит на Элфи и демонстративно переступает через него. Элфи взмахивает ногой и попадает ему по ботинку, чуть ли не опрокидывая на пол.
– Простите, приятель. С вами все в порядке?
Мне хочется потянуться к нему, но все руки заняты. Он оборачивается и медленно качает головой. У него такое выражение лица, словно я припарковался на месте для инвалидов.
– Я бы уже получил ремня, если бы так себя вел. Не нужно ему потакать. Вы должны показать ему, кто главный.
Минуту я смотрю на мужчину, раздумывая над ответом. Но вырывается у меня тот, что я совсем не планировал:
– А вам нужно отвалить.
Он отступает, открывает рот, будто бы желая что-то сказать, и затем снова его закрывает. Поворачивается и спешит прочь, держа в руках покупки, которые он разумно уложил в хозяйственную сумку.
Я знаю, что все смотрят на меня. Знаю, что они считают меня монстром. Может, они и правы. Иногда мне кажется, что именно таким я и стал.
Я опускаю покупки на пол рядом с моим кричащим сыном, беру пиво и торт под мышку и поднимаю Элфи другой рукой, как ковер, скатанный в рулон. Еле-еле дохожу до машины и, засунув сына на заднее сиденье, захлопываю дверь, с радостью замечая, что это заглушает крики. Уложив спасенную часть покупок в багажник, я опираюсь на него руками, не в силах заставить себя сесть на водительское место.
– Простите?
– Что?
Поднимаю взгляд и вижу молодую женщину с маленькой девочкой, цепляющейся за ее ногу и испугавшейся огра, рычащего на ее мамочку. Женщина протягивает пакет с покупками, и целая минута у меня уходит на то, чтобы понять, что это.
– Моя малышка не выжила бы без Coco Pops, и я подумала, может, вам это нужно. Простите, что побеспокоила вас.
Не знаю, оттого ли это, что у нее милое лицо, или потому, что это самый милый поступок по отношению ко мне за последнее время, но внезапно мне хочется сбежать с этой женщиной и никогда не возвращаться домой. Растить ее милую воспитанную девочку, как мою собственную дочь.
– Спасибо. И простите, что рявкнул на вас. Я думал, что вы еще один доброжелательный член общества, спешащий сказать мне, как плохо я справляюсь с воспитанием.
Она слегка улыбается.
– Все мы через это проходили. Берегите себя.
Мне хочется закричать: «Нет, не проходили. Это не просто истерика из-за усталости. Это происходит ежедневно, в любой ситуации».
Вместо этого я смотрю, как она идет через парковку, а ее дочка бежит рядом, послушно держа маму за руку. Затем я забираюсь в машину к сыну, который, как я знаю, не перестанет орать по поводу дурацких красных Smartie все пятнадцать минут пути домой.
* * *
– Ты разве не слышишь, что он там пинается?
– Да, слышу. А ты?
Джемма вздыхает.
– Пожалуйста, Джейк. Мне правда нужно закончить эту презентацию.
Я не занят. Я трачу драгоценные минуты жизни, листая глупые посты в новостной ленте. Сколькими мотивационными фразами можно поделиться за день? Один из моих друзей, или скорее один из людей, которые считаются моими «друзьями» в социальной сети, делится, наверное, пятью интересными фразами каждый день недели. Этим утром он выставил следующий пост: «Пусть сегодняшний день будет наполнен смыслом. Ты его не сможешь вернуть». Я посмеиваюсь из-за иронии. Могу представить, как Том сидит за ноутбуком, ищет, каким бы перлом поделиться, выжимая жизнь из каждой минуты.
Я собираюсь пойти посмотреть, какая мелочь в этот раз спровоцировала Элфи, но прежде убеждаюсь, что последнее слово за мной.
– У меня тоже работа, знаешь ли. Мне нужно вымыть посуду после обеда, который я приготовил, потом постирать форму Элфи на завтра, убрать весь беспорядок после совместного рисования и приготовить что-нибудь к чаю. Возможно, никто это не ценит, но я тоже работаю.
Говоря это, я чувствую, как сжимаются яйца.
Моей мужественности никак не угрожал тот факт, что она оплачивала больше половины наших отпусков или что часто именно она приглашала меня на ужин в ресторан. Но теперь, когда мне нечего принести в семью, не могу не чувствовать себя ненормальным, потому что пользуюсь деньгами Джеммы, чтобы оплатить выпивку в мои редкие встречи с друзьями. Мне неприятно, что самое захватывающее, чем я могу поделиться с ней в эти дни, это открытие, что биологический моющий раствор намного эффективнее выводит эти сложные пятна, чем не биологический, которым всегда пользовалась она. Мне бы хотелось приглашать ее куда-нибудь, удивлять хоть иногда.
Прежде чем мы возвращаемся к этому ежедневному спору, прибегает Элфи. Его глаза все еще красные от пролитых слез, но он успокоился. Пока что.
– Мне нужна помощь, папочка. Почему ты не идешь?
Потому что я тебе не слуга.
– Иду, сынок. Уже иду.
Элфи тянет меня за руку в комнату, и сердце падает, когда я вижу крошечные предметы, разбросанные по полу. Ненавижу пазлы. Я могу драться на мечах и щитах из поролона до бесконечности. Я рад читать истории. Рисовать супергероев, которых потом можно раскрасить. Но пазлы… Один лишь взгляд на них заставляет меня покрыться холодным потом. А Элфи гений пазлов. В возрасте четырех лет он с легкостью собирал картинки из сотни деталей.
– Нам нужно собрать пазлы?
– Тебе стоит подбадривать его, – кричит Джемма из другой комнаты. – Это лучше, чем играть с ним в этот бред на Xbox.
Потому что ты же так много с ним играешь.
– Ага, наверное, ты права, милая.
Элфи быстро и эффективно отбирает детали края и начинает собирать стороны. Как только он доделывает все четыре, он поднимает руки, словно бы говоря: «Та-дам!»
– Хорошая работа, Элфи. У тебя получается намного лучше, чем у меня.
– Просто продолжай тренироваться, папочка. У тебя получится.
Я улыбаюсь, чувствуя, как один из избитых перлов мудрости снова возвращается ко мне.
– Спасибо, малыш.
– И ты очень хорошо придумываешь истории про супергероев. У каждого своя сильная сторона.
Я взъерошиваю волосы Элфи.
– Старея, ты становишься таким мудрым.
Элфи кривится.
– Мне только шесть.
Я смеюсь.
– Правда. Так и есть. И ты уже мудрее меня.
Элфи продолжает вставлять кусочки картинки в середину, словно ниндзя пазлов, пока я отчаянно ищу на полу нечто, что может подойти к уже собранному. Через минуту или около того я замечаю часть лица монстра и вставляю ее в нужное место. Я доволен собой. Пока Элфи не взрывается, кидая коробку через всю комнату.
– В чем проблема, Элфи?
Он пытается что-то сказать сквозь поток слез.
– Успокойся. Используй слова.
– Ты сделал это за меня. Я делаю монстров.
– Можешь просто расслабиться? Я вставил лишь одну деталь. Не так уж страшно.
Элфи раскидывает весь пазл по полу.
– Отлично, – я встаю и кидаю кусочек пазла на пол. Он случайно попадает в сына. – Делай это сам, черт возьми.
Люди, бывало, удивлялись моему спокойному поведению. Ты такой спокойный, как удав. Я был тем парнем, который откладывал написание сложных работ до девяти вечера, в ночь перед тем, как нужно было их сдать, но никогда не переживал, что не успею закончить. Я паковал вещи для поездки утром перед вылетом, когда Джемма начинала собираться по крайней мере за неделю. Но есть что-то совершенно нелогичное в поведении моего сына, отчего мне хочется выкинуть все в окно или запрыгнуть в машину и уехать. На море. К горам. Туда, где во всем есть смысл.
Потому что в моем сыне смысла нет.
Совсем.
Элфи хватает меня за ногу и держит.
– Пожалуйста, папочка, пожалуйста, не уходи.
Мне так надоело всегда быть плохим парнем. Такое впечатление, что что бы я ни делал, я всегда неправ. Я угощаю Элфи тортом – там неправильного цвета Smartie. Помогаю ему с пазлом – делаю что-то неправильно. Я никогда не могу выиграть. А ежедневные провалы сказываются. Особенно, когда кажется, что я делаю все в одиночку.
Я вырываю ногу из его хватки и выбегаю в столовую.
– Не хочешь помочь?
– Ох, Джейк. Отстань. У меня нет времени на твои глупые ссоры с Элфи. Просто вставляй в следующий раз правильные детали.
– Ты серьезно?
Джемма выдыхает через нос.
– У меня приближается срок сдачи, Джейк. Тебе придется самому с этим разобраться.
– Я разбираюсь с этим. Каждый чертов день. Я разбираюсь с этим. Сам.
Джемма качает головой, словно бы разговор со мной – неудобство, которого она не может избежать, внезапно появившаяся машина на дороге, когда ты уже застрял в пробке. Забрав ноутбук, она проходит мимо меня наверх. Знаю, что теперь она будет сидеть в кабинете, пока я не позову ее на чай, и мне нужен весь мой самоконтроль, чтобы не принести ей кофе и случайно не вылить его на клавиатуру.
Когда я заглядываю в комнату отдыха, Элфи уже не плачет. Он стоит на коленях перед телевизором, чуть ли не касаясь лицом экрана, и смотрит свою любимую серию «Человека-паука». Он так хорошо ее знает, что проговаривает все слова и смеется до того, как происходит что-то смешное. На мгновение мне хочется поднять его и прижать к себе, как я делал, когда он был младенцем, но потом я оглядываюсь и вижу, что вся комната погрузилась в хаос. Кусочки пазла разбросаны по полу, под диваном и телевизором. Диванные подушки валяются у дальней стены, а газировка вылилась в камин. Джемма выйдет из себя, если увидит, во что Элфи превратил ее идеально обставленную гостиную.
– Что ты наделал, Элфи?
Элфи смотрит на меня и закрывает уши.
– Мы не друзья, папочка.
– Хорошо. Я не хочу быть твоим другом. А теперь тебе нужно прибраться здесь, или истории на ночь не будет.
Если считать это угрозой, то звучит слабовато, но усталость не помогает моей изобретательности. По его лицу текут сопли, а глаза опухли от предыдущих слез. Мне бы посочувствовать сыну, но сейчас я хочу попросту сбежать и спрятаться.
– И никакого телевизора неделю, – так лучше, это может повлиять на него.
Я забираю пульт и выключаю «Человека-паука» и, словно это я здесь ребенок, сердито иду в спальню и захлопываю дверь, игнорируя протесты Элфи.
Когда мы поняли, что наша дверь застревает и открывается, только если ее сильно толкнуть, Джемма внесла ремонт в список вещей, которые я должен сделать. Но теперь я рад, что обычно этот список остается невыполненным, потому что наша спальня стала моим убежищем. Раньше я находил умиротворение в океане, разрезая волны на моей доске для серфинга. Или скатываясь по горе, окруженный белым порошком снега под ярко-синим небом. Я все еще слышу Элфи с другой стороны двери. Он пинается и выкрикивает мое имя, но дверь приглушает его возгласы, и мне спокойно от мысли, что что бы он ни сделал, войти он не сможет.
Знаю, что скоро мне придется выйти. Я извинюсь перед Элфи и помогу ему прибраться в комнате для отдыха. А потом соберу с ним пазл, пытаясь не трогать детали с монстром. Приготовлю красный чай, потому что его любит Джемма. Спрошу, как дела у нее с презентацией, и поддержу ее, когда она ответит мне. Да. Только не сейчас. Я еще не готов.
* * *
Я на финишной прямой. Элфи помылся, надел пижаму, и я прочитал ему историю. Я чувствую нечто такое, что правильнее всего описать как ликование.
– Можешь включить мою лавовую лампу, папочка?
Я включаю ее.
– И ночник-камешек.
– Помню, малыш.
– Не забудь выключить их, когда я засну.
Элфи не замолкает и замечает каждое нарушение правил. Я выматываюсь, просто находясь рядом с ним. Каково же жить в его голове двадцать четыре часа в день: об этом ужасно даже подумать.
– Не забуду.
– И не передвигай мои фигурки лего с подоконника.
– Я не настолько безумен, Элфи.
Как только эти слова вырываются у меня, я жалею о них, потому что они могут вызвать новый поток вопросов. Элфи плохо понимает такие обороты речи.
– Что?
– Не волнуйся.
– Что ты имеешь в виду, говоря, что не безумен?
– Не волнуйся, малыш. Я просто шутил. Обещаю, я не стану трогать твое лего.
– Возможно, мне стоит передвинуть их. Наверное, уберу их в коробку.
Элфи начинает вставать.
– Все хорошо, – я сажусь рядом с ним. – Никто к ним не прикоснется.
– Но…
– Элфи, ты устал. Оставь их в покое, – я кладу руку на его живот.
Минуту Элфи тихо лежит, но его взгляд мечется. Я понимаю, что вопросы еще не закончились. Я еще не на финишной прямой.
– Папочка, «чертов» же плохое слово, да?
– Да, прости, я рассердился.
– Так сказала мне учительница.
Меня накрывает волна паники.
– Что именно она тебе сказала?
Щеки Элфи вспыхивают.
– Я сказал это другому мальчику.
– Что? – я не хочу кричать, но, несмотря на мой предыдущий взрыв, мы не такая семья.
– Я думал, что это нужно сказать, когда хочешь, чтобы кто-то что-то сделал. Показать, что ты говоришь серьезно. Я сказал ему, что нужно прибраться и отнести мячики обратно в кладовку. Он не послушал меня, хотя я сказал ему тысячу раз. Поэтому я произнес: «Убери чертовы мячики», – а он убежал, крича: «Я расскажу учителю».
Я хочу завернуть моего сыночка в кокон и не выпускать.
– Так что тебе сказала учительница?
– Она спросила: «Ты назвал слово на “ч„?» Я сказал: «Что такое слово на “ч„? Чертовы мячики?» Она рассердилась и сказала мне перестать быть таким нахальным и что нельзя использовать такие слова.
– Ох, Элфи, – я пробегаю рукой по волосам сына. Могу представить его, с серьезными карими глазами, переступающего с ноги на ногу, совершенно не понимающего, что он делает не так. – Почему они не поговорили со мной об этом?
– В этот день меня забирала мама, поэтому они поговорили с ней.
Я медленно киваю, пытаясь не показать Элфи бушующий вулкан раздражения внутри меня.
– Ну, просто не употребляй это слово, ладно? А папочка постарается тоже его не использовать.
– Я не хулиганил.
– Знаю, – я целую его в лоб. – А теперь поспи.
– Я просто положу свой лего в коробку.
Я знаю, что буду дольше спорить с ним, так что легче позволить ему это сделать.
– Хорошо, только быстро.
– Ладно, папочка. Когда досчитаешь до десяти, я уже буду в постели.
– Спокойной ночи, малыш. Люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
Я принимаю привычную позу, усаживаясь на край кровати с ноутбуком на колене. В моей голове продолжает звучать голос медицинского работника. Они учатся успокаиваться. Позвольте им выплакаться. Вот только Элфи никак не может выплакаться. Это не произошло ни в четыре месяца, когда он просыпался каждые полтора часа и Джемма стала выглядеть так, словно ей место в «Пролетая над гнездом кукушки»; ни в год, когда пришло время ему спать в одиночку; ни в три, когда он стал спать в кровати для больших мальчиков. Если давать ему выплакаться, он будет голосить, пока мы не выйдем на пенсию. Так что в конце концов мы сдались, и один из нас, обычно я, сидит с ним каждую ночь, пока он не заснет. Неприязнь постепенно въедается в мои кости.
– Папочка…
– Засыпай.
– Но, папочка, это важно.
– Нет. Спи.
– Утром мне можно перед школой посмотреть «Человека-паука»?
– Только если сейчас заснешь.
– Мне хочется пить.
Пломбировать канал корня зуба и то приятнее, чем это. Я встаю и передаю ему стакан.
– А теперь спи.
– Не знаю как.
– Просто закрой глаза. Подумай о чем-то хорошем.
– Но это будет мешать мне заснуть.
– Тогда ни о чем не думай.
– Глаза не хотят закрываться.
Я протягиваю руку и нежно прикрываю его веки.
– Ну вот, теперь если скажешь хоть слово, я уйду.
– Но папочка…
Я встаю и выхожу из комнаты.
– Ладно, я постараюсь заснуть.
Как бы мы ни пытались утомить Элфи за день, укладывать его спать – всегда сущий кошмар. Мы перепробовали все. Когда он был маленьким, мы проходили через то, что теперь я называю периодом «белого шума» наших жизней, и жили под саундтрек расстроенного радиоприемника. После этого мы пробовали диски для медитации, но Элфи так погружался в «расслабляющие» приключения, что просыпался даже чаще. Аудиокниги не работали по той же причине. Китовые песни вызывали набор вопросов: что поют киты? где они научились петь, ведь CD-плееры не работают под водой? Мы даже купили книгу, у которой на Амазоне были сотни пятизвездочных отзывов, утверждающих, что это чудесное лекарство для детей, страдающих от бессонницы. Но я читал ее ночь за ночью (она была длинной и скучной) и каждый раз, когда я бросал полный надежды взгляд на Элфи, чтобы посмотреть, сработает ли она, каждый раз, когда мы добирались до последней страницы, сын смотрел на меня ясными глазами, полными энергии.
Я сажусь на кровать и захожу на свою страницу в интернете. Из ленты новостей я узнаю, что мой лучший друг из университета только что выставил тридцать три фотографии со своей последней поездки в Венесуэлу. Я щелкаю на стрелочку вниз и выбираю опцию «перестать следить за Мартином», ощущая глубокое удовлетворение, когда постановочные снимки, как он пьет Polar с местными, уходят в небытие.
После нескольких новых попыток начать разговор (Что, если монстр заберется по стене и через окно? Разве честно, что учителя получают торт во время игровой паузы, а я получаю только фрукты? Правда ли, что, если задержать дыхание и дотронуться до крапивы, больно не будет?), Элфи наконец засыпает, и я спускаюсь в комнату отдыха. Джемма сидит там, положив ноутбук на колени, иногда поглядывая на телевизор. Ее светлые волосы до плеч убраны с лица лентой, а на лице нет макияжа. Когда вы на занятиях по ИЗО рисуете лицо, вам показывают правильные пропорции – вот это и есть портрет Джеммы. Ее лицо идеально. Все на своем месте. Все правильно. Хотя в последнее время оно омрачено негативными эмоциями по отношению ко мне, ее лицо все равно безоговорочно прекрасно.
Было время, когда наш дом наполняли звуки. Не тот неприятный шум, который стоит здесь в эти дни. Нет: смех, звон бокалов, оживленные разговоры. Сначала вечеринки мне казались претенциозными. Я был скорее из тех парней, которые предпочтут выпить в уютном баре после серфинга. Но со временем я привык. Мне даже начало нравиться. Иногда мне приходилось «отключаться» от разговора, когда какие-то парни с работы Джеммы важно рассказывали о последних сделках или дорогих машинах, которые они бы хотели добавить в свою коллекцию. Но во многом мне нравилось быть частью узкого круга друзей. В школе я не был таким. Не играл ни в футбол, ни в регби. Предпочитал сидеть в углу и читать, а не посещать школьный спортивный зал. Да и с девушками отношения у меня появились позже: я скорее был «другом», чем горячим парнем, чье имя они рисовали в тетрадях несмотря на то, что он обращался с ними как с дерьмом. Поэтому, когда Джемма подошла ко мне в университетском баре, я подумал, что это какой-то розыгрыш. Но оказалось, по какой-то причине, что она искала именно такого, как я.
Но потом родился Элфи, и вечеринки исчезли, а разговоры сводились только к тому, как «починить» сына. А потом, когда мы осознали, что разговоры бесполезны и что все, что мы бы могли сказать друг другу, было неприятным и ничем бы не помогло ситуации, мы просто перестали общаться.
Но я не могу промолчать сейчас.
– Почему ты не сказала мне, что Элфи бранился в школе?
Джемма напряженно смотрит на экран.
– Там не было ничего такого важного.
– Я бы предпочел сам решить, какие действия сына важны, а какие нет, спасибо.
Она смотрит на меня глазами, полными презрения.
– Отстань, Джейк. Ты же не сообщаешь мне о каждом разе, когда учитель хочет с тобой о чем-то поговорить.
Потому что тебе наплевать.
– Все важное я тебе сообщаю, а его проблемы из-за брани – это чертовски важно.
Джемма вскидывает брови.
– Интересно, откуда у него?
– Да пошла ты.
Она ухмыляется, а мне хочется проломить стену кулаком.
– Хочешь знать, почему я не сказала тебе? Потому что не хотела повторения того раза, особенно при учителе.
Не хочу покупаться на провокацию. Правда не хочу. Но она словно бы специально это делает, чтобы сидеть и свысока смотреть на меня: «Говорила же, что ты слишком злой».
– Как ты смеешь? Я заступился за сына. Нашего сына. Ты же помнишь, что он наш сын, да?
– Не будь идиотом, Джейк. То, что ты папа, который сидит дома, не значит, что я люблю его меньше, чем ты, или что он только твой.
Я глубоко вздыхаю. Она не понимает. Дело не в ее решении работать. Это я поддерживаю. Просто ее здесь нет, даже когда она рядом с нами.
– Слушай, можешь просто в следующий раз сказать мне, если в школе что-то произойдет? Для меня это важно.
– Ладно, – Джемма снова начинает печатать, и я понимаю, что это знак: наш разговор окончен.
Нужно столько всего еще сказать, но у меня нет на это сил. По пути в спальню я заглядываю в комнату Элфи. Он скинул одеяло и лежит посреди кровати как морская звезда. Пижамная рубашка задралась, и из-под нее выглядывает выпирающий пупок. Элфи кажется таким маленьким, таким невинным. Невероятно, как сильно можно любить своего ребенка, когда он спит. Я поглаживаю его по волосам, золотистым и прямым, как у мамы, а потом нежно целую в лоб, пытаясь не разбудить.
Эмили
Каждый день на работе я смотрю на часы, висящие на стене кафе. Они ужасно громко тикают, постоянно крича: «СЕКУНДЫ ВАШЕЙ ЖИЗНИ ПРОХОДЯТ, СЕКУНДЫ ВАШЕЙ ЖИЗНИ ПРОХОДЯТ». Ну, очевидно, что они это не кричат. Не знаю, есть ли на рынке спрос на угнетающие часы с кукушкой, но именно это я весь день слышу в их тиканье.
Сегодня в кафе тихо, а это мне нужно в последнюю очередь, когда мои месячные ушли в самоволку, и я точно не в том положении, чтобы праздновать эти новости покупкой милых пинеточек в Baby Gap. Чтобы отвлечься, я беру последние брауни и достаю мою надежную линейку из сумки. Один из клиентов кидает на меня удивленный взгляд, но нет ничего хуже, чем получить брауни размером меньше, чем у вашего друга.
В углу кафе сидит подросток с покрытым прыщами лицом. У него длинные жирные волосы, окрашенные в черный, закрывающие его лицо подобно щиту. Он то откусывает кусочки панини, то печатает что-то на телефоне. Через несколько столиков от него сидит компания качков. Они периодически поглядывают на него и смеются, а он изо всех сил притворяется, что не замечает их, но это явно не так.
Двое качков шепчутся, и один из них, чей статус идиота подчеркивает надетая задом наперед кепка, комкает обертку от сэндвича и кидает ее в бедного длинноволосого парня, попадая ему прямо в лицо. Остатки салата стекают на его черную футболку с логотипом Slipknot. Друзья стрелка сгибаются пополам от смеха и одобрительно хлопают его по спине.
Я опускаю линейку и иду собирать посуду со столов рядом с ними. Беру наполовину недопитую чашку горячего шоколада, и, не в силах сдержаться, проходя мимо парня в кепке, я наклоняю чашку на него, и жидкость цвета дерьма выливается на его пах с приятным плеском.
– Да черт побери, – он отодвигает стул и начинает оттирать джинсы салфеткой. – Смотри, куда идешь, хорошо?
Я одариваю его полным извинений взглядом и говорю милым голоском королевы красоты:
– Простите, я случайно.
Я не люблю конфронтации, но не могу терпеть несправедливость. В мире слишком много людей, которые считают, что могут спокойно обращаться с другими как с грязью и ничего им за это не будет. Длинноволосый парень смотрит на меня, и на его потрескавшихся губах появляется молчаливая благодарность. Я заговорщически киваю ему, а потом возвращаюсь к стойке.
Наклоняюсь посмотреть, сколько молока осталось в холодильнике, а когда снова встаю, меня ждет клиент. Внезапно мне становится трудно дышать, словно по мне только что прошелся слон. Это Алекс. Вот именно сегодня я должна была наткнуться на него.
Он смотрит на меню, висящее на стене, и пока не замечает меня. Жаль, что он не выглядит дерьмово, ему как раз идут черные джинсы и короткая прямая куртка. Его волосы блестят и подскакивают, словно он только что вышел из чертовой рекламы шампуня. Почему, ну почему я выбрила голову?
Наши взгляды встречаются, и он вздрагивает от удивления.
– Черт, мне так жаль. Я думал, ты все еще работаешь в пабе.
– Нет, не получилось.
– Понятно, мне жаль.
Я вытираю стойку, хотя она и так уже чистая.
– Приятно, однако, узнать, что ты меня избегаешь.
Алекс качает головой.
– Я не это имел в виду. Просто думал, что ты не захочешь меня видеть.
Я и не хочу. И хочу. Это ужасный конфликт желаний.
– Так как у тебя дела? – продолжает он, закрывая глаза на мое молчание. – Все хорошо?
М-да, могло быть и лучше. Кроме того, что я скорее всего ношу твоего внебрачного и ненужного ребенка, все хорошо и шикарно.
– Все нормально. Так ты хотел кофе?
Алекс смотрит на меня так, словно кофе – это какой-то новый продукт, о котором он никогда не слышал.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты стоишь у стойки кафе, Алекс. Наверное, ты пришел за кофе?
– Ох, точно. Ага. Капучино, спасибо, навынос.
Пока я готовлю напиток, он что-то говорит, но кофемашина жужжит так громко, что я не разбираю слов.
– Что ты сказал?
– Я сказал, что мне жаль, что все так получилось.
Как получилось? Словно это произошло с нами, двумя автоматами, несвободными в своем выборе. Стоило с самого начала понимать, чем это может закончиться. Я и предвидела, но стыдно сказать, это меня не остановило. Я заочно училась в местном колледже. На курсе креативной фотографии. Он был учителем. Очаровательным, талантливым, женатым. Хотелось бы сказать, что он врал насчет последнего, но нет. Я знала, что, трахнув меня в фотолаборатории, он возвращался к жене и девятилетней дочери. Нелепая попытка оправдаться, но я много пила – неправильное употребление прошедшего времени, учитывая мой завтрак из шардоне и батончика «Марса». Просто это случилось. А подобно камню, катящемуся с горы, ты набираешь скорость и не можешь остановиться. Он скармливал мне обычный бред: говорил, что больше не любит жену, что без ума влюблен в меня, что просто ему было нужно время. Как идиотка я верила ему. Он заставлял меня почувствовать себя особенной, красивой, словно я единственная девушка в мире, ради которой можно все отдать.
Это длилось несколько месяцев. До одной ночи, когда, не поверите, после секса, мы одевались, и даже в темноте я заметила, что его намерения написаны на его лице.
– Слушай, Эм, мне правда…
Я схватила сумку и направилась прямо к двери. Потому что я знала, что он хочет мне сказать, и не хотела это слышать. Все всегда одно и то же. Никто надолго со мной не остается. Тогда мы говорили в последний раз.
Я передаю ему кофе, надеясь, что он достаточно горячий, чтобы обжечься.
– Это было к лучшему.
Он расслабляется, и на лице появляется облегчение. Позади него девочки-подростки подходят к стойке, хихикая и болтая о каком-то парне, с которым они столкнулись. Мне хочется стукнуть их и попросить взять себя в руки.
– Ну, наверное, не буду тебе мешать работать.
Я киваю, и он как-то странно смотрит на меня. Не могу распознать эмоции на его лице, но, судя по всему, это сочувствие. Он собирается уйти, но потом разворачивается.
– Мне, кстати, нравится твоя прическа. Прямо как Шинейд О’Коннор, – он улыбается все той же дерзкой улыбкой, из-за которой я попала под его чары.
Мне явно нужно стукнуть саму себя, и я заставляю себя улыбнуться.
– Ты так выдаешь свой возраст.
Он смеется и думает, что остался безнаказанным. Наверное, так и есть.
* * *
Вернувшись в квартиру, я убираю рабочую одежду в шкаф, хватаю джоггеры и толстовку и нахожу упаковку в сумке. Я осторожно читаю инструкции. Здесь сказано, что можно пописать в горшок или прямо на палочку, пытаясь не зайти за голубую линию. Не знаю, как добиться такой меткости без пениса, поэтому выбираю первый вариант и все равно умудряюсь попасть на пальцы, целясь на стекло.
Опустив палочку по крайней мере секунд на пятнадцать, я кладу тест на прикроватную тумбочку, ставлю таймер и сажусь на постель. В такие минуты мне всегда кажется, что лучше всего составить список. Легко заполнить колонку «Почему беременность станет катастрофой». Бесполезный женатый папа. Нет денег. В комнате и для кошки места не хватит. Придется перестать пить. Способность или, вернее, отсутствие способности заботиться о ребенке. Список продолжается. И как только я добавляю один-единственный плюс, который могу придумать, начинает бикать таймер. Сердце застревает в горле, когда я перелезаю через кровать и заставляю себя взглянуть на тест.
Мне нужно всего лишь взглянуть на свой список, похожий на одноногого человека, чтобы понять: это несомненно лучший исход. Но это чувство в моей груди, похожее на тонущий камень, – странная форма облегчения.
* * *
Я иду по выцветшему коридору многоквартирного комплекса апартаментов для пожилых людей, где живет моя бабушка. Желтые лампы дневного света, старые ковры и запах пережаренных овощей сразу же вгоняют меня в депрессию (хотя я светилась от радости, когда приехала). Я стучу в дверь, но никто не отвечает, поэтому я захожу.
Бабушка наклоняется вперед, сидя в кресле, и кричит на телевизор. Она возмущена. Видимо, детектив в криминальном сериале, который ее захватил, пропускает важную и очевидную подсказку. Это называется саспенс, бабушка. Они это делают специально.
Я легонько касаюсь ее плеча, чтобы не испугать.
– Привет, бабуля. Я принесла китайскую еду, – я поднимаю пластиковый пакет.
Она выглядит удивленной, как и всегда при виде меня, стоящей здесь, несмотря на то, что я посещаю ее каждую неделю вот уже шесть лет, с тех пор как мы встретились на похоронах папы. Потом она морщит нос, словно заметила особенно отвратительный запах.
– Что ты сделала со своими волосами? Ты выглядишь как одна из «этих».
Я провожу рукой по колючей голове.
– И я рада тебя видеть, бабуля. И их называют гомосексуалами.
– Мне восемьдесят шесть. Буду говорить, что, черт возьми, хочу.
Я решаю не спорить и улыбаюсь.
– Наверное, я хотела перемен.
– Если хочешь перемен, сделай химическую завивку. Покрась волосы. Не нужно выглядеть так, будто у тебя рак.
Я снова улыбаюсь.
– Я просто разберу продукты.
– О, ты же знаешь, что я люблю только сладкое и кислое, да, милая? – на ее лице застыла тревога.
– Знаю, бабуля, – я кладу ладонь на ее руку. – Не волнуйся, это-то я и купила.
– Ты же не принесла тот странный яичный рис?
– Нет, бабуля. Чипсы, как ты любишь. Я положу их для тебя на тарелку.
Я ухожу на крошечную кухню и умудряюсь отыскать две чистые тарелки в шкафу. Там лежит гора немытой уже явно несколько дней посуды, и я мысленно делаю заметку снова поговорить с сотрудниками. Они объясняли, что «не для этого сюда ходят», но тогда для чего? Лентяйничают, пока не наступает время делать дневной обход или какой-нибудь старый бедняга не упадет? Нельзя оставлять бабулю вот так с гниющими объедками на кухне.
Я вытаскиваю китайскую еду, достаю выдвижной столик и ставлю на него тарелку, прежде чем присесть на соседний диван, опустив свою порцию на колени.
– Спасибо, Эм, милая, – бабуля ест курицу, и кисло-сладкий соус стекает по ее подбородку. Мне хочется потянуться и обнять ее.
– Так ты все еще не нашла милого парня, с которым сможешь проводить вечера?
– Вместо ужина с тобой? Ни за что.
– Серьезно, Эм, за такой красивой девушкой, как ты, должны увиваться парни.
– О да, я отбиваюсь от них палкой, – я мысленно улыбаюсь правдивости своих слов.
– Я не удивлена, что ты сидишь со мной, с такими-то волосами. Ты похожа на Гейл Как-ее-там. Она была такой красавицей, пока не избавилась от волос. Ну знаешь, та, что вела «Вершину популярности»?
– Она не избавлялась от них, у нее выпадают волосы.
– Ну, а у тебя какая отмазка?
Я хотела стать невидимой. Помню, как пришла домой из паба, все еще потрясенная произошедшим, и с трудом удерживала ножницы в руке, обрезая мои короткие волосы. А потом в ход пошла бритва. Все это время я смотрела на себя в зеркало, и слезы падали рядом с пучками волос.
– Не знаю. Не рассчитала.
– Ты же хочешь выйти замуж, да, милая? Иметь детей и все такое?
Я пожимаю плечами.
– Наверное. Просто скорее всего еще не нашла своего Сказочного Принца.
Бабуля смотрит на меня так, словно я только что сказала, что жду лотерейный выигрыш в миллион фунтов.
– Не нужно дурачиться, Эм. Сказочных Принцев не существует. Просто найди хотя бы наполовину достойного человека и держись за него изо всех сил, – она кладет чипсину в рот и жует, продолжая разговаривать. – Знаю, что ты не встречала дедушку Джо, но половину времени он был слабым старым придурком. Мы с ним ссорились как кошка с собакой. Но каждый день он ходил на работу. Оплачивал счета. Не бил меня и не изменял. Только этого и можно просить.
– Наверное, ты права.
– Я всегда права. Если хочешь детей, нужно что-то делать.
Я непреднамеренно касаюсь живота.
– Не уверена, что буду хорошей мамой.
– О чем ты? Будешь нормальной. Старайся изо всех сил, а остальное уже дело случая. Наверное, стоило давать твоему отцу больше оплеух, но я делала все, что могла. Он был накормлен и напоен, имел крышу над головой и одежду на теле. Если бы не наркотики, думаю, все было бы хорошо. Он в действительности был хорошим парнем. Но нельзя вечно опекать детей, да и в любом случае, хуже твоей матери ты не будешь, да? Без обид, милая.
Это честное замечание. Будет трудно побить рекорд мамы по наградам в категории «Худшая Мама Мира».
– Без проблем.
Бабуля гоняет еду по тарелке вилкой.
– Наверное, достаточно. Будь зайкой и оставь то, что в миске, на завтра, ладно?
Она почти ничего не съела, но я отношу тарелку на кухню, добавляю остатки своей трапезы к ее и убираю в холодильник. Мою посуду, быстро и тихо прячу все в шкафах, чтобы она не заметила этого.
– Есть планы на неделю? – кричу я с кухни.
– Ну, во вторник Эми займется моими волосами. В четверг похороны Бетти, а Берта в пятницу. Можно было бы просто сидеть в церкви, пока не наступит моя очередь.
Я возвращаюсь в гостиную и начинаю собирать свои вещи, пытаясь игнорировать закравшуюся мысль, что однажды бабуля исчезнет из моей жизни и тогда у меня вообще не будет семьи.
– Не глупи, бабуль, у тебя еще годы впереди. Слушай, мне уже пора. Нужно прибраться в квартире перед работой. Тебе что-нибудь еще нужно?
– Правнуки?
Я целую бабушку в щеку. Ее кожа нежная и морщинистая.
– Не перетруждайся.
– В последнее время у меня и выбора-то нет, дорогая. Скоро увидимся?
– Конечно.
– И отрасти свои волосы, ладно?
* * *
Передо мной маячит бесконечность ночи, словно экзамен, к которому я не готовилась. Я пишу лучшей подруге Элис:
не хочешь выпить вина в баре? xx
Спустя несколько минут и бокала вина мой телефон вибрирует.
Не прочь бы, но уже в постели. У Билли режутся зубы, и, судя по всему, только моя грудь успокаивает его. Ух! Как же я скучаю по сну, грудям, не истекающим молоком при звуке кошачьего крика, своему благоразумию, о, и я уже упоминала сон…? Жду не дождусь увидеться с тобой на твой день рождения. Люблю xx
Я пишу в ответ.
Честно говоря, малыш прав. У тебя шикарная грудь. Тоже люблю тебя хх
Я ищу среди имен в телефоне людей, с которыми я вообще не общаюсь, и борюсь с желанием позвонить Алексу, и потому что я явно любитель мучить саму себя, я открываю свою страницу. В социальных сетях явно должно быть предупреждение о вреде здоровью: не открывайте, если пьяны, злы, слегка в депрессии – в общем-то в любом состоянии, если только не считаете, что ваша жизнь идеальна, насколько это возможно, и даже тогда сайт может переубедить вас в этом. Если не буду осторожна, то напишу саркастический комментарий под одной из печально замечательных детских фотографий, которые постоянно выскакивают в моей новостной ленте, или поставлю таинственный статус «в замешательстве», или хуже, напишу классический пост «Знаю, что большинство из вас не дочитают этот пост до конца, но если да, вы поймете, что он полон жалости к себе, поиска внимания, поэтому я бы доверилась вашему первому суждению и не стала бы читать». Наверное, самый безопасный вариант – отключить телефон, лечь в кровать и смотреть сериалы.
* * *
Проснувшись посреди ночи, я не могу уснуть. Включаю лампу и замечаю на прикроватной тумбочке мой список плюсов и минусов беременности.
Джейк
– Всем привет, меня зовут Эмили.
Она сидит, закинув одну ногу на другую и болтая ей вверх-вниз, лихорадочно, как наркоман в реабилитационном центре. Это раздражает. Я словно бы сижу рядом с Элфи – едим ли мы, играем в игру или читаем историю, он все время двигается, вертится, падает со стула, бьет ногами по стене. Просто посиди спокойно. Ее глаза такие же, мечутся по комнате, словно она что-то ищет, но не может найти.
– Слушайте, буду честной. Меня здесь быть не должно.
В комнате раздается громкий вздох.
– Нет, я не отрицаю или типа того. У меня действительно нет проблем с гневом.
Враждебность в комнате нарастает как напряжение на футбольном матче, нарастает медленно, прежде чем взорваться потасовкой между фанатами команд-соперников. Несмотря на то, что, на прошлой неделе накинувшись на меня, она не стала смягчать удары, мне почти ее жаль. Неприятно видеть, как человека делают злодеем, каким бы противным он ни был. И честно говоря, я чувствую то же самое. Да, я могу сердиться, но как и любой другой на моем месте.
Я смотрю на Эмили и не могу не признать, что она хороша собой. У нее лицо, которое, хочешь не хочешь, а рассматриваешь. Возможно, потому что не часто встречаешь таких людей. У нее огромные глаза, чуть ли не пугающе огромные, поскольку их подчеркивает отсутствие волос и жирная черная подводка.
Я бы не удивился, если бы оказалось, что в школе она была готом. Могу представить ее в черном, сидящей в углу комнаты отдыха, слушающей тяжелый металл из большого магнитофона и режущей руки по выходным.
Сегодня на ней слишком большой полосатый вязаный джемпер и джинсы, которые словно бы нарисовали на ее тонких, как палки, ногах. На фоне этих обтягивающих штанов ее большие кожаные байкерские ботинки кажутся клоунскими.
Сэм подключается к разговору.
– Можешь рассказать, почему ты здесь, Эмили? Никто не станет осуждать тебя.
Глядя на сердитые лица, я не совсем уверен в правдивости этих слов, но Сэм заметил настроение, царящее в комнате, и пытается изо всех сил исправить ситуацию.
– Может, я расскажу первым? – говорю я, поднимая руку.
Эмили смотрит на меня так, словно я только что спас ее от смертной казни.
– Ты не против, Эмили? – спрашивает Сэм.
Она кивает, и я занимаю место посередине.
– Всем привет, меня зовут Джейк, – они все отвечают мне «привет». – И как и Эмили я не знал, что у меня есть проблемы с гневом, пока не пришел сюда. Все еще не знаю, так ли это.
Это рискованная стратегия белой вороны, но я уверен, что смогу обратить ее себе на пользу. Это один из бонусов профессии учителя: я привык выступать перед большой группой людей. То, что они сердитые взрослые, а не апатичные подростки, не имеет большого значения. По крайней мере, я на это надеюсь. Успешное публичное выступление похоже на приготовление коктейля. Нужен правильный баланс уверенности, самоиронии, капля юмора и огромная порция скромности.
– Меня попросила сюда прийти жена, ну, она сказала мне прийти, а все женатые мужчины здесь знают, что нужно делать то, что тебе говорят.
И мужчины, и женщины улыбаются. Хорошее начало.
– И возможно, она права. Возможно, у меня есть проблема. Я часто сержусь.
Потому что моя жена помешана на себе, а сыну место в психбольнице.
– И да, гнев заставляет меня говорить вещи и совершать поступки, которыми я не горжусь. Я мог бы быть лучшим мужем, конечно, и, уж точно, лучшим отцом для моего сына. Ему только исполнилось шесть, и он милый, но умеет выводить из себя. Так что страдаю ли я от проблем с гневом «официально» или нет, я знаю, что могу стать лучше. Уверен, все вы поможете мне найти способ это сделать.
И в этот момент я одаряю их самой искренней улыбкой. К моему облегчению, все в комнате отвечают тем же. Кроме Эмили. Я отлично понимаю, что нужно нечто большее, чем не совсем искренняя речь, чтобы вытянуть из нее улыбку. Не уверен даже, способна ли она на это. Может, в строении ее лица есть недостаток, из-за которого такое выражение ей просто недоступно.
На этой неделе занятия будут посвящены не агрессивной реакции на триггеры, которые мы называли на прошлой неделе. Все решили рассесться так же, как и раньше, и за свои грехи я попал в пару к Эмили.
– Я знаю, что у тебя нет проблем с гневом, так что поработаем, наверное, над моими триггерами?
Эмили сердито смотрит на меня. Ладно, возможно, в моем голосе звучал намек на сарказм, но ей стоит быть хотя бы немного благодарной за то, что я только что спас ее задницу.
– Жду не дождусь.
– Ну ладно, так, значит, мои основные триггеры – жена и сын.
– Их существование?
Боже, вот это девушка. По сравнению с ней даже моя жена кажется нормальной.
– Нет. Они делают определенные вещи. Дело не в их существовании.
– Например?
– Мой сын особенный. Ему нужно все делать определенным образом, он не может ждать, с ним нельзя договориться…
– Похоже на стандартное поведение ребенка.
– Значит, у тебя есть дети?
Эмили качает головой, и что-то в ее лице меняется, словно она думает о чем-то, о чем не хочет, или, возможно, просто придумывает новое оскорбление.
– Возможно, тебе нужно просто лучше понять его.
Если бы я не был собеседником в разговоре с ней, Эмили могла бы заворожить. Она не думает и совсем не осознает, когда ведет себя как стерва.
– Я понимаю его. Я провел каждый день последних шести лет с ним.
Вот только это неправда. Даже после всех этих лет я не могу понять его.
Эмили поднимает руки.
– Ладно, успокойся. Черт, а у тебя и правда проблемы с гневом, да?
Я удивляюсь, понимая, что смеюсь.
– Просто ты продолжаешь нападать на меня. Я постоянно чувствую необходимость защищаться.
– Я просто пыталась помочь. Если бы ты понял, что провоцирует такое поведение, возможно, оно бы так тебя не раздражало. Это просто совет.
– Возможно. Что делает тебя экспертом, кстати? Ты учишься на детского психолога?
– Я не считаю себя экспертом. Просто такой бред говорят психологи. Мне это не помогло, но, может, тебе поможет.
Она начинает рыться в сумке, доставая что-то и кидая на пол, пытаясь дотянуться до того, что ищет. Мне хочется спросить, зачем она ходила к психологу, но уверен, что она грубо отреагирует на мой вопрос. Она готова копаться в моей личной жизни и рвать меня на куски, но, наверное, земля разверзнется, если я поступлю так же. Эмили достает со дна сумки фотоаппарат и жвачку.
– Неплохая штука, – это Canon 5D Mark III. Я всегда мечтал о таком фотоаппарате, но у меня не было таланта, чтобы оправдать такую покупку. Мне стыдно от такой мысли, но я не ожидал, что у нее может быть подобный фотоаппарат.
– Ага, он неплохой, – она убирает вещи обратно в сумку и запихивает ее под стол.
– Неплохой? Ты профессиональный фотограф?
Эмили качает головой.
– Я немного занималась семейными фотографиями, но недолго. Это был подарок.
– Вау, весьма дорогой подарок.
– Он вроде как подержанный. Друг купил новый, так что этот отдал мне.
– Ну, я точно тот вариант, когда «техника есть, а умений нет». У меня есть 6D и множество линз, но у меня плохо получается. Я купил их, когда родился Элфи, но все еще не научился хорошо фотографировать.
– Понятно. Теперь все ясно, – Эмили разворачивает жвачку и закидывает себе в рот. – Меня пугало то, как ты смотрел на мои личные вещи.
Я улыбаюсь.
– Не волнуйся. Ты не настолько невезучая, чтобы оказаться рядом с человеком, бьющим жену, да еще и вором.
Эмили краснеет – крошечный проблеск человечности под колючками.
– Так почему ты в действительности здесь? Жена прислала тебя сюда по какой-то причине?
Я подумываю солгать, но не вижу в этом смысла.
– Я подрался с родителями у школьных ворот.
Не стоило толкать Мэтта. Я не горжусь своим поступком. Но мой внутренний подросток немного горд. В молодости я никогда не был «радикалом», готовым ввязаться в драку. Я понимаю, что это был не лучший вариант. Он просто стоял на детской площадке весь такой высокомерный со своим маленьким идеальным сыном Джорджем. Этот ребенок всегда будет занимать первое место в спортивных играх и получать награды лучшего игрока футбольного клуба неделя за неделей. И каждый день мне нужно подавлять сильное желание ударить Мэтта. Поэтому, когда он начал наезжать на меня, потому что Элфи якобы толкнул Джорджа, я съехал с катушек.
– Из-за чего?
– Не из-за чего, – качаю головой. – Это было глупо.
– Но ты собирался разбить ему лицо? Из-за пустяка?
– Я бы не сказал «разбить лицо».
– Давай угадаю, его сын читает лучше твоего.
– Именно. Вот засранец!
Эмили улыбается. В моей голове играют фанфары.
– Он назвал моего сына аутистом.
– А он не такой?
– Нет, не такой.
Мэтт не первым предположил, что с Элфи может быть что-то не так. Мы с Джеммой спорили об этом с его рождения. Ей нужно было найти причину, почему с ним так сложно, какой-то ярлык. Какое-то время я сам над этим задумывался. Но я посмотрел «Слово на А»[7], прочитал о разных видах аутизма. Все это не про Элфи. Он не неразговорчивый – он, черт возьми, вообще никогда не затыкается. Он понимает эмоции. Смотрит в глаза, улыбается, отвечает, взаимодействует. К тому же не хочу, чтобы на моего сына вешали ярлык, с ним постоянно ходил учебный ассистент, приклеившийся к нему как этикетка на лбу с надписью «чудак». Я достаточно долго проработал в сфере образования, чтобы понимать, что люди считают это отмазкой. О, он не проказливый. Просто у него синдром дефицита внимания и гиперактивности. Посадите его на риталин, и он станет идеальным учеником. И я также видел осуждение. Учителя шепчутся «этот аутист», притворно сочувствуя, словно у ребенка чума.
Но в конце концов я сдался под напором Джеммы и, когда Элфи исполнилось три, согласился отвести его к доктору. Все еще помню лицо врача, когда Джемма объяснила «трудности». Ему все время все нужно контролировать.
После этого Джемма перестала винить мир и стала винить меня. Учитывая, что Элфи в первую очередь занимался я, значит, и виноват я. Иногда я не ставил границ. В другие дни я был слишком строг. Нужно было его лучше социализировать, меньше стимулировать. Хотя сами детали моих неудач варьировались, конечная правда оставалась неизменной: я испортил нашего сына. Кто знает? Может, она и права.
Мои мысли прерывает резкий звон треугольника.
Сэм оглядывает всех, сидящих в кругу.
– Так кто хочет поделиться своей проблемой с нами сегодня?
Женщина с противоположной стороны круга поднимает руку. Кажется, ее зовут Шэрон. На ней черные синтетические брюки, отчего ее ноги похожи на толстые сосиски, а каблуки туфель чересчур высокие, что, наверное, является опасностью для здоровья.
– Шэрон, спасибо.
Еще один бесполезный навык, полученный в сфере обучения, – способность запоминать имена.
– У меня все еще проблемы с дочерью. Эта неделя уже перебор. Видимо, теперь я не только виновата в том, что она не может удержаться на работе, но я также причина, по которой ее бросил парень на седьмом месяце беременности, – Шэрон закатывает глаза, словно такого бреда она еще никогда не слышала. – Я не утверждаю, что была идеальной мамой, но она не может всю жизнь винить меня за свои ошибки.
Судя по выражению лица Сэма, он провел бесчисленное количество занятий, выслушивая сагу о Шэрон и ее дочери.
– Так ты смогла ответить на ее слова без агрессии?
– Я перестала с ней видеться. Убрала этот негатив. Теперь я чувствую себя лучше.
Эмили фыркает, и все в комнате поворачиваются к ней, предвкушая склоку.
Шэрон наклоняется вперед, упираясь руками в колени.
– О, у тебя, судя по всему, другое мнение на этот счет?
Эмили смотрит на Шэрон, но не отвечает.
– Ты можешь предложить другую стратегию, Эмили? – спрашивает Сэм, умоляя ее взглядом.
Эмили вычищает грязь из-под ногтя.
– Просто я не считаю, что нужно выбрасывать кого-то из своей жизни просто потому, что они заставляют тебя понять, как ты напортачил. Возможно, вы и есть причина ее неудавшейся жизни. Разве не стоит попытаться помочь, а не просто притворяться, что это не ваша вина?
Такое впечатление, что все мышцы Шэрон натянул какой-то невидимый кукловод.
– И это говоришь ты? Ты даже не можешь признать, что у тебя проблема.
– Потому что ее нет.
Шэрон ищет поддержки у других.
– Понимаете, о чем я?
– Ладно, спасибо, что рассказала, Шэрон. А насчет твоего совета, Эмили, – Сэм улыбается отрепетированной улыбкой. – Я бы попросил вас обеих не забывать наши основные правила. Они висят над столом закусок, если хотите освежить их в памяти. Обоюдное уважение чужих взглядов – самое важное в этой группе.
Эмили и Шэрон обе кивают, но они похожи на двух боксеров, которым сказали поприветствовать друг друга, стукнувшись перчатками в начале боя.
– Надеюсь, что вместе мы можем найти способ исправить отношения с твоей дочерью, Шэрон, но ты права, одна из стратегий – убрать определенные триггеры из нашей жизни. И да, иногда это включает и людей, хотя если это наши близкие, очевидно, мы надеемся найти альтернативу. Кто-нибудь придумал другие методы позитивной реакции на триггеры?
Тим поднимает руку.
– Ну, я тут поговорил с Нэтаном, и кажется, мы придумали решение проблемы с собакой.
– Здорово, – Сэм сияет, явно радуясь проблеску позитива. – И какое же?
– Время обнимашек.
Лицо Тима серьезно, как никогда. Уголком глаза я замечаю, что Эмили пытается изо всех сил, как и я, скрыть свое веселье. И впервые с нашей встречи я задаюсь вопросом: не окажемся ли мы в одной команде?
– Возвращаясь домой, я буду уделять Прыгуну пять минут безраздельного внимания, – продолжает Тим, явно довольный собой. – А потом ему придется понять, что мне нужно пространство.
– Гениально, спасибо большое, Тим, и, конечно, Нэтан, за то, что помог добиться позитивного результата. Здорово, парни.
Судя по всему, это будут долгие двенадцать недель.
* * *
Как только я открываю дверь, меня встречает слишком знакомый крик Элфи. Каждый раз, когда я возвращаюсь домой, мне кажется, что атмосфера становится разряженнее, и я представляю, как замечательно было бы выйти и наполнить легкие холодным осенним воздухом.
Я иду на шум в спальню Элфи.
– Что случилось?
Элфи лежит на кровати, накрыв подушкой голову, и с такой силой пинает стену, что все фигурки лего на полках вибрируют. Джемма сидит на полу, спрятав лицо в руках. Вокруг нее разбросаны фишки «Монополии», бумажные деньги и карточки «Шанса».
– Я сказала ему, что как только ты вернешься домой, мы прогуляемся в дендропарк. С тех пор он так себя и ведет.
Джемма закатывает глаза, и я улыбаюсь. Очень редко мы чувствуем себя сообщниками, и я ценю такие моменты. Были бы они почаще.
– Да ладно, Элфи. Тебе же нравится дендропарк. Мы возьмем твой скутер, и я даже куплю горячий шоколад. Это отличное предложение.
Это фраза Элфи. Прежде чем согласиться на что-либо, он всегда начинает переговоры «вот предложение», словно ведущий какой-то типичной телевикторины. Потом он перечисляет условия, которые нужно соблюсти, прежде чем он сделает то, о чем его попросили.
Элфи снимает подушку с головы, но продолжает бить по стене. Судя по всему, предложенные условия недостаточно хороши, чтобы подписаться под ними.
– Я не пойду.
Я сажусь рядом с ним и держу его за ноги. Он на удивление сильный и легко вырывается, ударяя меня в грудь, отчего мое терпение подходит к концу.
– Слушай, мы идем, и все. У тебя пять минут на то, чтобы натянуть штаны и ботинки, или планшет отправится на чердак.
Элфи снова натягивает подушку на голову.
– Мне все равно. Я не пойду.
Так происходит каждый раз, когда мы предлагаем куда-нибудь сходить, нравится ли ему предложенное место или нет. Просто не понимаю. Мне хочется либо стать затворником, либо покинуть дом навсегда, оставив его там.
– Ладно, давай просто оставим его, – я протягиваю Джемме руку и помогаю ей встать. Элфи кидает в нас подушку, но промахивается.
Потом он начинает плакать по-настоящему. Это уже не ради представления. Сердитые морщинки на его лбу исчезают, губа опускается, и слезы собираются в глазах, а потом струйками стекают по щекам.
– Ты сказала, что мы просто соберем лего и во что-нибудь поиграем. Ты не говорила о том, что придется уйти.
Такое впечатление, что он действительно страдает от физической боли, и если бы это не было настолько абсурдно, я мог бы поверить в то, что выход за пределы дома в действительности причиняет ему боль.
Джемма трет пальцами брови. Наверное, она говорила это уже сотню раз.
– На улице солнечно, поэтому папа позвонил и предложил сходить в дендрарий. Тебе нравится это место.
– Но ты обещала, что мы будем дома весь день. Ты солгала.
Мне кажется, что все мое тело растянули на дыбе и оно вот-вот разорвется на части. Почему все должно быть таким испытанием?
– Она не солгала, Элфи. Мы передумали. А теперь мы пойдем туда и наберем коробку каштанов. Сиди тут один, если хочешь, – я отворачиваюсь к двери.
Протесты сразу становятся громче, а стена превращается в грушу. Я вывожу Джемму из комнаты, закрывая дверь Элфи в слабой попытке сдержать его и тот погром, который он сейчас устроит.
Такое впечатление, что на дом обрушилось катастрофическое землетрясение, но мы пытаемся игнорировать его и начинаем военную операцию под названием «покинуть дом с ребенком». Джемма собирает в сумку вещи, которые нам могут понадобиться: шляпы, перчатки, учебник, карандаш, закуски, напитки, пластыри. Список кажется бесконечным, и большая часть вещей останется на дне сумки, а тот, кого нам в действительности нужно взять с собой, сидит дома, издеваясь над нами. Я спускаюсь и нахожу скутер Элфи, шлем и пальто. Мы оба знаем свои роли. В таких ситуациях мы хорошая команда.
И тут внезапно Элфи затихает. Я слышу шаги на этаже и тихий голосок.
– Обещаешь, что мы найдем каштаны?
Это подобно красивой птичьей песне. Я смотрю на второй этаж и вижу Элфи, стоящего на верхней ступени.
– Да.
Милый боже, пусть там будут каштаны.
– Я могу взять для них специальную коробку?
Начинается процесс договора.
– Да, если оденешься прямо сейчас. Пойду достану твои сапоги.
– А можем мы сначала пойти к каштану?
Это уже сложно обещать. Я даже не уверен, что там будет конский каштан, а уж тем более не знаю, как его найти в месте, которое, по определению, рай для деревьев, но я так близок к сделке, что нужно подыграть.
– Конечно. А теперь иди, надень штаны и носки. Пришло время отправляться в путь.
Элфи бредет наверх в свою комнату и затем появляется наверху: все еще во флисовой радужной кофте и штанах с Бэтменом, но теперь в одной руке он держит особенную коробку, а в другой банку с фигурками лего.
– Элфи, носки. Штаны.
Он возвращается в свою комнату. Я слышу, как захлопывается дверь шкафа, и позволяю себе надеяться. Но тут он возвращается, и я смотрю на его ноги и вижу пальцы, торчащие из-под оранжевых штанов.
– Серьезно, Элфи – НОСКИ! Сейчас же!
– О да, я забыл, – Элфи смеется и комично хлопает себя по лбу.
Иногда я гадаю, как он умудряется так раздражать и одновременно быть таким милым.
Я вытаскиваю все вещи и запихиваю их в багажник. Вернувшись, я вижу, что Элфи бегает по коридору с носками в руках, пока Джемма что-то печатает на телефоне.
– Почему он не готов?
Джемма смотрит на Элфи, словно она понятия не имеет, что это за странное существо бегает кругами вокруг нее. Потом она снова возвращается к своему телефону.
– Я уже тысячу раз ему об этом сказала, Джейк. Чего еще ты хочешь от меня?
Не знаю. Я не знаю, что делать. Вот почему я хочу, чтобы ты знала.
Элфи смеется и играется с почтовым ящиком, открывая и захлопывая его снова и снова с маниакальным блеском в глазах. В результате я просто поднимаю его, закидываю на плечо и, все еще смеющегося, усаживаю в машину. Джемма идет следом, неся в руках сапоги, особенную коробку и фигурки лего.
* * *
– Но папа, где же каштаны?
– Нам нужно найти каштановое дерево. Мы его найдем.
Надеюсь. Потому что, если нет, нам придется рыскать по Глостерширу в его поисках.
– Ты уверен?
– Да, малыш. А теперь давай просто насладимся прогулкой. Иди вперед, и я догоню тебя.
– Нет, не пойду, пока мы их не найдем. Ты обещал.
Джемма идет рядом с нами, но ничего не говорит, просто смотрит на деревья, опадающие листья, укрывающие ковром землю. Иногда я поражаюсь ее способности отключаться. А иногда тоже хочу так поступить, просто показать ей, насколько это раздражает.
– Я не могу наколдовать каштановое дерево, Элфи. Мы найдем его, когда найдем.
Элфи падает на землю и начинает кричать прямо посреди дорожки и отказывается двигаться с места. Люди обходят его или переступают, но всегда оглядываются. Их взгляд говорит о разном. Иногда это раздражение, иногда смятение, бывает и эмпатия. Но всегда что-то есть. Осуждение. Элфи и, конечно, нас.
Ясно, что ничто его не успокоит, и мы с Джеммой продолжаем идти вперед, пока Элфи не остается крошечным пятном на фоне красивых ярких, красочных деревьев. Когда мы достигаем точки, сдвинувшись с которой мы получим звонок от соцработников, мы нехотя останавливаемся.
– Пойти и привести его?
Джемма качает головой. Такое впечатление, что даже на это легкое движение ушли все ее запасы энергии.
– Он придет через минуту.
– Ты знакома с нашим сыном?
Джемма улыбается, но улыбка не доходит до глаз.
Потом вдалеке я вижу его. Я не мог бы стать счастливее, даже если бы с веток свисали золотые слитки.
– Элфи, – кричу я. – Каштан!
Но он слишком далеко и не слышит меня, поэтому я продолжаю тыкать пальцем в воздух перед нами и руками изображать дерево, но такое впечатление, что я вырисовываю яблоковидную женскую форму. Как ни удивительно, Элфи, судя по всему, все понимает, потому что он встает, проносится мимо нас, бросив скутер посреди дорожки, и начинает обыскивать землю под деревьями. Я беру особую коробочку и присоединяюсь к его поискам, в то время как Джемма садится на скамейку на краю дорожки.
Поразительно, сколько уходит времени на то, чтобы заполнить коробку, по объемам равную двухлитровой упаковке мороженого. Проблема в том, что это, судя по всему, единственный конский каштан во всем дендрарии и его уже обобрали другие дети. Однако я знаю, что мы не сможем уйти, пока не наберем всю коробку. Я представляю себя, кожа да кости, застрявшего здесь и собирающего каштаны, пока не умру. Но тут я замечаю огромную шипастую кожуру каштана – идеальный размер. Она заполнит оставшееся место в коробке.
– Что насчет этого, Элфи? Нельзя собирать каштаны без кожуры, в которой их можно хранить. Смотри, шипы помешают их украсть.
Элфи изучает кожуру. Пытается положить туда несколько каштанов, проверяя, подходят ли они. Слава богу, подходят.
– Хорошо, положи ее в коробку.
Мне хочется прыгать, словно я только что пролетел мимо Усэйна Болта и выиграл стометровку. Я быстро закрываю крышку и собираюсь положить коробку в рюкзак, но Элфи настаивает на том, чтобы понести ее. Держать коробку с каштанами под мышкой, особенно учитывая то, что крышку постоянно нужно поддерживать, – подвиг даже для самых лучших акробатов, но Элфи уперся, а я слишком устал, чтобы спорить. Он подходит к Джемме, чтобы поднять ее со скамейки безразличия, и мы продолжаем идти дальше. Элфи роняет коробку, и ему приходится останавливаться каждые несколько минут, чтобы собрать каштаны, прежде чем мы добираемся до кафе.
– Давай, найдите с мамой столик, а я закажу напитки.
– Нет, я хочу пойти с тобой.
Нет, не надо.
– Ладно, но ничего не трогай.
По обычным стандартам очередь не длинная, но перед нами стоят трое человек, поэтому рядом с Элфи мне кажется, что мы застряли в толпе в «черную пятницу».
– Там будут взбитые сливки и маршмэллоу? – Элфи проводит рукой по столу рядом с нами, чуть ли не роняя красивые стеклянные подставки для рекламы нескольких дорогущих пирожных.
Я беру его за запястье и снимаю его руку со стола.
– Не знаю, наверное.
– В последний раз у них кончились маршмэллоу.
– Ну, будем надеяться, что не сегодня.
– Но что, если да?
– Давай просто подождем и увидим.
Такое впечатление, что тело Элфи наводнило племя особенно подвижных прыгающих бобов: его конечности дергаются и бьются о стол.
– Мне нужно знать сейчас. Пойди спроси их, папочка.
– Нет, я не могу пробиться вперед. Тебе нужно просто подождать.
Кажется, подпрыгивающие бобы набрали кинетическую энергию и в любой момент готовы взорваться. За нами стоит респектабельная женщина, и Элфи постоянно случайно врезается в нее. Сначала она отвечала улыбкой на мои извинения, но теперь сердито смотрит на нас.
– Элфи, постой. Спокойно, – я ставлю его перед собой и хватаю за плечи, словно держу преступника, которого перевозят из одного пункта заключения в другой.
Его вопросы не прекращаются, и я уже достиг момента, когда не смогу сдерживать его, но тут подходит наша очередь.
– Два капучино и горячий шоколад, пожалуйста.
Элфи пихает меня в бок и тянет за джемпер, пока я пытаюсь найти в бумажнике кредитную карточку.
– У них есть сливки и маршмэллоу? Папочка, папочка, есть? Спроси их, – когда я не отвечаю, он кричит: – Спроси их, глупый папочка.
Я делаю глубокий вздох и улыбаюсь женщине за стойкой, которая не сможет скрыть отвращение на своем лице.
Элфи продолжает тянуть меня за джемпер.
– Почему ты не спросишь их?
Потому что мир не вращается вокруг тебя и любых твоих капризов.
Сначала женщина готовит капучино, наверное, специально, а потом горячий шоколад. Она тянется под стойку за чем-то, и я молю Бога, в которого, может, и не верю, чтобы он спас меня. И только когда она достает банку со взбитыми сливками, выливает их в напиток Элфи и добавляет несколько маршмэллоу, я осознаю, что задерживал дыхание.
Элфи хватает напиток со стойки, чуть ли не выливая его на пол.
– Эм, простите, молодой человек, ты что-то забыл? – женщина стучит наманикюренным ногтем по столу.
Глаза Элфи в смятении обыскивают пустое пространство.
– Возможно, «спасибо»?
Сначала Элфи просто смотрит на нее. Потом я толкаю его в спину, и он едва слышно произносит «спасибо», а потом несется к столику со своим напитком.
Те пять секунд, в течение которых Элфи зачерпывает ложкой сливки и маршмэллоу, он молчит.
– Как думаешь, Адам согласится на твою идею? – спрашиваю я Джемму.
– Думаю, что да. Кажется, она ему понравилась, но с Адамом никогда нельзя быть уверенным. Он часто…
– Мы можем пойти теперь на детскую площадку? – Элфи отодвигает наполовину выпитый горячий шоколад на середину стола.
– Нет, допей сначала. Пойдем через минуту, – я толкаю кружку обратно к нему и поворачиваюсь к Джемме: – Прости, что ты говорила?
– Мы можем пойти сейчас? – Элфи протягивает мне свою почти пустую кружку.
– Элфи, мы с мамой разговариваем. Мы пойдем в парк, как только все допьем свои напитки.
Элфи раскачивается на стуле, чуть ли не падая назад и не врезаясь в пожилую пару позади нас.
– Но когда мы пойдем? Во сколько?
Джемма кладет ладонь на его руку.
– Пять минут, Элфи. Давай мы просто допьем. И говори потише, ладно, милый? Это нечестно по отношению к тем, кто пытается насладиться своим напитком в тишине.
– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…
– Элфи, мы не можем разговаривать, пока ты отсчитываешь секунды. Просто жди.
– Восемь, девять, десять…
Мне хочется закрыть его рот ладонью.
– Элфи, прекрати.
– Но я хочу пойти сейчас.
– Ну а мы нет. И мы вообще не пойдем на площадку, если не перестанешь доставать нас, – я качаю головой. – Уверен, Адаму она понравится. Ты никогда не ошибаешься…
– Пять минут прошло, смотри, – Элфи показывает на часы на стене.
Я провожу рукой по волосам, прижимая их к голове. Я просто хочу поговорить с женой. Насладиться кофе в тишине с моей семьей без этих сцен. Неужели я прошу слишком многого?
– Мы просто закончим пить, Элфи. Как бы много времени это ни заняло.
– Но мне нужно знать. Просто скажи во сколько, – его голос становится все громче, и все больше людей смотрит на нас, подобно мексиканской волне на стадионе. – Назови мне точное время?
Внезапно Джемма резко опускает кофе на стол.
– Элфи, просто перестань. Я не могу дышать, – ее глаза наполняют слезы, и она явно задыхается.
– Я выведу его. Допивай кофе, – я вытаскиваю Элфи из кафе, чувствуя взгляды посетителей, сверлящие мне спину. Элфи бежит напрямик к площадке. Наверно, мне стоит побежать за ним, показать, что он не выиграл, но у меня нет сил.
Позже, когда Джемма выходит из кафе, мы сидим друг напротив друга за столом для пикников, окруженные другими родителями среднего класса, глядя, как Элфи счастливо носится по деревянному мосту. Нам удается закончить разговор, и я понимаю: вот как все должно быть. Именно так мы все представляли.
Отчетливо помню момент, когда Джемма предложила это: мы были в отпуске в Дубае. Весь день катались на водных лыжах по заливу. Сначала Джемма не хотела, но мне удалось убедить ее попробовать. Так что нас все еще переполнял адреналин, когда мы сидели и пили коктейли на террасе бара, выходящей на сияющий горизонт.
– Думаю, пришло время завести ребенка.
В то время я мог думать только о том, как вернуться с ней в отель, чтобы попрактиковаться в создании детей, пока не устану настолько, что не смогу продолжать. И, делая это, мы лежали обнаженные на простынях, глядя, как золотистый вентилятор вертится на потолке, и я согласился, что время пришло.
Когда мы узнали, что она беременна Элфи, мы вели себя словно дети в канун Рождества. Я вернулся домой и нашел открытку на столе: «Привет, папа, жду не дождусь, когда встречусь с тобой ххх». Сначала я не понял, о чем речь, но потом у подножия лестницы появилась Джемма. В ее глазах стояли слезы, а на лице была выжидающая улыбка. Она держала положительный тест на беременность. Обняв ее, я тоже заплакал, и весь вечер мы обсуждали детские имена, будет ли это мальчик или девочка, будет ли ребенок похож на нее или на меня. Той ночью мы занялись любовью нежно, потому что я боялся навредить ребенку, хотя Джемма и убеждала меня, что это невозможно. Мы были так счастливы. Словно бы катались на волне чистого оптимизма. Каждую неделю мы изучали «Чего ждать, когда ждешь ребенка»[8] и узнавали, с какой плод размером наш ребенок. Потом я останавливался в супермаркете по пути домой с работы и покупал этот фрукт. Дома я прижимал его к животу Джеммы, и мы оба радовались этому волшебству.
А потом Элфи родился и не переставал плакать. Я знаю, что дети плачут. Я ожидал шум и отсутствие сна. Но Элфи плакал с момента пробуждения и до сна, боролся, пока не закрывал глаза. Доброжелатели останавливали нас на улице или в супермаркете, чтобы посоветовать, что, возможно, «нужно поменять пеленки», словно мы не проводили каждые пять минут, засунув нос в его зад, пытаясь понять, в чем проблема. А колики, что, черт возьми, это такое? Это нужно назвать «бесперебойный плач», потому что вот в чем, собственно, суть.
Я все еще вижу, как Джемма ходит по комнате, прижимая Элфи к полной груди, ее соски потрескались и кровоточат, словно кто-то провел по ним теркой для сыра. Она укачивала то, что должно было стать комком радости, и умоляла покушать. Но он всегда откидывал голову назад и орал. Я возвращался домой с работы и находил его кричащего в детском кресле, пока Джемма лихорадочно махала перед его лицом погремушками, а он выбивал их из ее рук. Мы не занимались сексом. Никуда не выходили. Джемма ложилась, как только засыпал Элфи, а я просто сидел и просматривал один матч бокса за другим, пока не засыпал на диване.
Однажды вечером мы торопливо ужинали, пока Элфи лежал на игровом коврике, суетясь, но не плача, и Джемма посмотрела на меня пустым взглядом.
– Прости, на следующей неделе я возвращаюсь на работу. Думаю, это к лучшему.
Мое сердце упало.
– Ты не сможешь дотерпеть, пока ему не исполнится год?
Она опустила взгляд и покачала головой.
– Хотела бы. Я попыталась, Джейк, правда попыталась. Но больше не могу.
Я знал, что не стоит пытаться переубедить ее. Я видел, как она медленно угасала на протяжении этих шести месяцев с Элфи, и я знал, что она уже приняла решение.
В тот день, когда она вернулась на работу, Джемма попросила по пути на работу отвезти Элфи в ясли. Она сказала, что у нее ранняя встреча, но, наверное, она просто не могла заставить себя отвезти его туда. Джемма изучила все варианты. Нашла ясли с большим двориком, чтобы ему было где играть, когда подрастет. Там были различные игрушки и развивающие занятия. Достаточное количество персонала для детей.
Я припарковался у дороги и вытащил Элфи из детского сиденья. Словно бы пытаясь торговаться со мной еще в том юном возрасте, он улыбнулся мне, что было редкостью, и я поцеловал его сморщенный лобик. Когда мы проходили мимо французского окна, выходящего на дорогу, на меня, прижав нос к стеклу, таращились дети, и мне стало нехорошо.
Мы вошли, и я передал пеленки Элфи главной воспитательнице. Ей было около пятидесяти, и она казалась дружелюбной, хотя немного уставшей, словно слишком много времени проработала в этом месте и забыла, что именно раньше ей так нравилось здесь.
– Он начинает ворчать, когда устает или голоден. Ну, он часто ворчит, но ему нравится играть в прятки. Это помогает ему отвлечься на несколько минут. О, и он любит, когда меняют пеленки. Странно, но это так. Мы иногда рискуем и оставляем пеленки подольше, чтобы немного побыть в тишине и покое, но есть и минус – бывает, что тебе в глаз бьет струя.
Я посмеялся, и она улыбнулась, словно бы говоря «мы такое уже встречали».
– Ваша жена мне обо всем рассказала, мистер Эдвардс. Не волнуйтесь, с Элфи все будет хорошо. Мы часто замечаем, что наблюдение за другими детьми отвлекает их от своих проблем.
Мне хотелось закричать, что с ним не будет все хорошо. Что она совсем не знает моего сына. Но я отдал его ей. Когда я это сделал, он одарил меня взглядом, в котором, ошибки быть не может, читался чистый страх. Я мог думать лишь о моей маме. Как она променяла свою быстро поднимающуюся в гору карьеру на дни в осыпающемся каменном коттедже в Коствольде, в котором она застряла со мной. Вспоминая детство, я вижу ее в каждом мгновении. Как ее нежные руки месили тесто или учили меня готовить воображаемую еду для фигурок из пластилина, прикосновение ее пушистого джемпера к моему лицу, когда она читала мне истории, тепло ее тела, когда она прижимала меня к себе, если я просыпался после кошмара, ее духи – она всегда использовала одни и те же, – как я сидел на краю ее кровати и смотрел, как она приводит себя в порядок каждое утро… она всегда была рядом.
Я не мог ожидать, что Джемма поступит так же, почувствует то, что чувствовал я, но я не мог оставить его здесь. Поэтому я забрал сына из рук удивленной сотрудницы, принес домой, написал заявление об уходе и больше не возвращался на работу.
Но сейчас, когда Элфи постоянно подбегает, чтобы проверить, никто ли не касался его особой коробки, в то время как дети беспечно бегают друг за другом по площадке, я гадаю, не было бы лучше для всех, если бы тогда я проигнорировал чувство вины, пульсирующее во мне, смехотворное чувство долга и оставил его там, вернулся в машину и поехал на работу.
* * *
Джемма переворачивается на нашей королевского размера кровати и ложится позади меня. Ее грудь легонько касается моей спины. Она начинает поглаживать мою ногу, пробегая пальцами вверх и вниз по бедру. Так Джемма приглашает заняться сексом. Мы уже давно не занимались любовью и уж тем более не Джемма предлагала первой, но, несомненно, именно таковы ее намерения, и от ее прикосновения я сразу же завожусь.
– Ты предлагаешь то, о чем я думаю?
Она смущенно пожимает плечами.
– Если ты не против?
– А ты как думаешь?
Начинается все хорошо. Мои предварительные ласки эффективны, она издает правильные звуки, реагирует правильно. Все по-старому, конечно, ведь мы женаты уже почти четырнадцать лет, так что этого и следовало ожидать. Вот только обычно ей нужно больше разогрева, а сейчас она быстро набрасывается на меня. Мы занимаемся любовью в обычной позе, на боку, лицом друг к другу. Я готов кончить через несколько минут (честно, прошло уже много времени), но тут открываю глаза и вижу, что она смотрит за мое плечо пустым взглядом, и перестаю двигаться.
– Ты в порядке?
Джемма смотрит на меня, словно забыла, что я здесь.
– Да, в порядке. Ты почти закончил?
Я знаю, что у нее нет настроения и мне стоит остановиться, но прошло столько времени, и у меня нет воли на это.
– Да. Мне стоит выйти?
– Нет, все хорошо. Мои месячные через день или два. Это безопасно.
Мы возвращаемся к нашему проверенному ритму, и я умудряюсь кончить. Шесть секунд все чудесно, но потом я просто ощущаю пустоту. Не хорошую, удовлетворенную пустоту. А полную сожаления и грусти. Я отстраняюсь и переворачиваюсь на спину.
– Хочешь, чтобы я помог тебе кончить?
Джемма сворачивается как ежик, которого ткнули палкой.
– Нет, все хорошо. Было приятно, но я устала.
Наверное, это похоже на секс с проституткой. Не знаю, зачем Джемма все это начинала, но ее желание меня явно быстро прошло. Знаю, я давно не практиковался, но не думаю, что так плохо проявил себя.
Она тянется к ящику и достает маску.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я беру книгу и пытаюсь читать, но глаза просто скользят по строчкам, не разбирая слов, поэтому я сдаюсь и выключаю лампу. Свет луны проникает через щели жалюзи и освещает ее лицо.
– Ты иногда задумываешься, что бы было, если бы мы завели второго ребенка? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне и стягивая маску на лоб.
– Не знаю, наверное. Возможно.
Несмотря на изначальные планы завести хотя бы двух детей, как только у нас родился Элфи, Джемма больше не поднимала тему второго ребенка, как и я. Большую часть времени я не мог справиться и с одним Элфи. Потом прошли годы, и Элфи внезапно исполнилось шесть, и мы негласно решили, что он будет единственным ребенком.
– А я думаю. Много.
Правда? Я в последнюю очередь могу представить, как Джемма думает о другом ребенке. Она-то и о нашем единственном почти не думает.
– Ты никогда ничего не говорила.
– Потому что боялась твоего ответа.
– Что я не захочу ребенка?
– Возможно. Или хочешь. Не знаю.
– А ты хочешь?
Подушка шуршит, когда Джемма качает головой.
– Нет. Не сейчас.
– Но было время, когда ты хотела?
– Иногда. В хорошие дни. И иногда в плохие. Но нет, не особо.
Это совершенно не честно, учитывая, что и я второго не хочу, но мне грустно, что моя жена больше не хочет иметь со мной детей.
– Почему в плохие дни?
– Потому что, может, другой ребенок будет другим.
Я думал точно так же и не раз, но эти слова, произнесенные вслух, звучат ужасно эгоистично.
Я тянусь и беру Джемму за руку, но случайно задеваю ее бедро, и она дергается, неправильно прочитав мои намерения. Какое-то время мы лежим в тишине, застыв, словно бы боясь пошевелиться. Потом она приподнимается на подушке.
– Может, нам снова отвести его к доктору?
У меня не получается подавить вздох.
– Просто вдруг это поможет, – не отступает Джемма. – Может, нам предложат более эффективные стратегии взаимодействия с ним?
Я качаю головой.
– Они просто скажут, что это наше воспитание, Джем. Он неплохо учится, хотя ведет себя тихо, не очень общительный, но и проблем в школе не доставляет.
Джемма выпрямляется, опираясь на изголовье.
– Я недавно прочитала статью о детях-аутистах, маскирующихся в школе. Судя по всему, это распространенное явление.
– Он не аутист, Джем. Наверное, нам нужно просто принять, что мы благословлены трудным ребенком. А может, мы все делаем неправильно. Кто знает?
Джемма кивает, забирается обратно под одеяло и опускает маску на глаза.
– Мне нужно поспать. Завтра много работы.
– Хорошо, спокойной ночи. Увидимся утром.
Я отворачиваюсь и смотрю на полосы света на стене, гадая, о чем она думает, чего не говорит мне. Уверен, раньше мы знали мысли друг друга, за исключением тех темных, которыми никто с другими не делится. Мы были так близки, а теперь лежим в одной постели, а между нами пропасть шире Тихого океана. И внезапно я осознаю, как сильно скучаю по ней.
Элфи
Я открываю мою особую коробку и проверяю, там ли каштаны. Прошлым вечером я положил их туда и спрятал под кроватью. Не думаю, что кто-то мог пробраться туда, пока я спал, но хочу проверить на всякий случай, вдруг монстр или кто-то еще прошел через парадную дверь.
Они все еще там. Я вытаскиваю их из коробки и считаю. Шестьдесят три и один в кожуре, значит, шестьдесят четыре. Мои каштаны очень гладкие. Я тру их об лицо. Люблю их. Я люблю их больше всего, как и лего. Папочка говорит, что я помешан на них. Помешан означает, что я не могу перестать думать и говорить о чем-то. Папа груб со мной, когда я помешан. Он кричит и говорит мне делать что-то как нормальный ребенок. Наверное, он имеет в виду, как другие дети на улице или в школе. Возможно, у них нет особенных вещей, как у меня. Я люблю, когда любимые вещи застревают в голове. Тогда там нет места для волнений. Вот только случается, что я бываю помешан на вещах, которых у меня нет и быть не может. Мне это не нравится, потому что они крутятся у меня голове, пока папочка не достанет их для меня, и тогда я чувствую себя лучше. Но иногда он говорит «нет», и это злит меня. Тогда я плачу, и моя голова болит. Я ненавижу папу за эти «нет». Иногда мой мозг говорит мне, что я хочу, чтобы он умер и не мог сказать «нет», а я смог принимать решение как взрослый. Не думаю, что я хочу, чтобы папочка умер, потому что люблю его, но иногда мой мозг говорит подобное. Не люблю, когда мозг так поступает. Может, я ужасный Генри[9], потому что он тоже проказник. Не хочу быть им, но иногда мой мозг говорит, что я такой.
Я снова подсчитываю каштаны на тот случай, если я потерял один. Считая их, я по очереди выкладываю их на кровать, как учил меня папа, чтобы не перепутать и не посчитать один и тот же дважды. Шестьдесят три и один в кожуре. Шестьдесят четыре. Мой любимый – в кожуре: он самый большой и волшебный. Я положил его туда, чтобы если кто-то придет за ним, он уколол пальцы.
Я смотрю на часы с Джокером. Мне приходится нажать на голову Джокера, чтобы зажегся свет, значит, еще слишком рано. Мамочка говорит, если приходится нажимать на голову, чтобы увидеть цифры, значит, мне нужно снова заснуть. Там написано пять, потом два, потом три. Мне разрешают вставать, когда на часах написано семь ноль-ноль. Это означает семь часов. Я снова нажимаю на голову Джокера. Пять, два, четыре. Не могу заснуть. Мне нужно, чтобы папочка проверил каштаны, вдруг я посчитал их неправильно. Если я разбужу его, он будет сердиться, но что, если один каштан украли, а я даже не знаю? Папочка скажет, что мне нужно подождать, но я не могу. Мне нужно знать сейчас. Я снова нажимаю на голову Джокера, выбираюсь из кровати и иду будить его.
Эмили
Я разбираю гору писем, разбросанных по коврику общего коридора. Тут, наверное, почты на несколько дней, но никто, кроме меня, не забирает ее. Я раскладываю письма на пять кучек, по одной на каждую квартиру, и оставляю рядом с засыхающим растением в горшке, которое, как беженец в пустыне, просит у меня воды.
Моя почта состоит из двух подписанных от руки конвертов. Открываю один и нахожу рекламный буклет от местных членов парламента, полный лживых обещаний, и я знаю, что во втором, даже не открывая его. Снова лживые обещания. Иногда она его присылает, а иногда нет. А бывает, если мне сильно повезет, она даже кладет туда десятку.
Я возвращаюсь в квартиру и сажусь на подоконник, наклоняясь вперед, чтобы выкурить сигарету. Открыв конверт, нахожу там явное доказательство того, что мама ничего обо мне не знает, и одну из этих банальных открыток, которую можно купить в Clintons[10]: «Моей чудесной дочери». Надпись сделана золотым выпуклым шрифтом, а внутри слащавый сентиментальный стишок. Почерк у мамы такой плохой, что мне едва удается прочитать текст.
Моей малышке, сегодня твой день рождения!!! Я веду тебя на Бостонское Чаепитие в 7, угощаю. Люблю тебя, мама х ПОЖАЛУЙСТА, ПРИХОДИ!!!
В последний раз я видела ее год назад. При очередной неудачной попытке впечатлить меня она предложила встретиться в том дорогом кафе, где кофе и кусочек торта стоят столько же, сколько продукты, которые я покупаю на неделю. Я зашла туда, и все посмотрели на меня так, словно я собиралась их ограбить. Более того, своим видом показывая, что «мы потерялись на пути в Макдоналдс», мама пришла на двадцать минут позже и совершенно не в себе. Я даже не стала говорить с ней, просто вылетела оттуда и пошла прямиком в салон Vodafone, чтобы сменить номер телефона. С тех пор я с ней не разговаривала. Несколько месяцев назад она послала мне монетку за шесть месяцев трезвости[11] и попросила встретиться с ней в парке, но я не пришла. Я почти добралась туда, но потом развернулась и отправилась домой.
Дотянувшись до верхушки шкафа, я достаю коробку от обуви, полную глупого сентиментального хлама, и кладу открытку на самый верх коллекции – других поздравительных открыток от мамы и бабули, писем от парней из детства, старых фотографий меня и Элис с прическами различной степени катастроф, сертификата по плаванию, полученного, когда мне было семь и моя приемная мама отвела меня на занятия, поблекшего полароидного снимка меня новорожденной на руках у мамы, фотографии папы в обычной больничной шапочке и халате, широко улыбающегося из-за ее плеча, – те же большие глаза и выступающие скулы, которые я каждый день вижу в зеркале. Я пытаюсь засунуть коробку на место, но что-то другое заняло его, словно кусочек тетриса, поэтому я ставлю ее на в шкаф вместе с большой коллекцией кроссовок и единственным плюшевым мишкой из детства.
* * *
Я усаживаюсь на место, наслаждаясь роскошным праздничным угощением из Wilko. Я, нетипичный клиент «утренних сеансов», и несколько родителей, сидящих рядом со мной, одаривают меня странными взглядами, но я люблю детские фильмы. Наверное, если бы я рассказала об этом психологу, она бы весь день анализировала почему: желание переделать мое детство, жажда определенности и счастливого конца. Но насколько я знаю даже без глубокого копания в своем подсознании, мне просто нравятся яркие цвета и запоминающиеся песни. Сеансы с психологом стали лишь потерей времени. На них меня заставляли ходить в школе, потому что я пропускала занятия, и они считали, что это все из-за нерешенных проблем в моей бывшей приемной семье. Я пыталась дать им понять, что тогда-то все было хорошо, а проблемой стало возвращение к матери, но мне не хотелось говорить об этом, а они меня и не слушали. Я бросила эти встречи после нескольких посещений. Меня пытались убедить вернуться, но я отказалась.
С другой стороны прохода я замечаю маленького мальчика, отсчитывающего кусочки попкорна на подлокотнике. Будучи маленькой, я поступала так же. Меня редко угощали Smarties или шоколадными пирожными, и сначала я проверяла, сколько их у меня, а потом пересчитывала каждый раз, когда съедала одно из них, будто бы так их хватит надольше. Отец мальчика что-то говорит ему и собирает весь попкорн обратно в пакет, скорее всего, выговаривая ему за беспорядок или рассказывая, что тот может заразиться из-за микробов. Словно пойманная птица, мальчик начинает вертеться на стуле, громко протестуя. Папа пытается успокоить его, даже закрыть рот рукой, но это не работает, поэтому он забирает сына, держа его на расстоянии вытянутой руки, словно он очень заразный, и выводит из кинотеатра. Бедный малыш.
Начинается фильм. Это «Тролли». То, что доктор прописал. Яркая страна и сладкий голос Джастина Тимберлейка, в котором можно раствориться. Примерно через десять минут фильма возвращаются отец и мальчик вместе с несколькими раздражающими недоумками, которые не могут прийти на фильм вовремя, несмотря на то, что из-за всех реклам и трейлеров он начинается на полчаса позже назначенного времени. Один из них, что меня бесит, садится на другом конце моего ряда, поэтому мне приходится закрыть упаковку, снять куртку с колен и вжаться в кресло. И все только для того, чтобы человек, не умеющий следить за временем, и сын, который, несомненно, последует по его стопам, могли пройти мимо меня.
Когда мне больше не загораживают обзор, я вижу, что ребенок с попкорном идет по центральному проходу ко мне, и понимаю, что это маленький мальчик с занятий по управлению гневом, а с ним Джейк. Я как можно сильнее вжимаюсь в сиденье, но, кажется, Джейк слишком занят сыном, чтобы заметить меня.
После фильма – в нем шикарная музыка, но слегка озадачивающий посыл: «уродливая» тролль должна измениться, чтобы заполучить парня, – я угощаюсь горячим шоколадом из бара кинотеатра. Все столы пусты, наверное, потому что напитки слишком дорогие, а девушка, которая их готовит, слишком медленная и хмурая, но сегодня мой день рождения, поэтому я не могу просто вернуться домой и ждать, пока не придет время навестить Элис (словно бы горячий шоколад делает мой одинокий поход в кино менее трагичным).
Я выбираю столик и усаживаюсь посередине. Глядя на экран телефона, читаю на «стене» поздравительные сообщения от людей, с которыми почти не вижусь. Могу представить, как они получают уведомление «Сегодня день рождения Эмили Дэвис. Пожелайте ей всего наилучшего!» и, подчиняясь виртуальному чувству вины, выкладывают поздравление.
Внезапно появляется Джейк с подносом сладостей и ставит его на стол поблизости. Я смотрю на телефон, поступая так же нелепо, как те люди, которые считают, что если не смотришь на кого-то, то становишься невидимым. Но краем глаза я замечаю, что он подходит ко мне, поэтому поднимаю взгляд, изображая удивление.
– Так и думал, что это ты, – говорит он. – Что ты здесь делаешь?
– Как ни удивительно, я смотрела фильм.
– Да, прости, глупый вопрос.
В его защиту могу сказать, что это не глупый вопрос, скорее, оборот речи, стереотипное приветствие. Но что-то в Джейке пробуждает мое остроумие.
Элфи поднимает на меня удивленный взгляд.
– Ты дала мне печенье.
– Хорошая память. Да.
– А папочка забрал его у меня, – говорит он, хмурясь.
Я улыбаюсь.
Джейк показывает на стол и пытается говорить искренне:
– Если хочешь, присоединяйся к нам.
Я осознаю, что никто из нас не хочет провести следующие десять минут, пытаясь придумать тему для разговора, а потом предлог уйти.
– Все нормально. Позволю вам насладиться напитками в тишине. Было приятно снова увидеться, Элфи.
– Я могу показать тебе мои фигурки лего! – Элфи говорит так, словно предлагает мне бесплатную поездку на Карибы.
– Ну, в таком случае… – я беру кружку и оставшиеся конфеты и сажусь рядом с Элфи.
Он выставляет на стол фигурки одну за другой. Они лежат в банке от витаминов, и, глядя на потрепанную этикетку, я решаю, что она повсюду путешествует с ним.
– Это Халк, а это Марсианский охотник на людей, это Брейниак.
Я протягиваю руки, и он кладет фигурки мне на ладони.
– Это…
– Человек-паук. Я узнаю его.
Мгновение Элфи смотрит на меня так, что я не понимаю: впечатлился ли он моим знанием или раздражен тем, что я прервала его.
– Откуда ты знаешь?
– Я тайный любитель супергероев.
– Этот мой любимый, – говорит Элфи, ставя его на стол, забирая другие фигурки и убирая их в банку.
– Локи.
– Брат Тора.
Он растерянно смотрит на меня.
– Ага, правильно.
– Я думал, что твой любимчик Человек-Муравей, – говорит Джейк. Он такой незаметный, что я забыла о его присутствии.
– Нет, папочка, ты глупый. Это было на прошлой неделе. Я вчера сказал тебе, что это Локи, – раздраженно говорит Элфи. Потом поворачивается ко мне и качает головой. – Он никогда не слушает.
Наверное, эту фразу он услышал от мамы, но он отлично изображает соответствующие эмоции.
Джейк щиплет Элфи за плечи, и тот хихикает.
– Я слушаю, обезьянка. Просто старику трудно за всем поспеть.
Элфи внезапно отвлекается и показывает на мой пакет на столе.
– Ты ела арости из конфет?
– Да, ассорти. Да.
Элфи скрещивает руки на груди.
– Я тоже хотел такое ассорти, папочка. Это нечестно.
– Ты взял попкорн, а теперь еще и огромный кусок торта. Я думаю, хватит.
Выражение лица Элфи не меняется.
– Расскажу тебе маленький секрет, Элфи, – шепчу я. – Я взяла ассорти, потому что сегодня у меня день рождения. Иначе я не стала бы.
Джейк поднимает взгляд от телефона.
– О, с днем рождения.
Он говорит это таким тоном, как другие говорят «мило», когда ты рассказываешь им о чем-то, а они не слышали ни одного слова.
– Спасибо.
– Мне уже шесть, – говорит Элфи, упирая руки в боки. – Вчера у меня был день рождения.
– Вау!
– Не вчера, малыш, а несколько недель назад, – говорит Джейк.
– Значит, тебе шесть. Ну, это суперособенный возраст. С днем рождения, который был несколько недель назад.
– Я ел пирог с Бэтменом. И мне подарили «Джокерленд».
– Звучит здорово. У тебя была вечеринка?
Джейк заметно кривится, и сдается мне, это болезненная тема.
– Семейная, да?
– Ну, это не была вечеринка, – говорит Элфи, словно его папа понятия не имеет, что значит слово «вечеринка».
Я пытаюсь сменить тему.
– Расскажи мне о наборе «Джокерленд».
– Ну…
Оказывается, Элфи может во всех подробностях рассказать мне о новом наборе лего, вплоть до индивидуальных цветов фигурок. Мне нравится, как он говорит, выражение его лица, жесты, немного не согласующиеся со словами. Он поразительный мальчик. Большие шоколадные глаза и густые длинные ресницы. Его волосы прямее, чем у Джейка, и золотисто-светлые, словно бы мелированные.
После того, как Элфи, не останавливаясь, болтал о лего пять минут подряд, Джейк ставит свою пустую кружку на поднос, поднимает чашку Элфи и вытирает под ней салфеткой.
– Наверное, хватит говорит о Джокерленде, малыш, – он кладет руку на плечо сына, но тот ее сбрасывает.
– Нет, я еще не рассказал ему о пушке.
– Это не он, Элфи. Помнишь, я же тебе постоянно повторяю, что девушке мы говорим «она» и «ей». Ее зовут Эмили.
Элфи не отвечает, просто смотрит на папу с сердито-забавным выражением лица.
– Все нормально, честно. Меня называли и похуже.
Джейк заставляет себя улыбнуться и снимает пальто со спинок стульев.
– Не все хотят знать все подробности о твоих наборах лего, сынок. Давай, нам пора домой.
– Не пойду, пока не расскажу ему о лего.
Лицо Джейка меняется, будто он оборотень, который только что заметил свет луны и понимает, что больше не может прятать свою натуру.
– Мы уходим сейчас. Было приятно встретиться, Эмили.
– Твои наборы лего кажутся замечательными, Элфи, – говорю я, пытаясь уравновесить то, что его папа ворчун. – В действительности, возможно, я сама куплю себе что-нибудь подобное.
– Ты не сможешь его позволить себе. Он очень дорогой.
Я улыбаюсь, услышав эту явно повторенную за кем-то фразу.
– Может, я просто смогу однажды прийти и посмотреть на твои наборы?
Это просто предложение, я пытаюсь быть добра, но, судя по лицу Джейка, я снова сказала что-то не то. Кажется, некоторым людям нельзя угодить.
– Он может пойти к нам, папочка, пожалуйста?
Джейк качает головой.
– Она. И нет, Эмили не хочет идти смотреть на твой лего прямо сейчас.
Элфи вертится на стуле, словно у него глисты.
– Он хочет. Разве нет? – он говорит все громче, и Джейк кидает взгляд на дверь, словно планируя побег.
– Я не смогу прийти сегодня, Элфи, – я смотрю ему прямо в глаза. – Мне нужно встретиться с подругой, и я опаздываю. Она расстроится, если я не приду.
Взгляд Элфи мечется по моему лицу.
– Но ты можешь прийти после встречи с другом, ты можешь…
Я обрываю его.
– Не сегодня, Элфи, – я медленно произношу каждое слово, словно бы указывая направление иностранцу. – Но я поговорю с твоим папой, и мы установим время, когда я смогу прийти и увидеть твой лего. А пока что можешь кое-что сделать для меня? Сфотографировать Джокерленд на телефон папы и отправить мне?
Он отвечает не сразу, но потом смотрит на Джейка.
– Можно так сделать, папочка?
Мне кажется, что в этот момент Джейк готов продать почки, только бы Элфи замолчал.
– Да, звучит неплохо.
– Отлично. Я напишу свой номер, а вы с папой попозже перешлете мне фотографии.
С расстроенным видом Джейк тянется в рюкзак и достает ручку. Я записываю номер телефона на салфетку и протягиваю Джейку, но Элфи быстро забирает ее.
– Я буду охранять его, положу в специальный карман, – он ищет свою куртку и вырывает ее из руки Джейка. – Смотри, здесь есть молния, так что ничего не выпадет, – он засовывает салфетку в карман, прежде чем застегнуть его.
– Идеально. Ну, мне нужно идти. Спасибо, что показал мне лего, Элфи.
Элфи не отвечает, и Джейк пихает его.
– Скажи пока, Элфи.
– Пока, – Элфи едва ли поднимает голову. Он занят тем, что открывает и закрывает карман куртки, каждый раз вытаскивая салфетку и запихивая ее обратно.
* * *
– С днем рождения тебя, с днем рождения тебя, с днем рождения, дорогая Эмили, с днем рождения тебя!
Муж Элис Бен несет торт в виде гусеницы, а она идет за ним с Билли на руках. Он широко улыбается беззубой улыбкой и явно радуется смеси шоколадного торта, свечей и пения, раскачивается на руках Элис и пытается хлопать в ладоши, но они не встречаются.
Бен держит передо мной торт, чтобы я могла задуть свечи, потом ставит его на стол, обнимает меня и целует в щеку. Жесткая борода, которую он отращивает (ему не очень идет), щекочет мое лицо.
– С днем рождения, Эм. С каждым годом становишься только красивее.
– Спасибо, Бен. Ты великолепный лжец. И спасибо вам обоим за торт. Не нужно это делать каждый год.
– Чушь. Это еще один предлог съесть торт. Ты же знаешь, я никогда не откажусь, – Элис приобнимает меня свободной рукой, и Билли визжит, когда мы обнимаем его вдвоем.
– Прости, красавчик, – говорю я и целую Билли в голову. У него шелковистые рыжие волосики, и он пахнет тальком. На секунду перед моим внутренним взором мелькает другое детское личико – мочалка темных волос, как у Алекса, и мои голубые глаза, – но я запихиваю его в далекий угол сознания, так что этот образ становится лишь крошечной искрой, которая может мерцать, но не обжечь.
– Давай заберу у тебя обезьянку, чтобы вы, дамы, могли поболтать, – Бен забирает Билли из рук Элис. – Пошли, займемся мужскими делами, например поиграем в машинки или в «hammer bench»[12].
– Скоро увидимся, мой красивый мальчик, – говорит Элис, поднимая рубашечку Билли и дуя ему на животик. Материнство дается ей так естественно. Хотя она могла выбрать практически любую карьеру и остановилась на юридической, Элис всегда хотела стать именно матерью. Я всегда завидовала ее уверенности. Она точно знала, что сделает ее счастливой, цельной. А я все еще понятия не имею.
– Что насчет меня? – Бен обнимает Элис за талию, притягивает к себе и целует.
Я отворачиваюсь, пытаясь не мешать им.
– Прости, малыш. Ты теперь почти не получаешь внимания с тех пор, как прибыл этот красивый парень, – дразнит Элис.
Бен прижимает кулак к сердцу и притворно и театрально всхлипывает.
– Он занял мое место.
Элис шлепает его по заду, отправляя их в другую комнату.
Элис – лучшая из моих знакомых и, хотя я заставила Бена пройти жесткие испытания, чтобы доказать это, оказалось, что он, скорее всего, единственный мужчина на всей планете, достойный ее.
Я встретилась с Элис в средней школе. Она была единственным человеком, который не смотрел на меня так, будто мне здесь не место, будто в действительности я должна находиться в общеобразовательной школе с другими трудными детьми из моего района. Она гениальная и очень забавная. Как правило, такое совершенство в человеке заставило бы меня сбежать, но под ее рыжими непослушными локонами я увидела глубокую неуверенность в себе, которая была сродни моей. Я заметила, что она никогда не поднимала руку, хотя, когда ее вызывали к доске, она всегда знала ответ. А потом однажды в школьном туалете я мыла руки, а она стояла у раковины, поправляя макияж.
– Как тебе кажется, это чересчур? Выглядит глупо?
Я огляделась, чтобы убедиться, что она говорит со мной, и поняв, что мы единственные в туалете, ответила:
– Выглядит здорово, – так и было. Она всегда выглядела чудесно. Я посмотрела на свое отражение. – Такое впечатление, что свой я наносила лопатой. Но так надо.
Элис отходит на шаг назад и смотрит прямо на меня.
– Ты шутишь? Ты прекрасна. Эмили, да? Мы вместе ходим на ИЗО.
– Да.
– Ну тогда, сядь, пожалуйста, на следующем уроке рядом со мной. Терпеть не могу претенциозных идиотов, с которыми приходится делить парту.
И так началась наша дружба. Мы сблизились из-за неуверенности в себе, из-за того дерьма, которое нам приходилось терпеть дома, и непоколебимой любви к «Грязным танцам». Я всегда считала, что жизнь людей, у которых есть деньги, шикарна, но ее папа был алкоголиком. Родители развелись, когда ей было девять, и постоянно пытались с помощью нее отыграться друг на друге. Каждую пятницу, вечером мы сидели в ее спальне, пока ее мама была на очередном свидании, пили ее вино, курили сигареты и сходили с ума по Патрику Суэйзи, надеясь, что однажды мы встретим того, кто скажет нашим родителям не задвигать нас в угол.
– Так, вино, – Элис открывает холодильник и наполняет два бокала розовым вином.
Я сижу за дубовым столом, и Элис ставит перед мной бокал.
– Только принесу сейчас ноутбук, – говорит она, – хочется посмотреть фотографии.
Она выходит из комнаты, и я осматриваюсь. Люблю их дом. Тут всегда небольшой беспорядок, стены стоило бы перекрасить, а кожа дивана потерлась в углах, но все здесь кричит, что это чей-то домашний очаг. Каждая вещичка, сувенир из какого-нибудь шикарного места, в котором они побывали, все фотографии излучают радость.
Элис садится рядом со мной и передает мне ноутбук.
– Не сильно надейся, тут ничего особенного. Уверена, сама ты делаешь фотографии получше.
– Да ладно, Эм. Со мной эта скромность не проходит. Я знаю тебя слишком давно.
Всем женщинам нужна в жизни Элис. Сколько бы раз я ни напортачила, она словно бы не замечает. «Парень был дерьмовый», «Работа недостаточно хорошей», «Этот придурок все заслужил». Ее вера в меня непоколебима, и я этого не понимаю.
Я включаю карту памяти, и на экране появляются миниатюры фотографий Билли. Я запускаю слайд-шоу и передаю ноутбук Элис. Нервничаю, что глупо, ведь она моя лучшая подруга. Фотографии появляются одна за другой. Элис смотрит на экран, но ничего не говорит. Тут выплывает моя любимая. Элис щекочет Билли, и он смотрит на нее с обожанием – именно такого взгляда она и заслуживает. Я смотрю на подругу, пытаясь оценить ее реакцию. Ее взгляд приклеен к компьютеру, но она кладет ладонь на мою руку.
Когда слайд-шоу заканчивается, она смотрит на меня, и ее глаза блестят от слез.
– Ох, Эм, мне очень нравится. Они идеальны. Он такой красивый на них.
– Потому что он и правда красивый.
Подруга снова смотрит на фотографии Билли и Бена, строящих башню «Дупло».
– Однако он очень похож на Бена, да? Надеюсь, с возрастом это изменится, конечно.
Я улыбаюсь.
– Конечно.
– Спасибо тебе большое. Но я хочу тебе заплатить. И не приму ответ «нет».
– Я ни за что на это не соглашусь. Я обязана тебе просто потому, что ты терпишь меня.
Элис похлопывает меня по руке.
– Мне нравиться терпеть тебя.
Я делаю большой глоток вина, пока Элис заново листает фотографии.
– Как тебя звал мистер Питерсон? «Будущий гений». Не так ли?
– Он, скорее всего, просто хотел переспать со мной.
– Ну, ты действительно была самой красивой девушкой в школе на целую милю в округе.
– Вряд ли. Может, самой легкодоступной.
– Не смей! Это неправда, и ты это знаешь, – Элис накручивает на указательный палец один из длинных локонов. – Помнишь, как я сфотографировала мусор? Нам нужно было сделать триптих. Я назвала его «Разрушение Души». Ох, как же мне нравится подростковый ангст!
– Мой назывался «Зима».
– Твой был хорош. Портреты пожилой пары на пляже, да? Это было прекрасно.
– Это было клише.
Элис пьет вино.
– Перестань принижать себя. Мистер Питерсон был прав. Ты гений. Нужно пользоваться своим талантом. Может, открыть фотостудию?
– И отказаться от радости работы в кафе? Ни за что.
– Я говорю серьезно.
Я качаю головой.
– Не люблю все это дело с необходимостью раскручивать себя. Это не для меня.
– Ну, а я думаю, что ты отлично бы справилась, – Элис встает и направляется на кухню. – Найду какие-нибудь сухарики, чтобы закусить после вина.
Порыскав в шкафу, она достает полусъеденную упаковку попкорна и воздушные палочки для детей, прежде чем находит пачку Doritos и высыпает ярко-оранжевые чипсы в миску.
– Так как у тебя в целом дела? Алекс объявлялся?
Я отлепляю пластилин, въевшийся в борозды стола.
– Вообще-то он недавно заходил в кафе.
Элис подбегает ко мне с чипсами и усаживается рядом.
– Почему ты мне не написала? Что, черт возьми, он сказал?
Я пожимаю плечами.
– Якобы ему жаль, что он просто встал и ушел однажды. А я притворилась, что уже не люблю его. Так что, в целом, мы хорошо сыграли.
– Ох, Эм, – Элис кладет руку мне на спину.
– Я в порядке.
– Ему же хуже. Ты же знаешь об этом, да?
– Да, конечно. Я тот еще подарок.
– Ты подарок, – Элис запихивает в рот горсть Doritos.
– Мои месячные опаздывают.
Элис чуть ли не давится чипсами.
– Что? Насколько?
– Неделю. Я сделала тест, он отрицательный, так что вряд ли я беременна, но поскорее бы вернулись эти чертовы месячные, чтобы я перестала волноваться из-за них.
– Ты рассказала Алексу?
– Боже, нет. Он ни за что не захочет разбираться с этим. У него семья. Я просто была грязной ошибкой.
Элис с сочувствием смотрит на меня, но не спорит. Что ей сказать? Это правда, не знаю, почему я постоянно так с собой поступаю – выбираю совершенно неподходящих мне парней. Можно подумать, что я просто люблю, когда мне постоянно разбивают сердце.
– Так что ты будешь делать, если беременна?
Я качаю головой.
– Не беременна. Тест бы показал. Скорее всего, все дело в стрессе и усталости. Я работала много смен подряд.
Несмотря на то, что я хочу, чтобы вернулись месячные, не могу игнорировать свой тупой, выводящий меня из себя материнский инстинкт. Наверное, мы генетически запрограммированы размножаться, хотя и знаем, что это ужасная идея.
– Ну, сообщи мне новости, хорошо? Ты же знаешь, что я всегда рядом.
– Знаю. Конечно, я буду писать. Так, все, хватит обо мне. Как Бен?
– О, знаешь, он же мужчина. «Почему в доме все время бардак?» «Почему на чай ничего нет»? «Почему мы занимаемся сексом только раз в месяц?»
Я тяну руку и беру чипсину.
– Он не такой плохой, как другие мужчины, разве нет?
– Как другие, – Элис счищает крошки с джемпера. – Если бы нам только нравились киски, да?
Я выплевываю вино на стол, и мы обе валимся от смеха. Бен заходит, неся на руках Билли, который, увидев нас, тоже начинает хихикать, а от этого я смеюсь только сильнее.
* * *
Позже вечером я захожу в ресторан и вижу маму в кабинке в углу. Она постукивает по столу своими ужасными накладными ногтями. С нашей прошлой встречи ее прическа изменилась: ужасная перманентная завивка и оттенок фиолетового, подходящего под цвет ее ногтей, но, по крайней мере, сегодня ее голова вымыта. Мама посматривает на телефон и потом оглядывает зал, но меня все еще не замечает.
Еще есть время передумать, развернуться и пойти в водка-бар, провести остаток дня рождения, напиваясь до беспамятства. Очень соблазнительный вариант, но по какой-то странной причине, которую я сама не понимаю, я захожу в ресторан. Обычно наши общие гены ничего для меня не значат. Но иногда я чувствую, как нити ДНК окутывают меня и тянут к ней. Словно бы на короткое время мою память стерли.
Как только мама замечает меня, она глупо улыбается с благодарностью, и я жалею, что не развернулась и не ушла. Она встает, чтобы поприветствовать меня, и крепко обнимает. Я позволяю ей обнять меня на несколько секунд, а потом отстраняюсь и сажусь за стол.
– Приятно видеть тебя. Так рада, что ты пришла. Ох, как же здорово снова увидеть тебя! Ты похудела. Ты ешь? Надеюсь, все в порядке. Не могу поверить, что ты действительно пришла, – мама всегда говорит так, словно бы выливает поток сознания. Она почти не делает пауз, чтобы перевести дыхание. – В этот раз все будет по-другому, обещаю. Все будет идеально. Ох, посмотри на себя. Ты такая красивая. Так здорово тебя видеть.
Она тянется и прижимает ладонь к моей щеке. Это меня раздражает, словно бы ее статус мамы дает какое-то божественное право касаться меня. Когда мне нужно было, чтобы она меня обнимала, ее не было рядом. Я отворачиваюсь и утыкаюсь в меню. Мне здесь ничто не нравится, я не голодна. Мама притворяется, что смотрит в свое меню, но я знаю, что она ждет, когда я сделаю свой заказ, и тогда возьмет то же самое. Наверное, это должно мне нравиться, но в действительности просто раздражает.
– Чего ты хочешь, милая? Я угощаю. Бери все, что захочешь.
Она кладет ладонь на мою руку. Такое впечатление, что по моей коже ползет тарантул, когда ее пальцы впиваются в меня. Слезь с меня.
– Не глупи, мама. У тебя нет денег. Я сама могу оплатить свой ужин.
– Сегодня твой день рождения. Я угощаю. Никаких споров. В любом случае на следующей неделе у меня собеседование на работу. Я смогу повести тебя на шоппинг. Можем даже устроить день SPA.
Я все еще поражена, что она понятия не имеет о том, что происходит.
– Мне не нужны твои деньги, мама.
– Я и не говорила, что нужны, милая. Просто хочу иметь возможность побаловать тебя. Знаешь, возместить то, что я не могла себе этого позволить в твоем детстве.
Я глубоко вздыхаю.
– Мне было наплевать на деньги.
Я хотела, чтобы ты меня защитила.
К нам подходит официантка, и я заказываю тост с ветчиной и сыром, потому что это самое дешевое блюдо в меню, и большой бокал белого вина, потому что только так я переживу этот вечер. Предсказуемо, мама заказывает то же самое, но с диетической колой.
– Вообще-то я возьму тунца, – говорю я, как только официантка отходит, чтобы мама не успела поменять заказ. Это по-детски глупо, мне даже не нравится тунец, но ничего не могу с собой поделать. Хотя некоторые люди делают нас лучше, нахождение с мамой выявляет мои самые худшие черты.
– Так чем ты занимаешься сейчас, Эм? Работаешь?
– Работаю в кафе. Зарплаты хватает на оплату счетов.
– Тебе стоит стать учителем или врачом. Что-то типа того, ты же такая умная, – официантка приносит наши напитки, и мама делает глоток колы, а я – огромный глоток вина. – Не знаю, откуда это в тебе. Явно не от меня, я была в школе совершенно никчемной, и уж точно не от твоего расточителя-папы.
– Для этой работы нужна степень, мама, а университет никогда не был вариантом для меня, да?
– Почему нет? – Вижу, что я задела ее за живое. – Мы бы поддержали тебя. Мы никогда не мешали тебе делать то, чего ты хотела.
Я не отвечаю, просто пью вино. Хотела бы я рассказать ей, как из-за нее мне почти невозможно сделать из своей жизни ничего хорошего. В мыслях я объясняю ей все во всех жестоких подробностях, но, когда вижу ее, слова застывают в моем горле, и я проглатываю их.
Нам приносят заказ, и мы обе ковыряемся в еде. Мама никогда много не ела и всегда оставалась худой, как палка. Когда я жила с ней и она видела меня за едой, например если Шейн приносил еду из KFC домой, она всегда говорила: «Осторожно, а то потолстеешь», – и щипала меня за живот, словно бы ее миссией было помочь мне заработать пищевое расстройство.
– Помнишь, как мы ходили в зоопарк?
Я точно знаю, какую историю она собирается рассказать. Она рассказывает ее каждую встречу. Просто потому, что это единственный хороший день, который мы провели вместе. Можно было бы подумать, что она поймет, как дерьмово, что у нас только одно хорошее общее воспоминание, но такое впечатление, что она считает, что если будет постоянно о нем говорить, мы станем ближе. Я сосредоточусь на том дне и забуду об остальном.
– Ты уронила банан в вольер гориллы, помнишь? Она подошла, съела и улыбнулась. Мне все равно, что говорят другие. Она улыбнулась.
Мама смеется себе под нос. Честно говоря, это действительно было смешно.
– Я так рада, что ты вернулась в мою жизнь, Эм. В этот раз я буду крепко держаться за тебя.
– Не спеши, мама.
– Что ты имеешь в виду?
Ее рука, поднимающая стакан, трясется. Она такая хрупкая, такая слабая, и я знаю, что могу сломать ее своими словами. Мне хочется крикнуть, чтобы она собралась. Хочется встряхнуть ее.
– Ты все еще с Шейном? – по-будничному спрашиваю я, но его имя оставляет отвратительный вкус у меня во рту, словно слизняк ползет по языку.
Она кивает, и я чувствую подступающую тошноту.
– Он изменился, Эм. Работает у Смита. Они даже собираются дать ему больше смен, потому что он такой надежный. Он заботится обо мне.
Я отталкиваю недоеденное блюдо и ищу в сумке двадцать фунтов.
– Что ты делаешь? Ты же не собираешься уйти?
– Прости, я думала, что приду и, может, почувствую что-то другое, но нет.
Мама хватает меня за запястье.
– Пожалуйста, Эм. Просто побудь здесь еще немножко.
Я выдергиваю руку.
– Не могу.
Мама поджимает губы, и я вижу, что она начинает злиться. Я рада, так будет легче уйти отсюда.
– Никто не идеален, Эм, – она отдирает заусениц у большого ногтя, и я понимаю, что вот человек, от которого я унаследовала эту замечательную привычку. – Знаю, что я совершала ошибки, но я всегда любила тебя, и сейчас я здесь, не так ли? Я пытаюсь все исправить.
Я сглатываю поднимающуюся по горлу желчь. Почему люди считают, что любовь к кому-то своего рода достижение? Оправдание. Любить меня – ее чертов долг. Она же моя мама.
– Жаль, что ты не оставила меня с Тиной, мама. Я была счастлива. Все могло бы быть совсем по-другому, если бы ты просто оставила меня в покое.
Это метафорический меч в сердце. Ее плечи напрягаются, а голова наклоняется, словно она слишком тяжелая, чтобы удерживать ее прямо.
Я встаю и накидываю куртку на плечи.
– Пока, мама.
Ресторан уже забит посетителями, и мне трудно пробиться между столами. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть на маму, оставшуюся сидеть в кабинке. Закрыв лицо, она плачет, а официант идет к ней с тортом и горящими свечами.
* * *
По пути домой я останавливаюсь в местном баре. Тут очень людно. Хозяин Энди флиртует с несколькими женщинами. Большую часть волос Энди в последний раз видели в девяностых, но он отказывается отпустить последние локоны, перекидывая их через всю голову. Его живот расплющивается о барную стойку, когда он шепчет что-то на ухо женщине, а она смеется, словно никогда не слышала ничего такого смешного (это не так, я много вечеров слушала шутки Энди).
Увидев меня, он извиняется перед дамами и подходит ко мне.
– Что ты здесь делаешь? Я думал, у тебя сегодня день рождения.
Я немного тронута, что он помнит об этом.
– Так и есть. С днем рождения меня.
Энди достает из холодильника розовое домашнее вино и наливает мне большой бокал.
– Кажется, тебе это нужно. С днем рождения.
– Спасибо, – я морщусь от резкого вкуса. – Четверть века, – поднимаю бокал.
– И провела его со мной? Вот из чего сделаны мечты.
Я заглатываю вино в один присест. Если мама чему и научила меня, так это тому, как напиваться. Не спрашивая, Энди заново наполняет бокал и идет обслуживать молодых людей. Сомневаюсь, что они достаточно взрослые, чтобы пить здесь. Один попытался отрастить щетину, и она похожа на пушок на цыпленке, но Энди не проверяет его удостоверение. Наверное, он рад любому клиенту.
Я чувствую на себе чей-то взгляд и, развернувшись, вижу Сэма в кабинке с другом. Я машинально прячу лицо. Знаю, у нас встречи по контролю гнева, а не клуб анонимных алкоголиков, но все же как-то неправильно пить перед ним: все равно что есть сладкий пирог в приемной врача.
Уголком глаза я замечаю, что он прощается с другом. Я сосредоточенно смотрю на капли конденсата на бокале и жду, когда он уйдет. Минуту спустя я чувствую ладонь на спине.
– Эмили, так и думал, что это ты. Ждешь кого-нибудь?
– Эм, нет, просто хотела что-нибудь выпить, прежде чем отправиться дальше. У меня день рождения, и друзья устроили вечеринку, – лгу я, потому что слишком унизительно признавать правду: я просижу ночь моего двадцатипятилетия одна в дерьмовом пабе.
– О, с днем рождения. Можно присоединиться на бокальчик? – спрашивает Сэм.
Голова начинает кружиться, и я не уверена, в том ли я состоянии, чтобы вести разумный разговор с руководителем моей группы, но вряд ли я могу отказаться.
– Да, конечно.
– Хочешь заказать еще?
Конечно. Я накрываю бокал ладонью.
– Нет, хватит и одного, спасибо.
Сэм заказывает пиво, а Энди внимательно осматривает его, наливая напиток.
– Хорошо проходит день рождения?
– Да, отлично. Я пошла в… – не знаю, что происходит на половине предложения. Возможно, дело в вине или заботливых глазах Сэма, или в том, что он знает, как заставить людей открыться перед ним, но внезапно мне все надоедает. – Я только что встречалась с мамой. Прошло все не очень хорошо.
Он медленно кивает, и на лице появляется молчаливое понимание. Внезапно до меня доходит, что Сэм знает обо мне, скорее всего, намного больше, чем мне бы хотелось.
– Хочешь поговорить об этом?
Да и нет.
– Я ушла, а она плакала. Она заказала для меня праздничный торт. Его принесли как раз, когда я уходила, так что теперь я чувствую себя виноватой и от этого ненавижу ее еще сильнее. Отличный день рождения.
– Мне жаль. Но хорошо, что ты с ней встретилась. Должно быть, это было непросто.
– Спасибо, – я допиваю вино. – Наверное, когда ты прочитал все бумаги, у тебя сложилось обо мне не очень хорошее впечатление, да?
Сэм качает головой.
– Все нормально.
Я вскидываю брови.
– Правда?
– Я научился не судить людей по тому, что читаю о них.
– Так все-таки я не создаю хорошее впечатление на бумаге?
Сэм усаживается поудобнее на барном стуле.
– Я не это хотел сказать. Просто…
Я кладу ладонь на его руку.
– Все нормально. Я нервирую тебя.
Сэм кивает на мой пустой бокал.
– Ну, могу я угостить тебя, именинница?
– Наверное, не стоит.
– Да ладно, считай это подарком.
Я удивляюсь, какой он беззаботный, совсем не осуждает меня. Это новое для меня чувство.
– Ладно, тогда давай. Спасибо.
– Пожалуйста.
Сэм поднимает руку, и к нам подходит Энди и наливает заказанные напитки с кислым выражением лица. Не знаю, что на него нашло, но, если бы я не знала его лучше, могла бы подумать, что он раздражен из-за того, что я пью с другим мужчиной.
Когда Энди уходит, я говорю:
– Прости за него. Он обычно не такой ворчливый.
– У всех нас бывают плохие дни. Это не проблема.
– Правда? Ни чуточки не верю. Не представляю тебя ворчливым.
Боюсь, вино развязывает мой язык.
– Бывает. Иногда. Если забуду что-то вытащить из холодильника на утренний чай, типа того.
И хотя изначально меня отталкивало непробиваемое счастье Сэма, с ним приятно быть рядом. Возможно, все дело в пиве, но у него красивое лицо, не идеал красоты, но очень приятное.
– Ты всегда был таким счастливым?
Сэм бросает взгляд через мое плечо, и когда снова смотрит на меня, в его глазах стоит печаль, которая кажется неуместной.
– Не совсем. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было двадцать один. Я начал срываться, пару раз подрался и однажды напал не на того парня, – Сэм поднимает рубашку, чтобы показать длинный шрам на животе. – Я понял, что могу испортить отведенные мне дни или прожить на полную каждый из них. И выбрал второе.
– Мне жаль твоих маму и папу. Наверное, это было ужасно.
– Так и было. Но, по крайней мере, я прожил двадцать один идеальный год с ними. Не у всех такое замечательное начало жизни.