Читать онлайн Песнь Самайна бесплатно
![Песнь Самайна](/pics/b/122868/122868.jpg)
Пролог
В ночь Самайна вся деревня собралась на опушке леса вдали от тёмных приземистых изб и дрожащих на резвом осеннем ветру амбаров.
Ещё на закате девицы запалили круг из пяти костров, а замужние бабы неспешно прошлись вдоль леса, протягивая от дерева к дереву нити с железными подвесками. На подвески шло всё – ключи, подковы, девичьи лунницы, кольца и наконечники стрел. Главное, чтобы железные. Главное, чтобы добротно кованые.
Нити опоясывали всю границу леса – ни деревца нельзя было пропустить.
Только в эту ночь железа едва хватило. Деревенский кузнец сгинул в лесах ещё две зимы назад, а научить никого не успел.
Вот и берегли железные его творения, как зеницу ока, но всё ж понимали, что к следующему Самайну на все деревья подвесок может и не хватит.
Когда ночь вступала в свои права, все жители – от младенцев, до дряхлых старцев – собирались в круге из костров. С собой не брали ни браги, ни хлеба, только колодезную воду. Мужики садились прямо на землю, спиной к спине, а бабы вставали кольцом вокруг них.
Самайн всегда приходит с шелестом листьев, глухим громом и острой грозой. Замолкает лес, навострив свои ветви, прислушиваясь к отзвукам древней, как сам мир, силы.
И мужики деревенские замолкали…
…Когда женщины начинали петь.
Пели все. Кто как мог. Дитяти, только выползшие из колыбели, подвывали. Девчонки постарше тянули песню птичьими голосами, то и дело, цепляясь за материнские юбки. Девицы простоволосые и замужние бабы пели чисто, звонко, чтоб голоса их отдавались в далёких, видневшихся за деревьями вершинах гор. Сгорбленные старухи хрипели, и им вторили своим плачем новорождённые малютки.
Женщины пели до зари, а мужчины сидели у их ног, вверяя в руки матерей, жён и дочерей свои жизни.
Никто не смел, прервать Песнь. Никто не смел, выйти за круг из костров. И никто не ожидал увидеть на заре человека, ковыляющего из леса со свёртком в руках.
Чужак.
Слово сорняком выросло на устах каждого, кто провёл ночь в огненном круге.
Чужак, что сорвал нити с подвесками, не заметив их.
Чужак, что едва не прервал Песнь. И прервал бы, приди он на пару мгновений раньше.
Чужак, на руках у которого в свёртке из свалявшейся ветоши спал младенец.
Так Локка, кузнец, и дочь его Рогнеда, пришли в деревню.
Так начался последний куплет Песни.
Староста
Староста устало вздохнул и опрокинул в себя кружку добротного эля. В их деревне такого отродясь не делали, а тут чужак северный принёс целый бурдюк.
– Это откуда добро такое? – спросил староста, смотря снизу вверх на незваного гостя.
Смотреть иначе на него было нельзя – чужак был выше любого из деревенских мужиков на целую голову, а старосты – так и на две.
– С родины моей, добрый человек, – отвечал северянин с жёстким рычащим говором.
– А родина твоя где? – прищурился староста.
– За морем, добрый человек. Там, где льды – колыбели, а корабли со змеиными носами режут волны.
Староста хмыкнул, садясь на скамью у накрытого стола. Гостю сесть не предложил.
Свёрток на руках чужака зашевелился, и в полутёмной избе сверкнули голубые, как те самые льды, глаза.
– Это что у тебя? Сын что ли?
Лицо северянина вмиг потеряло напряженную суровость, и он бережно поправил ветошь, укрывая ребёнка.
– Дочь.
– А мать где? – спросил староста, и чуть не отпрянул от взгляда, брошенного на него чужаком.
– Нет, матери, – холодно ответил северянин, пятясь, будто собираясь уйти.
– Э, ты постой, – староста махнул рукой своей жене, до того сидевшей в кутном углу, и дородная женщина быстро поставила на стол ещё одну тарелку. – Садись, поешь. Дитятю можешь жёнке моей отдать, она своего кормит, и на твою молока хватит.
Чужак вернулся к столу, с трудом умещая себя на узкой скамье. В избе он был, как ястреб, забравшийся в скворечник.
Дочку северянин не отдал, только переложил на сгиб локтя.
И, прежде чем поесть самому, достал из сумки чистый платок, смочил в кувшине с молоком и протянул его ребёнку.
Девочка быстро прижала платок к губам. В избе раздалось тихое сопение, с которым малютка стала сосать с платка молоко.
Староста видел, что младенец был голоден. Его собственный сын с таким же остервенением набрасывался на грудь матери, только перед этим ещё и орал, как резаный.
Эта же девочка с момента прихода чужака на поляну, не издала ни звука.
– Спокойная она у тебя, – с неловким добродушием прокряхтел староста.
Чужак ничего не ответил, только впился зубами в ломоть хлеба, смазанный салом.
Староста покачал головой, но трапезу гостя больше не прерывал – дождался, пока тот, доест, допьёт, и только потом продолжил:
– Ты сам то кто будешь, родимый? Вояка али ремёсла какие знаешь?
– Кузнец я, – просто отвечал северянин.
– И хороший кузнец?
– Пока никто не жаловался.
– А хвалили?
– Похвала дёшево стоит. Дороже то, что битвы моими мечами выигрывали. Землю моими мотыгами вспарывали. Жёнам мои безделушки дарили.
Староста поджал губы. Он хотел улыбнуться. Ему нравился этот чужак с малюткой. Но холодящее шею предчувствие мешало ему побрататься с гостем. Чуйка отчего-то уберегала. А она старосту ещё ни разу не подводила.
–Чего ж ты там не остался, раз спрос на твоё ремесло был?
Северянин посмотрел на старосту с прямотой и болью, затаившейся где-то на обратной стороне его голубых, как у дочери, глаз.
– Спрос был. Да только тем, кто спрашивал, я бы за все злата мира больше ни подковы не выковал.
Молча смотрели друг на друга чужак и староста. Говорили глазами, которые врать не умеют. Наконец, староста не выдержал, заговорил и сам удивился, что за слова вырвались из его рта:
– Кузнец нам тут нужен.
Чужак неловко подвинулся, словно останавливая себя от преждевременной радости. Ясно было, что дальше этой деревни он бы до зимы никуда не дошёл.
Староста о сказанном не жалел. Подвески для Самайна – дело важное, но и землю вспахивать, и кобыл подковывать всегда нужно. Два года без кузнеца – это и так слишком долго, посему отказываться от подарка судьбы было негоже.
– Дом дадим с кузней, где прежний умелец жил. Баб у нас много хороших – найдёшь себе нову жёнку, – поймав предупреждающий взгляд чужака, староста быстро добавил: – А коли не захочешь, так всё равно будет, кому дитятю твою бабским премудростям научить. Да и спрос на ремесло есть, у нас железо любят, а тех, кто его ковать умеет, уважают.
Северянин коротко кивнул, так, что староста понял: говорить тот без дела не любит. За него наковальня да молот лучше скажут.
– Как звать то тебя, я запамятовал? – спросил староста спустя мгновения тяжёлого молчания.
– А я и не говорил, – пророкотал северянин, и старосте показалось, что в уголке его губ, словно выточенных их камня, промелькнула озорная улыбка. – Локка меня звать. Локка, сын Норда.
И старосте невдомёк было, что Нордом величали родину чужака, так что представился тот просто Локкой, сыном Севера.
– Что ж Локка, отоспишься тут на полатях сегодня. Дочку всё-таки бабе отдай, отогреет её, простыни чистые найдёт. А назавтра я тебя в дом отведу обживаться.
Локка кивнул.
Перед сном попросил у жены старосты чистых простыней да нагретой воды. Сам дочку отогрел, укутал и, не выпуская младенца из рук, улёгся в три погибели на полатях.
Той ночью в избе плакал сын старосты. Надрывно, капризно.
А дочь кузнеца только иногда открывала свои голубые глаза и пристально, молча, смотрела в темноту, словно видела там больше, чем остальные.
Старица
Локка быстро обжился в деревне.
Кузнеца тут и вправду уважали, но если дело не касалось ковки да починки, его дом обходили стороной. Даже спустя три года, он так и оставался чужаком.
Единственным частым гостем в доме кузнеца была старица.
Сгорбленная, опирающаяся сухими руками на кривую дубовую трость, она, вероятно, помнила ещё те времена, когда жители деревни приносили жертвы старым богам, сжигали идолов и встречали Самайн с предвкушением, а не страхом.
Те времена прошли, а мудрее старицы в деревне по-прежнему не было никого. Вот только не мудрость привела её в дом кузнеца, а одиночество. Её тоже уважали, к ней приходили за советом, за травами, за позабытой ворожбой, но никогда не наведывались просто так, с гостинцем или добрым словом.
Вот и нашла старица в доме кузнеца друга, сына, да ещё и внучку.
– Тебя как зовут, серебряная моя? – спросила старица, поглаживая девочку по пепельным, почти белым, как зимнее небо волосам.
Малютка, лет четырёх от роду, внимательно посмотрела на гостью голубыми глазами, отбежала и спряталась за отцом.
– Ба! – воскликнула старица. – А глаза то какие! Небось, душа старая, мудрая.
Кузнец, не привыкший к гостям, только тогда и вспомнил о приличиях да долге хозяина. Он вежливо пригласил старицу сесть за стол, пока его дочка неуклюжими детскими ручками накидывала мятую скатерть и выставляла две крынки простокваши, едва их не расплескав.
– Так как зовут чудо это? – переспросила старица, берясь за угощение.
Простокваша оставила на её морщинистых губах густой белый след. Девочка, следившая за странной гостьей, едва заметно улыбнулась.
– Рогнедой зовут, – ответил кузнец, пристально смотря на дочь.
– И что, молчит до сих пор?
Кузнец не ответил, залпом выпивая простоквашу.
Внезапно девочка сделала какой-то быстрый жест руками и с мольбой уставилась на отца.
Локка тут же растаял, с улыбкой потрепал дочь по белокурой головке и предупредил:
– Можешь, можешь. Только от дома далеко не уходи.
Девочка закивала и выбежала за дверь, быстрая, как осенний ветер.
– Ба! – протянула старица. – Значится, не молчит. На своём, безмолвном балакает.
– Мать у неё такой же была. Я от неё жестам научился. Теперь дочь учу.
Старица пожевала губами, слизывая с них остатки простокваши.
– Локка, сын Севера, ты ведь так назвался?
– Да, матушка, – покорно ответил кузнец.
– Совет тебе дам непрошеный, Локка, сын Севера. Уж не обозлись, – старица поглядела на кузнеца, будто прикидывая, достоин ли тот её разговорчивости. – Ты в деревне то всем скажи, что дочка твоя говорить умеет, просто не любит. Мол, душа у неё хрупкая.
– Ты мне дочь юродивой назвать советуешь? – Локка привстал из-за стола, но под ехидным взглядом мутных глаз старицы сел обратно, насупившись.
– Это другие так её назовут, коли узнают, что немая. Была б мальцом, никто и слова не сказал бы. А женщинам у нас голос не для сплетен нужен. Ну, ты и сам знаешь, третий год уже в круг на Самайн садишься.
– И третий год Рогнеда молчит. И ничего, – пробормотал Локка.
– Это пока ничего. Думают, что мала слишком. Думают, что испугалась, пока ты с ней по лесу бродил, вот и молчит. Пусть лучше так и думают. Люди у нас добрые, да пугливые больно.
Старица не стала ждать благодарности за непрошеный совет. Встала с кряхтеньем, опёрлась на трость и побрела прочь из избы.
– Придёте ещё, матушка? – тихо бросил ей вслед Локка.
– Приду, сыночек, не оставлю. Серебряную твою хоть научу тому, что с такими глазами знать положено, ты ж не додумаешься.
Бледное северное лицо кузнеца порозовело, и он поспешно вскочил на ноги, чтобы помочь старице переступить через высокий порог.
Рогнеда наблюдала за уходящей гостьей из кустов можжевельника, буйно растущего под окнами почти каждого дома деревни. Северянке понравилась эта сухонькая старушка, понравился запах трав, исходивший от её одежды.
Рогнеда смотрела вслед старице и мысленно просила кого-то далёкого, ещё незнакомого, чтобы травяная бабушка вернулась в их дом.
Малютке даже казалось, что она слышит в шелесте можжевельника ответ: «Вернётся…»
Прислушиваясь к кустам, Рогнеда не услышала шагов за своей спиной, и когда её резко дёрнули за длинные волосы, смогла только открыть рот в немом крике.
– Белоб-ысая к-ыса, – страшно картавя, гоготал сын старосты.
Мальчишка был выше Рогнеды да толще в два раза. И целью его беззаботной деревенской жизни было издеваться над чужачкой.
Малец смеялся, тряся Рогнеду за волосы, а девочка изо всех сил пыталась вырваться, но дотянуться кулачками могла только до пуза обидчика. И этому пузу всё было нипочём.
– Тебя что, у-онили, в молоко?
Рогнеда что-то показала мальцу руками, но тот даже не обратил на это внимания, продолжая дёргать девочку за волосы.
Наконец, Рогнеда упёрлась ногами в то самое пузо, до которого могла дотянуться, и изо всех сил оттолкнулась.
С глухим стуком дети упали на землю.
Сын старосты взглянул на свою ушибленную коленку, удивлённо захлопал глазами, наблюдая как капельки крови скапливаются в едва заметной ссадине, а затем заревел на всю деревню.
Сбежались мамки, няньки, все, кто были в соседних домах.
– Это она! Это она! Уда-ила меня! – вопил малец, катаясь по земле.
Рогнеда же молча встала, отряхнула своё простое суконное платье и вытерла тыльной стороной ладони кровь со лба.
Кровь стекала по волосам девочки, но никто из мамок и нянек не видел зажатую в руках сына старосты прядь выдранных белых волос.
Одна из баб резво подскочила к Рогнеде, впиваясь ногтями ей в руку.
– Пошли, пошли! Отведу к отцу, да расскажу всё, чтоб выпорол как следует!
Рогнеда покорно следовала за женщиной, но на пороге дома упёрлась, не давая бабе открыть дверь.
– Ишь, что такое? Порки не хочешь?
Рогнеда только спокойно покачала головой, и прежде, чем женщина успела коснуться двери, девочка вежливо постучала по деревянной поверхности.
Дверь отворилась сразу.
На пороге стоял Локка.
– Я же говорил не уходить далеко от дома, – мягко пожурил он дочь, но, увидев кровь на белых волосах тут же осёкся. – Что стряслось?
От сурового взгляда, который на неё бросил кузнец, баба приведшая Рогнеду отступила на шаг.
– Дочь твоя сына старосты избила! – пискнула женщина. – Выпори, как следует, чтоб не повадно было!
Локка поджал губы, аккуратно втолкнул Рогнеду в дом, и захлопнул дверь прямо перед носом вопящей бабы.
Та ещё с минуту колотила кулаком в дверь, костеря и кузнеца и дочь его, на чём свет стоит, но поняв, что ей не откроют, ушла восвояси.
Едва кузнец повернулся к дочери, Рогнеда замолотила ручками по воздуху, рассказывая отцу о произошедшем.
Локка молча усадил её на стол.
– Чтоб с места не двигалась, пока я не вернусь, – пробурчал он.
«Куда ты?» – показала Рогнеда.
– За старицей.
Локка вышел из избы, а девочка, несмотря на звенящую от боли голову, улыбнулась.
Она была готова ещё не раз сцепиться с тем мальчишкой, лишь бы травяная бабушка вернулась.
Вскоре кузнец привёл старицу, у которой в руках была котомка, доверху набитая тряпьём и какими-то склянками.
– Эка беда! – хихикнула старуха, осматривая голову Рогнеды. – Меня и не так за косу дёргали, покуда молодухой была. До Йоля заживёт, а с моей притиркой, ещё и гуще копна будет.
Стоило старице коснутся головы Рогнеды, как боль прошла, и девочка во все свои три новых зуба улыбнулась спасительнице.
– Ба, да ты ж ни слезинки не пролила! Валькирия, да и только!
Локка дёрнулся, с подозрением смотря на старицу.
– Ты откуда про таких знаешь?
– Многие когда-то были чужаками, сын Севера, – улыбнулась старица, смазывая рану на голове северянки травяной притиркой.
Больше вопросов Локка не задавал, только дивился, с какой любовью смотрит его дочь на только сегодня встреченную старицу.
Рогнеда постучала рукой по столу, привлекая внимание отца.
«Чем так пахнет?» – нарисовала она в воздухе вопрос.
Старица вопросительно глянула на Локку.
– Спрашивает, чем притирка твоя пахнет, – перевёл он.
– Ба, так это травы всё. Здесь и можжевельник есть, как тот, что у тебя в волосах запутался. И полынь, и тимьян. И кое-чего ещё, но то я только в своей избе тебе рассказать могу. Неча мужичью наши секреты слушать.
Рогнеда резко повернулась к отцу и сложила руки на сердце: «Можно?»
– Что можно? – удивлённо переспросил отец, но Рогнеду опередила старица.
– Да в ученицы ко мне она хочет, чего ж непонятного. Я, считай, сама предложила.
Локка беспомощно захлопал глазами, как сделал бы любой мужчина перед двумя сильными женщинами, которые чего-то хотят.
– Вреда, наверное, не будет, – наконец, выдавил кузнец, разводя руками.
Рогнеда, голову, которой уже перевязали чистым тряпьём, спрыгнула со стола и бросилась к отцу на шею.
– Но будешь уходить только, когда солнце за деревья перевалит! А по утру я с тобой упражняться буду, – строго добавил Локка, прижимая к себе дочь. – Если на помощь позвать не можешь, научу саму за себя сражаться.
Рогнеда восторженно начертила витиеватый знак в воздухе.
– Да, как валькирия, – обречённо добавил Локка.
– Вот и хорошо, сынок, это правильно, – проскрипела старица, доставая из котомки узелок с пирожками. – А это вам перед сном на зуб положить.
– Матушка, не стоило…
– Ба! Стоило, конечно! Не помню, когда угощала кого-то в последний раз, а это мне в радость.
Посмотрев, как названные сынок с внучкой уплетали за обе щеки пирожки, старица засобиралась домой, мол, ей ещё трав каких-то при новой луне собрать надо было.
Локка отправил Рогнеду на печь – засыпать, а сам отправился проводить гостью.
По дороге до избы старицы, он спросил:
– Почему ты её душу старой назвала?
Старуха причмокнула губами и ответила Локке только у двери в свою избу. А изба та была дальше от остальных домов, да ещё и скрыта раскидистой елью.
– Все мы в разное верим, сынок, не проси меня своей верой поделиться. Я к ней сама пришла, а тебе пока и собственных богов хватает.
– А в ученицы с чего немую решила взять? – выпалил Локка.
Старица улыбнулась одними глазами.
– Немая тайн моих никому, окромя тебя не расскажет. Да и пригодится ей наука моя. Поверь старухе, дочка твоя только пока – серебряная, а совсем скоро станет стальной да в огне калёной.
Локка вернулся в дом к беззвучно сопящей Рогнеде. Подоткнул шерстяное одеяло, провёл по замотанным тряпьём волосам, поцеловал прохладный лоб дочки.
– Ты не валькирия, не серебряная, не стальная, – прошептал он. – Ты Рогнеда, а на языке праотцов наших – это значит «советница в битве». И тот, кто будет вечность нуждаться в твоих советах, найдёт тебя сам…
Локка не знал, откуда к нему пришли эти странные слова в ту ночь под новой луной. Не помнил он о них следующим утром, да и вообще больше никогда не вспоминал.
Зато навеки их запомнила Рогнеда, проснувшаяся, едва отец вернулся в избу.
Запомнила и, порой, мысленно шептала себе ночами: «Не валькирия, не серебряная, не стальная, а Рогнеда…»
***
Десять зим уж минуло с тех пор, как северянка стала каждую зорьку выходить с отцом за дом и учиться биться на кулаках, палках, мечах и ножах.
Локка научил дочь стрелять и, что важнее, самой мастерить себе лук со стрелами. Он передал ей всё, чему когда-то его самого учил отец.
Кузнец не щадил дочь – слишком сильно для этого любил. И к старице Рогнеда приходила вся в ссадинах, побитая, потная и счастливая.
Старица морщила и без того изрезанный временем нос и дальше порога девчонку не пускала. Сначала – мыться, чтоб отбить запах железа и пота, потом – наука о травах.
Поначалу, Рогнеда не справлялась ни с упражнениями отца, ни с уроками старицы.
Бегала быстро, но недолго, травы, даже совсем непохожие, путала, меч так вообще поднять не могла, а однажды чуть не отправилась к праотцам, сунув в рот «красивую красную ягодку».
Рогнеда по-детски злилась на себя, на собственное слабое тело, на отца и старицу. Она всё меньше начинала стараться и всё больше искала способы схитрить: подложить на стол только известные травы, чтобы старица одобрительно улыбнулась. Во время бега по лесу – срезать путь и прибежать к дому раньше, чтобы получить похвалу отца. Несколько раз такие уловки действительно удавались. Но вскоре старица нашла половицу, под которую Рогнеда сбрасывала незнакомые травы, а Локка решил проследить за успехами дочери и поймал Рогнеду в лесу, когда она прогулочным шагом вместо бега шла по уже протоптанной ею хитрой дорожке.
Это был первый раз, когда северянка испытала настоящий стыд и решила, что лучше быть сто раз оттасканной за волосы сынком старосты, чем ещё хоть на миг ощутить на себе разочарованные взгляды родных людей.
Ни Локка, ни старица никак не изменили свои уроки, разве что стали обращать на Рогнеду меньше внимания, что только сильнее подстегнуло северянку к обучению.
Вскоре она достигла успеха.
Деревенские бабы грозно охали, проходя мимо избы кузнеца, у которой в лучах рассветного солнца танцевала Рогнеда. Танцевала с мечом, резво разрезавшим прохладную утреннюю хмарь.
– Ты что творишь, Локка? – ворчал староста, попивая прогорклую, кислую брагу, и с грустью вспоминая тот самый эль, с которым кузнец когда-то пришёл к нему в дом. – Она у тебя баба, али кто? Доиграешься, сваты все разбегутся – в доме хозяйка нужна, а не вояка.
– Ты прав, добрый человек, ты прав, – отвечал Локка, и наутро давал Рогнеде вместо меча два тонких кинжала, и тренировки продолжались.
«Они же девчачьи!» – жестами возмущалась дочь.
А Локка улыбался. Рогнеда напоминала ему жену.
Старица тоже была довольна ученицей. Теперь Рогнеда безошибочно находила в лесу нужные травы, а снадобья, что она намешивала, помогали едва ли не лучше, чем притирки самой старухи.
Едва северянка познала свои первые лунные дни и стала девицей, старица открыла ей другую сторону своего ремесла.
Рогнеда давно уже знала, что травы могут не только помогать, но и травить жизнь, только вот сама она ничего такого уметь не хотела.
– А коли бабу кто силой взял, и она понесла? – безжалостно спросила старица. – Или роды последние все соки выжали, так что следующие верной смертью станут? Что, и тогда ручки да сердце замарать побрезгуешь?
Рогнеда упрямо кивнула.
– Дура, – выплюнула старица. – Вон пошла.
Той ночью Рогнеда не спала.
Она вспоминала, как в канун Йоля одного охотника зверь погрыз. Мужик умирал, помочь нельзя было, да ещё и долго, мучительно жизнь из него вытекала. Старица тогда ему в рот капнула одну из тех притирок, что она под замком хранит. Мужик выдохнул, улыбнулся и тихо отошёл к праотцам.
Или весной – дочку пахаря в сарае какой-то ирод зажал. Так она в слезах к старице прибежала, та ей травки какой-то пожевать дала, и всё! Уже к осени девку замуж выдали за красавца-менестреля, а через зиму она родила ему таких же красивых близнецов. Законных сыновей.
Чем больше Рогнеда вспоминала, тем глупее себе казалась. Где это видано, делить мир только на чёрное и белое? Как теперь явиться к старице, как уговорить взять обратно в ученицы?
Впервые Рогнеда искренне жалела, что не может говорить, ведь выскажи она травяной бабушке всё, что надумала за эту ночь – та бы сразу её простила.
Наутро девица быстро натянула платье, подвязала длиннющие белые пряди лентой и, не дожидаясь тренировки с отцом, побежала к старице.
Долго она колотила в дверь, заглядывала в тёмные слюдистые стёкла, но из дома не доносилось ни звука.
Перепугавшись, Рогнеда сбегала за отцом, и тот, схватив инструменты, отправился к избе старицы.
Локка быстро снял дверь с петель, но не успел зайти в избу – мимо него вихрем пронеслась Рогнеда.
Забежав в дом, северянка остановилась в центре комнаты, и расширившимися от ужаса глазами уставилась на свою наставницу.
Старица лежала на скамье, по горло укутанная в шкуры. Её восковое лицо утратило вечно ехидное выражение. Уголки морщинистых губ опустились, дряблые щёки обтянули острые скулы.
Рогнеда, сбрасывая оцепенение, бросилась к запасам трав, что-то жестами на ходу объясняя отцу.
– Нет, не болеет она, – тихо отвечал Локка. – Оставь. Слышишь? Отставь. Старице нашей теперь навсегда хорошо.
Рогнеда вновь замерла посреди избы, с корнем радиолы в одной руке и листьями ежевики в другой.
Локка укрыл старицу простынёй и попытался увести дочь из дома, но Рогнеда заупрямилась, резко чертя в воздухе:
«Веди, кого должно. Я с ней посижу».
Кузнец взглянул в полные слез, серьёзные глаза дочери и молча вышел из избы.
Рогнеда опустилась на колени у ложа старицы и беззвучно заплакала. Она гладила ледяную руку травяной бабушки, пыталась запомнить аромат, исходящий от её платья. Сколько бы времени Рогнеда ни проводила со старицей и травами, от её собственной одежды всё равно пахло металлом и хвоей. Никакой теплоты, как та, что всегда исходила от бабушки.
Наконец, Рогнеда утёрла слезы и осмотрела, как будто опустевшую избу. Вот стол, на котором не бывало муки – лишь коренья и ягоды. Вот, засушенные пучки трав, всех, какие только можно сыскать в здешних лесах. А тут сундучок, на замок закрытый. В этом сундуке у старицы самые опасные склянки хранились.
Посмотрев на сундучок, Рогнеда удивлённо моргнула. Ключ от замка старица всегда на шее носила, даже на подвески к Самайну никогда не отдавала. Так что же он делает в замочной скважине?
«Она тебя ждала. Знала, что всё поймешь и вернёшься», – Рогнеде показалось, что эти слова прошептало дерево остролиста, погладив ветвями окно.
За дверью послышались шаги.
Рогнеда вскочила с колен, выдернула ключ из замка, и сжала его в руке так крепко, что побелели костяшки.
В избу вошли староста с женой и Локка.
Со скорбным лицом староста поклонился уже почившей травнице, и повернулся к Рогнеде:
– Будешь присматривать за избой. И дело её продолжать. Поняла?
Северянка кивнула, стараясь не разреветься с новой силой.
Вся деревня погрузилась в мрачную тишину, когда сжигали тело старицы. Она, как и северяне, осталась для них чужачкой, но эта чужачка спасла слишком много жизней, отдала всю себя другим и даже ушла тихо, чтоб никому хлопот не доставить.
Её уважали, любили, боялись. Она была матерью всем и никому.
Она была их старицей. Ей доверяли, и проводили со всеми почестями.
А когда по деревне разнеслась весть, что Рогнеда теперь травница-ворожея, то у всех сразу болячки прошли, да нужды в травах не сталось. Вот, какими чудодейственными средствами обладает снадобье под названием: «недоверие к лекарю».
Северянку такой расклад не печалил. Меньше всего на свете ей хотелось занимать место старицы в сердцах людей. Только вот у самой Рогнеды сердце было не на месте.
Ей хотелось помогать людям. Продолжать дело травяной бабушки. Но страшно было… Вдруг, не выйдет? Испортит? Погубит? Как жить потом с этим?
Слишком взрослые и тревожные вопросы роились в голове северянки. И найти ответы, было не дано. По крайней мере, пока люди не перебороли свою недоверчивость к новой травнице.
И покуда это не произошло, Рогнеда продолжала по утрам тренироваться с отцом, а после, до самой ночи изучала всё, что старица оставила ей в закрытом сундуке.
К новому Самайну северянка точно знала, что не побоится замарать ни руки, ни сердце во имя помощи тем, кому старица посвятила свою жизнь.
Охотница
Уже давно все в деревне поняли, что Рогнеда, дочь Локка, не от застенчивости молчит. Поняли, сторонились девчонки, косо на неё глядели, но в ночь Самайна непременно звали её и кузнеца в круг из костров.
Рогнеда сидела с мужчинами, окружённая деревенскими бабами, и чувствовала себя самой несчастной девицей на свете.
Ей не нравилась Песнь.
Звуки Песни покрывали руки Рогнеды гусиной кожей, северянка потела, на щеках у неё вспыхивал болезненный румянец, и к заре, когда Песнь затихала, Рогнеде хотелось бежать из круга огней так далеко, как это возможно.
Из года в год переживать эту ночь Рогнеде помогало небо.
Сидя в кругу, она запрокидывала голову и до самого рассвета не сводила глаз с грозовых туч, молний, разрезавших небо и кровью растекающегося по ночной тьме солнца.
Рогнеде виделся в перине облаков всадник. Она не могла разглядеть его черт, но замечала серебряную уздечку вороного коня. В отблеске молний ей являлись бледные тонкие пальцы, сжимающие чёрную гриву. И глаза. Глаза всадника Рогнеда видела так ясно, будто он действительно скакал по небу, а не был её воображением.
Сияющие, как только что отлитое золото, полные голода глаза смотрели прямо в душу северянке. Они звали её. И она шла.
По крайней мере, утром об этом Рогнеде рассказывал Локка, каждый год, крепко сжимавший руку дочери, чтобы она не вышла за защитные костры. Не последовала за видениями, одной ей дарованными.
На счастье кузнеца, Самайн пленял умы людей лишь один раз в году. Многих беспокоило то, что девица не может говорить, а значит и Песнь ей спеть не дано, но, несмотря на предостережение старицы, никто клеймить Рогнеду юродивой не спешил.
Даже наоборот, едва северянке минул шестнадцатый год, в дом кузнеца зачастили сваты, и, видят боги, Локка скорее предпочёл бы сгинуть в зимнем лесу, чем выдавать свою кровинку замуж.
Сватались разные женихи. К кому-то кузнец относился хорошо, других – на дух не переносил, но, что бы ни думал сам Локка, последнее слово он всегда оставлял за Рогнедой.
– Мать твою за меня отдавать не хотели. Она дочкой ярла была, тонка, как изморозь, красива, как сама зима. Что думаешь, послушалась она отца? Нет. Сама меня выбрала, без спросу ко мне сбежала. И к отцу вернулась только, чтоб на колени перед ним упасть и прощения ждать, – рассказывал Локка дочери перед приходом первых сватов. – Коли понравится кто так, что сердце заноет, мне покажи, я того внимательней огляжу.
Рогнеда кивала, не понимая, отчего кто-то хочет её в жёны взять.
Мало того, что немая, так ещё и на первых красавиц деревни совсем непохожая. Они были маленькие, ладные, изгибистые, как кувшины. Все, как на подбор, темноволосые, с бровями вразлёт и глазами тёплыми.
Как с ними сравниться высоченной, выше многих мужчин, северянке, которую и ущипнуть не за что – сплошные кости, да тело закалённое?
Может, Рогнеда и не осознавала своей красоты. Но Локка ясно видел, как все мужики деревни смотрели на его дочь. И не важно им было, что немая, Песнь спеть не может, взор их желанье затуманивало, так что шли свататься, не подумав дважды.
Рогнеда ничьё имя отцу не шептала. Не из гордости, а потому что вообще смысла замужества не понимала.
«Ну, зачем мне замуж? Нянчить, доить, драить? За. Мужем. За. Кем-то. Зачем оно мне…» – думала северянка, отказывая очередному жениху.
А когда староста с сыном в их избу нагрянули, так Рогнеда вообще в лицо розовощёкому юнцу беззвучно рассмеялась и жестами припомнила ему выдранную прядь да годы тумаков и наговоров.
Локка переводить не стал. И так ясно всё было.
– Ты бы приструнил девку свою, – ворчал староста. – Сколько ей? Шестнадцать уже? Почти перестарок. Всех распугает, останется без кола, без двора.
– Прав ты, добрый человек, прав, – соглашался Локка, выпроваживая гостей за дверь.
А после брал Рогнеду на охоту.
Локка насвистывал, приманивая дичь, Рогнеда стреляла без промаха, и в избе потом устраивался настоящий пир.
О сватах кузнец с дочерью не заговаривал – сам не горел желанием отдавать свою кровь и плоть недостойному мужу.
***
Зимой Локка занемог.
Свалился прямо за работой, едва успев раскалённые щипцы отпустить. Рогнеда вернулась из избушки старицы, нашла отца, сгорающего в лихорадке, и побежала обратно – за травами.
Всю ночь Локка бился в бреду, пока Рогнеда утирала ему лоб тряпицей и вливала в пересохшие губы настойки.
Северянка тихо плакала, молясь кому-то, кого не знала. Можжевельник за окном молчал, не шепча ей больше заверений.
К утру жар спал, но Локка не очнулся. Рогнеда использовала все травы, о которых знала и даже потратила редкий корень, что в сундуке под замком лежал, но кузнец продолжал спать, ровно дыша.
Так прошла неделя.
Ковать Рогнеда не умела, заказы жителей лежали недоделанные в кузне. Платить до времени никто не собирался, и постепенно в доме Локки закончилась еда.
Кто-то из сердобольных матушек приносил Рогнеде по одному яичку, да по ломтю хлеба. Но зима для всех была голодной, и щедрее быть никто не мог.
Когда Рогнеда размочила в воде последнюю краюху, чтобы накормить отца, ей оставалось только взяться за лук со стрелами да пойти в лес.
В лесу было тихо. В этой тишине снег звонко скрипел под валенками юной охотницы, мешая ей подобраться к зверью. Да и какое зверьё? Хомяки, суслики давно по норам разбежались, впали в спячку. Кабанов в этих лесах отродясь не было. А зайцев без отцовского свиста Рогнеде в жизни было не приманить.
Охотница блуждала по лесу до темноты, не выпустив ни одной стрелы. Пару раз между деревьев мелькала яркая шубка лиса, но лисов Рогнеда никогда не убивала. Слишком умными они ей казались, слишком похожими на хитрых, озорных людей.
Полная луна взошла над корявыми ветками деревьев, освещая лес и Рогнеду тусклым светом. Охотница была, как на ладони, и ей казалось, что где-то за сугробами над ней хихикают русые зайцы, которых она не может ни приманить, ни поймать.
Руки окоченели. Северянка брела по снегу, проваливаясь через каждый шаг. Обмороженное лицо саднило, пальцы, скрючившись, сжимали лук, покрывшийся инеем.
Вновь упав, Рогнеда уже не смогла подняться. Она лежала на искристом снегу, смотря на чистое звёздное небо.
«Увидеть бы ещё раз тучи», – думала охотница, уплывая в мир снов и ледяного спокойствия.
Звёзды были холодными. Рогнеда до рези в глазах смотрела на них, борясь с желанием уснуть. Только две звезды казались жёлтыми. Нет, золотыми.
Они были так близко, и напоминали знакомые, выдуманные в ночь Самайна глаза.
На грани сна, Рогнеда почувствовала, как кто-то ткнулся ей в щёку мокрым носом.
Шёпот осенних листьев, невозможных в зимнем лесу, не давал Рогнеде потерять сознание. Бок пригревала чья-то шерсть. Северянка изо всех сил тянулась к этому теплу. Ей казалось, что под пальцами у неё сминался мягкий мех.
Кто-то коснулся легче, чем пёрышком, сомкнутых век Рогнеды. Не было больше сил бороться со сном, и охотница обмякла. Последнее, что ей померещилось – будто яркий зверь взвалил северянку себе на спину и понёс через морозную тьму к деревенским домам.
Той ночью Локка проснулся, резко сев на лавке, укрытой шкурами.
По его лбу катились капли пота, а перед глазами всё ещё мелькали отголоски сна.
Локка вскочил на ноги, будто и не лежал немощно почти две луны, схватил уголёк и прямо на белой печи стал рисовать то, что ему приснилось.
– Тут постараться надо будет, работа тонкая, – приговаривал он, резкими штрихами делая чертёж.
Краем глаза Локка заметил движение в избе. Ему показалось, что Рогнеды нет на её ложе в кутном углу, но когда он повернул голову, дочь лежала там, где ей положено. Мирно спала. Только отчего-то в охотничьем платье и заснеженных валенках.
А на пороге лежала тушка русого зайца, на шкурке которого не было ни следа от удара стрелой, но зато виднелись пробоины от острых звериных клыков.
Чужачка
«Отец, похлёбку будешь?» —показала Рогнеда, заглянув в кузню, с которой была соединена изба.
Локка сидел, сгорбившись у горна, и простукивал молотком длинную железную трубочку.
– Брысь отсюда, – бросил он дочери, едва взглянув на неё. – Потом поем.
Рогнеда тихо прикрыла дверь и вернулась в избу.
Она успела привыкнуть к мрачной решимости отца. Он был таким с тех пор, как очнулся от болезни: часами пропадал в кузне, в два раза быстрее отдавал обычные заказы, а всё остальное время ковал что-то в тайне от дочери.
Рогнеда так и не смогла понять, что же произошло той ночью в зимнем лесу. Кто её спас, кто принёс домой, кто оставил на пороге зайца, спасшего их от голода. Одно Рогнеда знала точно – это был человек не из деревни.
«Может, недалеко ещё поселение появилось? Или путник случайно забрёл», – думала северянка, зачерпывая похлёбку. – «Да и вряд ли человек. Скорее, зверь чересчур разумный…»
У неё оставалось не так много времени – незаметно подкрался Самайн, и до заката все девицы должны были собраться на опушке, чтобы зажечь круг из костров. А бабы, должно быть, уже развесили нити с подвесками.
Быстро доев, Рогнеда поспешила на опушку. Её с самого утра терзало смутное предчувствие, как было в канун каждого Самайна. Но, даже умей она говорить, описать, что её тревожит, не смогла бы.
Девицы встретили Рогнеду улыбками и кивками. Они не были подругами, но уживались мирно. А когда северянка всех женихов от себя отвернула, так девки её чуть ли не полюбили.
Рогнеда взяла в руки кремень с кресалом, уложила под дрова одного из костров трут, и принялась высекать пламя.
Мужчины постепенно стягивались к опушке, садились в ещё не зажженный круг. Обычно, Локка приходил одним из первых – приглядеть за дочерью. Но этим вечером явно решил не спешить.
Вскоре все жители деревни уже собрались на поляне, а кузнеца по-прежнему не было видно.
Перед самым заходом солнца Рогнеда не выдержала и со всех ног бросилась в избу за отцом. Девки, что-то кричали ей вслед, но северянка не слушала, только бежала быстрее, чтобы успеть до темноты.
Рогнеда нашла Локку в кузне. Он сидел всё там же, возле горна, и вертел в руках тонкую, блестящую, как луна, свирель. На дочь кузнец обратил внимание лишь, когда она схватила его под локоть и потащила к двери.
– Постой, постой, у меня подарок для тебя, – с мечтательной улыбкой проговорил Локка, протягивая свирель.
Рогнеда отчаянно замотала головой и вскинула руки:
«Самайн! Костры!»
Локка моргнул, встряхнул своими белыми, теперь уже от седины волосами, и в его глаза вернулось осмысленное выражение.
– Самайн… – прохрипел он.
Рогнеда снова схватила отца за руку, и они побежали. Солнце неумолимо скатывалось за далёкие горные хребты. Рогнеде казалось, что она уже слышит, как запевают Песнь, что они не успели, что с отцом теперь случится что-то страшное. Ведь не зря же мужики так жмутся друг к другу каждый Самайн. Боятся. Знать бы только, чего…
Локка и Рогнеда ворвались в круг за миг до захода солнца.
Женщины, уже взявшие в кольцо мужчин, едва успели разойтись, чтобы бегущие кузнец с дочкой не сбили их с ног.
Задыхаясь, Рогнеда уселась на траве вместе с мужчинами. Рядом опустился Локка. Он тоже тяжело дышал, но скрывал это лучше, чем его дочь.
Недовольные взгляды и шепотки прервались с первым звуком, который затянула жена старосты. Его тут же подхватили остальные женщины, и Песнь полилась, пробирая Рогнеду до костей.
«Самайн всегда приходит с шелестом листьев, глухим громом и острой грозой. Замолкает лес, навострив свои ветви, прислушиваясь к отзвукам древней, как сам мир, силы», – вспомнились северянке слова старицы.
Только в этот раз не было шелеста, тучи не затягивали небо, лес молчал, будто ночь была такой же, как все остальные, а вовсе не Самайном.
За Песней Рогнеде послышался плач. Северянка вздрогнула, закрыла глаза и прислушалась к лесу.
Песнь была такой громкой, такой терзающей, что Рогнеде не сразу удалось снова расслышать те звуки. Но вот, между завываниями Песни снова раздалось далёкое хныканье – болезненное, доносящееся из леса.
Рогнеда распахнула глаза и огляделась. Большинство мужчин сидели, вперив взгляд в землю, Локка разглядывал небо, а женщины пели. И никто виду не подавал, что тоже услыхал тот плач.
«Отец, там кто-то есть», – поспешно сплетая пальцы в слова, сказала Рогнеда.
Локка пристально посмотрел на дочь и прислушался.
Плач повторился.
Кузнец предупреждающе покачал головой и взял Рогнеду за руку.
«Там кто-то плачет! Я должна помочь! Старица…»
– Старица мертва, – на грани слышимости шепнул Локка на ухо дочери. – А если выйдешь из круга, нас возненавидят.
«Но ведь на самом деле ничего страшного не будет» – резкими жестами показала Рогнеда. – «Ты сам рассказывал, что пришёл сюда со мной в ночь Самайна. И мы живы».
Локка смотрел в льдисто-голубые глаза дочери, и видел в них своё отражение.
Вспоминал, как он упрямо, глупо и смело отказался служить тому, кто был повинен в гибели его жены. Покинул родину с младенцем на руках, не послушав никого, кроме собственного сердца. Он тогда смотрел на мир такими же голубыми глазами. И никто не мог его остановить.
Рогнеда, приготовившаяся чуть ли не к битве с родным отцом, удивленно распахнула глаза – Локка отпустил её руку и едва заметно кивнул.
Плач продолжал звучать, прорываясь через Песнь.
Поющие женщины не просто окружали мужчин, они держались за руки, смыкая кольцо.
Рогнеде было всё равно. Годы тренировок с отцом не прошли даром, северянка вскочила на ноги, метнулась к самым младшим из поющих девок и без труда перепрыгнула через их сцепленные руки.
Вслед ей раздались охи, гневные мужские крики. Но ни одна из женщин не позволила себе прервать Песнь.
Рогнеда бежала на плач, не оглядываясь. Ей казалось, что стоит остановиться, и её непременно настигнет то зло, которого так страшатся в деревне.
Лес стремительно приближался.
Северянка пронеслась мимо деревьев, срывая нити с подвесками, пересекая грань.
В лесу Рогнеда не остановилась. Она бежала в сторону плача, пока ноги не подкосились, а дыхание не застряло где-то в горле. Тогда северянка упала на колени, упираясь ладонями о влажную траву и ловя ртом свежий осенний воздух.
Отдышавшись, она поднялась на неверных ногах. С чистого, неправильного для Самайна неба на лес смотрела стареющая луна. Она освещала ровные стволы деревьев и кривой бурелом. Лес казался тусклым, спящим. Но вполне обычным.
Рогнеда не видела ни следа тех страхов, от которых люди отгораживались кострами, железом и Песнью.
Песнь. Её больше не было слышно.
«Я не могла убежать так далеко. Или они замолкли? Неужто я прервала то, что начали ещё до моего рождения?» – думала Рогнеда, опасливо осматриваясь.
Слева меж деревьев раздался хруст надломившейся ветки. Северянка вздрогнула и отскочила в сторону.
«Тоже мне, валькирия!» – мысленно прикрикнула она на себя.
Звуки, что с опушки казались чьим-то плачем, теперь больше напоминали жалобное поскуливание. Они исходили оттуда же, где надломилась ветка.
Рогнеда хотела уйти. Хотела сбежать обратно на опушку, к отцу, который всегда её защищал.
Она почти развернулась. Почти сделала шаг прочь от пугающих звуков. Почти сдалась.
Но тут скулёж прекратился. Кто бы ни был за деревьями, он больше не издавал ни звука.
«А что если там кто-то умирает, пока ты тут стоишь? Что бы сказала тебе старица? Опять боишься замарать руки? Или сердце?»
Не давая себе времени на раздумья, Рогнеда двинулась к деревьям. Шаг. Другой.
По привычке, северянка нервно двигала руками, изгибала тонкие бледные пальцы в слова:
«Старица бы не испугалась».
Она прошла ещё немного, и за деревьями показался невысокий холм, устеленный облетевшими листьями.
Сначала Рогнеда никого не заметила, и лишь приглядевшись повнимательней, различила на ярких листьях рыжую фигуру.
Это был лис. Слишком крупный, слишком красочный для здешних мест. Его пушистый хвост безвольно лежал на лиственном покрывале, а задняя лапа была прижата капканом.
Рогнеда знала, что многие охотники деревни расставляли свои капканы в лесу. И многие хотели бы подарить своим жёнам муфты из лисьей шкуры.
Лис попался сам. Таков закон охоты. По-хорошему, надо было оставить его там, вернуться в деревню, вымолить прощения у жителей и забыть о своём безумстве.
Только, Рогнеда никогда не считала капканы честной охотой. Они были подлостью, ленью нерадивых охотников, не желавших проливать пот, в погоне за звериной кровью.
И Рогнеда не вернулась.
Она подошла к лису, осторожно опустилась рядом с его покалеченной лапой.
Капкан был зубчатый, ржавый и явно старый. Локка так грубо никогда не работал.
«Отец никогда не делал капканов» – думала Рогнеда, бережно касаясь шелковистой шерсти лиса.
От этого прикосновения животное вздрогнуло и вновь заскулило. Едва слышно, устало.
Рогнеда закатала рукава своего вывалянного в траве суконного платья, и взялась обеими руками за створки капкана.
Едва она начала их разводить, как лис забился, задёргал лапой, ещё сильнее насаживаясь на острые края капкана.
«Тише, тише, маленький!» – Рогнеде хотелось что-то сказать, успокоить несчастное животное.
Но она могла лишь сжать зубы и тянуть створки ещё сильнее.
Наконец, капкан со скрежетом отворился. Лис в тот же миг выскользнул и попытался сбежать в чащу, но окровавленная, волочащаяся лапа не дала ему сделать и шага. Рыжая фигура его вновь повалилась на землю.
Рогнеда с отвращением вытерла побуревшие от ржавчины ладони о подол платья и поспешила к лису.
Он был длинным, в половину самой северянки, но худым. Рогнеда с трудом смогла взвалить животное себе на плечо.
«Не оставлять же его в лесу с такой лапой…» – убеждала саму себя северянка, бредя по ночной чаще в сторону избы старицы.
Куда-то пропали мысли о Песни, о Самайне, о том, что будет ждать Рогнеду, когда она вернётся к отцу.
Северянкой двигало одно желание: восстановить закон охоты, вылечить жертву горе-охотника. В этот миг Рогнеда чувствовала себя сильной, важной, достойной своего имени.
Возможно, если бы её сейчас увидела старица, то назвала бы глупой, тщеславной девчонкой, возомнившей себя судьёй. Но старица сама научила её ремеслу травницы. И не ей теперь было решать, как Рогнеда его применит.
Северянка дошла до избы только к рассвету. Она специально выбрала дальний, окружной путь через лес, только бы не слышать Песни, не вспоминать, что она натворила.
Лис на её плече зашевелился, но вырваться больше не пытался. Наоборот обнял своим хвостом Рогнеду за плечи и доверчиво свесил голову.
К рассвету зарядил дождь.
Казалось, Самайн, опоздав к собственной ночи, решил в последние мгновения наверстать упущенную бурю. Небо скрылось за тучами, молнии прорезали мир, а меж их вспышками всё было окутано тьмой, словно небо хотело выиграть для Рогнеды лишние ночные часы.
У северянки ныло плечо, и затекли руки, но она упрямо шла до двери избы. И только заперев ее, изнутри позволила себе выдохнуть.
Рогнеда бережно уложила лиса на стол, запалила свечи и чуть подрагивающими руками стала перебирать склянки со снадобьями.
Ей уже доводилось лечить зверьё – с этого и начиналось обучение у старицы. Но отчего-то, именно сейчас Рогнеде стало особо боязно. Вдруг, что не так сделает, а лис охромеет.
Не дав страху себя остановить, северянка быстро нашла три нужные склянки и чистое тряпьё.
При свете свечей, она кропотливо промывала и залечивала раны на лапе лиса. Наконец, наложив повязку, она с тяжёлым вздохом прижалась вспотевшим лбом к прохладному дереву стола.
Лис засопел, и Рогнеда с ленцой повернулась к нему.
На северянку смотрели два больших оранжевых глаза, точь в точь под цвет шерсти.
«Что смотришь? Я из-за тебя беду на себя накликала», – беззлобно думала Рогнеда.
Лис чуть повёл носом и обнажил белые клыки, словно отвечая ей: «Могла и поаккуратнее нести, а то растрясла всего!»
Придумывая, что лис мог бы ей сказать, Рогнеда по-детски улыбнулась.
Но тут же лоб её пересекла тревожная морщинка.
Северянка нехотя поднялась и отошла от стола. Она быстро налила в миску припасённой в избе чистой воды, достала пару кусков вяленого мяса и сложила всё это перед лисом.
«Я вернусь. Поешь, подожди меня тут», – жестами показала Рогнеда, зная, что животное её не поймёт.
Но молча уйти казалось как-то… Невежливо.
Не успела Рогнеда взяться за засов, как снаружи послышался яростный стук.
Лис на столе дёрнулся и, задев перевязанную лапу, заскулил.
Северянка бросила на него беспомощный взгляд.
– Отворяй! Я знаю, что ты там! – из-за двери послышался знакомый мужской голос.
«Не отец», – подумала Рогнеда, нехотя отодвигая тяжелый засов.
Едва она отступила, как дверь с грохотом распахнулась, ударяясь о стену. Склянки на полках и травы сушеные на стенах затряслись.
На пороге стоял сын старосты.
Он возмужал за прошедшие годы. Спала детская пухлость, когда-то пухлые щёки обтянули широкие скулы и покрылись загаром от долгой работы на солнце. Сын старосты был одним из немногих мужчин в деревне, кто ростом превосходил Рогнеду – это северянка заметила ещё, когда он приходил свататься.
Сейчас этот молодец глядел сверху вниз на северянку, и его зелёные, весенние глаза пылали неприкрытой враждебностью.
– Ты что учудила? – рявкнул он.
Северянка лишь развела руками, понимая, что жесты сын старосты поймёт ещё меньше, чем до того лис.
– Что руками разводишь? – продолжал он, хватая девицу за плечо. – Там твой отец места себе не находит, в лес рвался, мы еле остановили! Чуть Песнь не прервала, куриная ты дурь!
«Картавить перестал», – как-то отстранённо подумала Рогнеда, пока сын старосты вытаскивал её на улицу.
В избу заглянуть он не удосужился, лишь со злостью захлопнул за спиной северянки дверь.
Недолгая дорога до кузни прошла в молчании.
Сын старосты крепко сжимал плечо Рогнеды, не давая ей отступить ни на шаг. Люди, только возвращающиеся из круга костров, смотрели на них самыми разными взглядами.
Больше всего было ненависти.
Оглядевшись по сторонам, Рогнеда невольно поёжилась. Ей казалось, что каждая встречная баба была готова броситься и расцарапать ей лицо, а мужики так и вовсе не гнушались сплёвывать себе под ноги, едва завидев белые волосы чужачки.
«Они бы плевали прямо в меня, не иди я с сыном старосты», – пронеслась в голове северянки страшная мысль.
Она никогда не видела такой злобы. Рогнеда жила в деревне, сколько уже? Пятнадцать лет? Шестнадцать? Здесь был её дом, другого, далёкого и холодного она не помнила.
Но ловя сейчас взгляды знакомых с детства людей, северянка отчётливо понимала, кто она.
Чужачка.
Отныне и навсегда.
Сын старосты довёл Рогнеду до дома, передал в руки отцу и отрывисто кивнул на слова благодарности Локки.
Прежде чем уйти, он взглянул на девицу, и лицо его на миг смягчилось.
– Не выходи из избы пока, – тихо произнёс он. – Я поговорю с отцом, решим, как дальше быть. Но в деревню до той поры не суйся.
Рогнеда быстро задвигала руками.
– Говорит, что если судить её будут, то лучше сразу, – надломленным голосом перевёл Локка, с болью глядя на дочь.
– Да какой судить! – чуть не зарычал сын старосты, – Нам бы всё так устроить, чтоб об этой ночи забыли все напрочь!
Локка внимательно посмотрел на молодца, сжимающего руки в кулаки и не отводящего встревоженного взгляда от Рогнеды.
– Тебе то что до судьбы нашей, Ивар? – тихо спросил Локка, впервые называя мальчишку, которого помнил ещё орущим младенцем, по имени. – Она ж тебе отказала, когда свататься приходил. В лицо рассмеялась. Неужто простил?
Ивар не ответил. Развернулся, вышел из избы и тихо прикрыл за собой дверь.
Рогнеда повернулась к отцу, готовая к любому наказанию, и с удивлением увидела, как Локка усмехается.
– Ну, дочка, ну, наворотила, – протянул он, садясь на лавку.
«Отец, я нашла в лесу капкан, в него попал…» – начала было Рогнеда взмахивать руками, но Локка жестом её остановил.
– Да пусть ты хоть самих праотцов там, в лесу нашла, – проворчал кузнец и снова улыбнулся. – Вот я тебе жениха нашёл, и что? Ты ж на него всё равно не посмотришь дважды.
«Кого?!» – широко распахнув глаза, Рогнеда вопросительно сложила пальцы.
– Жениха, жениха. Вон как ради тебя забегал. Не то, что против отца, против всей деревни готов пойти!
«Отец!»
– Что отец? Будь я отцом хорошим, выпорол бы тебя за ночную выходку. Но разве ж рука подымется? Сам ведь отпустил.
Рогнеда встряхнула руками, словно не находя нужных жестов.
– Ну да ладно, – кивнул Локка. – Я ещё вчера тебе подарок обещал. От своих слов не откажусь.
Кузнец скрылся на пару мгновений за дверью кузни и вернулся оттуда с блестящей свирелью, которую Рогнеда видела, прибежав перед закатом за отцом.
Локка протянул инструмент дочери, и та с благоговением приняла холодный металл в руки.
– Подуй, – велел Локка.
Рогнеда поднесла свирель к губам и легонько подула.
Прозвучал чистый высокий звук, навевающий мысли об утренней росе и искристой озёрной воде.
Широко распахнутыми голубыми глазами Рогнеда взирала на отца, так и не отняв от губ свирель.
«Это я сделала?» – словно задавала она вопрос.
Локка мягко улыбнулся, и лицо его как будто помолодело. Даже вернулась в уголок губ озорная ямочка, по которой так скучала Рогнеда.
– Ты можешь зажимать пазухи на ней, и звук будет меняться. Со временем получится музыка.
«Я смогу петь?» – неловко сжимая в одной руке свирель, показала Рогнеда.
– Да, – отвечал Локка, подойдя к дочери и прижимая её к груди. – Ты сможешь говорить на самом красивом из всех языков. На языке певчих птиц.
Рогнеда, едва не плача от счастья, уткнулась лицом в отцовский кафтан.
Блестящая свирель покоилась у неё в ладони, ожидая, когда хозяйка позволит ей нести с мир свою трель.
Это были бесценные мгновения. Счастливые, на разрыв души. И необратимо короткие.
Вечером, едва отец ушёл в кузню, Рогнеда сбежала в избу старицы. Она помнила предупреждение Ивара и злобные взгляды жителей, поэтому пошла обходным путём, по границе леса.
Северянка издалека заприметила, что дверь в избу была приоткрыта.
Когда Рогнеда вошла в дом, он был выстужен. На столе стояла одна пустая миска, да пара кусков тряпья.
Лиса нигде не было.
Быстро оглядев землю у крыльца, Рогнеда заметила заметённые пылью следы лисьих лап. Они вели в лес, и животное явно наступало на все четыре лапы.
«Зажило, как на собаке», – подумала Рогнеда, плотно запирая снаружи дверь.
Она с раздражением утёрла рукой щёку, по которой скатилась слеза.
«А что ты думала? Что дождётся тебя? Помогла, покормила, радуйся, что ушёл на своих лапах!» – ругала себя северянка, продолжая смотреть на следы и утирая предательские слёзы.
Домой она возвращалась той же длинной дорогой, и прийти должна была только к темноте.
Но уже на пол пути Рогнеда увидела красное зарево. Следом до неё долетел запах гари.
Северянка сорвалась с места. Она бежала, не помня себя от страха и спотыкаясь на каждом шагу.
Рогнеда глядело на пламя впереди, и молилась, молилась неистово, безрассудно. Молилась, по-прежнему не зная, к кому обращены крики её души.
«Прошу, прошу, прошу, только бы отец был жив!»
У неё не было сил прислушиваться. В конце концов – это свойственно людям: молиться громко, заглушая ответ на молитвы.
Но если бы Рогнеда на мгновение прервала свои беззвучные крики, то она услышала бы одно слово в шелесте осеннего леса: «Пока…»
Сын старосты
Пожар удалось потушить к утру. И то лишь после того, как Ивар, сын старосты, босой выскочил из дома и приказал всей деревней взяться за вёдра.
Рогнеда не таскала воду. Только сидела на траве чуть поодаль, поддерживая голову беспрестанно кашляющего отца.
Оказалось, что Локка выбежал из дома аккурат перед тем, как пламя охватило дверь. До того он пытался потушить пожар тем, что было под рукой. Видимо, знал, что, подними он тревогу, вряд ли кто пришёл бы на помощь.
Люди шептались, мол, кузнец не затушил очаг или искра от молотка отлетела в трут между брёвнами, но все прекрасно знали, что пожар начал кто-то из деревни.
Чья-то ненависть после ночи Самайна была настолько сильна, что этот человек не побоялся поджечь избу, а вместе с ней и отца с дочерью.
Рогнеда понимала, что заслужила кары, но не могла и не хотела прощать жителям то, что вместе с ней они осудили её отца.
Когда последний всполох пламени потух, взъерошенный бледный Ивар помог Рогнеде поднять на ноги её отца.
– В нашей избе отоспитесь, – буркнул сын старосты, закидывая руку Локки себе на плечи.
Рогнеда коротко кивнула, придерживая отца с другой стороны.
Уставшие люди потихоньку расходились, и северянка с горечью подумала, что обугленную покосившуюся избу, оставшуюся позади, она уже никогда не сможет назвать своим домом.
В избе старосты было душно. Многочисленные братья и сестры Ивара сновали из угла в угол, глазея на нежданных гостей.
– А ну, быстро спать! – прикрикнула на них жена старосты и для ускорения дала младшему сыну подзатыльник. – Ивар, налей воды кузнецу! От его кашля у меня уже грудина болит.
Рогнеда с Иваром усадили Локку на грубый табурет подальше от печи.
Кузнец и правда продолжал кашлять, и, хоть и был в сознании, не сказал ни слова с тех пор, как вышел из горящей избы.
Самого старосты в доме не было. Видно, вышел поговорить со своими людьми о случившемся.
Рогнеда села на пол у ног отца и крепко схватилась за его мозолистую руку.
– А ну встань, дует по полу, – буркнул Ивар, пододвигая к ней ещё один стул.
Когда малышню, наконец, уложили, изба старосты погрузилась в тяжёлое молчание, прерываемое только треском нескольких лучин.
Жена старосты сидела во главе стола, покорно сложив руки и то и дело поглядывая на дверь.
«Вот, женщина, мать», – подумала Рогнеда. – «Не быть мне такой. Покорной, ждущей. Не хочу…»
Ивар стоял, уперевшись руками в печную стену. Северянка видела, как на его щеках ходили желваки.
Наконец, дверь скрипнула, и в избу вошёл староста.
Седовласый, коренастый старик всегда напоминал Рогнеде лесных духов, о которых рассказывала старица. Не хватало лишь веток, застрявших в бороде, да когтей на руках. С ними он был бы отличным лесным паном.
Староста затворил за собой дверь и с усталым вздохом опустился за стол напротив жены.
– Суд будет, – тихо молвил он, наливая себе кислой браги из кособокого кувшина.
– Отец… – начал было Ивар, но под взглядом старосты замолк.
– Судить всем людом будем. Поутру у колодца.
Рогнеда ткнула в грудь себя, а затем указала на отца.
– Тебя, тебя. Отца не тронут, – раздражённо ответил староста.
Тут Локка попытался что-то сказать. Глаза пучил, губами шевелил, а их горла только кашель, да хрип вырывались.
Староста протянул Рогнеде стакан с брагой:
– Напои.
Но Локка сам взял у дочери из рук подношение и медленно выпил до дна. А заговорить так и не смог.
– Вот те на… – протянул староста. – Теперича два немых. Как переводить то будешь на суде, что там твоя дитятя скажет?
Локка только устало свесил голову, чуть не роняя данный ему стакан. Рогнеда бросилась к отцу и обхватила руками его лицо.
– Я переведу.
Северянка вздрогнула и обернулась к Ивару.
Он смотрел на неё насмешливо и как-то горько.
– Что глядишь так? Знаю я ваши жесты, знаю.
«Откуда?» – медленно показала Рогнеда.
– Наблюдал, – пожал плечами Ивар. – За тобой, за отцом. Слушал внимательно, смотрел пристально. Не всё, конечно, знаю, но коли медленно показывать будешь, да словами простыми, я переведу.
«Долго смотрел?» – взмахнула руками северянка, не успев остановить саму себя.
Ивар внимательно следил за каждым её жестом, и ответил быстро, словно у него слова тоже вырвались против воли.
– Слишком долго.
– Ну вот и порешили, – объявил староста. – Ночь тут переждёте, поутру суд, а там, коль всё по совести будет, займёте избу старицы.
Локку положили на печи, а Рогнеде постелили прямо на полу. Ивар заупрямился, предложил своё место в комнате отдать, но его мать упёрла руки в бока и рявкнула, как на нашкодившего котёнка:
– Ишь, чё удумал, девку незамужнюю на мужскую кровать положить! Не бывать такому, покуда я в доме хозяйничаю!
Ивару пришлось уступить.
Изба так и не погрузилась в тишину. Скрипели кровати за занавеской детской, храпел староста в хозяйской комнате, скреблись за стеной потревоженные чужаками собаки.
Рогнеда не привыкла к такому количеству звуков – в их с отцом доме почти всегда было тихо, только когда отец работал, прорывался через дверь звук удара молотка о наковальню или гул кузнечного горна.
А ещё в избе было жарко. Северянка давно скинула шкуру, которой ей дали укрыться, а сорочку вместо плотного суконного платья в чужом доме нельзя было надеть. Даже по полу, вопреки словам Ивара, не полз сквозняк, никак не двигался душный воздух.
В очередной раз, тяжело вздохнув, Рогнеда не выдержала и тихонько встала. Ей бы только глотнуть воздуха… Одна нога там, другая – здесь.
Северянка поднялась на цыпочки, взглянула на отца. Тот крепко спал, и даже лихорадочный румянец спал с щёк.
Рогнеда бесшумно шагнула к двери и выскользнула из избы.
Ей в лицо ударил прохладный осенний воздух, в котором уже витали запахи грядущей зимы. Рогнеда вздохнула полной грудью и осмотрела соседние избы.
Все окна были тёмными, деревня спала. Отсюда нельзя было разглядеть сгоревший дом, да и не хотелось северянке лишний раз глядеть на плоды лютой человеческой ненависти.
Лес тоже был скрыт за покатыми крышами домов. Смотреть на своих людей старосте было важнее, чем наблюдать поутру чащу.
– Не спится? – голос Ивара разбил ночную тишину.
Рогнеда, не оборачиваясь, покачала головой. Ветер задул с новой силой, пробираясь под её тонкое платье, и северянка обхватила себя руками.
Через мгновение ей на плечи опустился тяжёлый овечий тулуп.
Рогнеда обернулась и одними губами произнесла: «Спасибо».
Тулуп пах потом, кислой брагой и немного кровью. Видать, его надевали на охоту.
Северянка не удержалась, и сморщила свой тонкий, чересчур прямой нос.
Ивар, глядя на это, тихо рассмеялся.
– Ну, извини, девица, не платье княжеское.
«Спасибо», – повторила Рогнеда, на этот раз жестом.
Она отвернулась от сына старосты и снова посмотрела на дома. Чуть поодаль виднелся колодец и пустая земля около него.
Завтра там будет суд.
– Боишься? – спросил Ивар, проследив за взглядом северянки.
«Не за себя», – показала она. А, помолчав, добавила: – «Но и за себя тоже».
– Я не дам ничему дурному случиться, – по-мальчишески заявил Ивар, и настал черёд Рогнеды беззвучно смеяться.
«Не обещай того, в чём не уверен», – махнула она рукой.
– Я уверен.
Рогнеда посмотрела в яркие зелёные глаза сына старосты.
«Отчего я прочь его тогда отослала?» – думала северянка, видя, что Ивар встаёт совсем близко к ней. – «Отойти или позволить?»
Самайн, суд, пожар – всё было важным, всё было страшным. Только вот сердечко девичье билось совсем другими вопросами: «Кто ты? Где ты? Ты ли? Тот ли?»
И Рогнеда не отошла. Она позволила Ивару взять себя за плечи сильными мужскими руками, позволила прижаться лбом к её лбу.
От сына старосты пахло пряно, маняще.
Когда Ивар легко коснулся губ Рогнеды, северянка краем глаза заметила рядом движение.
Ей показалось, что меж домами сверкнули жёлтые лисьи глаза.
Рогнеда вмиг отпрянула от Ивара и бросилась в избу.
Сердце у неё бешено колотилось, щёки горели, и отчего-то чувствовала себя северянка обманщицей. Вина лежала на сердце, будто, подпустив сына старосты, она предала кого-то, кого ещё не знала.
Рогнеда быстро легла на постеленные ей шкуры и закрыла глаза.
Мимо тихо проскрипели сапоги Ивара.
Северянка знала, что он смотрел на неё. Чувствовала всем своим существом, но вида не подавала.
«Дура», – мысленно корила она себя до тех пор, пока не погрузилась в тяжёлый, душный сон.
Судьи
У колодца собралась вся деревня от мала до велика. Такое случалось только в ночь Самайна, да во время гуляний на весенний Бельтайн.
По правую руку Рогнеды стоял староста, по левую – Ивар.
Локка тяжело опирался на брусья колодца и иногда сдавленно кашлял в выданный женой старосты платок.
Рогнеда смотрела прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. У неё тряслись руки, потели ладони, и липкое предчувствие поднималось от спины до шеи.
– Судьбу решаем здесь нынче, – начал староста, внимательно заглядывая в лицо каждого из жителей. – Рогнеды, дочери Локки, кузнеца. Той, что нарушила древний обряд и едва не прервала Песнь, подвергая опасности не только себя, но и всю деревню.
Люди подняли крик.
Кто-то просто бранился последними словами. Пара баб шипели: «Выгнать к чертям да к зверью лютому!»
Иные просто орали до кучи.
И все затихли, едва староста поднял руку.
– Что скажешь, дочь Локки? В праве мы тебя обвинять, али ложью покрываем?
Рогнеда беспомощно посмотрела на старосту, и развела руками: «В праве».
– В праве, – перевёл Ивар, стоящий ровно, как натянутая тетива.
Толпа снова зароптала.
– Значит, судить будем по совести, – прогремел староста. – Но, люди мои, теперь к вам обращаюсь. Не думайте, что ослеп и оглох я от прожитых лет. Нет. Вижу ясно всё, что в деревне творится, и не потерплю противного богам бесчестного убийства. Тот, кто устроил, поджёг, я к тебе обращаюсь. Дознаваться не буду, но хочу, чтоб уяснили все: суд будет честным, а приговор соразмерным деянию.
После этих слов все замолчали. Только одна баба, которая всех коров деревни у себя держала, вышла чуть вперёд и пискляво заголосила:
– Что тут судить, батюшка? Законы наши древние гласят, что того, кто деревню угрозе подверг, изгнать надобно.
– Дело говорит! – поддакнул кто-то из толпы.
– В шею чужаков гони, как пришли, так пусть и уходят!
– Мы и без кузнеца сдюжим…
– Прочь пошли.
– Тишина! – рявкнул староста.
На этот раз разгоряченные люди затихли не сразу, и Рогнеда невольно поёжилась, понимая, что на её стороне, кроме отца и, может, Ивара, больше никого нет.
– Зима наступает, – заговорил сын старосты, шагая вперёд. – Выгоним кузнеца с дочерью, и обречём их на верную гибель. Даже через горы не успеют перейти.
– Да и пусть! За разрыв круга костров на месте надо было забивать! – продолжала писклявая баба.
– Ты, матушка, богов не гневи, – осадил её Ивар. – В деревне никто не погиб, не занемог, ночь Самайна прошла, как и всегда. Так разве соразмерна смерть тому, что девка пару подвесок с деревьев сорвала?
– Всё могло хуже закончиться! – не унималась баба. – Все мы помним, почто Песнь начинали предки петь! А эта юродивая могла нас вовсе без мужиков оставить!
Рогнеда прислушалась с внезапным интересом, перекрывшим даже страх. Ей всегда хотелось узнать, чего же так боятся люди в ночь Самайна. Старица всегда отмалчивалась или отмахивалась.
«Меньше знаешь, крепче спишь» – ворчала она.
Отец такими вопросами не задавался – ещё на родине своей привык к странным, порой, абсурдным обычаям.
А больше спросить Рогнеде было не у кого.
Но и на этот раз, продолжать рассказ об истоках Песни никто не собирался.
Писклявую женщину задвинул себе за спину рыжебородый толстяк, видимо, муж.
– А что ж ты предлагаешь, молодец? – спросил он у Ивара. – Плетьми пороть? Аль запереть в погребе до лета?
Ивар сжал руки в кулаки, но говорить продолжил ровно.
– Я предлагаю послушать, зачем дочь кузнеца побежала в лес, разрывая круг из костров и железа.
– Ясно, зачем! Юродивая она! – пискнула баба из-за плеча мужа.
Ни Ивар, ни староста не обратили на неё никакого внимания. Оба обернулись к Рогнеде.
Северянка медленно, чтобы Ивар всё понял, стала показывать свою историю.
Врать не хотела. Она поступила, как считала нужным, и ответит за своё решение сполна.
– Услыхала плачь за Песней, – переводил сын старосты, не сводя глаз с порхающих тонких рук Рогнеды. – Думала, путник заплутал или кто из детей потерялся. Побежала. Оказалось, лис плакал. В капкан попал.
– Лис? – хрипло спросила старуха, до того стоявшая в стороне. – Плачем приманил?
Ивар взглянул на Рогнеду.
Северянка неуверенно кивнула старухе.
– Батюшки! Так то дух был, на которого Дикая Охота шла! – заключила бабка, веско стуча клюкой по земле. – Девку заманил, сам-то железо капкана открыть бы не смог.
– Вот те на… – подхватил кто-то из толпы. – Слава Песни да богам, что не я плач тот услышал.
– Это что ж, получается, ты его отпустила чтоль? – спросила старуха Рогнеду.
Северянка, не думая, кивнула. Все её мысли были заняты обрывками новых знаний, почерпнутых из криков толпы.
Дух.
Дикая Охота.
Не смог железо сам открыть.
Писклявая баба снова выглянула из-за плеча мужа:
– Так это что ж, нам не девку судить надо, а духа мерзопакостного ловить, пока он нам землю да заготовки на зиму не попортил?
– Но девка всё равно виновата! Неча на плач лесной идти, – сплюнул один из пахарей, что помоложе.
«Это за то, что я его сватьям отказала», – подумала Рогнеда, с презрением смотря на трусливого молодца, который решил так ей отомстить.
Локка отошёл от колодца и приблизился к дочери. Он взял её за руку, крепко сжимая тонкие пальчики. Рогнеда прижалась спиной к отцу, чувствуя себя увереннее.
– Как рассудишь? – спросил Ивар старосту.
Тот провёл пятернёй по седым волосам, и молвил:
– Охотиться пойдем. Дух али не дух, но виновника надо изловить да шкуру содрать.
Мужики заулюлюкали, бабы одобрительно закивали.
– А ту, что слаба, да на зов чужой повелась, не нам судить. Её природа от рождения наказала, – продолжал староста. – Охотиться завтра пойдем. Кто изловит лиса, того одарю!
Толпа взорвалась криками.
Рогнеда в ужасе зажала рот ладонью и хотела броситься к старосте, солгать, мол, никакого лиса не было, сама она виновата.
Локка удержал дочь. Сжал в стальных объятиях, не давая новую глупость сотворить.
– Уведи её, – шепнул кузнецу Ивар и встал рядом с отцом – их начали окружать жители, чтоб охоту обсудить.
Локка потащил упирающуюся дочь прочь от колодца, к избе старицы.
Рогнеда плакала, дёргалась, била отца кулаками, но тот упрямо продолжал идти с ней вперёд.
«Убьют его! У него ж лапа раненая, уйти далеко не мог!» – отчаянно затрясла руками северянка, ещё и губами проговаривая слова.
– Ты жива будешь! – рыкнул кузнец хриплым, надломленным от дыма голосом, и тут же зашёлся в кашле, выпуская Рогнеду из рук.
Северянка бросилась обратно к колодцу, но тут же воротилась к отцу. Подхватила его, задыхающегося, под руку и повела к дому старицы.
В избе отпоила Локку снадобьями, смешанными с молоком и мёдом. К вечеру кузнец мог говорить и даже не хрипел.
До темноты Рогнеда вертела в руках подаренную отцом свирель. Она её от себя ни на миг не отпускала, нося повсюду в переднике. Потому подарок и пожар пережил.
Звуки, что свирель издавала под пальцами северянки, были точь в точь птичье пение.
– Быстро ты, – похвалил Локка дочку. – Мать твоя тоже на такой играла. Могла любого заворожить.
Рогнеда слабо улыбнулась.
«Что такое Дикая Охота?» – внезапно показала она.
Локка замер, и крепко задумался.
– У многих есть вера в такую охоту, – наконец, произнёс он. – На нашей родине так звали поход мертвецов на мир живых. На далёком изумрудном острове, как я слышал, Диким Гоном кличут ежегодную забаву лесных созданий. А что местные Дикой Охотой считают, никогда не спрашивал.
«Не от неё ли Песнь защищает?» – не унималась Рогнеда.
– Может и от неё, – задумчиво пробормотал Локка, смотря в мутное слюдистое окно.
Рогнеда положила свирель обратно в передник и отошла к печи.
Она постелила на ней отцу простынь, положила шубу для мягкости и подушку, травами набитую – для хорошего сна.
«Спать будешь?» – осторожно показала она.
Локка прищурился, смотря на дочь.
– Хочешь усыпить и сбежать на помощь своему лису?
Рогнеда виновато потупила взгляд, не в силах лгать отцу.
В дверь вежливо постучали.
– Заходи, коль с миром пришёл, – зычно пробасил Локка.
– С миром, – ответил вошедший в избу Ивар.
Рогнеда, как того велели законы гостеприимства, поставила на стол тарелку с соленьями, налила в стакан воды и пододвинула к сыну старосты стул.
Ивар благодарно поклонился ей, прижав руку к сердцу, но садиться не стал.
– Отец всех мужиков у себя собирает – охоту обсуждать. Выходить на неё будем ещё до рассвета, – тихо произнёс он. – Тебя тоже ждёт.
Рогнеда сама села на поставленный гостю стул – ноги не держали.
– Ждёт, значит, буду, – спокойно ответил Локка, поднимаясь и беря со стены колчан.
Он собрался быстро и вышел из избы вслед за Иваром. Но вот сын старосты уходить пока не собирался.
– Прости меня, милая, но я вижу решимость в твоих глазах. Не мучайся, думая, что ничего не сделала. Вини меня.
С этими словами сын старосты захлопнул дверь в избу и накрепко запер снаружи, вставив меж ручкой и косяком длинный кинжал.
Рогнеда бросилась к двери, стучала, била ногами, дёргала и расшатывала. Та не поддавалась.
Выбившись из сил, северянка опустилась на пол и горько заплакала.
Ей в мыслях являлись внимательные лисьи глаза, рыжие, как и шерсть. Хотя, нет… Не рыжие. Жёлтые. Жёлтые, как расплавленное золото.
К рассвету деревня наполнилась звуками предстоящей охоты, которые не заглушали даже добротные стены избы.
Рогнеда металась по дому раненым зверем. Она выглянула во все три узеньких окна, но от них толку не было никакого – не пролезть.
Северянка не понимала, отчего у неё так болит сердце за простого лесного зверя.
«Ну, лис, ну спасла. Хорошо, что это его по лесам гонят, а не тебя…» – стоило Рогнеде так подумать, как слёзы с новой силой брызнули из её глаз.
За собственными мысленными страданиями она даже не сразу услышала копошение у двери.
Поскребся по дереву кинжал, ударился рукоятью и косяк, и с глухим звоном упал на крыльцо.
Рогнеда бросилась к отворившейся двери и ошалело огляделась по сторонам.
Мелькнула копна тёмных волос.
– Что смотришь? – прошептала дочка сапожника, прячущаяся в кустах можжевельника. – Иди, спасай своего духа!
«Почему?» – по буквам губами проговорила Рогнеда.
Девка замялась, злобно зыркнула на северянку исподлобья, и прошипела:
– Чтоб тебя пристрелили на этой охоте, да Ивар на достойную взор свой обратил!
Рогнеда едва не улыбнулась, но в последний момент остановила себя, и только низко поклонилась дочери сапожника.
Девка фыркнула, и поползла прочь от дома старицы.
Северянка, не теряя более ни мгновения, помчалась в лес.
Солнце только-только начинало пробиваться между стволами, окрашивая и без того яркие осенние листья в багряные цвета.
Рогнеда бежала по лесу, то и дело, замирая за деревьями, прислушиваясь, нет ли поблизости охотников. До сих пор ей везло – люди деревни пошли гурьбой и, скорее, желали самого вкуса охоты, нежели поимки зверя.
Северянка давно научилась выслеживать в лесу дичь, но лисы были умнее.
«Если я не найду, может, и другие не смогут», – думала Рогнеда, опускаясь на колено и касаясь примятой чьей-то лапой листвы.
Вдалеке послышался клич кого-то из охотников. А за ним свист стрелы и улюлюканье.
Рогнеда вскочила и бросилась на звук, но не успела сделать и пары шагов, как на неё из-за древнего дуба выскочила рыжая фигура.
Лис едва не сбил северянку с ног, но, увидев, кто перед ним, остановился. Зверь смерил Рогнеду осмысленным, усталым взглядом и тяжело припал на заживающую лапу. С неё спали наложенные Рогнедой повязки, но всё ещё виднелись зеленоватые следы притирок и снадобий.
Северянка не знала, что ей делать. Вот, она нашла лиса. А дальше что? Как спасти его? Как задержать охоту?
Лис медленно шагнул к Рогнеде, продолжая буравить её взглядом рыжих глаз.
«Может, золото в них мне приснилось?» – думала девица, протягивая руку к зверю.
Тот подошёл совсем близко. Уткнулся мордой в протянутую ладонь и прикрыл глаза.
Рогнеда осторожно, стараясь не спугнуть, погладила лиса.
– Отойди от него, – напряжённый голос Ивара послышался за спиной северянки.
Рогнеда слышала тихий гул натянутой тетивы, и знала, что сделай она один шаг от лиса, сын старосты в него выстрелит.
– Рогнеда, отойти от зверя, – повторил Ивар, и теперь его голос прозвучал чуть правее.
Рогнеда подвинулась, продолжая загораживать собой зверя, и упрямо дёрнула головой.
– Дай убить его. Иначе они убьют тебя.
Северянка вымученно улыбнулась.
Казалось бы, выбор прост: жизнь или смерть.
«Нельзя, нельзя лиса убивать. Не позволю!» – яростно думала Рогнеда.
С такой же яростью и решимостью, она резко обернулась к Ивару.
От её движения, он и сам дёрнулся, отпуская тетиву.
Стрела просвистела аккурат мимо лица северянки, опаляя щёку сначала холодом стального наконечника, а затем огнём пореза.
Ивар в ужасе опустил лук.
– Я… – начал было он, но Рогнеда только покачала головой и раскинула в стороны руки.
Ей не нужны были особые жесты, чтобы сказать: «Хочешь лиса? Стреляй в меня».
Ивар трясущимися руками поднял лук. Он медленно достал из колчана новую стрелу и натянул тетиву.
Рогнеда видела, что целится он в сторону от неё, но всё равно ощутила укол страха, расползшийся где-то в груди.
«Хватит ли мне сил?» – подумала она.
– Отойди, – надрывно, с мольбой произнёс Ивар.
И тут Рогнеда почувствовала, как тёплая шерсть коснулась её ноги.
Лис вышел из своего укрытия, и уверенно шагнул перед северянкой.
Ивар отпустил тетеву.
Рогнеда беззвучно закричала, отталкивая лиса.
Северянка споткнулась о корягу, скрытую листьями, и упала на колени. Лис скалился на Ивара.
Время как будто замедлилось, и Рогнеда не почувствовала, а, скорее, услышала склизкий звук железа, прорезающего плоть.
Она повернула голову, и удивлённо посмотрела на стрелу, торчащую из её плеча.
Северянка резко втянула ртом воздух, и повалилась на листья.
Рогнеде показалось, что она оглохла. По крайней мере, ей ничего не было слышно, кроме собственного тяжёлого дыхания.
Зато звуки с лихвой заменяла боль. Слепящая, растекающаяся волнами от плеча по всему телу.
Северянка с трудом приоткрыла глаза.
Над ней склонился Ивар, яростно разрывающий свою рубашку на полосы и что-то орущий.
Рогнеда чуть повернула голову, и едва не потеряла сознание от такого простого жеста.
Лис по-прежнему был рядом. Смотрел внимательными жёлтыми глазами. Вот оно, золото! Не померещилось ведь!
«Беги», – Рогнеда сложила пересохшие губы в одно короткое слово.
Но лис не повиновался. Только продолжал смотреть на свою спасительницу.
– Я убью тебя! Это из-за тебя! – яростно крикнул Ивар, бросая разорванную рубашку и снова берясь за лук.
«Беги…» – слабея, повторила Рогнеда.
Ивар выстрелил.
Лис так быстро увернулся, что северянке показалось, будто он расплылся в воздухе.
Сын старосты выстрелил снова.
Лис изогнулся, и стрела вонзилась в дерево.
С каждой новой стрелой Ивар двигался всё медленнее, а лис всё быстрее.
Наконец, зверь развернулся и побежал прочь от охотника. Он так быстро растворился между деревьями, что казался истинным лесным духом.
«А лапа то, здоровая…» – отстранённо подумала Рогнеда, и это стало её последней связной мыслю перед тем, как она погрузилась во тьму.
Дикая Охота
Локка воротился в избу старицы только к следующей ночи.
Охота продолжалась весь день, и озверевшие от неудачи в поимке лиса жители стреляли любого зверя, что попадался им на пути.
В избе вымотанного кузнеца ждала скорбная картина: на столе, с которого грубо были сметены тарелки и лучины, лежала Рогнеда.
На лице её не было ни кровинки, а грудь, как показалось поначалу Локке, не вздымалась от дыхания.
Рядом, уронив голову на руки, сидел сын старосты.
– Я не хотел… Она бросилась, она… – бормотал он, подняв на кузнеца покрасневшие больные глаза.
Локка в один шаг подскочил к дочери и прижал руку к её шее.
Под его пальцами медленно, едва ощутимо трепетала жилка, толкая кровь.
Кузнец быстро осмотрел наспех перевязанное Иваром плечо дочери, из которого всё ещё торчала стрела.
– Боялся вынимать, – запинаясь, пояснил сын старосты. – Чтоб кровью не истекла.
– Вон, – с плохо сдерживаемым гневом прошипел Локка.
Ивар, пошатнувшись, вскочил на ноги.
Ещё никогда кузнец не выглядел так чуждо, так страшно, будто он явился из мрачных сказок о северных варягах, которыми Ивара пугала в детстве мать.
Сын старосты попятился к двери, но из избы не вышел. Не мог уйти. Не простил бы потом себе.
Но, для Локки, с того момента, Ивар перестал существовать.
Северянин ловкими движениями размотал рваную повязку и осмотрел края раны. Запёкшаяся кровь измазала древко глубоко вошедшей стрелы.
Когда Локка коснулся плеча Рогнеды, она выгнулась и с немым криком распахнула глаза.
– Тише, тише, – кузнец прижал дочь обратно к столу. – Тут делов то на один рывок, я и не такие раны видал.
Ивар мог бы поклясться, что кузнец не лгал, и ему приходилось видеть боль куда более страшную. Но на столе лежала дочь Локки, а не какой-то неизвестный воин. Этот факт отражался дрожью в отцовском голосе и болью в глазах.
Локка быстро отошёл к печи, встал на колени и обеими руками взялся за одну из досок, что устилали пол.
Он вырвал её вместе с гвоздями, а под доской оказался мешок, набитый пузатыми бурдюками.
Кузнец взял один бурдюк, зубами вырвал пробку и вернулся к дочери.
– Не зря просил старицу припрятать, – объяснил он Рогнеде, выливая какую-то янтарную жидкость из бурдюка ей на плечо.
Северянка задёргалась, замолотила по столу руками, но Локка крепко прижимал её, не давая вырваться.
– Надо, валькирия моя, надо. Не то загноится, жар подымится, сгоришь за часы. Пояс дай!
Ивар не сразу сообразил, что последняя фраза была обращена к нему, но, как только понял, бросился к кузнецу, на ходу распоясываясь.
Локка взял его пояс, свернул, на манер кляпа, смочил янтарной жидкостью. Ивар почувствовал едкий торфяной запах, хмельной, но в сто крат сильнее, чем от отцовской браги.
– Кусай, – скомандовал Локка, поднося вымоченный пояс ко рту дочери.
Рогнеда послушно закусила.
– А ты, держи её, чтоб не дёрнулась, – приказал кузнец Ивару.
Сын старосты и не думал ослушаться. Он бережно, но крепко прижал Рогнеду к столу.
Локка закатал рукава, полил на руки всё той же жидкости из бурдюка, и взялся за основание стрелы.
– Готова? – тихо спросил он дочь.
Рогнеда в ответ только сильнее сжала в зубах пояс и зажмурила глаза.
Кузнец выдохнул. Рванул стрелу.
Рогнеда вся изогнулась под руками Ивара, но тот держал крепко, и спустя мгновение северянка обмякла, снова погружаясь в беспамятство.
Кровь из открытой раны захлестала с новой силой, но Локка быстро зажал её скомканной чистой рубахой.
– Отпусти, – велел он Ивару.
Сын старосты быстро отошёл прочь от Рогнеды, стараясь не слишком глубоко вдыхать.
От железного запаха крови и торфяной жидкости из бурдюка, у Ивара закружилась голова.
Остановив кровь, Локка ещё раз полил рану янтарным пойлом. Ивар мысленно поблагодарил богов за то, что Рогнеда была без сознания и больше не корчилась в муках.
– Это эль, – тихо произнёс Локка. – Старый и крепкий, какой только на севере делают. Твоему отцу когда-то он пришёлся по вкусу.
Ивар боялся заговорить, поэтому просто кивнул.
Когда кузнец нашёл в запасах Рогнеды знакомые ему целебные травы и сделал дочери перевязку, Ивар был готов пасть ниц перед Локкой, моля о прощении.
Но кузнец ему не позволил.
– Выздоровеет не скоро, но жить будет, – холодно отчеканил Локка. – Тебя я не убью. Ты осмелился остаться, помог. Это дорого стоит. Но, чтоб с сей поры я тебя не видел около Рогнеды. Не дыши на неё. Не смотри на неё. Не смей подойти. Понял?
– Да, – хрипло выдавил Ивар.
– А теперь пошёл прочь.
Только оказавшись снаружи, сын старосты позволил себе сгорбиться и зарыдать.
Он стоял у избы старицы, где раненная его стрелой лежала девица, которую он любил.
«Люблю!» – думал Ивар, отчаянно хрипя и роняя слёзы на ворот своего кафтана.
Со стороны леса послышалось шуршание, и Ивар резко вскинул голову. Не хватало ещё, чтоб его кто увидел рыдающим, как дитё малое.
На границе леса стоял лис.
Он гордо смотрел на сына старосты, и в его звериных глазах будто вспыхивало пламя.
– Я убью тебя, – зарычал Ивар, бросаясь к зверю.
Лис не сдвинулся с места, но оскалился, не издавая ни звука.
Сын старосты вновь заглянул в жёлтые глаза, и замер, не в силах шагнуть ближе.
Лис разумно, будто насмехаясь, склонил голову.
Ивар отступил назад.
Лис утробно зарычал. И рык этот не мог ужиться в лисьем теле. Нет, то было рычание волка или медведя.
Сын старосты попятился, не сводя глаз с противника, но вскоре не выдержал и, развернувшись, со всех ног бросился к дому своего отца.
***
Рогнеда и впрямь оправлялась долго. Всю осень и начало зимы до Йоля, провалялась в избе, в ожидании, пока рана затянется, да зудящая боль отступит. Шрам остался.
Рогнеда почти его полюбила, ведь он напоминал ей о смелости. О её лисе.
Локка этот шрам ненавидел. Он напоминал ему о погибшей жене. О том, что он едва не лишился ещё и дочери.
Едва буря людской злобы схлынула, кузнец перетащил к дому старицы уцелевшие инструменты и горн с наковальней. Заказов было не много, но как бы люди не сторонились северян, вещей на починку да копыт на ковку всегда в деревне хватало.
После Йоля Локка вложил в руку дочери короткий меч и велел снова упражняться. Разминать раненую руку, не давать ослабнуть здоровой.
Рогнеда приняла боль и тяжесть тренировок с радостью. Устала она в избе просиживать с травами, не могла больше глаза терзать ненавистным шитьём.
Единственной отрадой за месяцы выздоровления для северянки была свирель.
Она теперь с лёгкостью могла сыграть любую услышанную песню, будь та человеческой или звериной.
Однажды Рогнеда даже затянула ту самую Песнь, но отец прервал её, едва удержавшись от того, чтобы не дать беспечной дочери оплеуху.
– Не гневи праотцов, – пожурил он её.
Северянка послушалась, и больше никогда Песнь не играла. Даже не думала о ней.
К середине зимы в деревне стряслась беда. Прогнили запасы. Ни один дом проклятие это не обошло, и явился голод.
Ещё и зима выдалась на редкость суровая, проникающая сквозь щели в натопленные дома, изморозью, рисующая даже на прогретых печах.
Люди не стали долго искать причин. Не посмотрели на то, что в доме сапожника ещё с весны водились крысы, поевшие да обгадившие весь его погреб, а затем перебравшиеся к запасам остальных.
Нет.
Люди обвинили в своей беде Рогнеду.
Не в лицо. Всё-таки староста давно её рассудил, и признал невиновной. Но за глаза то все знали, что чужачка, разрушившая круг в ночь Самайна, накликала на деревню голод.
Да к тому же в избе старицы все запасы целы, остались – она свой погреб от крыс по-хитрому травами защищала.
К весне в деревне померло пять человек. Старуха, что говорила на суде Рогнеды, ушла спокойно, от старости. Двоих мальчишек забрала лихорадка – они наглотались в лесу волчьей ягоды. И одна девка умерла родами вместе с младенцем.
Рогнеда плакала о каждом из ушедших. Четверым она могла бы помочь, если бы её к ним подпустили, а уход старухи освежил в памяти северянки смерть старицы. Локка наблюдал за страданиями дочери, но, видят праотцы, помочь не мог. Разве что дольше гонять с мечом по заснеженному двору, чтобы выбить все мысли скорбные из головы.
К празднованию Бельтайна, что на начало весны приходилось, голод отступил. Люди подобрели, снова стали захаживать к Рогнеде за снадобьями, а Локке заказывать не только всё нужное, но и красивое.
Однажды вечером кузнец даже достал из-под доски новый бурдюк медовухи, чтобы отпраздновать особо удачно вышедшую лунницу.
Жизнь понемногу возвращалась на круги своя.
Только Ивар, сын старосты, ходил мрачнее тучи, не смея глаз поднять на Рогнеду.
Дочь сапожника и так и этак к нему ластилась, но всё без толку. Сердцу не прикажешь, а сердце Ивара было навеки отдано голубоглазой чужачке.
Рогнеда обиды на сына старосты не держала.
«Сама виновата, под стрелу бросилась из-за зверя», – думала северянка, снова и снова вспоминая тот рассвет в осеннем лесу.
Образ лиса стирался из её памяти, и мысли о глазах, цвета расплавленного золота, казались лихорадочным сном.
«Вот сейчас бы я ни за что так не поступила», – уверяла себя Рогнеда. – «Отцу бы такую боль не причинила, Ивара не подставила».
Всё чаще северянка заглядывалась на угрюмого сына старосты, и сердце её сжималось. Рогнеда сама не могла понять, отчего.
– Воспитал валькирию на свою голову, – бурчал Локка, замечая вздохи дочери. – Они тоже, пока воин их в бою не победит, к себе не подпускают.
Рогнеда с улыбкой слушала ворчание отца, и показывала:
«Глупости. Никого я к себе не подпускаю».
Локка лишь качал головой и возвращался к работе.
Однажды, в самом начале лета, Рогнеда вышла к пруду поплавать. Девки обычно гурьбой ходили, но северянку, конечно, с собой не звали. Поэтому Рогнеда дожидалась в лесу, пока те уйдут, и только потом спускалась к воде.
А в этот день, который в деревне кликали змеевым, девицы вообще по домам сидели. Примета такая была: на двенадцатый день лета духи лесные искали себе невест среди беспечно вышедших за водой красавиц.
Рогнеда этой приметы не знала.
Ей нравилось плавать одной. Она представляла себя то русалкой, то владычицей царства подводного. Смешно брызгалась водой в невидимых, выдуманных сестёр-нимф. А порой даже снимала тонкую сорочку и прыгала в пруд совсем нагая, наслаждаясь прогретой солнцем водой.
И в этот раз Рогнеда огляделась с озорной улыбкой, стянула льняное платье, переступила через тонкую сорочку и с разбега запрыгнула в воду.
Пруд был чистым, с каменным по краям дном. До ила, что мутил кристальную гладь в центре, северянке ещё ни разу не удавалось нырнуть.
Рогнеда легла на спину и раскинула руки, позволив воде укачивать её. Яркое солнышко, пробивавшееся через кроны деревьев, ласкало бледную кожу северянки, но никогда не оставляло на ней загара. Разве что рассыпало по носу плеяду веснушек.
В лесу послышался шорох.
«Зверьё играется», – подумала Рогнеда, ленясь открыть глаза.
Ещё один шорох донёсся с берега. Как раз там, где северянка оставила свою одежду.
Рогнеда нахмурилась. Ей не хотелось, чтоб кто-то из лесных обитателей погрыз её платье.
С неохотой разлепив веки, северянка развернулась, чтобы брызнуть водой на зверьё. И, едва взглянув на берег, нырнула обратно в воду, чуть не до самого носа.
Рядом с её платьем сидел человек.
Незнакомец был одет во всё чёрное, и такой одежды Рогнеда никогда не видела. То была не кожа и не лён. Кафтан доставал человеку до самого горла и переливался на солнце, как змеиная чешуя. Такими же были штаны с сапогами. Рогнеда не могла поверить, что чёрный цвет может так сиять, пусть и на ярком солнце. Несмотря на летнюю жару, незнакомец был укутан в длинный плащ, а руки скрывались под тонкими перчатками.
Человек не смотрел на Рогнеду. Он сидел на берегу, запрокинув голову и подставляя лицо солнечными лучам.
Северянка не знала, что ей делать. Пока человек на неё не взглянул, она не могла ни показать ему, чтоб убирался, ни узнать, кто он.
«И пусть, главное, чтоб не смотрел на меня», – испуганно подумала Рогнеда, как никогда ясно чувствуя свою наготу под прозрачной водой.
– Не бойся, – тихо проговорил незнакомец. – Я тебя не потревожу.
В подтверждение своих слов, он, не открывая глаз, развернулся, садясь спиной к озеру.
– Посижу здесь немного, и уйду.
Рогнеда боялась даже дышать. Никогда ещё на её памяти в деревню не захаживали чужаки.
Тем более, такие странные, такие непохожие на всех виданных северянкой людей.
Незнакомец провёл рукой в перчатке по чёрным волосам, достающим до плеч. В них Рогнеда углядела такие же отблески, как были на его одежде.
Ей казалось, что человек впитывает в себя летнее солнце. Будто он очень давно его не видел.
– Если замёрзла, выходи. Смотреть не буду.
Рогнеда не двинулась с места.
Незнакомец по-прежнему сидел рядом с её платьем. Едва различимые насмешливые нотки в его бархатном голосе заставляли северянку усомниться в его честности.
Только вот, до недавней поры тёплая вода действительно холодела. Кончиками пальцев Рогнеда ощущала ледяные струи, идущие от берега. Неоткуда им было взяться в пруду. Но они окутывали тело северянки, заставляя её дрожать.
– Выходи, – приказал незнакомец. – Губы, наверное, уже посинели.
Рогнеда, конечно же, не послушалась.
«Он ещё и приказывает!» – мысленно фыркнула она.
Северянка замолотила под водой ногами, пытаясь хоть немного согреться. Рукой она столкнулась с чем-то холодным и твёрдым. Рогнеда вздрогнула, ухватилась пальцами за этот камушек и подняла над водой.
Камень оказался льдинкой. И это в начале лета!
Рогнеда испуганно посмотрела на спину незнакомца.
«Кто ты?»
– Выходи, – тихо, на грани слышимости повторил человек.
И что-то такое было в его голосе, что заставило Рогнеду быстрыми гребками броситься к берегу.
Едва её ноги оказались на острых камнях, как озеро за спиной северянки заскрипело, всё покрываясь тонкой коркой льда.
Летний ветер сменил своё направление, и теперь задувал с севера, холодя мокрую кожу, остужая распущенные белые волосы Рогнеды.
Северянка схватила с земли платье, и натянула его прямо на голое тело. А сорочкой отжала отяжелевшие от воды волосы.
Грозовые тучи выплыли из-за гор, несясь к солнцу.
– Жаль, – протянул незнакомец, поднимаясь на ноги.
Рогнеда отшатнулась, и едва не рухнула обратно в озеро. Её удержала сильная рука, больше не обтянутая перчаткой.
Северянка испуганно взглянула в лицо незнакомца. Глаза его по-прежнему были закрыты. Тонкие губы кривились в слабой улыбке. Рогнеде казалось, что всё его лицо было выточено тончайшим долотом из неизвестного белого камня.
– Холодная, – шепнул человек, чуть сжимая тонкие девичьи пальцы.
Он резким взмахом скинул с себя плащ, и укутал в него Рогнеду. Так быстро, что северянка даже не успела вздохнуть.
Уютное тепло лёгким покалыванием разлетелось по её телу.
Тучи уже подобрались к солнцу, пожирая его и погружая поляну у озера в грозовой сумрак.
– Я должен идти, – с неохотой молвил незнакомец, отпуская руку северянки.
«Кто ты?!» – в отчаянии показала Рогнеда, но человек так и не открыл глаза.
А человек ли он?
Незнакомец медленно двинулся к лесу, оставляя дрожащую северянку на берегу замерзшего озера.
Рогнеда хотела броситься следом, удержать, выспросить, кто он. Незнакомец обернулся. Лишь на миг.
Открыл глаза – золотые, сияющие в окружающей пасмурной серости.
Рогнеда почувствовала, как её сердце пропустило удар, а затем побежало в диком танце в её груди.
Северянка моргнула.
А когда посмотрела вновь, у леса больше никого не было. Она стояла одна, судорожно впиваясь пальцами в длинный чёрный плащ.
Солнце яростным жаром изливалось на поляну. Не было на небе больше ни облачка, а кристальная озёрная вода переливалась под тёплым летним ветром, словно мрак и холод ушли вместе с незнакомцем.
Проходили дни, и встреча на двенадцатый летний день начинала казаться простым сном.
«Голову, наверное, напекло», – думала северянка, вспоминая о незнакомце.
Только, как объяснить чёрный плащ, который Рогнеда спрятала за печью в доме старицы?
Порой она доставала его, когда отец не видел. Прижималась щекой к странной ткани и вдыхала его не угасающий аромат. Плащ пах осенним холодом, какой бывает на пороге лютой зимы, горькими травами и хвоей.
«Может, не было никакой тайны? Шёл путник, увидел девку. Отдал плащ», – убеждала себя Рогнеда.
После той встречи она долгие дни бродила по деревне, в поисках чёрного отблеска среди жителей. Но незнакомца нигде не было.
Люди не замечали странностей в поведении чужачки. Разве что Ивар с тревогой следил за ищущим взглядом Рогнеды, но подойти так и не решился.
К осени в деревню пришла новая напасть. Гневный дождь, вперемешку с градом, побил урожай. Следом ринулись ранние заморозки, уничтожив оставшееся.
К Локке больше никто не приходил за лунницами. Да и лошади стояли не подкованные – нечем было заплатить кузнецу.
Вся деревня погрузилась в скорбное ожидание новой голодной зимы. И на этот раз под угрозой оказались все.
Думали люди, что хуже уже быть не может, но за одну луну до Самайна из леса вернулись охотники с новыми страшными вестями.
– Зверьё ушло! – чуть не плакал мужик, придя на поклон к старосте. – В лесу тихо, как на погребальном пепелище. Неделю уже ходим, даже ни одного грызуна не подстрелили.
– А что капканы?
– Пусты.
Староста, сильно сдавший за прошедшую зиму, тяжело опустился на скамью. Глаза его заволокло старческой мутностью, а узловатые пальцы не могли больше удержать ни меч, ни лук.
– Что делать то, батюшка? – не унимался мужик. – У меня ртов голодных полон дом, жёнка не ест, молоко у неё ушло. А ведь ещё снег не лёг!
– Выживать будем, – ответил староста.
– Это всё девка бледная виновата! – зарыдал мужик. – Всё это с того Самайна тянется. Лучше б сгорели они в той избе.
На это староста не ответил.
Он заключил договор со своей совестью и отправил мужика домой. Староста знал, что тот растрезвонит о своей вере в виновность северянки. Знал и молча позволил этому случиться.
– Что ж ты делаешь, отец? – спросил Ивар, стоявший у печи.
– Что должно.
– Должно жизнь невинную губить?
Староста хрипло рассмеялся.
– У меня этих невинных полна деревня. Если они переживут зиму, потому что избавилась от чужаков, значит, так тому и быть.
Ивар едва не задохнулся от гнева.
– Да не чужаки они давно! Сколько лет среди нас живут? Вон, твой собственный дом полон поделок, которые Локка выковал, а Рогнеда, хоть и немая, но старицу заменила, людей спасает.
– Дурак ты, сын, – устало проговорил староста. – Иди, присмотрись к поделкам. На каждой из них сзади руна северная, варяжская. Сам Локка меж кузней и домом мечом каждый день машет. Видел, как он то делает? По-воински. Рубит и режет, как его сородичи наш люд за горами вырезают.
Ивар хотел возразить, но староста махнул морщинистой рукой, заставляя его молчать.
– А Рогнеда эта сама дура. Вышла б замуж за нашего, вошла бы под сень его дома, да отца с собой забрала. И никто слова бы не сказал. Её бы приняли по всем обычаям жены сородича. Так нет ведь, перестарком осталась. Сколько ей уже? Двадцать? Рожать поздно, кто ж теперь её возьмёт. Да ещё и с клеймом ворожеи, нарушившей обряд.
– А если я возьму?
– Дурнем будешь. Не пойдёт она за тебя.
– А коли уговорю?
– Может, и спасёшь. И чего тебе только девка сапожника не нравится? Юна, широкобёдра, сына тебе подарит…
Ивар больше не слушал отца.
В его голове билась одна только мысль: «Может, и спасёшь».
Только как ему уговорить гордую северянку? Как отца её умаслить после той стрелы проклятой?
В тот день Ивар ни на что не решился. И многие дни после – тоже.
Почти всю осень до кануна Самайна сын старосты смотрел, как Рогнеда и Локка страдают от ненависти людей, как становятся изгоями ещё большими, чем были прежде.
***
В один из пасмурных дней к избе старицы прибежал конопатый мальчишка.
– Мамка орёт! – заплакал он, цепляясь за юбку Рогнеды. – Дед говорит, раньше срока орёт.
Северянка, помня о той роженице, которую не смогла спасти зимой, тут же собрала чистые тряпки, нагрела воду и схватила сумку со снадобьями.
Не раздумывая, она побежала вслед за мальчишкой к избе на другом конце деревни.
Мальчик распахнул дверь и пропустил Рогнеду вперёд.
В доме было душно и тихо. Не было ни женских криков, ни причитаний подслеповатой деревенской повитухи, которая, как водится, больше вредила, чем помогала.
За спиной Рогнеды с громким хлопком закрылась дверь.
«Понятно», – подумала северянка, смотря на то, как из соседней комнаты выходят пятеро баб.
Все они были дородные, коренастые и шли вперёд с искренней злобой во взглядах.
Рогнеда сбросила с плеча сумку, кинула на пол ведро с водой и подняла руки.
«Я с миром», – хотела показать она, но было ясно, что бабы жаждали крови.
– Ты наши семьи голодом моришь, – прошипела одна из них.
– Мы души свои очерним, но детей спасём, – добавила другая.
Остальные молчали. В руке у самой высокой блеснул короткий охотничий нож. Видно, у мужа взяла.
Рогнеда попятилась к двери, дёрнула за ручку, но та, конечно, оказалась заперта.
– Куда бежишь, юродивая, – гаркнула баба с ножом и бросилась на северянку.
Рогнеда отклонилась в сторону, схватила убийцу за руку и вывернула её так, что баба запищала да выронила нож.
Тут уже и остальные не выдержали. Навалились гурьбой.
Поначалу, Рогнеда легко уворачивалась от их неумелых ударов и в ответ кулаками не махала. Но когда одна из баб ногтями процарапала борозды на щеке северянки, Рогнеда не выдержала и с размаху угодила кулаком прямо ей в глаз.
Баба заверещала, схватилась за лицо. Остальные с новой силой стали бросаться на Рогнеду, пиная её, дёргая за косу.
Как бы ни была искусна в боях с отцом северянка, всё же силы были не равны, и вскоре бабы повалили её на пол.
Тут в ход пошло всё, что попадалось им под руки – кто-то даже ударил Рогнеду кочергой по рёбрам.
Северянка продолжала отбиваться, пыталась встать на ноги. Один глаз у неё заплыл, из рассечённой губы текла кровь, но Рогнеда упрямо извивалась, то и дело вцепляясь ногтями в бабские косынки и лица.
На полу блеснул охотничий нож.
Позволив лишний раз ударить себя, Рогнеда извернулась и схватилась прямо за кривоватое лезвие.
Ладонь обожгло болью, но северянка упрямо перехватила нож за рукоять и резко выставила его перед собой.
Бабы шарахнулись от окровавленного лезвия.
Рогнеда, пошатываясь, встала. Та, кому принадлежал нож, шагнула к северянке, и Рогнеда быстрым рывком схватила её, прижимая лезвие к шее.
Баба захрипела, беспомощно смотря на своих соучастниц.
«Открывайте!» – Рогнеда резко кивнула в сторону двери.
Бабы не пошевелились.
Тогда северянка прижала лезвие посильнее, и по шее её заложницы поползла тонкая струйка крови.
– Да откройте вы эту проклятую дверь! – заверещала баба, зажмуриваясь.
Её послушались.
Одна кинулась к двери, стукнула пять раз, и та отворилась. За ней показался конопатый мальчишка.
– Убили? – с широкой улыбкой спросил он, но увидев то, что творилось в избе, подавился собственным смехом.
Рогнеда вместе с пленницей медленно двинулась к выходу.
Только выйдя на порог, она убрала нож и изо всех сил толкнула бабу обратно к избе.
Не став дожидаться расправы, северянка бросила нож и со всех ног побежала прочь.
К ночи эту историю в деревне не знал только ленивый.
Ивар ворвался к отцу в хозяйскую комнату и даже не потрудился затворить дверь.
– Что ты будешь делать? Их судить надо! Они же её убили бы!
– Но ведь не убили, – спокойно ответил староста, отпивая глоток своей кислой браги.
– Ты что, так оставишь?
– Бабские разборки не моего ума дело. Пусть мужья и отцы разбираются.
– Это были не разборки! – заорал Ивар. – Они спланировали всё, как зверя в ловушку заманили и хотели убить!
– Ивар, поди прочь, – махнул староста. – Проверь, всё ли готово к завтрашней ночи.
– И ты что, хочешь, чтоб Локка с Рогнедой в круг из костров сели после такого? Чтоб убийцы вокруг них Песнь пели?
Староста с жалостью глянул на сына, будто тот был несмышлёным младенцем.
– Не сядут они в круг.
– Как?
– А вот так. В этот Самайн и все последующие никто чужаков на опушку не пустит. А коли сами заявятся, погоним силой.
– Отец, неужто позволишь…
– Это я приказал.
Ивар молча воззрился на отца, ища в его старческом лице хоть каплю жалости.
Но староста не глядел на сына. Он просто продолжал пить свою брагу, заливая ей вопящую от боли совесть.
В избе старицы угрюмый Локка прикладывал к синякам дочери её же травы.
– Из дома без меня ни на шаг, поняла?
Рогнеда вымученно кивнула.
По её щекам текли слёзы.
Северянке было жалко себя, жалко отца, на долю которого выпали такие страдания. А ведь всё из-за неё.
«Сама виновата», – думала Рогнеда. – «Ходила бы с другими девицами купаться, плела бы венки с ними на Бельтайн. Вышла бы за Ивара, и отцу было бы покойно…»
Когда с синяками было покончено, Рогнеда забилась в уголок возле печки – поближе к запрятанному плащу – и затянула на своей свирели тихую песню, какую подслушала у соловушки.
Ивар пришёл к кузнецу тем же вечером.
– У вас товар, у нас купец, – с порога начал сын старосты дрожащим голосом.
Локка поднял взгляд от работы – он точил свой короткий меч.
– Мне казалось, что наш прошлый разговор должен был стать последним, – холодно ответил он.
– Я люблю её, – отчеканил Ивар.
Рогнеда, скрытая печью, невольно вздрогнула.
– Это ты не мне говорить должен. Я её неволить не стану.
– Убьют её. Рано или поздно. А станет моей женой, войдёт в мой дом и перестанет быть чужачкой. Защищать пуще жизни стану.
– Хорошо говоришь, Ивар, складно.
Рогнеда осторожно убрала свирель в карман передника, и тихо вышла из-за печи.
Ивар глянул на неё и покраснел, поняв, что северянка слышала каждое слово.
– Ну что, пойдёшь за меня? – тихо спросил он.
Северянка медленно подошла к сыну старосты и взяла его за руку.
Она не знала, что показать. Какими-то куцыми, сухими казались ей любые жесты.
Нравился ей Ивар. Рогнеда давно позабыла детские обиды, не вспоминала и стрелу, пущенную ей в плечо. Зато о ночи возле избы старосты, о кратком касании губ, думала часто.
Как легко было бы стать его женой.
Рогнеда глубоко вздохнула. До неё донёсся морозный запах плаща, спрятанного за печью. Этот аромат не развеялся, не поблёк за долгие месяцы.
Он будто бы звал Рогнеду куда-то вдаль. Обещал показать ей неизведанные земли, непохожих людей. Это был запах приключений.
И так горько стало северянке от одной мысли, что до конца своей жизни она останется, привязана к одной деревне. Пусть и с мужем хорошим. Не готова была Рогнеда простить всё, что здешние люди ей сделали. Не было в ней такой доброты.
– Я понял, – скорбно кивнул Ивар, смотря в большие, полные жалости голубые глаза северянки. – Не гони сразу. Позволь рассказать кое-что.
Рогнеда слабо улыбнулась и пригласила сына старосты к столу.
Локка отложил меч и вытер руки о кузнечный фартук.
Ивар долго собирался с мыслями, прежде, чем начать говорить. Он осмотрел избу, в которой со смерти старицы почти ничего не изменилось. Только видно было, что теперь и мужчина в доме живёт.
– Эту историю мне старица рассказала, когда я ребенком был. Она тогда тебя уже начала учить, и меня особо не жаловала. Но я дома задавал слишком много вопросов, и мать отвела меня к ней, поскольку сама рассказывать толком не умела. Мне хотелось знать, зачем поют Песнь, и отчего отец, да и все мужики так боятся ночи Самайна.
Рогнеда слушала, почти не дыша. И вскоре ей начало казаться, что говорит совсем не Ивар, а старица скрипит своим мудрым голосом.
– Когда наши предки пришли за эти горы и основали здесь поселение, они и знать не знали ни про каких духов леса. У них были свои боги, которым они исправно приносили жертвы и ставили идолов. Только боги те не могли заглянуть за горы, не было у них здесь власти, и в ночь Самайна предкам явилась истинная сила этих земель.
«Дикая Охота?» – осторожно показала Рогнеда.
Ивар кивнул.
– Где услышала то? Мы обычно их вслух не поминаем. Не важно. Ты права. К предкам в ночь Самайна явилась Дикая Охота. Армия небывалого размера, мчащаяся по небу на вороных жеребцах с горящими огнём глазами. Охота защищала эти земли от богов из-за гор, от демонов из-под земли, от самого хаоса. Правил той охотой Князь. Никто не знал его имени, да и обратиться к нему не позволял страх. В ночь Самайна Князь явился к предкам, чтобы забрать самых сильных мужчин под свои знамёна. В ту давнюю пору никто не знал, как ему противостоять. Едва предки вступали в ряды Охоты, как души и тела их пропадали в грозовых тучах вместе с легионами Князя. Он возвращался каждый год, пополняя свою армию, редеющую в небесных битвах. Вскоре в поселении не осталось взрослых мужчин, одни старики да дети. Но и за ними явился Князь.
Ивар перевёл дух, собираясь с мыслями. Он тоже вспоминал старицу, рассказавшую эту легенду. Сейчас сыну старосты казалось, будто старуха сама была свидетельницей тех давних дел – уж больно ярко описывала она страх и отчаяние женщин.
– Одна из праматерей наших отказалась отдавать мужа, – продолжал Ивар. – Вышла она на Князя с железным кинжалом, факелом и криком на устах. Крик тот подхватили другие женщины. Так родилась Песнь. Покуда женщины пели, не могли воины Охоты приблизиться к их мужьям, отцам и сыновьям, а Князь не мог коснуться ни факела, ни железного кинжала. Видать, на то у него свои гейсы были. Дикая Охота ушла. Каждый Самайн стали палить костры, защищаться железом. И Песнь больше не смели прервать.
Ивар выдохнул, будто история из него все соки выжала, и устало прикрыл глаза.
– Сказ достойный, – протянул Локка. – Спасибо тебе, Ивар. Вряд ли кто другой рассказал бы.
Сын старосты удивлённо поднял глаза на кузнеца.
– Неужто не верите?
– Да нет, отчего же. Времена всякие были, чудеса по миру разные ходили. У нашего народа таких сказаний хоть отбавляй. Только ныне сказы стали обычаями простыми.
«Отец, если Песнь с той поры не прерывали, откуда знать, что правда, а что ложь?» – витиеватыми жестами показала Рогнеда.
Ивар понял её через слово.
– Думаете, я лгу?
Северянка быстро замотала головой и с мольбой взглянула на отца.
– Говорит, что это я зря не верую, – пояснил Локка. – Но знаешь, что мне интересно, Ивар? Отчего это ты сейчас легендой решил поделиться? Али это такой манер свататься?
– С дурной весью я пришёл, – потупил глаза Ивар. – Отец мой приказ отдал о завтрашней ночи.
Рогнеда встревожено смотрела то на отца, то на сына старосты.
– В круг костров вас завтра не пустят. Если понадобится, силой погонят прочь, – шёпотом закончил Ивар, боясь смотреть на кузнеца.
Северянка порывисто схватила отца за руку, но тут же отпустила, и сложила пальцы в отчаянный вопрос:
«Его то за что?»
– Чужак, – сдавленно пояснил сын старосты.
Локка задумчиво почесал окладистую белую бороду, в которой не заметна была седина, и ни с того ни с сего громогласно рассмеялся.
Рогнеда и Ивар в ужасе смотрели на кузнеца. Разве можно в такой момент смеяться?
– Что смотрите так? – сквозь смех спросил Локка.
Он резво поднялся, и в каждом его движении скользила грация воина.
Кузнец поднял многострадальную половицу у печи, достал предпоследний бурдюк эля и зубами вырвал из него пробку.
Локка поставил на стол два стакана, разлил в них янтарную жидкость, вмиг напомнившую Ивару о хлещущей из плеча Рогнеды крови. Один стакан Локка подвинул к сыну старосты, другой сунул в руку дочери.
Сам же он поднял бурдюк:
– Выпьем за то, что, возможно, удастся мне ещё раз занести меч, плечом к плечу с могучими воинами!
Рогнеда выронила стакан, и обезумевшим взглядом смотрела, как янтарные струйки потекли по столу.
– Вот и наливай потом, – покачал головой Локка. – Такой напиток извела.
Ивар свой стакан осушил, но, скорее, для храбрости, чем в поддержку слов безумного кузнеца.
«Отец…» – губами произнесла Рогнеда.
– Я воин, дочка. Воин, – перестав улыбаться, объяснил Локка. – Если легенда верна, а в том я всё ещё не уверен. Но, если верна, то я встречусь с этим Князем. Захочет забрать, что ж, пусть попробует. Сдюжит, значит, так тому и быть. Уйду с ним в грозовую обитель и, о праотцы, пусть там будет веселее, чем в шатре у ярла!
Тень пробежала по лицу Локки. Он вновь опустился на лавку, задумчиво глядя на Ивара.
– Нарушу слово своё, очерню душу. Да простят меня те, с кем встречусь, после погибли. Ивар, сын старосты, я тебе даю своё благословение. Забудем обиды.
Рогнеда дёрнулась, как от удара, а Ивар весь подобрался да засиял, как начищенная монета.
– Но решение за тобой, дочка, – улыбнулся кузнец. – Только совет отца старого услышь: коль заберёт меня ночь Самайна, выходи за Ивара. Не оставайся одна.
«Не заберёт», – упрямо взмахнула руками Рогнеда. – «Не позволю!»
– Валькирия моя… – столько любви было в отцовских словах, что на глазах северянки выступили слёзы.
Вскоре Ивар ушёл. Локка, допив бурдюк эля, лёг спать.
Рогнеда снова забилась в уголок за печкой. Она уткнулась носом в чёрный плащ, сжала в руках свирель и беззвучно молилась до самого рассвета.
Сначала, по-привычке, молилась неясным образам, которых не знала. Прислушивалась к шелесту можжевельника за окном. Потом, погладив плащ, стала молиться тому, в чьих глазах вспыхивало золото.
Можжевельник отвечал. А вторили ему листья бурые, несущиеся по земле.
«Скоро, родная, скоро…»
Князь
Утром Локка встал ещё до крика петуха. Он начистил свой меч до острого блеска, заточил два длинных кинжала, набил стрелами резной колчан.
Легко пружинили его ноги по двору дома, когда кузнец разминался перед тренировкой.
Впервые за долгие годы Локка дышал полной грудью. Вновь было ему, за что сражаться и, похоже, противник нашёлся славный.
Северянин знал, в чём его долг. Кто бы в ночи к нему ни пришёл – бить его до последней капли крови, чтобы остаться с дочерью. Защитить, приглядеть.
Локка решил, что, если легенды врут, и никто в ночи не придёт, то он дочь заберёт за горы. Покажет земли родные или новые, неизведанные. Уж там то она найдёт достойного мужа, народит ему воинов да валькирий.
Надо было только ночь пережить. Прорубить себе и дочери путь к новому рассвету.
Рогнеда тоже не теряла времени зря. Умывшись ледяной водой, собрав волосы белые в косы вокруг головы, северянка принялась укладывать дрова для костров вокруг дома.
«Свой круг у нас будет», – думала она, не обращая внимания на занозы в тонких пальцах и обломанные ногти.
Когда дрова были заготовлены, Рогнеда собрала в доме всё железо, что могло пойти на подвески. В ход пошли наконечники стрел, обломки отцовских поделок, браслеты и подвесы, которые Локка дарил дочери.
Рогнеда собрала в лесу обломанные ветки, те, что были подлиннее да покрепче, расставила их вокруг дома и протянула через каждую шерстяную нить.
«Никогда мне вязание не давалось, пусть теперь на дело пойдёт», – ухмылялась северянка, не жалея клубков.
В обед к избе старицы пришёл Ивар.
– Отец что-то замышляет, – с порога сказал он. – С вами останусь, коли позволите. Авось, против сына своего не пойдёт.
– Нет, Ивар, – отрезал Локка. – А если случится что ночью? На кого дочь предлагаешь оставить?
– Вдвоём силы больше, – не уступал сын старосты.
– Если кто и придёт за мной, один я могу на поединок чести его вызвать. Вдвоём нам супротив всей армии идти придётся. Не кружи голову, Ивар, ступай к семье.