Читать онлайн Светочи тьмы. Физиология либерального клана: от Гайдара и Березовского до Собчак и Навального бесплатно

Михаил ДЕЛЯГИН
СВЕТОЧИ ТЬМЫ
ФИЗИОЛОГИЯ ЛИБЕРАЛЬНОГО КЛАНА
От Гайдара и Березовского до Собчак и Навального

Жизнь быстротечна: даже участники трагедии 90‑х забывают ее детали. Что же говорить о новых поколениях, выросших после августа не только 1991‑го, но и 1998‑го? О тех, кто был защищен от кошмара либеральных реформ своим младенчеством и до сих пор молчащими от стыда родителями, — и потому верит респектабельным господам, так уверенно лгущим о свободе и демократии?

Живя в стране оборванных цитат, мы не помним вторую половину поговорки: «Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет — тому оба». А она становится до жути актуальной в ситуации, когда тот самый либеральный клан, чьими усилиями уничтожена наша Большая Родина — Советский Союз, не только по–прежнему процветает, но и остается у власти, и, насколько можно судить, эффективно, энергично и изобретательно старается вновь уничтожить нашу страну — теперь уже Россию.

Эти люди, по–прежнему служа международным корпорациям, могут проделать с Россией то, что когда–то сделали с СССР: взорвать изнутри, развалить на куски и скормить их своим иностранным хозяевам.

Чтобы не допустить этого, надо знать в лицо тех, кто уничтожал нас в 90‑е годы и с упоением продолжает свое дело и сейчас. Именно о них — творцах либеральных реформ 90‑х, «нулевых» и нынешнего времени, обо всём либеральном клане, люто ненавидящем и последовательно истребляющем нашу Родину — новая книга политика, экономиста и писателя Михаила Делягина.

Врага надо знать в лицо, — но намного важнее понимать, как он стал врагом, чтобы не допустить превращения в него собственных детей.

ЗАО «Книжный мир»

Тел.: (495) 720–62–02

www.kmbook.ru

© М. Г. Делягин, 2016

© Институт проблем глобализации 2016

© Книжный мир, 2016

ВВЕДЕНИЕ
Либеральная миссия в современном мире: уничтожение Китая и России

Суть современной истории: стратегия США

Основными действующими силами современного мира (наиболее мощными, способными осознавать свои интересы и действовать стратегически, ддя достижения долгосрочных целей) являются глобальные монополии и американское государство (так как США — зона их преимущественного базирования).

Современный кризис вызван загниванием глобальных монополий и принципиальной безответственностью выражающего их интересы глобального управляющего класса, который слишком силен, чтобы зависеть от кого–то вовне себя.

Непосредственно кризис проявляется нарастающей нехваткой спроса. Для борьбы с ним глобальные монополии и являющиеся (после подчинения им американского государства, несмотря на сопротивление Никсона) носителем их целей и интересов, по сути дела, их оболочечной структурой США стремятся:

• расширить свои рынки при изгнании с них не принадлежащих им корпораций других стран (прибыль должна стать исключительной привилегией глобального бизнеса);

• уничтожить либо подчинить конкурентов, чтобы превратить их активы в свои ресурсы;

• при помощи новых технологий управления социумом перейти от экономики денег к экономике технологий, в которой власть непосредственно определяется технологиями;

• сократить издержки до предельно возможного без дестабилизации системы минимума,

Деятельность для достижения данных целей представляют собой основу современной истории.

В экономическом плане они выражаются прежде всего стремлением США к заключению соглашений о торговли услугами (TISA), тихоокеанском партнерстве и трансатлантической зоне свободной торговли.

Насколько можно судить, несмотря на засекреченность уже принятого за основу проекта, TISA регламентирует не только коммерческие услуги, но и услуги жизнеобеспечения (например, водоснабжения), и социальные услуги (образование и здравоохранение). При этом уровень внешнего воздействия на экономику значительно выше предусмотренного правилами ВТО, которые фиксируют лишь международное урегулирование торговых споров, преимущественно между компаниями разной юрисдикции. TISA же передает вовне не только споры в сфере услуг, но и процедуру выработки и корректировки правил их оказания, фактически уничтожая тем самым национальный суверенитет как явление.

Аналогичная процедура вводится в отношении всей хозяйственной деятельности стран тихоокеанского партнерства: решение споров передается внешним арбитрам, которые, скорее всего, будут представлять интересы глобальных монополий, а, возможно, и непосредственно США. Свобода установления и толкования правил позволит им установить контроль за экономиками стран партнерства, постепенно (в течение ориентировочно 5 лет) изгнав из них крупный китайский бизнес. За это данные страны получат свободный доступ на рынок США, заменив на нем Китай в качестве поставщиков дешевых товаров.

США сохранят дешевый ширпотреб, обеспечивающий социальную стабильность, забыв о зависимости от Китая (которая воспринимается как экзистенциальная угроза: все их внутриэлитные группы сходятся на том, что освобождение от этой зависимости — категорическое условие обеспечения суверенитета США). Более того: лишив Китай доступа на свой рынок, они уничтожат его сегодняшнюю экономику и, обрушив его в хаос, избавятся от стратегического конкурента.

Новый импульс развития они рассчитывают получить за счет удешевления товаров в рамках тихоокеанского партнерства даже по сравнению с китайскими, а главное — захватом европейского рынка созданием зоны свободной торговли с Евросоюзом. Предполагается, что соглашение о ней будет достигнуто уже в 2016 году, после чего европейский бизнес, отягощенный бюрократизацией и социальными издержками, не выдержит конкуренции с американским. США сделают с Европой то же, что она сделала с Восточной Европой: осуществят масштабную деиндустриализацию с переводом под внешнее управление (в принципе уже достигнутом в отношении Евросоюза) и лишением не то что перспектив, но даже простого самосознания.

Этот процесс, как предполагается, займет от 5 до 10 лет, в течение которых США будут бурно развиваться за счет расширения спроса на их товары. Опираясь на дешевый ширпотреб и индустриальные товары из стран тихоокеанского партнерства, бесплатный или, как минимум, крайне дешевый собственный кредит, а также дешевую энергию (благодаря сланцевой революции или попыткам Саудовской Аравии противостоять ей дешевизной нефти), США планируют активизировать реиндустриализацию и форсировать технологический прогресс, выйдя на качественно новый уровень, в принципе недостижимый и даже непредставимый для всего остального человечества.

Расширение рынков сбыта высокотехнологичной продукции (в том числе технологий управления, — метатехнологий, позволяющих управлять пользователями) на Евросоюз позволит США поддержать свою экономику и, направив на финансирование своего долга новые спекулятивные капиталы, выделяющиеся в процессе разрушения Китая и Европы (вслед за Северной Африкой и Ближним Востоком), существенно отсрочить срыв в глобальную депрессию. В то же время технологический рывок не просто закрепит лидерство США в глобальной конкуренции, но и переведет их в состояние посткапитализма и постдемократии, при которых общество управляется на основе непосредственно технологического и инфраструктурного, а не финансового и политического контроля, а средний класс с его спросом и политической активностью становится не нужен и, разоряясь, сходит с исторической сцены.

Эта стратегия и, в частности, технологический рывок не позволит преодолеть глобальный кризис (для этого надо погрузить глобальные монополии в конкурентную среду, что неприемлемо для них), но сможет переформатировать современные общества так, чтобы кризис перестал угрожать власти монополий. Конечно, новое Средневековье будет оставаться компьютерным недолго (так как лишение людей свободы будет вести не только к социальной, но и к технологической деградации), но эта проблема видится глобальному бизнесу слишком отдаленной, чтобы вплотную заниматься ей прямо сейчас.

Судьба России: оптимизация путем уничтожения

Легко заметить, что России в описанной стратегии не существует. Организацией украинской катастрофы США исключили угрозу создания нового субъекта глобальной конкуренции за счет объединения европейских технологий с российскими ресурсами и самосознанием, и, оттолкнув Россию к тесному союзу с Китаем, намерены ликвидировать нас заодно с ним.

«Ничего личного — просто бизнес»: глобальный кризис требует сокращать издержки, в том числе на взаимодействии с государствами. Если та или иная страна нужна глобальному бизнесу лишь как поставщик сырья, — он исходит из того, что получение этого сырья у самого сильного полевого командира или местного лидера в отсутствие централизованного государства значительно дешевле, чем у самого слабого национального государства. Поэтому логика снижения издержек требует уничтожения государственности как таковой, — и объективная задача Запада в отношении России заключается в нашем раздроблении на большое число мелких квазигосударств, грызущихся за право поставлять природные ресурсы Западу.

Угроза перехода под контроль Китая всей территории к востоку от Урала, похоже, рассматривается при этом как оправданный и вполне допустимый риск, — хотя для Китая их освоение может стать подлинным спасением в случае отрезания от американского, а затем и от европейского рынка и вынужденной переориентации на собственный внутренний рынок. При всей драматичности этого процесса для Китая (так как рентабельность работы на внутренний рынок существенно ниже работы на внешние рынки) он представляется, в том числе и китайским аналитикам, единственным способом сохранения страны и избежания ее срыва в период хаоса и распада (который в соответствии с циклами китайской истории должен начаться уже в 2017–2020 годах) в случае утраты внешних рынков.

Неизбежность американской неудачи

Описанная стратегия США имеет целый ряд слабых мест, делающих ее неосуществимой.

Прежде всего, создание тихоокеанского партнерства пока лишь продекларировано; подписанное соглашение является заявлением о намерениях и пока не носит обязывающего характера. Трудно представить, чтобы Япония, Южная Корея и Вьетнам (первые двое — в силу экономической развитости, третий — по политико–историческим причинам) отказались от национального суверенитета в коммерческих спорах, передав их урегулирование, по сути, под американский контроль. Китай же вряд ли будет терпеть изгнание своего бизнеса из стран Юго — Восточной Азии, в которых он составляет основу экономики, и из Австралии, являющейся жизненно важным для него поставщиком сырья.

Несмотря на все ничтожество современной европейской политической элиты, она может в последний момент отказаться от экономического уничтожения Евросоюза при помощи создания зоны свободной торговли с США (а точнее, с НАФТА).

Наконец, захват европейского рынка сам по себе не простимулирует технологический прогресс в США. Популярная теория, по которой расширение сбыта автоматически стимулирует технологический прогресс, основана на игнорировании истории.

Так, в 80‑е годы США вышли из стагфляции за счет кардинального смягчения финансовой политики в 1981 году (когда требования к обеспечению кредита были снижены с возможности его возврата до возможности его обслуживания с перспективой почти гарантированного рефинансирования) и обеспечившей снижение издержек волны дешевого ширпотреба из Китая. При этом технологический прогресс был обеспечен не расширением спроса, но «военным кейнсианством» Рейгана, сокращавшего социальные расходы при решительном увеличении финансирования ВПК.

В конце 80‑х и в 90‑е годы спрос был качественно расширен благодаря распаду Советского Союза — за счет освоения постсоциалистического мира. При этом технологический рывок был опять–таки достигнут за счет не захвата новых рынков, а «трансферта технологий» из бывшего СССР, то есть его технологического разграбления, более всего напоминавшего новую Конкисту: тогда Запад захватил золото для развития капитализма, в 90‑е — технологии для его преодоления.

Не признавая принципиального значения советских технологий для своего процветания из–за естественного высокомерия, США обрекают себя на частичность восприятия реальности и недостаточность предпринимаемых мер. Даже реализовав стратегию «Подавить Китай, захватить Европу», они отнюдь не обязательно смогут осуществить технологический рывок, избежав все более реальной из–за загнивания глобальных монополий и ликвидации массового качественного образования угрозы технологического провала. Ведь новые технологические принципы перестали открывать с завершением «холодной войны», так как это требует чрезмерной концентрации ресурсов и принятия огромных рисков; нынешняя технологическая революция — лишь коммерционализация ранее открытых принципов, результат переноса центра приложения усилий из сферы открытия в сферу реализации.

Однако, несмотря на все эти слабые и сомнительные места, данная стратегия объединяет все группировки глобального бизнеса и американской элиты, для которых США является ценностью — как наиболее комфортная территория базирования, или естественный источник их власти, или объект патриотических чувств (от национальной бюрократии до условной «группы Рокфеллеров»), Они будут реализовывать эту стратегию энергично, разнообразно и инициативно, формируя тем самым мировую историю ближайших пяти, а то и десяти лет.

Противостоят им старые европейские элиты, сохранившиеся, несмотря на вынужденное отступление на второй план в XX веке, а также группировки глобального бизнеса, ориентирующиеся на распад глобальных рынков и последующую организацию взаимодействия между макрорегионами (условная «группа Ротшильдов»),

Объективные закономерности глобального развития делают позицию последних предпочтительной даже с учетом того, что они не обладают таким мощным исполнительным аппаратом, как современное американское государство.

Однако российский либеральный клан оформился в начале в 90‑х годов и в силу этого слепо и преданно обслуживает интересы первой группы, бывшей глобальным гегемоном в момент его создания.

Помимо полной несовместимости с интересами России, данное историческое обстоятельство делает отечественных либералов «навсегда вчерашними» и полными аутсайдерами, обреченными на поражение.

Открытым остается лишь вопрос, сумеют ли они в силу своей безусловной энергичности и эффективности утянуть с собой в историческое небытие всю нашу цивилизацию, — а вместе с ней и каждого из нас.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Русская катастрофа и ее творцы

Уже много лет назад я поймал себя на том, что, упоминая события 1991 года и последующих лет, непроизвольно называю их «Катастрофой» — именно так, с большой буквы, а не «победой демократии» и даже не нейтральным «распадом Советского Союза».

Разумеется, значительная часть моих друзей и просто знакомых (далеко не только евреев) привычно указывает на недопустимость использования термина, закреплённого историей за геноцидом евреев фашистами во время войны.

Однако, если сопоставить последствия распада Советского Союза и Холокоста (как это принято называть на русском языке, да и на других языках мира) для соответствующих народов, мы увидим, что, несмотря на отчетливо меньшее количество жертв (в пропорциях к населению), последствия для нашей страны и нашего народа были если и не хуже, то, по своей тяжести, по крайней мере сопоставимы.

В самом деле: Холокост — это сознательное убийство 6 из 38 миллионов евреев, живших в то время в мире — 16 %. Больше этого относительные потери составили только в Белоруссии (где погиб, как известно, каждый четвертый), но не стоит забывать, что значительная часть ее жителей как раз и были евреями.

Демографические потери от этого, — не родившиеся дети и люди, умершие в своих постелях, но раньше среднестатистического срока, от голода, болезней и переживаний, — насколько я знаю, не оценены, но их чудовищность понятна.

Вместе с тем еврейский народ отнюдь не был сломлен этой чудовищной попыткой истребления. Напротив — произошел (как это, по крайней мере, видится со стороны) взлет еврейского самосознания, увенчавшийся, при общем чувстве вины перед евреями и активной на самом важном, первом этапе поддержке Советского Союза, созданием государства Израиль.

Принципиально важно понимать, что самосознание израильтян (по крайней мере, элиты) того времени было абсолютно адекватным ситуации и исходило из презумпции «осажденной крепости», из четкого понимания того, что Израиль в любой момент может быть брошен и продан любыми своими союзниками. Именно это самосознание, питаемое памятью о Холокосте(перед началом которого западные демократии отказались принять евреев, находившихся на контролируемых гитлеровцами территориях, и тем самым обрекли их на уничтожение), именно это однозначное и жесткое деление на своих, чужих и врагов и стало главным фактором жизнеспособности еврейского государства.

Причина переживания Холокоста и превращения его в один из краеугольных камней современной еврейской идентичности (помимо черт традиционной еврейской культуры) очевидна:

Холокост был агрессией, не просто сплотившей, но и во многом воссоздавшей смирившуюся было с рассеянием нацию.

Схожие процессы произошли и в Советском Союзе — именно чудовищная война стала ключевым элементом формирования советского народа.

Либеральные реформы 90‑х и 2000‑х были, как и Холокост, результатом не только внешнего воздействия, но и собственного, внутреннего разложения общества, которое в гитлеровской Германии вызвал расовую ненависть, а в нашей стране — либеральные реформы, характеризующиеся в том числе ненавистью к русским и стремлению уничтожить нас как народ, культуру и цивилизацию.

Не случайно почти двукратный рост смертности при практически двукратном падении рождаемости, вызванный либеральными реформами и всячески оправдываемый либеральными фашистами как нечто «нормальное», «свойственное всему прогрессивному человечеству» или «вызванное игом проклятых большевиков», получило название именно «русского» креста.

Количество убитых в ходе «построения демократии и рынка» на постсоветском пространстве было значительно меньше, чем во время Холокоста. По оценке ряда исследователей (в перву ю очередь следует вспомнить прекрасные работы Ксении Мяло), во время «конфликтов малой интенсивности», бывших непосредственным инструментом разрушения Советского Союза (и во многом сознательно разжигавшихся пламенными демократами) погибли сотни тысяч человек.

Число убитых в бесчисленных «бандитских войнах» и криминальном беспределе 90‑х годов не учтено, — однако читатель может сам зайти почти на любое кладбище России и увидеть там длинные ряды могил, в которых лежат молодые жертвы либеральных преобразований. Официальная статистика тех лет занизила их число, так как, во–первых, развалилась вместе с государством, а, во–вторых, значительное количество погибших просто исчезло и так никогда и не было найдено.

Да, жертвы реализации, как, по воспоминаниям работавших в то время на госслужбе, изящно выразился один из американских советников Гайдара, «необходимости вытеснения из общественного сознания мотива права мотивом прибыли» не были результатом целенаправленного истребления по национальному или религиозному признаку. Против Советского Союза и, затем, России, раздавленных внешней конкуренцией, не осуществлялся официально объявленный геноцид (хотя еще в середине 90‑х годов простое упоминание «национальных интересов» России воспринималось многими демократами, в том числе находившимися на госслужбе, как совершенно непростительное и недопустимое проявление).

Однако миллионы людей, полных сил и энергии, были убиты в результате последовательной и безоглядной реализации политических теорий. Общие демографические потери от либеральных реформ оцениваются к 2015 году в 21,4 млн. чел., — и это число продолжает расти по мере углубления эффективно истребляющих нас либеральных реформ. И то, что эти теории не прямо требовали смерти миллионов из нас как высшей и самодостаточной цели, а привели к ней всего лишь в качестве побочного (хотя и абсолютно неизбежного) следствия, не может воскресить ни одного человека.

Принципиально важно, что при этих относительно меньших потерях советский народ перестал существовать. Если еврейский народ после катастрофы обрел свою государственность и укрепился, — относительно молодой советский народ, еще находившийся в стадии формирования, свою государственность утратил и перестал существовать сам.

Гибель советского народа надломила хребет русскому народу, который был его основой как в качественном, культурном и управленческом, так и в чисто количественном плане. Русский народ во многом утратил самоидентификацию за три поколения выращивания и вынашивания советского народа, начав ассоциировать себя с развалившимся и предавшим его государством. В результате он до сих пор не может в полной мере восстановить свою идентичность, свою российскую цивилизацию, пребывая в состоянии продолжающейся Катастрофы.

Без осознания масштабов и глубины нашей трагедии, наших жертв и потерь невозможно никакое возрождение России, — в том числе и по сугубо технологическим причинам.

Конечно, нельзя, да и не нужно пытаться примазаться к трагедии еврейского народа более чем 75-летней летней давности и тем более начать меряться потерями. Но должно и нужно использовать ее, — как понятный нам всем и, по меньшей мере, сопоставимый эталон — для оценки и осознания нашей собственной, проявившейся в 1991 году и продолжающейся и по сей день трагедии.

Российское общество должно в полной мере осознавать тяжесть последствий либеральных реформ, начатых в 1991 году и продолжающихся до сих пор. И поэтому русский язык, оставляя за еврейской трагедией историческое и на практике не переводимое впрямую (так же, как не переводятся, например, термины «Ханука» или «Пурим») название «Холокост», должен отразить тяжесть нашей трагедии, начавшейся в 1991 году, термином «Катастрофа».

Как и еврейский Холокост, русскую Катастрофу не нужно переводить ни на иврит, ни на английский, ни на китайский, — точно так же и по тем же самым причинам, по которым еврейская катастрофа не переводится на русский, английский, китайский, да и все другие языки мира. Пусть транслитерируют. Пусть пишут «Katastropha» на латинице.

Два горя, две беды не будут соперничать друг с другом: это не тот случай, когда соперничество уместно. Зато мы будем не только знать, но и ощущать при каждом упоминании свою недавнюю и все еще продолжающуюся историю.

И помнить, что для исчерпания Холокоста было мало Дня Победы — для него был необходим Нюрнбергский трибунал и государство, не стеснявшееся отлавливать нацистских преступников по всему миру и эффективно добивающееся признания самостоятельным преступлением само сомнение в Холокосте и его масштабах.

Хотя… Бог с ним, с Нюрнбергом, — можно собраться и в Рязани.

Эта книга — о тех, кого бы я хотел там видеть, живых и мертвых: не столько для возмездия (потому что большинство творцов и исполнителей Катастрофы так или иначе уже наказаны), сколько для восстановления справедливости, для возвращения нормальных представлений о добре и зле, без которых невозможна даже нормальная жизнь, не говоря уже о развитии.

Эта книга — о сознательных и, в меньшей степени, невольных творцах Катастрофы, о тех, кто проводил, проводит и собирается проводить дальше либеральные реформы, смертельные для нашей страны и для каждого из нас.

Эти люди мало кому интересны в мире, да и глобальным монополиям, которым они истово служат, они нужны только в России, — насколько можно судить, сначала как оружие ее уничтожения, а затем как сотрудники разнообразных оккупационных администраций. Многие либералы прекрасно сознают это и не стесняются признавать, что считают Россию глубоко чуждой для себя страной, в которой живут через силу, постоянно мучаясь, — просто потому, что за ее пределами, вне процесса ее разрушения гарантированно не смогут заработать на привычный для себя комфорт.

Они появились не на пустом месте, они являются наследниками исторически длительной и во многом объективно обусловленной традиции.

Из–за относительно холодного климата в средневековой России прибавочная стоимость была существенно ниже, чем в Западной Европе. Это обуславливало экономическую слабость, а попытка российской элиты подражать Западу в роскоши оборачивалась изъятием необходимого продукта вместо прибавочного и разрушением экономики. Соответственно, такая элита уничтожалась либо порожденным ею кризисом, либо высшей властью, опиравшейся непосредственно на народ. Это не позволяло создать устойчивые институты, что стало одной из фундаментальных особенностей российского общества, подрывающих его конкурентоспособность (и обуславливающих технологическое отставание), но главное — создало культурную подозрительность в отношении любой ориентации элиты на Запад.

Между тем технологии, как правило, заимствовались именно там, — и формирующийся с середины XIX века слой интеллигенции объективно находился в диалоге с Западом, даже когда отвергал его идеи и ценности, тем самым вызывая культурно обусловленные подозрения у остального общества, включая власть.

Интеллигенция как социальный слой является владельцем фактических знаний и монополистом на производство культурного продукта. Ее специфика в России была вызвана отторжением от власти и враждебностью к ней, вызванную прежде всего социальным генезисом: власть была преимущественно дворянской и военной, интеллигенция формировалась потомками мещан, и потому ее представителей крайне неохотно принимали во власть, что порождало их враждебность.

Важную роль играло и общее недоверие царской власти к знаниям и их носителям как таковым. Достаточно вспомнить, что ключевой причиной поражения в Крымской войне было категорическое нежелание Николая Первого учить офицеров даже сугубо военным знаниям: он боялся, что вместо с грамотностью офицеры впитают западный дух вольнодумства, что приведет к новому восстанию декабристов. Эту традицию продолжил Указ «о кухаркиных детях», вполне в традициях нынешних либералов ограничивающий получение образования детьми малоимущих, одобренный не кем–нибудь, а лучшим российским императором XIX века — Александром Третьим.

Будучи по своей природе военной, власть отстранялась от носителей знаний и, по моральным соображениям (а также из нежелания делиться влиянием), от бизнеса, — восстанавливая против себя интеллигенцию и крепнущее по мере развития экономики предпринимательство.

Интеллигенция объединялась с бизнесом, нуждающимся в знаниях и ищущем себе оправдания и развлечения в культуре, — а технологии, финансы и моды шли с Запада. Этот формирующийся конгломерат привыкал ориентироваться на Запад и служить ему, — в усугубляющемся противостоянии с царской властью.

В Феврале он, опираясь на Запад, смел империю, — однако его политические представители были не более чем обслугой Запада и не смогли удовлетворить ни одну из насущных потребностей общества, которые они эксплуатировали ради захвата власти. В результате Россия защитила себя большевиками, которые смели представителей Запада и ценой чудовищных жертв преодолели кровавый хаос, восстановив, хотя и не сразу, российскую государственность, ориентированную на национальные интересы.

Однако это восстановление произошло по старым лекалам отторжения «орденом меченосцев» интеллигенции и хозяйственных деятелей, а также веяний Запада как таковых. В результате с исчезновением мобилизующей внешней угрозы уничтожения общественное развитие повернуло на старую колею, и историческая трагедия России воспроизвелась на рубеже 80‑х — 90‑х годов XX века чудовищным аналогом либерального Февраля 1917 года, который мы никак не можем преодолеть.

Страна слишком хорошо видит, что торжество ориентированного на Запад и способного заниматься лишь ее грабежом либерализма может закончиться ее уничтожением. Залог будущей победы и возрождения России заключается в общем для нашего народа осознании и неприятии Катастрофы (вместо восторженного стремления к ней, характерному для либеральных революций февраля 1917 и 1990–1991 годов), общем понимании того, что либерализм несет России смерть и открыто жаждет ее смерти, изощренно и разнообразно оправдывая и призывая ее.

Либералы пришли к этому часто незаметно для самих себя — от любви к свободе, утверждения суверенитета и самоценности личности, отрицания ее подчинения обществу, частью которого она, если и не является, все равно должна быть для собственного гармоничного развития.

Стремясь к свободе, они прежде всего оперлись на наиболее свободную часть общества; в позднем Советском Союзе это была не инженерно- техническая интеллигенция (прикованная к необходимости постоянно зарабатывать себе на жизнь хотя бы подчинением начальству), двигавшая революцию, а легальный и нелегальный бизнес.

Опираясь на бизнес, либералы при помощи инженерно–технических работников свалили Советскую власть и (не только из–за своей беспомощности, но и для облегчения спекуляций бизнеса) уничтожили этих работников как «средний класс», обрушив их в нищету.

После этого оказалось, что для политического успеха надо опираться не просто на наиболее свободный класс предпринимателей, а на его наиболее сильную часть.

Сначала это был просто крупный бизнес, но очень быстро он стал олигархическим, тесно сращенным с государством и извлекавшим из контроля за ним основную часть своей прибыли.

А затем оказалось, что за спиной олигархов стоит не только подчинившее их в конце концов государство, но и главный субъект современного всемирно- исторического развития — глобальные монополии, оформившиеся к началу третьего тысячелетия со своими политическими и культурными представителями в глобальный управляющий класс.

В результате от службы свободе либералы стремительно и часто незаметно для себя, в силу политической целесообразности перешли на службу глобальным монополиям. Те, кто не осуществил этот переход, лишились влияния и были выкинуты с политической арены либо перестали быть либералами и, осознав, что интересы народа и цивилизации выше интересов их элементов, какой является отдельная личность, в той или иной форме перешли на службу народу.

Современные же либералы еще на стадии служения олигархии (и тем более сейчас, на службе у неизмеримо более жестких и жестоких глобальных монополий) растоптали все свои исходные ценности.

Вместо защиты собственности как таковой они стали защищать лишь собственность своих хозяев, отрицая право собственности остальных (собственно, приватизация была ужасна именно отрицанием права собственности и ее разрушением).

Вместо конкуренции они стали под ее флагом защищать свободу монополий, которым они служили, злоупотреблять своим положением, подавляя все вокруг себя.

Вместо защиты свободы слова они стали защищать свободу слова своих хозяев, разными способами затыкая рты всем остальным (не случайно цензура в явной форме — в виде «премодерации» без внятно обозначенных критериев — существует в Рунете лишь в блогосфере самого либерального медиа, «Эхо Москвы»),

Этот перечень можно продолжать бесконечно: по всем исходно либеральным ценностям.

Эволюция либералов, поставив их во всем современном мире (а не только в одной России) на службу глобальным монополиям, сделала их несовместимыми с самим нормальным существованием и развитием обществ, неумолимо разрушаемых этими монополиями.

Рассмотрим же этих либералов поближе.

В первой главе — идеологов и организаторов либеральных реформ: тех, кто привносил и привносит качественно новые элементы направленность действий и структуру либерального клана.

Вторая глава посвящена непосредственным исполнителям либеральных реформ.

Третья — творцам либерального стиля, создателям интеллектуальной, культурной и управленческой моды, определяющим этим манеру, характер и, во многом, направленность массового поведения.

Конечно, это деление во многом условно и может оспариваться в части принадлежности ряда лиц той или иной группе (да и в части их отбора из общего массива либерального клана), однако оно представляется наиболее функциональным и потому разумным. Принципиально важно, что распределение либералов по группам осуществляется не на основе их сегодняшнего состояния (ибо тогда из рассмотрения должны быть исключены Гайдар, Козырев и, вероятно, Березовский), а на основе их вклада в историю, в настоящее и, что самое важное, возможное будущее, с учетом их потенциала.

Четвертая глава посвящена обобщению биографий в основные закономерности функционирования либерального клана, обуславливающие его мощь и влияние, с одной стороны, а с другой — особенности его сознания.

Заключение фиксирует необходимость трансформации всего современного развития, его переориентации с интересов глобальных монополий на интересы отдельных обществ и человечества как такового ради общего выживания.

Я благодарен не только десяткам людей, внесших по итогам сокращенных газетных публикаций полезные и часто крайне важные уточнения в характеристики ключевых либералов нашего времени, но и тем, кого описываю.

Многих из них я хорошо знаю, некоторых люблю и, к сожалению и ужасу, слишком хорошо понимаю и чувствую каждого из них.

Но понять, вопреки распространенной наивной поговорке, — отнюдь не значит простить.

В наши дни скорее наоборот.

Без них, насколько можно судить, наша страна не просто была бы краше, комфортнее, богаче и человечней: без них миллионы людей были бы живы.

ЧАСТЬ I
Организаторы и идеологи

ЧУБАЙС
Всероссийский аллерген

Главная черта Чубайса — целеустремленность. Он вступил в КПСС еще при жизни Брежнева: по одним данным, в 1977, по другим — в 1980 году, то есть в 22 или 25 лет, что для научного сотрудника являлось фантастическим успехом, почти невозможным вне номенклатуры.

Вместе с Гайдаром и рядом других либеральных реформаторов входил в группу молодых ученых, отобранных при Андропове для реализации рыночных преобразований и проходивших для этого стажировку, а на деле — интенсивное обучение при Международном институте системного анализа в Вене. После смерти Андропова, как это бывает, смысл проекта забылся, и контроль за ним был перехвачен западными «учителями»; именно так Чубайс стал Чубайсом, а не Дэн Сяопином.

Воля Чубайса привела к тому, что при первой же встрече Гайдар четко осознал, что в партнерстве с ним он всегда будет вторым, ведомым, — и, полностью приняв эту позицию, никогда даже не пытался оспаривать его лидерство.

Чубайс рано осознал ключевую роль денег. По ряду воспоминаний, в середине 80‑хон стал лидером ленинградского кружка либеральных экономистов не только в силу возраста (он родился в 1955 году) или включенности в «программу Андропова», но и потому, что его друг П. Филиппов обеспечил финансирование выращиванием на продажу цветов.

Сам Чубайс отрицал значимость этого фактора и подчеркивал, что сам цветами не торговал. В этом проявилась понимание им второго веления времени: важности правильного имиджа. Недаром, насколько можно вспомнить, именно возглавленная им РАО «ЕЭС России» первой стала платить ключевым СМИ за согласование (и при надобности вычеркивание) упоминаний «чувствительных» лиц и фактов. Необходимость же фактической цензуры при помощи подбора кадров была провозглашена группой Чубайса еще в 1990 году.

Наряду с Адамовым и Аксененко он входил в тройку выдающихся российских государственных менеджеров, которые по своим качествам настолько превосходили государство, что оно не могло поставить им- задачу, и им приходилось направлять свою деятельность самостоятельно.

Хотя Чубайс крайне плох как линейный менеджер, он умеет создавать крупные, активные и влиятельные социальные группы, обогащающиеся за счет проводимых им преобразований и потому являющиеся его социально–политической и, вероятно, экономической базой. Этот образ действия выделяет его из деятелей продолжающейся вот уже более четверти века эпохи национального предательства.

Чубайс не только систематик, вылавливающий главное для себя из информационного хаоса, но и отличный индивидуальный психолог: в 90‑е ненавидевшие его губернаторы выходили из его кабинета со слезами благодарности, — ничего от него не получив.

Обладает прекрасными связями на Западе, прежде всего с демократической частью американского истеблишмента. С 1992 года простейшим способом втереться в доверие к представителям Запада — будь то политики, чиновники или представители корпораций — была похвала в адрес Чубайса: она автоматически приносила «знак качества» и делала вас «своим».

Его моральный уровень выше среднего реформаторского. Представления об избыточной аморальности вызваны эффективными приемами психологического давления, среди которых важное место занимает агрессивная демонстрация беспредельной наглости. Недаром фраза «Наглость города берет», ставшая неформальным символом либеральных реформаторов, приписывается именно ему.

В отличие от многих других либеральных реформаторов, способен на человеческие чувства. После гибели от рака одного из близких открыл в Москве великолепный хоспис. Когда один из журналистов встретил его там во второй половине 90‑х, привезшего умирающим шампанского и икры, настойчиво просил не упоминать об этом в прессе.

Чубайс стремится избежать применения насилия, что в 90‑е выгодно отличало его от ряда других влиятельных фигур. Провокация в отношении Квачкова (а безумное многолетнее судилище против одного из наиболее уважаемых ветеранов спецназа почти не оставляет места для иных версий) вряд ли организовывалась по его инициативе, хотя он, безусловно, поддерживал ее.

Своих сотрудников старается не «сдавать».

Вопреки распространенным представлениям, Чубайс далеко не безошибочен. Он не раз терпел болезненные поражения (стоит вспомнить хотя бы провал концепции «либеральной империи», по которой, насколько можно понять, Россия должна была вытеснять Китай из Средней Азии в интересах Запада), но всякий раз настойчиво продолжал свое дело.

Страх резко повышает эффективность его работы. Испуганный Чубайс — изобретательный боевой робот без тормозов с колоссальным напором, сфокусированный на единственной цели и идущий к ней любой ценой, ассоциирующий ее с сохранением собственной жизни.

Провозглашенная публично личная иррациональная ненависть к Достоевскому представляется результатом принципиального отрицания важности не только справедливости, но и всего некоммерческого как такового (включая русскую культуру).

Является и сегодня признанным лидером либерального клана, отодвинув на вторые роли даже, вероятно, связанного с теневыми «старыми» капиталами Европы стратега Волошина. Похоже, довольно эффективно (в провалах скорее виновен его политический порученец «абажур» и, по некоторым данным, личный психолог на протяжении двух десятков лет Гозман) и при этом полностью оставаясь в тени, координирует удары как официальных, так и оппозиционных либералов по враждебному силовому клану, а в последние годы и по Путину.

«Приватизатор всея Руси»

Первым крупным «делом» Чубайса стала ваучерная приватизация, символом которой он остается по сей день.

Обещание двух «Волг» за ваучер показало всем, что никаких моральных ограничений больше нет: это был четкий сигнал, воспринятый всей системой управления. Последующая приватизация, став инструментом сознательного разграбления общенародной собственности (то есть всего народа, что последний немедленно ощутил на падении своего жизненного уровня), не создала, а, напротив, уничтожило святость прав собственности и сделало крупную собственность в общественном сознании a priori преступной.

Более того: поскольку предприятия доставались приватизаторам практически даром, экономически рациональной политикой в условиях неопределенности было не их развитие, а, напротив, высасывание их, присвоение их оборотных средств с последующем выбрасыванием и распродажей по цене металлолома. Это сделало заведомо нерентабельным создание новых предприятий, ибо их владельцы должны были закладывать в цену продукции окупаемость сделанных инвестиций, а приватизаторы — лишь величину уплаченных реформаторам взяток.

Последовательно, эффективно и сознательно Чубайс выражал интересы доминирующей в каждый момент времени группы интересов: сначала отдавал заводы директорам, потом содействовал их захвату разнообразными «новыми русскими», потом помогал создавать олигархию залоговыми аукционами (идея вызрела в недрах бывшего международного отдела ЦК КПСС, системно участвовавшего в бизнесе). Он успел поощрить закон об ускоренном и упрощенном банкротстве, запустивший волну рейдерства еще до дефолта 1998 года.

Уже в июле 1992 года привлек к работе американских консультантов, часть которых баснословно обогатилась, а часть (включая их руководителя Хэя, в 2004 году отданного под суд в США за разворовывание американских денег в ходе приватизации) обвинялась в работе на ЦРУ. Учитывая рекомендации, нацеленные на последовательное уничтожение лучших и наиболее значимых российских предприятий (скажем, в Нижегородской области, где они не были выполнены, насколько можно судить, лишь по раздолбайству ее демократического губернатора Немцова), последнее представляется почти очевидным.

Черномырдин и другие «политические тяжеловесы» держали его за мальчика, взятого на грязную работу, которого можно будет спокойно «сдать». Правовой нигилизм Чубайса был оружием класса партхозноменклатуры, завершающей перестройку приватизацией, — и она не понимала, как быстро оно обернется против нее.

Но тогда, на первом этапе своей карьеры в правительстве Чубайс выживал за счет поддержки Запада и российских спекулянтов; подлинный политический вес он обрел уже после того, как стал взамен Шохина первым вице–премьером осенью 1994 года. (Тогда реформаторы, насколько помню, хотели на 20 % обвалить рубль для поддержания экономики на плаву, но, поскольку большинство из них «слило» информацию своим банкирам, девальвация составила 38 %. Шок от этого привел к отставке председателя Банка России В. В. Геращенко и целого ряда реформаторов, включая тогдашнего лидера реформаторского клана Шохина, а также и. о. Министра финансов Дубинина).

Характерно, что к человеку, который после этих событий три дня буквально вымаливал у Черномырдина его повышение, Чубайс и сегодня демонстрирует трогательное расположение.

Лобовое столкновение Чубайса и в целом клана либеральных реформаторов с Березовским и «семьей» в 1997–1998 годах, когда эти две силы нейтрализовали друг друта, позволило тогдашнему руководству «Газпрома» сохранить его в руках государства минимальными ресурсами: достаточно было просто подталкивать сцепившихся «хозяев России».

Ну, а затем, помнится, Чубайс с Березовским как лидеры двух властных кланов сделали президентом «консенсусную фигуру» — Путина. Правда, в отличие от Березовского, Чубайс как человек рациональный быстро понял, что тот набрал собственный вес, и без протестов перешел в формальное подчинение ему.

Катастрофа российской энергетики

Чубайс возглавил РАО «ЕЭС России» в 1997 году, когда органы власти окончательно перешли под контроль олигархата, и надо было иметь личный финансовый ресурс, чтобы сохранять влияние и самостоятельность. В силу прямого контроля за населением и промышленностью РАО обеспечивало ему не только финансовое, но и социальное влияние: он прямо определял жизнь всего народа, а неплатежи позволяли ему делать это по своему произволу. Контроль же за оставшейся во власти «командой реформаторов» и тесная связь с «семьей» сохраняли его исключительное политическое влияние. Вероятно, что Чубайс всерьез собирался стать президентом после Ельцина (как в первой половине 2000‑х он, похоже, грезил о 2008 и в 2012 годах).

Наведя порядок в РАО и добившись массовыми и часто произвольными отключениями приоритетности платежей за электроэнергию и, вероятно, построив вокруг этого значительные теневые бизнесы (взамен прежних самостоятельных), Чубайс увидел, что огромная и дурно управляемая империя РАО открывает колоссальные возможности для обогащения.

Реформа была его выношенным, выстраданным детищем. Смысл стандартен и заимствован у Запада: выделить и приватизировать центры прибыли, дополнительно заработав на стремительном взлете их капитализации. Центры же убытков, необходимые с технологической точки зрения (и ранее финансируемые в рамках единой системы за счет центров прибыли), сбрасывались на финансирование государства или за счет роста тарифов (в нашем случае — на оба источника) и деградировали.

Надежность системы Чубайса не интересовала, как и технические проблемы (так что лишь в 2005 году, после отключения света в части Москвы и областей Центральной России из–за мелкой аварии его команда на личном опыте осознала невозможность свободного рынка электроэнергии и стала корректировать реформу). Он управлял не системой, а ее изменением. Поскольку все отраслевые специалисты были против, они были изгнаны на высшем уровне и либо изгнаны, либо куплены, либо запуганы на среднем и нижнем.

Как обычно, он выявил социальные группы, выигрывающие от этих изменений, и решительно оперся на них, используя их сознательную корысть как таран против разрозненного и неосмысленного сопротивления. Крупный бизнес он покупал допуском к генерирующим мощностям и возможностью самим продавать себе энергию (которая тогда уже была дорогой), потребителей — обещанием дешевизны энергии из–за конкуренции.

Последнее было откровенной ложью: дешевизна энергии означала снижение прибыли и потому была неприемлемой. Простейший способ снижения цены энергии — восстановление энергомоста к «запертым» избыточным мощностям Восточной Сибири, стоившее в ценах 2003 года не более 2 млрд. долл., (даже при тогдашнем уровне воровства) — Чубайса не интересовал и жестко блокировался при публичном признании важности этой темы (когда ее нельзя уже было замалчивать).

Создание рынка было невозможно технологически, так как даже в европейской части России число «узких мест» в сетях с ограниченной пропускной способностью исчислялось десятками (а с учетом миграции этих узких мест в зависимости от изменения структуры потребления по времени года и суток — и сотнями). Для функционирования рынка (то есть возможности гарантированно получить купленную энергию) надо было качественно расширить сеть.

Якобы конкурентный оптовый рынок электроэнергии был монопольным, просто монополизм естественной монополии заменялся коммерческим монополизмом ее представителей и произволом разнообразных администраторов. Доказательство — его дисбаланс (убытки из–за плохого диспетчирования) на две трети перекладывался на атомную генерацию, не связанную с РАО, — при том, что на нее приходилось не более трети поставок. «Рыночная» цена устанавливалась на уровне издержек наименее эффективного производителя, то есть была исходно завышенной.

Проводя реформу, Чубайс, насколько можно судить, действовал через агентов, десятками внедренных в госаппарат на разные уровни и знавших, что после выполнения ими своей работы по продвижению реформы и даже при увольнении из–за безумия предлагаемых мер им гарантированы теплые места в энергокомпаниях. Поэтому они лгали в лицо своим руководителям (так, помнится, начальник отдела аппарата правительства официально отрицал, что тепловые электростанции производят не только электричество, но и тепло), запутывали их и создавали благоприятный для реформы информационный фон.

Через них (а также через либеральных реформаторов, контролируемых им как главой либерального клана) Чубайс добивался подготовки нужных государственных решений, а затем, когда эти решения обнажали свой идиотизм и вредность, говорил, что он все понимает, но вынужден подчиняться государственному бреду, а к разработке реформы имеет лишь страдательное отношение.

Мощная лоббистская кампания сторицей окупилась (даже только для топ–менеджмента РАО «ЕЭС России») из–за роста капитализации компании после принятия законов о ее реформе.

Чубайс был мотором реформы электроэнергетики, задумавшим и исполнившим ее с катастрофическими для России последствиями. Но денег причастные к ней получили очень много, — а ведь смысл либерального реформаторства заключается именно в этом.

«Роснано»: «джентльмен в поисках десятки»?

Проект «Роснано» производит впечатление изначально ориентированного на масштабный «распил» средств. Ряд ученых, включая основоположников нанотехнологий в СССР, с иронией отмечали равнодушие этой структуры к перспективным разработкам. В то же время на многих конференциях приходится встречать юных менеджеров из связанных с «Роснано» структур, на прекрасном английском излагающих банальности из учебников по маркетингу.

Похоже, реальной задачей деятельности «Роснано» является не финансирование новых технологий, которые получат рыночный успех, а нечто иное — более традиционное для либеральных реформаторов.

Убыток государственной «Роснано» в 2011 году составил почти 3 млрд, руб., в 2012 — 22, а в 2013 — почти 40 млрд. руб. Все, что можно сказать критикующим за это Чубайса (включая пришедшим в ужас аудиторам Счетной палаты), — «не завидуйте». Путин зафиксировал его фактическую неприкосновенность.

В декабре 2013 года Чубайс возглавил одноименную с «Роснано» управляющую компанию: в отличие от госкомпании, та может передавать часть своего капитала «стратегическим инвесторам». Таким образом, управление госкомпанией «Роснано» даже формально может во многом подчиниться частным (и не обязательно российским) интересам. Журналисты подметили, что единственный простой способ психологически «развалить» Чубайса — это удивиться, почему он, с его способностями и волей, до сих пор еще не стал президентом России. Похоже, это его сокровенная мечта.

Что ж — этим он ничем не отличается от множества россиян, которые, глядя на руководителей страны, задаются естественным вопросом «А чем я хуже?» Как известно, российские мужчины страдают тремя основными болезнями: алкоголизмом, простатитом и мечтой стать президентом, — причем отличаются они прежде всего тем, что первые две поддаются излечению.

Что же касается Чубайса, при проведении в России социологического опроса о том, кого граждане нашей страны считают наиболее ужасным выродком рода человеческого, он, на мой взгляд, вполне может занять почетное второе место после Гитлера. Правда, его карьера, в отличие от прошлого объединителя Европы, еще далеко не окончена, — и может принести нам немало страшных неожиданностей.

Но все, что можно пожелать герою этого ему сегодня, — это крепкого здоровья, которое позволило бы ему прожить достаточно долго для того, чтобы не только увидеть правовую оценку своих «подвигов», но и хотя бы начать нести за них заслуженное наказание.

БЕРЕЗОВСКИЙ
Великий гешефтмахер: черный человечек лихого времени

Какое время было, блин!

Какие люди были, что ты!

О них не сложено былин,

Зато остались анекдоты.

(Игорь Иртеньев)

Черный человек

ко мне пришел.

(Сергей Есенин)

Борис Березовский, без преувеличения, стал «черным человеком» постсоветского времени. Долгие годы сам факт общения с этим могущественным и авторитетным деятелем серьезно подрывал репутацию, какой бы замечательной она бы ни была и каким бы вынужденным или безобидным ни было это общение.

Лучшее, что написано о Березовском (и в целом о старте российского бизнеса), — книга его друга и компаньона Юлия Дубова «Большая пайка» с внятным эпиграфом из Варлама Шаламова (не бывшим, в отличие от иных перестроечных икон, ни агентом КГБ, ни «лакировщиком действительности», даже лагерной): «В лагере убивает большая пайка, а не маленькая». Однако по понятным причинам она является апологией российского олигархата. Честно и во многом документально раскрывая внутренние трагедии научных сотрудников, окунувшихся в хаотический бизнес конца 80‑х — начала 90‑х, и жестокость этого бизнеса, книга существенно и, как представляется, сознательно приукрашивает мотивацию и характер их действий, причем не только на первом, но и на всех этапах «накопления капитала».

Попытаемся исправить этот недостаток.

Золотой гранит науки

Березовский родился в январе 1946 года в Москве. Отец, Абрам Маркович, инженер–строитель из Томска, работал на заводах по производству стройматериалов (во время юности Березовского — главным инженером Бутовского газосиликатного кирпичного завода) и, по словам Березовского, «так и умер на работе»; правда, по некоторым данным, он был еще и раввином. Мать, Анна Александровна Гельман, была старшим лаборантом в Институте педиатрии Академии медицинских наук СССР. Среди ее предков были поляки, евреи, украинцы и даже итальянцы. Они поженились в августе 1943 года, в дни завершения жестоких боев на Курской дуге; Березовского, скорее всего, назвали в честь его прадеда (его дед, Марк Борисович, умер в 1950 году).

Березовского отправили в школу в 6 лет; в шестом классе перешел в английскую спецшколу, по окончании которой в 1962 году неудачно поступал на физический факультет МГУ. Он утверждал, что его не взяли из–за национальности (хотя в паспорте он был записан русским), но в то время антисемитизм не был значимым фактором, тем более на физфаке (в отличие от мехмата МГУ, где он также проявлялся лишь в последующие годы; не случайно в ряде биографий говорится о попытке поступить на мехмат, хотя даже характеристики давались ему для физфака). Скорее всего, причиной была слабая подготовка Березовского; в школьном аттестате у него были пятерки лишь по алгебре и геометрии. По остальным предметам (включая профильный для школы английский язык и физику, которой он увлекался и даже занимался в физическом кружке при МФТИ) — «четверки», а по литературе — и вовсе «тройка».

В школе вместо стандартной фольклорной скрипки он шесть лет учился играть на баяне, — без видимых последствий (хотя о впечатлении от вида его тонких «музыкальных пальцев» вспоминали потом, в дни его славы, самые разные женщины). В старших классах начал нарабатывать хорошую характеристику: был членом школьной народной дружины, дежурил в агитпункте, но даже в характеристике указывалось: хотя, «вступив в комсомол, активно взялся за работу», «мог бы принять более деятельное участие в жизни школы». Классный руководитель отметил, что, будучи добрым, отзывчивым и «гибким», юноша «не всегда мог проявить волю», — удивительная характеристика для тех, кто знал его в зрелости!

Потерпев неудачу, поступил в Лесотехнический институт в подмосковных Мытищах (в СССР экзамены сдавались в июле — в немногие лучшие вузы и в августе — в остальные).

Во вступительном сочинении Березовский выбрал «свободную тему», не связанную со школьной программой, но позволяющую раскрыть способности к общественно–политической риторике. Сочинение на тему «Мир! Нам нужен мир!» он начал словами «Октябрь 1917 года (45-летие которого как раз отмечалось — М. Д.) — самая знаменательная дата тысячелетней истории существования человечества».

Лесотехнический институт служил прикрытием подготовки специалистов в области электроники и кибернетики, в первую очередь для космической отрасли. Березовский поступил именно на секретный факультет «электроники и счетно–решающей техники», которого не было ни в одном справочнике.

О нем вспоминали как о невысоком «сутулом мальчике» с не всегда причесанными черными волосами, обычно ходившем в «запачканном» светлом клетчатом пиджаке. За суетливость и многословие сокурсники прозвали его Паниковским.

По характеристике, Березовский проявил разносторонность, жизнерадостность, энергию и решительность. Приказами ректора ему дважды объявлялись выговоры: на втором курсе — за грубость к сотрудникам библиотеки, на третьем — за «систематические пропуски занятий».

Тем не менее, в 1967 году закончил институт успешно, получив по 14 предметам «отлично» и по 16 «хорошо». В рецензии на диплом не кто–нибудь, а научный руководитель указал, что работа не раскрыла содержание темы («Прибор для автоматического определения скоростного процесса»), но на защите Березовский получил «хорошо». Однокурсники были убеждены, что «вопрос решил» отец: газосиликатный кирпич был исключительным дефицитом.

По распределению Березовский отработал два года инженером в НИИ испытательных машин, приборов и средств измерения масс Мин- приборостроения СССР, в 1969 году ушел оттуда инженером в Гидрометеорологический научно- исследовательский центр, а в 1970 году устроился в Институт проблем управления АН СССР. Там и работал до 1987 года, пройдя путь от инженера до заведующего лабораторией и сектором, успешно вступив в КПСС. («Я…, в отличие от некоторых, билет свой не рвал, не сжигал. Так и лежит у меня в сейфе в институте», — вспоминал предусмотрительный Березовский уже в зените своей славы.)

В начале 70‑х женился на учившейся двумя курсами младше (и тогда также окончившей институт) девушке из обычной поселковой семьи. Их буквально погнал в ЗАГС отец, узнавший, что та находится на шестом месяце, но мать еще долго переживала женитьбу сына на простоватой русской.

Окончив в 1973 году без отрыва от работы лучший в мире механико–математический факультет МГУ, Березовский поступил в аспирантуру родного Института проблем управления, где защитил кандидатскую диссертацию по теме «Многокритериальная оптимизация». Она опиралась на огромный фактический материал: с 1973 года Березовский сотрудничал с «АвтоВАЗом» (выпустившем первые автомобили весной 1970 года), где руководил внедрением тогдашних прорывных управленческих технологий — систем автоматизированного проектирования и программного обеспечения. В 1978 году стал лауреатом премии Ленинского комсомола, а в 1983 защитил докторскую диссертацию «Разработка теоретических основ алгоритмизации принятия предпроектных решений и их применения».

С 1968 по 1989 годы Березовский опубликовал в соавторстве более 100 научных работ, в том числе и ряд книг. Часть была опубликована в США, Великобритании, Японии, Германии и Франции.

Но его научные успехи представляются ныне не более чем фасадом, прикрывавшим коммерцию.

По ряду свидетельств, он был дельцом от науки: организовывал своих ученых знакомых и торговал плодами их трудов. Уже в конце 70‑х изготовление диссертаций было поставлено «на поток», причем написание только одной главы, по воспоминаниям «коммуникатора» той среды Петра Авена, стоило около 300 руб. Цена же докторской «под ключ» составляла несколько тысяч рублей, — при зарплате ее реальных авторов в 200 руб. в месяц. При этом Березовский подрабатывал еще и лекциями, и мелкой спекуляцией (весной 1981 года он был задержан в Махачкале за спекуляцию постельным бельем и провел 10 суток в камере предварительного заключения), — в соответствии с анекдотом, в котором еврей–портной говорит: «А если меня сделают царем, я буду подрабатывать шитьем и жить еще лучше, чем царь». И, по некоторым воспоминаниям, будучи весьма богатым по советским меркам человеком, не мог удерживаться, чтобы не экономить в прямом смысле слова копейку на разнице цены проезда в трамвае и автобусе.

Понятно, что писать диссертации Березовскому было нелепо. По наиболее популярной версии, его кандидатскую писал приятель юности Денисов, а докторскую — сослуживец по Институту проблем управления Красненкер, который в 90‑е стал его партнером, дорос до заместителя гендиректора «Аэрофлота», был судим и умер в январе 2005 года от рака. Он и возглавлял, похоже, изготовление диссертаций.

«Крестный отец» Березовского Зибарев, в ключевые для его возвышения 1988–1992 годы бывший заместителем гендиректора «АвтоВАЗа», вспоминал, что на советах директоров «ЛогоВАЗа» Березовский не мог даже внятно докладывать об итогах работы, — какие уж тут диссертации!

Его сила была не в этом.

Свобода новых возможностей

В 1987 году, когда государство взяло курс на развитие рынка, Березовский покинул Институт проблем управления (хотя заявлял, что сделал это в 1989 году, «когда в институте перестали платить зарплату»). Писал статьи о перестройке хозяйственного механизма для популярной тогда «Советской России», но явно не мог удовлетворяться подобным занятием, — не говоря уже об отсутствии коммерческой выгоды.

Скорее всего, он пытался схватиться за возможности, которыми дразнила его наступающая эпоха: завязывал новые связи, строил планы, пытался проворачивать комбинации, очертя голову бросался в авантюры, о которых потом и вспоминать было неловко.

Так, пытался заняться… кастрацией кабанов при помощи лазера, который, как он где–то слышал, делает операцию безболезненной, и хряки не мучаются, — а значит, и не худеют. После получения аванса от председателя подмосковного колхоза, как вспоминал его друг и партнер Дубов, «первые два борова у нас подохли на месте, а третий испустил дух ровно в тот момент, когда мы вскочили в автобус: за нами уже бежали с дрекольем».

Попытки припасть к источнику дефицитного тогда продовольствия продолжились. Березовский, по некоторым воспоминаниям, убедил руководство подмосковного на сей раз совхоза в чудодейственности случайно оказавшегося у него пакистанского корма для кур. Экономический эффект был рассчитан на сложных математических моделях, но Березовский умудрился приехать за деньгами как раз в момент обнаружения поголовной гибели птицы. Он не был поднят на вилы лишь потому, что сумел убежать от разъяренной толпы и вскочить на подножку уже отходившего рейсового автобуса.

Еще раз навыки стремительного, хотя и суетливо семенящего бега пригодились ему уже в 1990 году, когда он увел молодую жену у одного из известнейших советских драматургов. Знакомы они был давно (еще в начале 70‑х тот написал пьесу о только построенном «АвтоВАЗе» и, по некоторым данным, привел туда Березовского), но именно в 1990 драматург стал необходим Березовскому, так как, по некоторым воспоминаниям, за 3 тыс. долл, познакомил его с благоволившим к нему вторым человеком в Политбюро ЦК КПСС, занимавшимся идеологией и управлявшим «перестройкой и демократизацией» Яковлевым.

По имеющейся информации, последний сыграл ключевую роль не только в уничтожении нашей страны, но и в становлении бизнес–империи Березовского, за аналогичные 3 тыс. долл., рекомендовав того руководству производившему самую дефицитную в стране продукцию «АвтоВАЗа». Именно так, как рассказывалось в госаппарате, Березовский втерся в доверие к ним (ранее он воспринимался лишь как «научная обслуга») и получил исключительные преференции; именно так «ЛогоВАЗ» из мелкого посредника стал спрутом общенационального значения. Ничтожная по нашим меркам сумма взятки не должна вызывать смущение: в 1990 году доллар в СССР был запрещен, его курс на «черном рынке» был гомерически завышен, да и в США его покупательная способность была значительно выше сегодняшней. А руководители нерыночного государства не сознавали ценность распределяемых ими ресурсов и потому ценили себя дешево. (Так, Горбачев, по некоторым свидетельствам, признал Южную Корею, отказавшись от встречного требования признания Западом КНДР, за кредит в 1,47 млрд, долл.: 1 млрд, деньгами и 0,47 млрд, потребительскими товарами, — и чемоданчик со 100 тыс. долл.). А таких, как начинающий Березовский, вокруг Яковлева тогда было много. К концу 1991 года и покупательная способность доллара внутри страны в силу развития рынка упала, и новые лидеры «вошли во вкус» коммерции, — так что хозяйственное распоряжение Ельцина стоило, по оценкам, 30 тыс. долл.

Важность контакта с Яковлевым не давала Березовскому ссориться с пожилым драматургом, — и он, уведя от него не любившую его молодую жену, жаждавшую красивой жизни, вывез ее в Италию. И, выразив потрясение ее исчезновением, организовал поиски и более полугода еженедельно приходил к нему и за дружеским столом подробно рассказывал об их ходе, неизменно выражая уверенность в том, что с беглянкой ничего плохого не случилось, и он вот–вот найдет ее и вернет.

Пожилой драматург любил жену и плакал, рассказывая о случайно услышанных им ее нелицеприятных отзывах, о себе.

Обман открылся неожиданно для Березовского, и тому пришлось убегать от разъяренных друзей драматурга, всерьез хотевших утопить мерзавца в Москве–реке. Их ярость и намерения были таковы, что, несмотря на избыточный вес и опьянение, они продержались «на хвосте» у Березовского около двух километров.

«АвтоВАЗ»: трамплин к богатству и власти

В 1989 году Березовский учредил «ЛогоВАЗ», включив в состав основателей помощника директора «АвтоВАЗа» по финансовым вопросам Сама- та Жабоева, — 34-летнего выпускника ГИТИСа и Киевского госуниверситета, успевшего поработать в ГИТИСе преподавателем режиссуры.

Первоначально «ЛогоВАЗ» был создан в качестве модного совместного предприятия: с российской стороны учредителями стали «АвтоВАЗ», «АвтоВАЗтехнобслуживание» и НИИ проблем управления, автоматики и телемеханики АН СССР, с которым Березовский не терял связи, с швейцарской — консервативная и закрытая Andre & Cie, управляемая семейством Andre на протяжении уже четырех поколений, одна из пяти крупнейших компаний мира, торгующих зерном и другими биржевыми товарами. Как Березовский завязал с ней сотрудничество, неизвестно, но в 1992 году эта корпорация стала учредителем скандально известной в последующем швейцарской фирмы Forus (название которой расшифровывается как ‘'Forus» — «для нас»), а в 1994 году, вместе с AWA, — фирмы Andava, вместе с Forus обслуживавшей валютные счета попавшего под контроль Березовского «Аэрофлота».

Березовский создавал «ЛогоВАЗ» для поставки на «АвтоВАЗ» программного обеспечения и даже пытался лоббировать его через Госкомитет по на–уке и технике. Быстро поняв ограниченность этой идеи, он вышел на коммерческий простор, занявшись продажей чудовищно дефицитных «жигулей» (сначала — отозванных из зарубежных автосалонов как не нашедших спроса) и сервисное обслуживание иномарок. Березовский, похоже, опирался на дополняющие друг друга силы: «отца перестройки» Яковлева, сотрудников КГБ и чеченских бандитов.

Крах ГКЧП открыл перед ним качественно новые возможности.

Уже в августе 1991 года он стал одним из соучредителей (наряду с Сагалаевым, Тэдом Тернером, властями Москвы, «ЛУКОЙЛом» и, похоже, представителями Шеварднадзе) Московской независимой вещательной корпорации. В ноябре 1992 года она получила лицензию на вещание на телеканале, использовавшемся для нужд гражданской обороны и в технических целях, а во время перестройки для трансляций Олимпийских игр в Сеуле и открытых чемпионатов Англии и Франции по теннису. Но один из первых частных телеканалов России не обещал мгновенного обогащения и потому не был приоритетным; сверхприбыльность использования СМИ для шантажа власти была открыта Гусинским, учредившим НТВ и создавшим «Медиа–мост», лишь в 1994 году.

«ЛогоВАЗ» получил статус официального импортера автомобилей Mercedes — Benz в Советском Союзе.

В сентябре 1991 года он взял у консорциума из шести швейцарских банков кредит в 20 млн. долл.: за поставку импортного оборудования на эту сумму Березовский попросил 10 тыс. автомобилей и заявил о намерении стать крупнейшим поставщиком «жигулей» внутри страны. «ЛогоВАЗ» и «АвтоВАЗ» вступили в симбиоз: гендиректор волжского гиганта Каданников назывался основным акционером «ЛогоВАЗа» наряду с коммерческим директором «АвтоВАЗа» Зибаревым и своим помощником Жа- боевым, но и друг Березовского Глушков стал финансовым директором «АвтоВАЗа» и оставался им до разрыва сотрудничества в 1995 году.

В декабре 1991 года Березовский был избран членом–корреспондентом Академии наук СССР — одновременно с председателем Верховного Совета РСФСР Хасбулатовым: это был его завершающий и вряд ли дорогой шаг на ниве научной коммерции. Когда в 2008 году руководство РАН не исключило его, ссылаясь на случаи Лысенко и Сахарова (которого оставили академиком после разъяснения президентом АН СССР М. В. Келдышем, что единственный прецедент — исключение Эйнштейна из академиков при Гитлере), ее представителям явно стоило бояться огласки сильнее, чем Березовскому.

В январе 1992 года «ЛогоВАЗ» открыл в Москве валютный центр технического обслуживания «мерседесов». За первый год реформы были проданы десятки тысяч «Жигулей», а оборот «ЛогоВАЗа» составил не менее четверти миллиарда долларов, — головокружительная сумма для России, весь ВВП которой составлял в 1992 году 85,6 млрд, долл.! «ЛогоВАЗ» стал крупнейшим в стране официальным дилером не только Mercedes — Benz, но и General Motors, Volvo, Chrysler, Honda…

Огромные деньги, преимущество перед конкурентами и доверие Каданникова принес Березовскому фиктивный реэкспорт автомобилей, использовавший более низкую по сравнению с внутренней экспортную цену (в силу советской традиции, нужды в валюте и низкого качества). Часть якобы экспортированных машин затем якобы продавалась иностранными покупателями обратно в Россию, по более высоким ценам; при этом валютная разница оседала за границей, а машины не пересекали границу.

В отличие от советских «теневиков», зарабатывавших на дефиците и оставшихся с его исчезновением у разбитого корыта, Березовский использовал возможности новой эпохи. Исчезновение дефицита не только не подкосило его бизнес, но и было использовано им для кардинального расширения: чувствуя ветер перемен, он работал «на опережение».

Опираясь на взрывной рост бизнеса, Березовский уже в 1992 году внедрился в новые стратегически значимые сферы: участвовал в создании Международного бизнес–клуба нефтепромышленников, возглавил попечительский совет финансируемой им первой негосударственной премии деятелям искусств «Триумф» (затем она стала вручаться и в науке). Она позволила ему взять под контроль важную для политического лоббирования «творческую интеллигенцию» и расширить с ее помощью круг своих знакомств (так был осмыслен опыт знакомства с Яковлевым через драматурга).

В 1992 году Березовский возглавил совет директоров ставшего финансовым сердцем его империи Объединенного банка (получившего прозвище «Объебанк»), вошел в Совет по промышленной политике при правительстве России.

В начале 1993 он, опираясь на «ЛогоВАЗ», пытался организовать совместный проект «Куйбышевнефти» и американской компании по ремонту нефтеоборудования; проект не пошел, но Березовский побывал на инаугурации Клинтона.

В том же году Березовский вошел в формировавшийся тогда как властный институт «семью» Ельцина — через заместителя главного редактора бывшего флагманом перестройки и забытого после нее журнала «Огонек» Юмашева, организовавшего написание и издание первой книги Ельцина «Исповедь на заданную тему» и ставшего сценаристом предвыборного фильма 1990 года «Борис Ельцин. Портрет на фоне борьбы». Березовский организовал ему финансирование журнала, а тот познакомил его с Ельциным и его дочерью Т. Дьяченко, которой предстояло сыграть ключевую роль в истории России в 1996–2000 годах, а затем выйти замуж за Юмашева (тогда уже уступившего должность руководителя его администрации руководителю погранслужбы генералу Бордюже). Зимой 1993–1994 годов Березовский был введен в ближайшее окружение Ельцина и стал спонсором его книги «Записки президента», также организованной Юмашевым.

После расстрела Дома Советов, в октябре 1993 года Березовский стал гендиректором и членом совета директоров Автомобильного всероссийского альянса (AWA). Альянс был учрежден «АвтоВАЗом» (25 % уставного капитала), «ЛогоВАЗом» и контролируемым Березовским швейцарским Forus, а также Фондом федерального имущества (по 15 %), «Куйбышевнефтью» и Объединенным банком (по 10 %), администрацией Самары и контролировавшимся Березовским АвтоВАЗбанком (по 5 %). Проектом управлял Березовский, но даже формально его структуры владели 45 % уставного капитала, что делало его крупнейшим реальным акционером (30 % контролировал «АвтоВАЗ», а государственные 15 % были ближе к сфере влияния либерала и реформатора Березовского, чем «красного директора» Каданникова).

Официальной целью альянса стало строительство автозавода, начавшего бы работу в 1996 году и через 5 лет выпускавшего в год 300 тыс. автомобилей новой модели ВАЗ‑1116. Для финансирования были выпущены облигации «АвтоВАЗа» со сроком погашения до конца 1996 года, но главным источником средств была продажа акций AWA населению и финансовые спекуляции.

Нельзя исключить возможность того, что Березовский вправду хотел построить автозавод и первоначально не планировал обманывать доверивших ему свои деньги (хотя, похоже, он концентрировал их для захвата «АвтоВАЗа»). Но экономическая нестабильность, девальвация рубля и падение спроса не дали создать производство. В результате AWA стал первой в России «финансовой пирамидой», опередив легендарную МММ Мавроди.

По данным AWA, размещение его акций принесло 20 млн. долл, (по другим данным, 50 и даже 200 млн.), чего не хватало для строительства автозавода. Но, вероятней, от него отказались потому, что спекуляции и захват чужой собственности были более выгодным и безопасным делом. Официально собранное пошло на малые проекты, включая сборку «жигулей» в Латинской Америке и Египте, выгоды от которых вкладчики, разумеется, не получили.

Березовский умело пользовался доверием «семьи» Ельцина. В конце 1993 года он отдал легендарный уже тогда дом приемов «ЛогоВАЗа» в Москве под штаб гайдаровского блока «Выбор России», — а после выборов Ельцин даровал AWA налоговые льготы. В декабре 1993 года компания Березовского, «АвтоВАЗ» и General Motors подписали соглашение о строительстве в Тольятти нового автозавода, — но реализовать его удалось лишь в сентябре 2002 в уже другой по сути стране и другим людям.

Либеральные реформаторы, вскарабкавшиеся во власть, как обезьяна на скользкую мачту, и проводившие уничтожающую страну и людей социально–экономическую политику, не имели значимой опоры. Они пытались создать социальную базу за счет поощрения спекуляций, в частности, массовой раздачей льгот по импорту (не только алкоголя и табака, но и автомобилей) общественным объединениям (среди которых выделялись ветераны войны в Афганистане, общества слепых и глухих, Национальный фонд спорта и РПЦ). Но политическое мотивирование коррупции лишь усилило разгул криминала.

Борьба за передел едва успевавших складываться сфер влияния быстро стала повсеместной, постоянной и жестокой.

Во второй половине 1993 года активизировались атаки на «ЛогоВАЗ» со стороны бандитских групп, у которых расширение его бизнеса отнимало среду обитания. Сотрудничать с милицией по поводу нападений на свои торговые площадки (включавшие забрасывание их гранатами) «ЛогоВАЗ» отказывался, предпочитая, вероятно, единственно действенные тогда криминальные методы. Напуганный Березовский в ноябре уехал в Израиль и получил его гражданство; тогда же получил в США «грин- кард» — разрешение на постоянное проживание.

В апреле 1994 года по его инициативе для противостояния нелегальным импортерам автомобилей была создана ассоциация авторизованных дилеров, объединившая 21 компанию. Березовский возглавлял ее год, — до начала своей нефтяной эпопеи.

Ожесточение клановой борьбы среди реформаторов требовало институциональной защиты бизнеса, — и 31 мая 1994 года Березовский превратил «ЛогоВАЗ» из единой структуры в холдинг из более 30 фирм, каждой из которых можно было пожертвовать.

Через неделю, 7 июня при въезде его «Мерседеса» во двор дома приемов «ЛогоВАЗа» в припаркованном у ворот «Опеле» была взорвана радиоуправляемая мина. Взрыв был такой силы, что оторванная дверца автомобиля перелетела через дом приемов и упала во двор в нескольких десятках метров. Водитель Березовского погиб, ранения получили он сам (правда, легкие), телохранитель и 8 прохожих. Похоже, покушение было вызвано попыткой Березовского получить деньги по векселям Мосторгбан- ка на 1 млрд, руб., проданных AWA мошенниками. (Вероятный организатор, бандит Сильвестр, был убит в октябре.)

Оно имело резонанс: мэр Лужков потребовал расширить полномочия правоохранительных органов, председатель совета директоров «АвтоВАЗа» Каданников обещал 2 млрд. руб. (более 1 млн. долл.) за информацию, которая позволит раскрыть преступление, Российский союз промышленников и предпринимателей заявил о поддержке любых шагов власти по обеспечению правопорядка.

Березовский сумел превратить несчастье в триумф, использовав его для усиления своего влияния на «семью» Ельцина и на него самого и превратив его в свой «звездный час». Вскоре после покушения Березовский приехал в «президентский клуб» в Горках‑9 на Рублево — Успенском шоссе. Его партнер Самат Жабоев вспоминает: «Мы разыграли целое представление. Боря специально подгадал, когда в клубе будет Ельцин, и предстал перед ним во всей красе: обожженный, забинтованный, с повязкой на глазу». Сочувствие Ельцина, хоть он никогда не любил Березовского и разговаривал с ним сквозь зубы, окончательно распахнуло перед ним двери кабинетов власти.

Очень наглядно изображал Березовского того времени управделами президента П. П. Бородин. «Он по–заячьи прижимал к подбородку сжатые лапки, как бы подразумевая портфель, мелко и подобострастно тряс головой, без остановки бормоча: «Спасибо, спасибо, спасибо»».

В июле Березовский впервые попал в рейтинг наиболее влиятельных российских бизнесменов, с ходу заняв в нем 13 место.

Высшей точкой его участия в автобизнесе стало его вхождение в августе 1994 года в совет директоров «АвтоВАЗа», что знаменовало установление им и Каданниковым полного контроля за приносившим колоссальные деньги автогигантом. Похоже, на чековых аукционах и вне их большинство акций «АвтоВАЗа» скупили фирмы, контролируемые его топ–менеджерами, в первую очередь Каданниковым, в том числе «ЛогоВАЗ» и AWA: тогда это была обычная схема. Но, несмотря на активность Березовского, реальный контроль за «АвтоВАЗом» Каданников обеспечил себе, и попытка захвата завода (если она имела место) потерпела неудачу.

Осенью 1994 года биография Березовского в числе 86 наиболее влиятельных российских бизнесменов была опубликована в роскошном справочнике «Возрожденная элита российского бизнеса». Около 20 чел. отказалось от публикации из страха привлечь внимание бандитов, — но тщеславие Березовского преодолевало страх. (Вероятно, по этой же причине он один из всех российских олигархов признал в 1996 году, что оценка Forbes его состояния, — тогда в 1 млрд, долл., — близка к реальности. Еще когда о нем была опубликована первая короткая заметка в только становящемся «на крыло» «Коммерсанте», он весь день не мог отвести глаз от нее и даже поручил купить в офис два десятка экземпляров газеты.)

В том же 1994 году Березовский крестился и стал православным.

Захват «первой кнопки»: создание медиаимперии

В 1994 году он осознал важность информационной войны и могущество телевидения как ее инструмента; возможно, свою роль сыграл пример бывшего театрального режиссера и фарцовщика Гусинского.

По ряду сообщений, в 1994–1995 годах Березовский вместе с главой концерна «Олби» и гремевшим тогда банком «Национальный кредит» вел кампанию против мэра Москвы Лужкова и связанных с ним коммерческих структур, включая группу «Мост» Гусинского.

Это требовало оружия, сопоставимого с «Гусинским» НТВ с его невиданным тогда, завораживающим качеством. И в 1994 году Березовский инициировал создание Общественного российского телевидения (тогда называвшегося еще не «ОРТ», а «ОРТВ»), 51 % акций остался у государства, 49 % поделили четыре крупных банка, а управлял Березовский, ставший в декабре 1994 года первым зампредом совета директоров. Правда, сначала его интересовало управление деньгами.

К тому времени дом приемов «ЛогоВАЗа» посещали не только Чубайс, Потанин, бывший вице- премьер правительств Гайдара и Черномырдина и первый спикер Совета Федерации Шумейко, но и жена Ельцина Наина.

В марте 1995 года Березовский был заподозрен в потрясшем страну убийстве генерального директора ОРТВ, популярного телеведущего Листьева. Тот, пытаясь взять под контроль рынок телерекламы, на неделю удалил ее из эфира канала, нанеся ущерб деятелям сверхприбыльного рынка.

После вызова Березовского на допрос и столкновения пришедших с обыском милиционеров с охранявшими его офис сотрудниками Федеральной службы контрразведки (ныне ФСБ) были уволены начальник милиции и прокурор Москвы. В ночь с 3 на 4 марта Березовский и президент телекомпании РЕН-ТВ Ирена Лесневская (телекомпания была названа в ее честь — по средним буквам имени) в кабинете начальника службы безопасности президента России всесильного тогда Коржакова записали на видеокамеру обращение к Ельцину, в котором опровергли свою причастность к убийству Листьева и обвинили в нем Гусинского. Тот был не только их конкурентом, но и личным врагом Коржакова.

По ряду оценок, весной 1995 года Березовский стал управлять финансами новой «партии власти» — созданного премьером Черномырдиным под выборы 1995 года «Наш дом — Россия».

Осенью по его указанию с ОРТ были сняты программы «Встречи с Солженицыным» и «Версии» Доренко, не соответствовавшие задачам власти на предстоящих выборах.

В рамках подготовки к ним Объединенный банк с 1995 года спонсировал возобновление «Независимой газеты» и журнал «Огонек». Для покупки интеллигенции Березовский выделил 1,5 млн. долл, на поездки российских ученых на международные конференции в 1996 году.

Создание бизнес–империи

Когда крах AVVA и сохранение контроля за «АвтоВАЗом» в руках его руководства стали очевидными, Березовский не стал возвращать «АвтоВАЗу» долги «ЛогоВАЗа» (оценивавшиеся в 165 млрд. руб. — примерно 50 млн. тогдашних долларов). С июля 1995 года «АвтоВАЗ» прекратил реализацию машин через него, а Каданников заявил о прекращении партнерства. Но Березовский уже вышел на новый уровень, использовав автобизнес как разгонный блок ракетоносителя.

Еще до расставания с «АвтоВАЗом» он ухватился за идею залоговых аукционов, передававших крупным бизнесменам наиболее лакомые куски экономики в обмен на политическую поддержку Ельцина и создававших этим олигархический политический и экономический режим. Государство передавало доверенным коммерсантам лучшие предприятия по заниженным ценам в кредит: любой президент, кроме Ельцина, вернул бы кредит и забрал потенциально сверхприбыльные (пусть и истощенные бандитским контролем) предприятия обратно. Риск бизнесменов сводился к минимуму тем, что они часто кредитовали государство его же деньгами, размещенными в их банках.

Березовский нацелился на нефтяную промышленность; его партнером стал 29-летний нефтетрей- дер Абрамович. Зная специфику отрасли, он организовывал проект, а Березовский продвигал его в администрации Ельцина. Забавно, что он убедил Коржакова передать ему «Сибнефть» необходимостью спасти ОРТ от финансового краха.

В августе 1995 года указом Ельцина ряд нефтяных предприятий России был объединен в добывавшую 6 % российской нефти «Сибирскую нефтяную компанию» («Сибнефть»), 6‑ю в России и 20‑ю в мире (противник ее создания, директор Омского НПЗ, умер от сердечного приступа при купании в Иртыше за 5 дней до ее учреждения).

Березовский, по–видимому, помог Коржакову победить его политического противника — и. о. генпрокурора Ильюшенко, — добыв компромат на зятя Ильюшенко Янчева, своего давнего знакомого, бывшего не зависимым от Березовского дилером «АвтоВАЗа», а затем сконцентрировавшего в своем «Балкар — Трейдинге» экспорт четверти российской нефти. Янчев нацелился на приватизацию «Сибнефти», но был арестован через месяц после ее учреждения и за три месяца до залогового аукциона, а его бизнес, по оценкам, достался структурам Березовского.

На залоговом аукционе в декабре 1995 года государство передало 51 % акций «Сибнефти» «Столичному банку сбережений» Смоленского и «Нефтяной финансовой компании» Березовского и Абрамовича, гарантом которых был «Менатеп», за 100,3 млн. долл. при стартовой цене 100 млн., заниженной, по оценкам, в 25 раз. Их «конкурент» — консорциум того же «Менатепа» и ЗАО «Тонус», гарантом которых был тот же «Столичный банк сбережений», — не поднимал цену. Заявку попытавшегося было вмешаться в согласованный раздел активов «Инкомбанка» просто не приняли во внимание.

Абрамович занимался в «Сибнефти» стратегическим планированием, Березовский — лоббированием во властных структурах, Смоленский — в финансовых.

В конце 1995 года Березовский сыграл ключевую роль в смене руководства «Аэрофлота»: его возглавил заслуженный и уважаемый, но полностью управляемый им маршал Шапошников, бывший после провала ГКЧП последним, «ликвидационным» Министром обороны СССР. В «Аэрофлоте» его первым заместителем по коммерческим вопросам стал давний партнер Березовского Самат Жа- боев, а после его болезни Глушков; Березовский заявил о намерении приватизировать крупнейшего российского и одного из лучших мировых авиаперевозчиков.

Политическая власть: прорыв и провал

После поражения «партии власти» на парламентских выборах в декабре 1995 года угроза поражения Ельцина с его рейтингом 3–6 % стала очевидной. Это означало крах сложившейся модели грабежа страны и утрата огромной собственности.

Страх этого заставил Березовского помириться с Гусинским (на Давосском форуме 1996 года). Он распространял слухи, что это он на этом форуме привлек Чубайса к объединению с новоявленными олигархами для сохранения Ельцина у власти, но тот действовал самостоятельно, а Березовский был лишь одним из олигархов, чьей активной поддержки он добился.

В «президентском клубе» было достигнуто соглашение о прекращении борьбы между олигархами и объединении сил для сохранения Ельцина, а также создан параллельный предвыборный штаб. Вместо Коржакова, директора ФСБ Барсукова и первого вице–премьера Сосковца (пошедших после первого тура выборов «ва–банк» в скандале с выносом наличных долларов из Дома правительства и изгнанных благодаря отчаянной реакции Чубайса при поддержке Лебедя) его возглавили Чубайс и Т. Дьяченко; важную роль как премьер играл и Черномырдин.

Официальные встречи проходили в «Президент- отеле», где он якобы размещался (наравне с работавшими там американскими кураторами ельцинской кампании, среди которых, по ряду сообщений, заметную роль играл будущий посол США в России Макфол). Но главное помещение штаба, в котором и шла работа, находилось в «ЛогоВАЗе». Это позволило Березовскому извлечь из сохранения Ельцина у власти наибольшую выгоду.

К тому времени он уже перестал соблюдать даже видимость приличий, наглядно и открыто демонстрируя свои убеждения в абсолютном всесилии денег. В интервью Financial Times он с гордостью заявил, что семь банкиров, финансирующих кампанию Ельцина, контролируют более половины экономики страны, что, по его мнению, гарантировало победу.

Это заявление породило эффективно разоблачающий как власть, так и олигархов термин «семибанкирщина», — и впервые вызвало у них серьезное раздражение Березовским, своим наглым и бессмысленным хвастовством создающим проблемы для всех.

В конце апреля 1996 года Березовский подписал инициированное им (наряду с Ходорковским и Смоленским) обращение 13 олигархов и крупных директоров «Выйти из тупика!» с призывом к Ельцину и Зюганову достичь компромисса для сохранения стабильности. Однако ни они, ни общество не были готовы к компромиссам; окружение Ельцина восприняло этот шаг как испуг бизнеса на грани предательства, окружение Зюганова — как готовность к капитуляции. Поэтому письмо «повисло в воздухе» и не вызвало никакой реакции. Ситуацию усугубил Коржаков (18 марта не разогнавший Госдуму для сохранения Ельцина только из–за жесткой позиции руководства МВД во главе с А. С. Куликовым), предложивший перенести выборы. Это заявление, хоть и дезавуированное Ельциным, было расценено как признак его слабости, и воодушевило сторонников Зюганова.

Постепенно финансировавшие выборы Ельцина олигархи благодаря усилиям штабов начинали верить в возможность его победы и убеждались в нежелании Зюганова идти на компромисс (тогда от него, сочтя его предателем, отвернулись бы партия и значительная часть общества).

В результате в начале июня те же олигархи подписали противоположное по смыслу открытое письмо, выразившее неприятие Зюганова и поддержку Ельцину. Его инициаторами были Потанин и ранее поддерживавший Зюганова Ходорковский; Березовскому пришлось присоединиться.

Видя провал идеи компромисса, он загодя стал одним из инициаторов «стратегического соглашения» между Ельциным и Лебедем. Заняв в первом туре третье место с 14,5 % голосов (это спасло Ельцина, так как голоса были оттянуты у Зюганова), Лебедь перед вторым туром поддержал Ельцина в обмен на пост секретаря Совета безопасности «с особыми полномочиями» и помощника президента по национальной безопасности. Кроме того, что не могло быть предусмотрено соглашением, он поддержал Чубайса против Коржакова, Барсукова и Сосковца, обеспечив их низвержение. В результате, находясь под контролем Березовского, он заручился поддержкой Чубайса.

После победы Ельцин был не в силах управлять страной. Некоторые члены его окружения после его инаугурации уверовали в бога, так как не могли объяснить сохранение Ельцина в сознании до ее завершения ничем, кроме своей исступленной молитвы «только не упади!»

Березовский сделал ставку на Лебедя: после изгнания своей опоры — Коржакова — он был вынужден делить свое влияние на «семью» с крепнущей группировкой Чубайса, а Лебедь был едва ли не его исключительной «собственностью». Именно давними тесными связями Березовского с чеченской преступностью и его возможностью давления на военное руководство (Министр обороны Родионов был назначен по представлению Лебедя) можно объяснить успех нападения боевиков на Грозный в начале августа 1996 года, по итогам которого Лебедь подписал Хасавюртское соглашение (на полутора страницах с фактически признанием независимости Чечни) и, как тогда казалось, закончил мучительную чеченскую войну.

Готовя Хасавюртский мир, Березовский как представитель федерального центра сначала посетил Масхадова и потом заехал к российскому командующему Пуликовскому, заявив ему при офицерах: «Ты, генерал, можешь считать все, что угодно. Твоя задача: молчать… и выполнять то, что тебе мы с Лебедем говорим». Иначе «я тебя, генерал, …вместе со всей вашей дохлой группировкой сейчас куплю и перепродам! Понял, чего стоят твои обещания?..»

Лебедь был опьянен популярностью и властью. Не понимая реального устройства государства, он попытался перетянуть на себя рычаги управления страной. Решив опереться на военную силу, он, по воспоминаниям чиновников, стал обзванивать по спецсвязи командиров крупных воинских частей, требуя выбрать между поддержкой его или недееспособного Ельцина. Забавно, что, когда на следующий день перед его темно–синим «мерседесом» не открылись ворота Старой площади, он просто не понял, что произошло. Официально Лебедь был отправлен в отставку после обвинения Министром внутренних дел А. С. Куликовым в подготовке госпереворота.

Совет безопасности возглавил первый спикер Госдумы, избранной после расстрела Верховного Совета, бесцветный Рыбкин. Березовский стал его заместителем, компенсировав утрату перспективного Лебедя личным вхождением во власть.

Сорвать это назначение заявлением свежеуво- ленного Коржакова о том, что Березовский уговаривал его убить Гусинского, Лужкова, Кобзона и Лисовского, не удалось, — хотя, в отличие от других, эта публикация не опровергалась Березовским. Публикации о его израильском гражданстве вынудили Березовского отказаться от него, навсегда разорвав связи с официально не прощающим такого Израилем.

Березовский эффективно использовал возможности, открывшиеся перед ним благодаря официальному статусу, взяв на себя отношения с Чечней.

По ряду оценок, он наладил спонсирование боевиков под видом выкупа заложников, способствовав превращению их захвата в массовый вид деятельности. По воспоминаниям военнослужащих, входивших в Чечню в ходе второй войны, южнее Терека ямы для содержания русских рабов–заложников находили во всех дворах, где их искали. Березовскому этот процесс приносил деньги, влияние и репутацию миротворца.

Первыми освобожденными стали 22 омоновца, захваченные Радуевым в Дагестане в середине декабря 1996 года: через несколько дней они были выпущены в обмен на 11 чеченских преступников, позже амнистированных «задним числом».

Березовский показал чеченцам, что может опереться не только на деньги и государство, но и на противостоящих им казаков. В январе 1997 года на Чрезвычайном совете казачьих атаманов юга России в Ставропольском крае он переломил враждебность к себе, поддержав обреченное на игнорирование государством требование вооружения казачьих формирований на прилегающих к Чечне территориях.

В феврале он стал одним из руководителей операции по освобождению двух корреспондентов ОРТ, захваченных чеченскими боевиками в декабре 1996 года. Сначала об освобождении пытался договориться Лебедь, но Березовскому не были нужны конкуренты: вероятно, он заплатил бандитам, чтобы те не отдавали их Лебедю, позволив нажить на них политический капитал самому Березовскому.

Его заявление, что деньги на выкуп были предоставлены его бывшим врагом Гусинским, отодвинутым им от «залоговых аукционов», знаменовало объединение их сил и создание нового олигархического альянса перед новым витком приватизации.

Но тут между ним и «семьей», бывшей источником его власти и богатства, пробежала первая «чер–ная кошка». Когда Т. Дьяченко приехала к нижегородскому губернатору Немцову сообщить, что Ельцин назначает его первым вице–премьером и видит своим преемником, она узнала, что у того только что побывал Березовский, объяснивший, что Немцов обязан своим назначением именно ему. Это вызвало ярость у ранее души не чаявшей в Березовском «Тане» и привело Немцова в клан Чубайса: выбрать «хозяином» Березовского после такого было невозможно.

В начале марта 1997 года Ельцин назначил Березовского членом федеральной комиссии по проблемам Чечни; в мае Березовский стал одним из инициаторов подписания мирного договора между Россией и «Чеченской республикой Ичкерия», совершив вместе с Рыбкиным ряд поездок в Чечню на встречи с ее вождями.

Березовский отвергал обвинения в сотрудничестве с чеченскими бандитами, но в 1997 году он всерьез намеревался организовать свое выдвижение на Нобелевскую премию мира за деятельность в Чечне.

Он освобождал из плена захваченных боевиками солдат уже через 2–3 дня, а то и на следующие сутки, что было невозможно без предварительного сговора. При этом, насколько можно судить, он, как правило, платил за заложников деньги федерального бюджета, получаемые им на эти цели благодаря служебному положению.

Наиболее известными заложниками, освобожденными им, стали корреспондент НТВ Елена Масюк (в августе 1997 года), захваченная, похоже, из- за недостаточно добросовестной отработки НТВ денег, которые чеченские бандиты платили Гусинскому за информационную войну против России, и полпред президента России Власов (в ноябре 1998 года, объявленный выкуп — 6 млн. долл.).

Рамзан Кадыров говорил, что только сам Березовский передал боевикам за заложников около 30 млн. долл., но в рамках созданного им бизнеса на крови огромные суммы собирались и выплачивались боевикам помимо него, — семьями и фирмами несчастных, захватывавшихся «борцами за свободу Чечни» по всей России.

Однако главные, и при этом централизованные деньги приносил бандитам международный аэропорт Грозного, через который в иные дни проходило до 60 самолетов. Вероятно, наибольшую прибыль приносила наркоторговля; по высказывавшимся в госаппарате предположениям, Березовский был вместе с террористами совладельцем крупной лаборатории по производству героина, полуфабрикат для которой доставлялся авиарейсами.

«Отработав» чеченскую тему, Березовский вновь сконцентрировался на коммерческой сфере. Рутинное разграбление бюджета при помощи построения «пирамиды ГКО» и финансовых спекуляций в качестве награды приведшим Ельцина к власти олигархам было нарушено появлением нового приза. Нехватка денег в выдаиваемом бюджете (в 1997 году был объявлен его секвестр) стала для реформаторов поводом продать «Связьинвест» — телекоммуникационного монополиста. Сначала продавался лишь блокирующий пакет: формально для сохранения контроля государства, а реально, похоже, для экономии средств олигархов.

Перед аукционом Березовский организовал встречу претендовавших на «Связьинвест» своего партнера Гусинского, его конкурента Потанина (только что, 17 марта 1997 года покинувшего ка–бинет первого вице–премьера напротив кабинета Чубайса) и оставшегося первым вице–премьером Чубайса. Похоже, стороны договорились, чтобы не «получивший свое» на залоговых аукционах Гусинский забрал «Связьинвест» себе, а Потанин выступил статистом, придающим аукциону легитимность.

Но Березовский совершил грубую стратегическую ошибку: он не понимал, что вместе с Гусинским объективно, вне зависимости от своего желания и поведения, просто в силу масштабов своей деятельности уже превратился в конкурента группы Чубайса.

Он все еще мыслил категориями 1995–1996 годов, когда олигархи новой волны вместе затаскивали во власть терявшего популярность вместе с адекватностью Ельцина, на залоговых аукционах вместе делили лучшие части советского наследства, выхватывая их из зубов «красных директоров», а потом вместе грабили бюджет.

Березовский не заметил, как изменились времена. Рост масштабов требовал структурирования олигархата, и управлять Ельциным и «семьей» мог лишь один его представитель: с искоренением олигархией ее врагов для двоих больше не было места. Чубайс, опираясь на Запад, который один мог обеспечить Ельцину и его окружению (как и самим олигархам) безопасное и комфортное будущее, был заведомо сильнее Березовского, использовавшего личные связи, бандитов и медиасферу. Поэтому уверенному в поддержке Чубайса Потанину не было нужды уступать стратегически более слабому противнику. Березовский же, ослепленный своим величием, красотой своих схем и стремительностью своей карьеры, не видел своей относительной слабости.

Более того: он не видел, что с завоеванием олигархами всей полноты власти хилая предпринимательская солидарность сменилась внутренней конкуренцией, и люди, доказавшие свою договороспособность и стремление следовать «понятиям», объективно превращаются в «кидал–беспредельщиков». Его стремление договориться перестало быть адекватным ситуации.

Аукцион 25 июля 1997 года Березовский и Гусинский проиграли с треском: представители Потанина, нарушив договоренность, перебили цену Гусинского, — а Чубайс официально утвердил итоги торгов. Возможно, он даже не вступал с Потаниным в сговор, а тот нарушил договоренность по своей инициативе, зная мотивацию Чубайса и будучи уверенным в его реакции. Но, вероятней, это был сознательный удар по конкуренту, в долгосрочном отношении смертельный: смирение Березовского означало бы его подчинение Чубайсу, а борьба — поражение.

Внешне позиция Чубайса была беспроигрышной: «Кто больше заплатил, тот и стал владельцем». Это была внятная демонстрация приоритета ценностей «команды молодых реформаторов» над договоренностями и отказ от закулисных сговоров «старого времени» в пользу новых, прогрессивных западных ценностей.

Березовский впал в истерику и публично, дискредитируя себя, обвинил Чубайса в лоббировании Потанина и возрождении практики келейной подготовки и подписания указов у президента. Будучи мелким человеком, он не понял стратегической мотивации противников и, судя о других по себе, решил, что все дело в личной жажде наживы.

Ошибочное объяснение привело к ошибочной реакции, — но она была красивой и имела грандиозные последствия.

Достоянием общества стала масштабная информационная война Гусинского и Березовского против «команды молодых реформаторов», за считанные месяцы дискредитировавшей ее и убравшей ее ядро во главе с Чубайсом в скандальном «деле писателей». Ее эффективность была высока не только из–за объединения наиболее мощных телеканалов, — ОРТ и НТВ (не говоря о других медиа Березовского и Гусинского, например, «Эхо Москвы»), — но и в силу уязвимости впавших в морализаторство реформаторов. Ведь мораль служит лишь честным людям; для воров и лжецов она легко оборачивается бумерангом.

Менее известным результатом возмездия за «Связьинвест» стал срыв приватизации «Газпрома». Олигархи обоих кланов, нацелились на этот потрясающий политический и коммерческий ресурс после «Связьинвеста». У контролировавших «Газпром» топ–менеджеров во главе с Вяхиревым, даже при поддержке Черномырдина, не было шансов против совместной атаки олигархата.

Но его раскол в ходе захвата «Связьинвеста» и жестокая междоусобица изменили ситуацию, позволив топ–менеджменту «Газпрома» избежать приватизации виртуозным стравливанием представителей враждующих кланов, которым быстро стало не до «Газпрома».

Ни Березовский, ни тем более Чубайс, похоже, так и не поняли, что конфликт между ними искусно раздувался и направлялся презираемыми ими «производственниками» газового гиганта.

Но месть нерентабельна.

Проредив «команду молодых реформаторов», Березовский выпал из привычного закулисья на авансцену политики. Забыв об осторожности, он дискредитировал не только себя и своих противников, но и власть как таковую и стал для нее политической проблемой.

В результате в начале декабря он был снят с поста заместителя секретаря Совета безопасности и был вынужден приютиться советником руководителя администрации президента Юмашева, через которого несколько лет назад втерся в «семью».

Тут Березовский вернулся к использованию потенциала Лебедя, направив его в Красноярский край. Лебедь был триумфально избран губернатором в середине мая 1998 года, но его должность стала не новым стартом, а бесполезной для Березовского пенсией.

Накануне майских праздников 1998 года Березовский по представлению президента Украины Кучмы (что позволило соблюсти приличия и не представлять его назначение как результат исступленного лоббирования себя в окружении Ельцина) стал исполнительным секретарем СНГ. Этот ранг делал его высокопоставленным международным чиновником и ставил почти вровень с главами государств. Но реализовать новые возможности ему, по–видимому, не удалось: значимые проявления его успешной активности в это время не известны.

В мае 1998 года было остановлено шедшее с начала года слияние «Сибнефти» и «ЮКОСа» Ходорковского: проявилась несовместимость их бизнес- моделей и нежелание Абрамовича отказываться от контроля за своей компанией. Это вызвало первый конфликт с ним Березовского. Второй был вызван попыткой Абрамовича после дефолта сделать заместителем руководителя администрации президента по экономике зампреда «Газпрома» вместо выдвиженца Березовского, будущего руководителя администрации Волошина. На этом их пути разошлись, и в конце 1998‑го Абрамович неудачно пытался выкупить у Березовского его долю в «Сибнефти», но, похоже, вытеснил его с положения «кошелька семьи».

После дефолта 17 августа 1998 года Березовский пытался сделать премьером зависимого от него Черномырдина, но его высказывавшееся в прошлом неприятие КПРФ сыграло свою роль. После двух неудачных голосований Ельцин по инициативе «семьи», ужаснувшейся перспективе перерастания социально–экономической катастрофы в политическую и утраты власти, предложил Госдуме Е. М. Примакова.

Это стало катастрофой для Березовского, так как новый премьер олицетворял собой все неприемлемое для него, а главное — не хотел воровать, что лишало их общих интересов.

Более того: окружение Ельцина, включая «Таню и Валю», уже смертельно устало от его настырности, наглости и самовлюбленности, от бесконечного потока нелепых инициатив, от назойливого самовосхваления и постоянной лжи.

Когда–то Коржаков, покровительствуя, отфильтровывал его идеи и сдерживал его хаотическую энергию, концентрируя ее на ключевых вопросах; после его краха Березовский, представ перед «ближним кругом» Ельцина во всей красе, надоел ему хуже горькой редьки.

Он утратил реальное влияние как раз тогда, когда сумел убедить общество в своем всевластии.

Инструмент «семьи» против Е. М. Примакова

Дефолт стал не только экономической, но и идейной, ценностной катастрофой: поколение менеджеров и предпринимателей, сформировавшееся в конце 80‑х и в 90‑е годы в рамках либеральной идеологии, столкнулись с ее лживостью и разрушительностью. Либерализм утратил свою социальную базу, погрузив исповедовавшие его массы в отчаянную борьбу за выживание.

В схожем положении оказалось и олигархическое сообщество. Ограничение правительством Е. М. Примакова и Центробанком В. В. Геращенко спекуляций и угроза расследования преступлений прошлого сделали их врагами олигархии. Березовский отреагировал на это наиболее остро и бросился в атаку, возглавив кампанию по дискредитации правительства Е. М. Примакова, не сознавая, что делает это ценой еще большей дискредитации себя.

13 ноября он опубликовал открытое письмо директору ФСБ В. В. Путину, в котором заявил о подготовке покушения на свою жизнь якобы по поручению прежнего руководства Управления ФСБ по борьбе с оргпреступностью. Через 4 дня сотрудники этого управления в масках провели показанную ОРТ пресс–конференцию, подтвердив, что получили приказ убить Березовского и Хусейна Джабраилова, брата известного чеченского бизнесмена, и обратились к обществу с просьбой защитить их от преступного руководства. Единственный выступавший без маски связанный с Березовским подполковник ФСБ Литвиненко (тогда известный в узких кругах склонностью к садистским пыткам предпринимателей, не хотевших платить дань ему и его покровителям) сообщил о подготовке покушения на высокопоставленного налоговика.

Это было частью кампании по дискредитации и дезорганизации новой власти, которой оказался Е. М. Примаков в ситуации недееспособности Ельцина и испуганное ™ его окружения, но ответ последовал уже через две недели.

27 ноября в Интернете были размещены 18 документов, в основном связанных с борьбой Березовского за «Связьинвест», но и обвиняющих его в убийстве Старовойтовой (мол, та шантажировала его угрозой разоблачения его связи с аферистом Лернером). Там же сообщалось о создании в 1994 году спецподразделения ФСБ, охранявшего Березовского. Это было первым размещением в Рунете политического компромата.

В январе 1999 года было сообщено о наличии у Березовского личной спецслужбы — частного охранного предприятия «Атолл» (впервые о нем стало известно в августе 1996 года из–за задержек Березовским зарплаты), занятой как минимум слежкой и сбором компромата на его врагов и партнеров. Шпионаж «Атолла» за членами «семьи» Ельцина (и то, что Березовский мог быть в курсе их действий и склонностей), не прибавило ему популярности в ней.

По словам руководителя «Атолла», работавшего с Березовским с 1994 года (что позволяет предположить, что «Атолл» и был созданным для его охраны спецподразделением ФСБ), тот потратил на его создание 3,5 млн. долл. Содержание обходилось в 300–400 тыс. долл. в месяц, в том числе 100 тыс. шло на агентуру. С 1995 года «Атолл» записывал все разговоры в доме приемов «ЛогоВАЗа», где собиралась связанная с Березовским часть элиты страны (возможно, разговоры записывались и до того, но другими его людьми). В ходе одного из конфликтов Березовского и Гусинского каждый из них, похоже, отдал своей спецслужбе приказ убить конкурента, но их руководители договорились не развязывать войну на уничтожение; возможно, слепое исполнение ими приказа избавило бы страну от многих бед.

Генпрокуратура возбудила уголовное дело и провела безрезультатную серию обысков в «Атолле», но Березовский, перепугавшись, спрятался в Швейцарии и избавился от него, сначала сократив, а затем и прекратив его финансирование. В результате свою политическую деятельность он продолжил без глаз и рук, что еще более снизило ее эффективность и разумность.

В ходе нарастающего скандала Ельцин в начале марта уволил Березовского с поста исполнительного секретаря СНГ «за регулярные действия, выходящие за рамки полномочий… и невыполнение поручений председателя Совета глав государств СНГ» (то есть самого Ельцина).

2 апреля 1999 года лидеры стран СНГ утвердили отставку, а уже 6 апреля генпрокуратура вынесла постановление о заключении под стражу Березовского и его помощника, заместителя гендиректора «Аэрофлота» Глушкова. Лишь 14 апреля это решение было отменено, но дело продолжалось.

Следователи считали, что два заместителя гендиректора (Глушков и Красненкер, в СССР писавший для Березовского диссертации «на заказ») и главный бухгалтер Крыжевская «ввели в заблуждение» гендиректора маршала Шапошникова, убедив его сосредоточить 80 % свободных валютных средств «Аэрофлота» на счетах швейцарской фирмы Andava, среди основных акционеров которой были Березовский и Глушков. Только в 1996–1997 годах через нее прошло 252 млн. долл., из которых около 40 млн. были украдены. Обвинения против Березовского были выделены в отдельное дело, а «дело «Аэрофлота»» закончилось лишь в 2004 году: обвиняемые были признаны виновными в нетяжких преступлениях и отпущены как отбывшие наказание или по амнистии. В 1999 году скандал достиг такой интенсивности, что его гендиректор Окулов специально заявлял, что у Березовского «нет ни одной акции «Аэрофлота»» и называл его контроль «мифом». Благодаря замене руководства это уже было так.

Испугавшись расследования и заявлений Е. М. Примакова о необходимости борьбы с криминалом, Березовский напряг все свои возможности — как по влиянию на «семью», так и по медийной дискредитации премьера. Он уже не осознавал, что из закулисного манипулятора сам превратился в простое орудие против Е. М. Примакова в руках тех, кого привык считать пешками своей гениальной игры.

Окружение Ельцина смертельно боялось пользовавшегося почти всеобщей поддержкой премьера. Когда делегация во главе с Ю. Д. Маслюковым договорилась с МВФ (благодаря титаническим усилиям прежде всего зампреда Центробанка Т. В. Парамоновой и Министра финансов М. М. Задорнова), дав Е. М. Примакову поддержку и России, и Запада, Ельцин уволил его как опасного конкурента. Березовский приписал эту победу себе, но решение было принято хотя и в соответствии с его мольбами, но без его участия.

После отставки Е. М. Примакова в едва оправившейся от дефолта стране начался политический кризис. Либеральные реформаторы бросились обратно во власть, — а Березовскому, так сильно ударившему по ним после «Связьинвеста», места уже не было.

Похоже, он принял участие в хаотичной грызне за выбор преемника уже не способного управлять страной Ельцина, сорвав освобождение генерала МВД Шпигуна, которое должно было состояться 12 июня 1999 года. Это ослабило позиции премьера Степашина, а Шпигун, в котором отпала надобность, был после долгих мытарств убит чеченскими бандитами.

Березовский начал подготовку к парламентским выборам 1999 года и к разрешению нараставшего политического кризиса усилением медиаресурсов.

Еще весной 1999 года он купил 37,5 % акций МНВК «ТВ‑6 Москва», в создании которой участвовал после краха ГКЧП, доведя свою долю до 75 %. В июле 1999 года купил издательский дом «Коммерсантъ», выпускавший наиболее влиятельную тогда деловую газету и ряд эффективных еженедельников. Формально издательский дом принадлежал его учредителям–журналистам, но, похоже, к дефолту 1998 года попал под контроль владельца банка СБС- АГРО Смоленского, потерявшего в результате дефолта свой бизнес и влияние. (В 2004 году Фридман рассказал, что Березовский угрожал ему, когда он хотел дать кредит журналистам «Коммерсанта», хотевшим выкупить его; Березовский оспорил это заявление и отсудил в Лондоне 50 тыс. фунтов ущерба репутации и 1,5 млн. фунтов судебных издержек.)

К концу 1999 года медиа–группа Березовского, не оформленная официально, включала телеканалы ОРТ и ТВ‑6, «Наше радио», «Независимую газету», «Новые известия», ИД «Коммерсантъ» (издававший, помимо газеты, журналы «Власть», «Деньги», «Домовой» и «Автопилот»), самостоятельный тогда журнал «Огонек», и малоизвестные газеты «Свежий номер» и «Московская комсомолка».

Перед выборами Березовский придумал и навязал «семье» Ельцина, перепутанной отсутствием перспективы и очевидной силой губернаторов, объединявшихся вокруг Лужкова и Е. М. Примакова в блок «Отечество — Вся Россия», идею создания новой «партии власти» — не идеологизированного, объединяющего авторитетных в стране людей предвыборного блока «Мужики». Итоговое название «Единство» впоследствии трансформировалось в «Единую Россию».

«Семья» и реформаторы были тогда полностью деморализованы и готовы за малые обещания сдать власть Лужкову, но Березовский, страдавший от гепатита и практически находясь в бреду, переломил ситуацию.

Его пути вновь разошлись с Гусинским, поддержавшим через НТВ Лужкова и Е. М. Примакова, считая губернаторов единственной реальной силой. Березовский же видел разрозненность, а главное — глубочайшую, вплоть до психологической, зависимость «губернаторской вольницы» от федерального центра и ее готовность подчиниться любым, сколь угодно слабым, но демонстрирующим уверенность его представителям. Поэтому Березовский приложил много сил для формирования «Единства», а главное — превратил ОРТ в инструмент информационной войны против Лужкова и Е. М. Примакова. Фраза одного из его «телекиллеров» того времени «Казалось бы, при чем здесь Лужков?» обогатила русский язык, а Е. М. Примакова довели до того, он в прямом эфире позвонил, чтобы пожаловаться на информационный беспредел и выплеснуть свои чувства, в аналитическую программу поддерживающей его НТВ.

В августе 1999 года, когда банда Басаева вторглась в Дагестан, а в России начали взрывать жилые дома, взошла звезда директора ФСБ В. В. Путина. Рассмотрев всех мыслимых «политических тяжеловесов» того времени (на поверхности в этой роли побывали Аксененко со Степашиным), «семья» и обе враждующие олигархические группировки (Чубайса и Березовского), схватились за него, как за соломинку. Березовский, похоже, наравне с Чубайсом и «семьей» стал одной из главный движущих сил, продвигавших В. В. Путина в президенты (правда, его заявления о финансировании кампании В. В. Путина были ложью; насколько можно судить, этим занимался Абрамович).

Его отчаянные и бездоказательные обвинения последующих лет в том, что «ФСБ взрывает Россию», позволяют предположить, что он знал больше, чем говорил, — но не мог поделиться своим знанием. Его связи с боевиками не позволяют допустить, что он мог находиться в стороне от организации рейда Басаева и взрывов домов в Москве, а влияние на ФСБ могло быть использовано для отдачи приказов ее представителям. Тогдашние слухи, что именно Березовский дал Басаеву деньги «на войну», были подкреплены Ахматом Кадыровым, утверждавшим, что накануне вторжения в Дагестан Березовский дал Басаеву миллион долларов «для укрепления дружбы между народами».

А до того, по словам боевика Арсанова, «вице–президента Ичкерии» при Масхадове, Березовский передавал Басаеву 2 млн. долл, на «восстановление завода в Чири — Юрте»…

Консолидация общества вокруг власти в противодействии террору обеспечила победу «Единства» и отодвинула «Отечество — Всю Россию» на третий план. Но для подавления губернаторской вольницы «Единство» вступило в союз с КПРФ, — и, лишь по- с '[глотив с е помощью «Отечество», вернуло КПРФ в положение оппозиции.

Теракты объединили общество и сделали его символом и. о. премьера В. В. Путина, который политически выразил его стремление к самоуважению и порядку после долгих лет кромешного хаотического воровства.

Естественно, что их символ — Березовский — не мог прийтись «ко двору», хоть В. В. Путин и считал его «неординарным и творчески мыслящим человеком, с которым полезно периодически общаться».

Но это было впереди, а в октябре 1999 года Березовский пошел в Госдуму по одномандатному округу Карачаево — Черкесии. Встречаясь с избирателями, он «на голубом глазу» заявил: «Мой христианский долг — построить вам мечеть!» В ноябре с него были официально сняты обвинения по «делу «Аэрофлота»», и в декабре он стал депутатом.

В парламентские группы не входил, в декабре записался в комитет по международным делам, но влияния на принятие решений уже не имел: его власть ушла вместе с Т. Дьяченко, способной вертеть Ельциным.

Против ветра истории

После ухода Ельцина в отставку и официального назначения В. В. Путина преемником его избрание было предрешено. Чубайс осознал изменение соотношения сил и занял соответствующую новой ситуации безоговорочно подчиненную позицию. Березовский же пытался руководить им, навязывался ему, метался за ним по всей стране, прося встречи, а в середине марта в Воронеже и вовсе начал прохаживаться перед почетным караулом, дискредитируя собой В. В. Путина.

Это непонимание очевидного вызывало даже не раздражение, а недоумение, и на Березовского просто перестали обращать внимание. Худшего оскорбления этому влюбленному в себя гешефтмахеру нанести было нельзя, но остановиться он не мог.

Березовский попытался «размяться» на Карачаево — Черкесии, но неудачно: в апреле 2000 года ее совет старейшин обвинил его в попытке сменить главу республики Семенова на мэра Черкесска (и, по слухам, водочного «короля») Дерева и в отказе от своих предвыборных обещаний (по привычной для Березовского формуле «деньги были, деньги будут, но сейчас денег нет»),

В конце мая Березовский в открытом письме президенту В. В. Путину выразил протест против пакета законопроектов, нацеленных на создание «вертикали власти» (в частности, против создания 7 федеральных округов), назвав их антидемократичными и угрожающими федеративным основам России.

Протестуя против укрепления государства, Березовский выступил не только против В. В. Путина, объявив ему войну, но и против стремлений общества, разоблачив себя в его глазах как враг, желающий ввергнуть Россию обратно в кошмар олигархического беспредела. Факт публикации открытого письма демонстрировал отсутствие у Березовского влияния на власть и, по сути, его беззащитность.

И уже в июле ему пришлось призвать руководство России к финансовой амнистии, чтобы не дать преследовать олигархов за нарушение законов, которых они не могли соблюсти в прошлом. В его устах это было признанием в воровстве, — с не имеющим оснований и выглядящим наглостью требованием простить его.

В середине июля он, ощутив свою беспомощность в Госдуме, отторгавшей его как личность, сложил депутатские полномочия из–за нежелания «участвовать в развале России и установлении в ней авторитарного режима». За досрочное прекращение его полномочий высказалось 98 % голосовавших — 346 из 353.

Пытаясь вернуться в политику, он организовал в августе открытое письмо «Россия на перепутье. Обращение к обществу» с предложением создать новое демократическое движение для противостояния авторитарным тенденциям. Помимо самого Березовского, его подписали забытый организатор перестройки Яковлев, только что уволенный с должности первого заместителя руководителя администрации президента бывший гендиректор ОРТ Шабдурасулов, писатель Аксенов, забытый перестроечный публицист Лацис, режиссеры Любимов и Говорухин, актеры Меньшиков и Бодров–младший.

Поддержки в обществе эта суета не получила и последствий (кроме формирования из наименее уравновешенных или жадных до денег Березовского демократов изначально фейковой партии «Либеральная Россия») не имела.

В октябре 2000 года Березовский сообщил о передаче контролируемых им 49 % акций ОРТ отобранным им представителям интеллигенции, но через два месяца выяснилось, что это было всего лишь «предложение», которое он и отозвал.

В середине октября Березовский был допрошен по делу «Аэрофлота». В ноябре он торжественноотказался давать показания в знак протеста против «давления» на него и обвинил В. В. Путина в том, что его избирательная кампания финансировалась швейцарскими фирмами Березовского, работавшими с «Аэрофлотом», — то есть на краденые у «Аэрофлота» деньги.

В конце 2000 года он бежал в Лондон, успев учредить в Москве «Фонд гражданских свобод» и пообещав дать на «развитие гражданского общества» 25 млн. долл, за 5 лет. Вероятно, чтобы иметь возможность скрыться от правосудия, он продал Абрамовичу свои долю в «Сибнефти» и «Русском алюминии», а при его посредничестве — в ОРТ (половина его бизнеса принадлежала А. Ш. Патаркацишвили, и они получили от продажи примерно по 1 млрд. долл.).

Интересно, что Березовский оказался акционером компании, созданной братом президента США Буша.

В апреле 2001 года он опубликовал в «Коммерсанте» открытое письмо «Остановитесь!», протестующее против усмирения Гусинского, также вздумавшего применить против государства привычный по 90‑м информационный шантаж, что привело к потере им НТВ и (после кратковременного ареста) бегству из России. Это особенно забавно выглядело после того, как весной 2000 года Березовский поддержал его арест, заявив: «Разница между нами очень простая. Я государство укрепляю. А Гусинский — разрушает».

Березовский пообещал трудоустроить журналистов НТВ на свой телеканал ТВ-б, что вызвало протест его журналистов, заявивших в открытом письме своим коллегам с НТВ: «С нами сейчас делают то, что сделали с вами». Но журналисты НТВ не проявили понимания: Евгений Киселев возгла–вил ТВ‑6, после чего канал покинули гендиректор с двумя заместителями. 50 сотрудников ТВ‑6 отказались подчиняться Киселеву (в том числе из–за его личных и профессиональных качеств), после чего новости и ряд политических передач были отданы журналистам «Гусинского» НТВ.

Информационная война против власти у Березовского не получилась: озлобленность либеральных журналистов и наглядно демонстрируемая противоположность их политических интересов интересам общества не дали каналу обрести вес. В конце сентября арбитражный суд по иску миноритарного акционера — пенсионного фонда «ЛУКОЙЛ- Гарант» — ликвидировал «ТВ‑6 Москва».

2 октября 2001 года генпрокуратура вынесла постановление о принудительном приводе Березовского на допрос по «делу «Аэрофлота»», а 22 октября генпрокурор Устинов сообщил, что при появлении в России Березовский будет арестован.

В ноябре тот вступил в движение «Либеральная Россия» и был избран в ее политсовет (он пообещал помочь его лидеру Юшенкову создать демократическую оппозицию еще в мае), а 4 декабря в очередном открытом письме (которые к тому времени уже воспринимались лишь как признаки роста его неадекватности) призвал главу РАО «ЕЭС России» Чубайса, руководителя администрации президента Волошина и премьера Касьянова уйти в отставку и создать либеральную оппозицию В. В. Путину.

В начале 2002 года он был обвинен ФСБ в финансировании чеченских боевиков. После встречных обвинений в причастности спецслужб России к взрывам зданий в Москве и Волгодонске в 1999 году обвинения были конкретизированы и подтверждены свидетелями.

30 марта 2002 года Березовский стал одним из пяти сопредседателей партии «Либеральная Россия», 11 апреля опубликовал «Манифест российского либерализма», а 9 октября был исключен из партии за интервью газете «Завтра» с призывом к союзу с патриотами. (Реакция администрации президента на те же настроения общества, похоже, привела к созданию в 2003 году «политического спецназа Путина» — патриотической партии «Родина», прошедшей в Госдуму).

Собранные Березовским либеральные сектанты такого не могли простить, но быстрота реакции показывает: они и так собирались избавиться от него, — вероятно, из–за стремления навязывать им неадекватные и политически самоубийственные действия. В конце октября он нашел себе сторонников, которые пытались восстановить его руководство, и в 2003 году за участие на выборах боролись две партии «Либеральная Россия». В апреле лидер антиберезовской партии Юшенков был убит.

Березовский, по обыкновению, истерически отрицал причастность к убийству (и даже выиграл суд у предположившего это журнала Eurobusiness, заработав 17 тыс. долл, компенсации), но мотивы и доказательства были очевидными. Организатором убийства оказался руководитель «березовской» «Либеральной России» Коданев, который через некоторое время отбывания срока обвинил Березовского в нарушении обещания помогать его семье и заявил, что организовал убийство по его приказу. Но доказательств этого не нашлось.

В марте 2003 года Березовский заключил мировое соглашение с журналом Forbes, отказавшись от претензий по иску, поданному им еще в начале 1997 года по статье Хлебникова. Forbes при–знал отсутствие «свидетельств ответственности Березовского за убийство Листьева» и его роли как «руководителя мафии». Остальное содержание нелестной для Березовского статьи, как и вышедшая в 2000 году книга Хлебникова «Крестный отец Кремля, или история разграбления России», обвинявшая его в мошенничестве, отмывании денег, организации убийств, торговле заложниками, связях с чеченской мафией и боевиками остались не оспоренными. Тем не менее Березовский опубликовал нелепые рекламные объявления, оповещавшие, что он не убийца, в Financial Times, Guardian, Daily Mail и New York Times.

В сентябре 2003 года Березовский собрался баллотироваться в Госдуму, но список кандидатов «Либеральной России» с его именем был отвергнут Центризбиркомом, так как антиберезовская партия с этим названием подала список раньше. Разочарованный Березовский 30 октября 2003 года (через неделю после ареста Ходорковского) призвал партии России бойкотировать выборы, не вызвав ничего, кроме смеха.

12 сентября он получил политическое убежище в Великобритании и оформил документы на имя Платона Еленина: имя в честь своего литературного прототипа, фамилия — по имени жены (с намеком на Ленина).

Провал бессмысленной попытки вернуться в утратившую тогда значение Госдуму и создать в ней фракцию развернуло мысли Березовского в новом направлении. В результате он в последний раз оказал реальное и, как всегда, трагическое влияние на развитие России.

Заговор 2004 года

В конце 2003 года Березовский начал зазывать оппозиционеров пойти в президенты, обещая всяческую помощь.

Репутация кровавого клоуна, наглого обманщика и пустого хвастуна, дискредитирующего все, с чем он соприкасается, затруднила ему поиск кандидатуры. Как минимум главный редактор «Завтра» Проханов и Хакамада отказались, причем не вежливо, даже от контактов. Телеведущий Соловьев слетал на переговоры к Березовскому, — но тот был нездоров и, выпив, обмолвился, что Россия нуждается в «сакральной жертве». Соловьев смысл слов понимал и стать таковой не захотел.

В итоге Березовский обаял Рыбкина, своего бывшего начальника по Совету безопасности.

Замысел, похоже, был прост: если во время голосования на выборах президента (которые идут в 11 часовых поясах, то есть на протяжении 19 часов подряд) один из кандидатов умрет, выборы придется отменять. Ведь часть избирателей успеет проголосовать за покойника, и признание итогов выборов будет означать лишение их права голоса.

Отмена выборов будет означать их перенос на три месяца, в течение которых исполняющим обязанности президента должен быть премьер Касьянов, — а в его управляемости Березовский, похоже, не сомневался. За это время политическую ситуацию можно будет изменить до неузнаваемости, — как это было сделано в конце 1999 года, только в пользу уже не В. В. Путина, а нового, подчиняющегося Березовскому кандидата. И после его помегце–ния в Кремль он сделает Березовского триумфатором и реальным властителем.

Своей изощренностью, бесчеловечностью и безграмотностью замысел полностью выражал личность Березовского.

Так, с юридической стороны гибель второстепенного кандидата, если она не могла повлиять на результат, не представляется существенной. Более того: этот постулат нашел подтверждение в практике правоприменения: доказанные в судах фальсификации не вели к отмене выборов, когда их масштабы не были достаточными для изменения их результата.

Второй юридической проблемой был отказ президента от поста на время между выборами, представляющийся маловероятным как с правовой, так и с политической точек зрения.

Наконец, Госдума вместе с Советом Федерации, находившиеся под влиянием администрации президента и сами негативно относившиеся к Березовскому, вполне могли после отмены выборов отправить Касьянова в отставку, заменив его на лояльного В. В. Путину человека, а то и на него самого.

Березовский, похоже, не видел этих юридических возможностей вполне естественно — как человек, презиравший право и обожествлявший в противоположность ему ум и волю.

Но важнее всех юридических нюансов для него должно было быть понимание политической стороны проблемы. Того, что ни В. В. Путин не отдаст власть, подчиняясь интриге, ни общество не захочет возвращения в мрак и хаос 90‑х, с которыми ассоциировались лояльные Березовскому люди.

Непонимание этого свидетельствовало уже не просто об утере связи с реальностью, но и о внутренней неадекватности, неспособности поставить себя на место противника.

Конечно, Березовский не хуже руководства России понимал: Западу безразлична законность, ему важна полезность. И, если избрание В. В. Путина будет сопровождаться «коллизией», он ухватится за возможность объявить выборы незаконными: просто для обеспечения сговорчивости в коммерческих и внешнеполитических делах.

Но вопрос о власти, единственно важный для Березовского, достижимая таким образом «сговорчивость» Путина в отношении Запада не решала.

Поэтому он, вероятно, начал заведомо проигрышную игру, — не обманув не только Россию, но и простодушного Рыбкина, который что–то почувствовал и после дежурных антипутинских заявлений «исчез», найдясь через пять дней аж в Киеве, поставив нелепый крест на своей карьере, но сохранив жизнь.

Но раскрытие этого заговора, похоже, аукнулось всей стране, так как привело к панической отставке Касьянова (который был, как говорят, буквально прерван на полуслове во время рутинного отчета) и разрушительной, не проработанной, схоластической и оторванной от реальности административной реформе, на весь 2004 год погрузивший правительство в бюрократический паралич.

Сохранение Касьянова премьером, даже если он и не подозревал о планах Березовского (и тем более не был участником заговора), представлялось неприемлемым в силу его вероятной лояльности к олигарху. Вероятно, сыграла свою роль и близость Касьянова к «семье» Ельцина, и история конца 1999 года: тогда и. о. Министра финансов Касьянов стал и. о. премьера благодаря феерическиневыгодной, но быстрой и потому успешной для сторонних наблюдателей реструктуризации части госдолга. О невыгодности для России и неожиданности для рынка свидетельствует то, что в результате реструктуризации российский долг подорожал на рынке почти вдвое. По слухам, главным выгодоприобретателем (и едва ли не заказчиком) операции стал Березовский, — а это означало наличие серьезной связи Касьянова с ним, неприемлемой в новых условиях.

Жизнь после политической смерти

Когда в июле 2004 года в Москве был убит главный редактор российского издания Forbes Хлебников, написавший ряд статей и книг о преступлениях Березовского, тот самодовольно назвал причиной гибели «неаккуратное обращение с фактами».

В марте 2005 года, после победы «оранжевой революции» к Березовскому обратился за защитой бывший майор охраны президента Кучмы Мельниченко, напуганный странным самоубийством Министра внутренних дел Украины Кравченко. Мельниченко тайно записывал переговоры Кучмы, и обнародование части его записей в конце 2000 года вызвало на Украине «кассетный скандал»: Кучму и его окружение обвинили в убийстве журналиста Гонгадзе, давлении на судей и депутатов, продаже в Ирак радаров «Кольчуга». Тогда Мельниченко получил политическое убежище в США, время от времени напоминал о себе обещаниями обнародовать остальную часть своих записей и, по некоторым данным, в 2002 году продал часть архива Березовскому. В 2005 году Березовский пригрел Мельниченко (и даже вывез его из Варшавы в Лондон на своем самолете), но уже в апреле 2006 тот обвинил благодетеля, сорвав его вероятные планы, в манипулировании записями совместно с «оранжевыми» властями Украины — в попытке обнародовать часть пленок, скрыв другую для создания ложного впечатления. Представители Березовского в ответ обвинили Мельниченко в запрете публикации и возможной фальсификации части записей.

В августе 2005 года Березовский продал эффективную с точки зрения влияния на элиту «Независимую газету» помощнику Министра экономического развития и торговли Грефа К. В. Ремчукову. Это свидетельствовало об отказе от серьезных попыток влиять на российскую политику.

В сентябре он заявил о выдаче им Ющенко и в целом на «оранжевую революцию» 45 млн. долл., представив документы на 30 млн. из них и назвав это «самым эффективным вложением средств». Березовский явно не сознавал ни незначительность этих денег на фоне сумм противостоявших сторон, ни то, что основная часть его средств, по–видимому, была украдена. Всего же, по данным Forbes, он дал на «оранжевую революцию» 70 млн. долл., — чтобы навредить В. В. Путину.

Тем не менее после долгого обсуждения «оранжевые» власти отказали ему во въезде на Украину, а в октябре ему был запрещен въезд в Латвию (а за передачу ему секретных документов был уволен ее Министр внутренних дел).

20 января 2006 года в интервью «Эху Москвы» Березовский заявил, что России нужен «силовой перехват власти», и он готовит его. Через неделю он уточнил, что намерен провести «перехват власти» с помощью своего состояния, якобы утроившегося за последние пять лет. После этого Министр иностранных дел Великобритании предупредил о возможности лишения его политического убежища, «если он будет использовать Соединенное Королевство в качестве базы для насильственных беспорядков или терроризма».

Вероятно, чтобы загладить впечатление и не допустить предъявления Россией претензий по его поводу Великобритании, Березовский объявил о продаже ИД «Коммерсантъ» своему другу и партнеру А. Ш. Патаркацишвили, который в августе перепродал его лояльному власти олигарху Усманову.

Березовский собрался купить авиакомпанию VARIG — ведущего бразильского международного перевозчика и третьего по масштабам на внутреннем рынке, находящегося под внешним управлением из–за долгов в 3,9 млрд. долл. В начале мая он сделал предложение руководству авиакомпании, а уже через день был задержан бразильской полицией в аэропорту Сан — Паулу и несколько часов давал показания по делу об отмывании денег через бразильские футбольные клубы.

Тендер по покупке авиакомпании VARIG в начале июня 2006 года сначала был перенесен, так как оказалось не определенным, перейдут ли к покупателю ее долги. Вероятно, Березовский рассчитывал на эту неопределенность, так как после переноса отказался от участия в торгах.

Осенью (в том числе чтобы отвлечь внимание от обвинений бразильской прокуратуры) Березовский энергично комментировал убийство Политковской и. Литвиненко, обвинив в отравлении последнего В. В. Путина. (Наиболее вероятна сегодня версия о том, что приближенный Березовского Литвиненко, обладавший низкой личной культурой, из любопытства открыл контейнер с полонием, перевозимый им для использования в качестве «грязной бомбы» в России, что привело к получению смертельной дозы радиации. Официальные версии неправдоподобны, так как его предполагаемый отравитель пришел на смертельно опасную встречу со своими детьми).

Литвиненко, проболев полтора месяца, скончался в лондонской клинике удивительно вовремя, накануне открытия в Хельсинки саммита Россия — Евросоюз. Затем было обнародовано якобы его письмо, обвинявшее в его смерти В. В. Путина. Березовский делал все для раскручивания скандала в СМИ. Он даже тратил свои деньги на распространение его фотографий из больницы, что обходилось в 10 тыс. фунтов в день.

13 апреля 2007 года Березовский в интервью The Guardian заявил о своем участии в подготовке го- спереворота в России. Обвинив В. В. Путина в нарушении Конституции, централизации власти, свертывании демократических реформ и уничтожении оппозиции, Березовский признал невозможность изменить ситуацию выборами и выразил уверенность в необходимости силового свержения «режима Путина». Он подчеркнул, что уже финансирует людей из его окружения, которые готовят «дворцовый переворот».

В связи с этим заявлением генпрокуратура возбудила против Березовского новое дело, а Министр иностранных дел потребовал от Великобритании выдачи Березовского как злоупотребляющего статусом политического беженца. МИД Великобритании также осудил выступление Березовского, — и тот, перепугавшись, вечером того же дня выпустил заявление, в котором открестился от своих слов и заявил, что не имел в виду силовое свержение российской власти и «не защищает и не поддерживает насилие».

Смысл провокации заключался в том, чтобы посеять в В. В. Путине сомнения в своем окружении, создать атмосферу страха и подозрительности, а если повезет — вынудить В. В. Путина отказаться от проекта «преемник» и в нарушение Конституции остаться у власти на третий срок, что скомпрометировало бы его и подтвердило бы утверждения Березовского об антиконституционности его режима.

Но в Кремле над его заверениями лишь посмеялись, ибо никто не мог представить себе дурака, способного поверить ему.

18 июля 2007 года, через пять дней после сообщения о выдаче бразильским судом ордера на его арест, Березовский обвинил российские спецслужбы в подготовке его убийства. Подозреваемый был депортирован в Россию, и лишь в следующем году стало известно, что это чеченский криминальный «авторитет» Атлангериев, по ряду сообщений, бывший партнером Березовского.

В конце августа западные СМИ опубликовали открытое письмо Березовского «О неизбежности краха путинского режима и необходимости новой революции в России», адресованное В. В. Путину, которого автор называл «Володей». Потрясающее несовпадение смысла прокламации и ее адресата автора не смутило, как и дата написания письма — 2 августа — из которой следовало, что Березовский даже за деньги долго не мог пристроить свое произведение в теряющие интерес к нему СМИ.

29 ноября 2007 года Савеловский суд Москвы заочно приговорил Березовского к 6 годам лишения свободы за мошенничестве, исключив из обвинения пункт о легализации похищенных у «Аэрофлота» средств.

12 февраля 2008 года, через месяц с небольшим после президентских выборов в Грузии, на которых он занял третье место с 7,1 % голосов, в своем доме в Лондоне внезапно умер партнер и бывший друг Березовского, легендарный А. Ш. Патаркацишвили. С 2005 года они вели раздел совместного бизнеса, активизировавшийся за полтора года до его смерти: А. Ш. Патаркацишвили, начавший тяготиться политической неадекватностью Березовского, выкупал его доли в общих предприятиях. Отношения между ними испортились: Березовский обвинял его в связях с российскими спецслужбами. Смерть А. Ш. Патаркацишвили могла быть и не насильственной: вскрытие показало наличие у него патологии, которая могла привести к внезапной кончине без предварительных симптомов, — но единственным заинтересованным в ней был Березовский. Его судебная тяжба Березовского с наследниками покойного закончилась мировым соглашением в сентябре 2010 года.

В июне 2009 Красногорский городской суд признал Березовского и Дубова виновными в хищении у «АвтоВАЗа» с 1994 года 20 тыс. автомобилей (на 144 млрд, неденоминированных рублей) и заочно приговорил их к 13 и 9 годам лишения свободы.

В марте 2010 года Березовский выиграл в Великобритании суд против ВГТРК, один из каналов которого еще в 2007 году намекнул на его причастность к убийству Литвиненко (предположив, что тот располагал доказательствами незаконности получения Березовским политического убежища). Суд присудил Березовскому 150 тыс. фунтов компенсации.

В июне Березовский отсудил у своего партнера, взявшего у него кредит в 2003 году, 52.6 млн. долл.

А в октябре 2010 года, похоже, окрыленный успехами, обвинил В. В. Путина в убийстве Листьева, никак не обосновав эту идею.

В октябре 2011 года Высокий суд Лондона начал рассматривать по существу иск Березовского к Абрамовичу, поданный еще в 2007 году из–за якобы принуждения его к продаже долей в «Сибнефти» и «Русале» (сначала в иске говорилось и о его принуждении Волошиным и В. В. Путиным к продаже ОРТ) по заниженной цене. Березовский подчеркивал, что цель иска — «доказать, что в России власть, используя бизнес–группы, незаконно отбирает собственность у предпринимателей», и хотел компенсацию в 5,6 млрд. долл.

Перед избранием В. В. Путина президентом в 2012 году Березовский вернулся к публичным заявлениям: сообщил о своем желании видеть на его месте «Леню Парфенова», в феврале разместил в Интернете «Открытое письмо рожденным не в СССР», а в марте объявил о намерении создать в России «революционную партию либерального толка», непроизносимо названную им «Христианско- демократической революционной партией России» или, проще, «партией Воскресения». Поскольку Березовский решил поиграть на христианстве, он обосновал желание свергнуть «путинский режим» его «языческим» характером.

В середине апреля фантазии на тему партии сменились заявлением об учреждении взамен ее «движения Воскресения», на основе «эстетики предельного либерализма», опирающейся на «фундаментальные христианские ценности». Их несовместимость Березовского, как обычно, не интересовала; главным были броские лозунги, включающие введение конституционной монархии (с приглашением принца Гарри) с превращением России в конфедерацию самостоятельных государств, замена парламента всеобщим голосованием в Интернете, реформа судов по английскому образцу и разделение доходов от природных ресурсов поровну между гражданами.

Правда, больше он об этой партии, похоже, так никогда и не вспоминал.

Либеральные оппозиционеры восприняли его усилия как попытку мелочного, жадного и лживого, часто страшного, но чаще смешного фрика взять их под контроль. На его призывы препятствовать сначала выборам, а потом инаугурации В. В. Путина, и обещания заплатить тем, кто не пустит законно избранного президента в Кремль (в конце апреля Березовский назначил премию за арест В. В. Путина в 50 млн. руб., которых у него, похоже, уже не было, а 6 мая, накануне инаугурации, в день беспорядков в Москве, повысил ее до 500 млн.), отреагировал лишь Следственный комитет, возбудивший против Березовского очередные уголовные дела.

31 августа 2012 года ему было отказано в иске Абрамовичу, но стороны нарисовали красочную картину нравов олигархов, позволяющую властям Великобритании по своему желанию конфисковывать почти любые их активы как заведомо преступные.

Березовский проиграл из–за неизлечимой привычки лгать. Он построил иск на (как представляется, правдивом) утверждении, что создал «Сибнефть» за счет своего влияния на Кремль, — забыв, что за несколько лет до того выиграл в том же Лондоне суд у Forbes, утверждая, что не имел отношения ни к «Сибнефти», ни к Кремлю, «крестным отцом» которого он якобы не был.

Судья назвала Березовского «ненадежным свидетелем, считающим истину гибкой и переменчивой концепцией, которую можно менять в зависимости от сиюминутных целей. Порой его показания были намеренно лживыми; порой он явно сочинял свои показания по ходу процесса… Порой …создавалось впечатление, что он не …намеренно лгал, а …заставлял себя поверить в представленную им версию событий».

Смертельный «обратный билет»?

Смерть Березовского, впавшего к ее времени в полное ничтожество, оказалась очень странной.

В последние годы своей жизни, — по крайней мере, по завершении шумихи вокруг Литвиненко, — Березовский не имел никакого влияния, и не был интересен даже для прессы, не говоря об истеблишменте, который быстро разглядел его внутреннюю пустоту и оторванность от реальных процессов в России.

Его состояние казалось значительным до последнего момента. В 1997 году, когда он стал по богатству 97‑м в мире и первым в России, оно оценивалось в 3 млрд, долл., в 2004 — 1,8 млрд, фунтов, в 2005 и 2006 годах — 800 млн. фунтов, в 2008 году — в 1,3 млрд. долл, (тогда по размерам своего состояния он занимал уже лишь 83‑е место среди россиян), в 2011 — 900 млн. фунтов.

Но в 2011 году после годичного процесса вторая жена отсудила у него от 165 до 220 млн. фунтов, — максимум в истории Великобритании, а в 2013 году

третья жена (которую он в 1990 году увел у драматурга, сведшего его с Яковлевым и давшего тем старт его бизнесу) добилась заморозки его активов, требуя многомиллионных выплат.

После проигрыша суда Абрамовичу, на который он поставил все, Березовский оказался в долгах, которые уже не мог выплатить. По свидетельству либеральной журналистки Латыниной, «просил 5 тыс. долларов на авиабилет (он, который летал только чартерами!)» — при том, что на пике могущества, в 1997 году, когда миллион долларов был огромными деньгами, принципиально не занимался делами, сулившими менее 50 млн. долл, прибыли. «Когда «Альфа» …назад купила «Боржоми»…, ни цента не досталось ему, все ушло по долгам адвокатам».

Чтоб рассчитаться с ними, Березовский уволил помощников, почти всю охрану, продал картины (так, «Красный Ленин» Уорхола принес более 200 тыс. долл.), и выставил на продажу дома, — но после смерти аудиторы установили, что он был банкротом с долгами на 309 млн. фунтов, и оставшееся имущество, похоже, было недостаточным для их выплаты.

Назначение аудиторов было вызвано тем, что не только оба юриста, но и старый друг Дубов, назначенные им в завещании распорядителями имущества наряду с дочерью и третьей женой, отказались от этой миссии, — что убедительно характеризует отношение к нему его окружения.

В последние месяцы Березовский говорил о самоубийстве, — часто и с разными людьми. За 9 дней до смерти написал завещание; в течение недели перед ней у него было несколько сердечных приступов.

23 марта 2013 года он был найден на полу запертой изнутри ванной в роскошном доме под Лондоном. По официальной версии, Березовский умер от повешения, следов борьбы не обнаружено; журналисты писали о сломанном ребре, но это могло быть результатом падения уже мертвого тела.

Казалось бы — самоубийство на фоне депрессии, но английские власти отказались утверждать это, ограничившись указанием на неестественность смерти. Немецкий судмедэксперт Бринкманн, специалист по асфиксии, нанятый семьей для независимого расследования, указал, что характер повреждений исключает возможность самоубийства: он не мог повеситься сам в тех условиях, в которых его обнаружили и, значит, его удавили. Коронер указал на невозможность установить обстоятельства смерти.

Ни одной посмертной фотографии Березовского не было опубликовано; в стране с развитым бизнесом папарацци это означает наличие мощной противодействующей воли, скорее всего, — на уровне государства.

Ряд источников указывает, что накануне смерти Березовский воспрял духом: он успешно завершил какие–то казавшиеся ему безнадежными дела, и он получил надежду вернуться к привычной жизни.

За несколько часов до смерти в интервью Forbes «не для публикации» (что не имело смысла в случае скорого самоубийства), он говорил не только об утрате смысла жизни, об «изменении своих оценок» Запада и России, но и о желании вернуться в нее и бросить политику.

В ноябре 2012 года, посовещавшись с матерью и женой (они расстались в январе 2013 года, хотя

потом он жил и умер в зарегистрированном на нее доме), отправил В. В. Пугину письмо, в котором признавал ошибки, просил прощения и разрешения вернуться. Письмо было передано адресату в феврале 2013 года, вероятно, Абрамовичем, — и уже после смерти Березовского некий иностранный бизнесмен передал его копию, отправленную независимо от оригинала.

Но еще во второй половине «нулевых», когда Березовский поносил В. В. Путина на всех углах, один из чиновников в частной беседе обмолвился, что у России нет более дисциплинированного, исполнительного и надежного сотрудника за рубежом, чем Березовский.

Нельзя исключить вероятность того, что он по шулерской привычке пытался играть за все стороны сразу, — и добился успехов, несовместимых с жизнью.

По одной из версий, Березовский по завершения скандала с Литвиненко взялся за деликатные поручения представителей российских властей, чтобы заслужить возвращение в Россию, — и собрал в качестве «обратного билета» пакет убедительного компромата на королевскую семью и саму королеву. Скандал о чудовищных массовых насилиях и убийствах детей из приютов английскими политиками (включая премьера) в 70‑е годы может быть операцией «на опережение» для отвлечения общества от разоблачений, возможных, если Березовский успел передать часть документов в Россию.

В рамках этой версии, Березовский не выдержал и похвастался своим успехом перед кем–то из окружения, — и эта информация, став достоянием английских спецслужб, убила его.

Жизнь, посвященная деньгам: пустота

Всю жизнь Березовский гнался за деньгами, бывшими для него олицетворением и источником власти; как вспоминали о нем, «все перемены в его поведении были связаны только с деньгами».

В этой погоне он не понимал многих нормальных человеческих чувств. В конце 80‑х он явился к своему тогдашнему компаньону, у которого только что умер при родах первый, долгожданный ребенок, и с порога стал обсуждать бизнес с убитым горем человеком. Когда тот попросил его уйти, Березовский не понял. «Ты что? — спросил он с искренним недоумением. — Он ведь уже умер. У-мер! Чего дергаться?»

Неспособность испытывать многие человеческие чувства порождала в нем пустоту, которую он, несмотря на свою патологическую трусость, пытался заполнить не только сексом, но и риском.

Поразительно, но этот «сверхчеловек, ощущающий свое исключительное превосходство над окружающими», по воспоминаниям хорошо знавших его, «боялся всех: начальства, парткома, КГБ, милиции, сидящих у подъезда старух, кривотолков и слухов. Заложенный с детства комплекс неполноценности постоянно угнетал его…», — но он же и гнал вперед, все в менее продуманные, все более суетливые авантюры.

Березовский не занимался бизнесом, передоверяя управление предприятиями порой первым попавшимся людям, ему чужда была любая упорядоченная деятельность как таковая. А кроме того, на бизнес ему не хватало времени (он и спал–то максимум 4 часа в сутки): он был всецело поглощен интригами и «разводками», не веря в существование устойчивых правил и интересов.

Не будучи полностью уверенным в собственном существовании из–за сжирающей его внутренней пустоты, выжженной алчностью, из–за неспособности испытывать самые простые, базовые, образующие человека чувства, он нуждался в том, чтобы постоянно чувствовать себя властелином жизни и демиургом все новых явлений, — а для этого надо было постоянно разрушать порядок, пусть даже совсем недавно созданный им самим, постоянно пробовать что–то новое.

Именно в этом (равно как и во всеобъемлющем презрении к людям) лежит корень его неорганизованности, постоянного срыва графиков (при жестком планировании жизни по часам на недели вперед) и договоренностей, о котором плачут его партнеры. Буковский назвал его «несерьезным, очень необязательным», добавив: «я вообще не понимаю, как он мог бизнесом заниматься, ведь у него семь пятниц на неделе. С ним нельзя ни о чем договориться».

В этой же необходимости постоянно подтверждать себе свое существование, — похоже, причина его сексуальной активности. Coito ergo sum было, по–видимому, сказано про него.

Авантюризм Березовского проявился и в его семейной жизни. Начав жить со второй женой, он не спешил расставаться с первой и почти 9 лет умудрился жить на две семьи, в том числе два года — после рождения сына от второй жены. В сентябре 1991 года он разводится с первой (прожив с ней 20 лет) и женится на второй, — уже больше года живя с третьей будущей женой, моложе его на 24 года. С конца 1993 года вторая жена жила отдельно; в 1996 году сообщалось, что Березовский женился третьим браком. В 2000 году он собирался развестись, но передумал, когда третья жена пригрозила скандалом. В 2008 году вторая жена объявила, что либо свадьбы в 1996 году не было, либо Березовский — двоеженец, и развелась с ним со скандалом и колоссальными отступными. Он приучил своих жен и детей рассматривать его просто как источник денег.

Именно с его вкусами связывали наблюдатели снижение «возраста согласия» с советских 18 сразу до 14 лет, осуществленное Госдумой в 1998 году и подписанное Ельциным.

Пресыщенность жизнью, жажда адреналина, необходимость постоянно доказывать себе действительность своего существования, по рассказам, породили привычку, которую он сам называл «русской рулеткой»: охрана собирала ему первых попавшихся уличных проституток, и он пользовал их без презерватива, несмотря на вполне понятные последствия. Вероятно, гепатит С, в бреду от которого он придумал партию «Мужики», затем ставшую «Единством», а потом и «Единой Россией», был приобретен им именно таким образом.

Неуемность и отчаянное стремление доказать свою состоятельность в этой и иных сферах, по слухам, являлись результатом в том числе и глубокой психологической травмы, вызванной крайне незначительными размерами его мужского достоинства. Если это так, гениталии Березовского пробороздили потрясающе глубокий след в русской истории, не заросший полностью до сих пор.

Березовский любил эпатировать (достаточно сказать, что одна из его машин имела номер «666»), но тщательно приспосабливался к обстоятельствам.

Скрывая маленький рост, носил ботинки на огромной платформе, — закрытой кожей со всех сторон, так что нужно было приглядываться, чтобы осознать необычность фасона.

Его классическим способом втирания в доверие было жалобное разъяснение, что он за весь день еще совсем ничего не ел, — и просьба «дать бутербродиков». Собиравшийся вышвырнуть наглеца из кабинета начальник скрепя сердце поручал накормить страдальца, и, пока бутербродики готовились и суетливо поглощались (Коржаков вспоминал, что Березовский часто просто давился — в него уже не лезла еда), он успевал пленить свою очередную жертву головокружительными перспективами райской жизни в случае согласия с его предложением.

Его постоянной манерой, пока он обладал влиянием, было звонить людям, даже если он узнавал об их назначении случайно, и рассказывать, что именно он добился для них должности.

В эмиграции это трансформировалось в назойливые и навязчивые рассказы журналистам, что оплатил любое оппозиционное шевеление в России, что порой создавало проблемы оппозиционерам (не получавшим от него ни копейки в том числе из–за его жадности) и возбуждало к нему дополнительную ненависть.

Приучившись быстро надевать на себя маску, востребованную именно в данный момент, Березовский со временем, похоже, утерял ощущение своей идентичности.

Березовский старался не владеть в явном виде контрольным пакетом — как из трусости и стремления к маскировке, так и из жадности. Знаменитая фраза «зачем покупать завод, когда можно купить директора — и дешевле» отражала и временный, спекулятивный характер его бизнеса, и скупость, и непонимание сути цивилизованного, прозрачного рынка. Хоть он и говорил на страшном в своей однообразности опыте, что «бизнес на доверии кончается большой кровью», его хаотическая натура не принимала цивилизованных отношений, определяемых общими правилами и институтами, а не произвольными личными договоренностями.

Такое же непонимание устройства и смысла общества проявилось в его фразе, достойной позднесталинского схоласта: «Частный капитал нанимает власть. Форма найма называется «демократические выборы»». Воплощая ее в жизнь, он, как и другие либералы, воспринимал сопротивление оскорбляемого и насилуемого им общества как ненормальность, плоды заговоров и национальных пороков, — и лишь в конце жизни осознал, хоть и не свою ошибку, но свое бессилие.

Невозможно говорить о нем без слова «авантюрист». Березовский был не предпринимателем, а поверхностным, не вникавшим в суть случайно решаемых им задач, мошенником, притягивавшим к себе таких же, — только помельче.

Вокруг него постоянно клубились разнообразные просители, и чем меньше у него было власти, тем больше среди них было жуликов, вытягивавших у него от десятков тысяч до миллионов долларов на самые нелепые проекты.

Латынина приводит пример проворовавшегося и. о. директора НИИ «Росконверсвзрывцентр» Че- кулина, получавшего от Березовского 5 тыс. фунтов в месяц за рассказы о том, что ФСБ взорвала Россию гексогеном именно его НИИ. «А когда родник стал иссякать, Чекулин записал БАБа на магнитофон и перебежал в Россию обратно». На заре карьеры Березовский всегда пытался действовать через других, манипулируемых им людей. Это увеличивало его силу и защищало его от ошибок, так как используемые им люди невольно корректировали его подходы.

Но со временем, уверовав в свою непогрешимость, а главное, — во всесилие денег, Березовский стал действовать в одиночку и открыто, от своего имени, уверовав, что ему все по плечу. Это привело к перенапряжению, а затем и краху.

Многие полагают, что патологический обманщик Березовский инсценировал смерть и скрылся в каком–то потаенном убежище.

Впрочем, даже если бы он и поступил так, сейчас он уже точно скончался — от скуки и отвращения к тому, что каждый день был вынужден наблюдать в зеркале.

Когда–то он сказал: «Жизнь в Советском Союзе — это целый период, ровный, яркий, счастливый. Я был абсолютно счастлив в Советском Союзе, рос в классической советской семье… Школа, институт, …университет, потом аспирантура, потом диссертация кандидатская, диссертация докторская, член–корреспондент Российской Академии наук. Повторяю, был абсолютно счастлив, потому что занимался любимым делом.»

И вряд ли он (как и другие либералы) задумался о том, что своей жизнью отнял саму возможность такого детства и такого счастья у миллионов детей своей страны.

ВОЛОШИН
Стратег либерального клана

От хулигана до администратора

А. С. Волошин, ставший символом агонизирующей России на мучительном рубеже 90‑х и 2000‑х, родился в 1956 году в Москве в интеллигентной семье. Отец рано умер, и его воспитала мама, преподававшая английский язык в Дипломатической академии. В конце 90‑х она считалась одним из лучших педагогов во всей Москве.

В детстве Волошин талантами не блистал, в олимпиадах не участвовал, зато слыл, по ряду воспоминаний, хулиганом. Среди его подвигов (уже в комсомольском возрасте) — езда на спор босым в московском метро до станции «Площадь Ногина» (на которой располагались ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ), что тогда было связано с риском.

Дождавшись 18 лет, женился на своей сверстнице; денег катастрофически не хватало, но Волошин предпочитал жить самостоятельно и снимал комнату в коммуналке; через два года родился сын.

Окончив московский институт инженеров транспорта, по распределению пошел инженером на железную дорогу. Вопреки легендам, поезда не водил, а заведовал лабораторией организации труда; затем возглавил комсомольскую ячейку депо Москва — Сортировочная.

Взявшись за ум, самостоятельный молодой человек понял ограниченность перспектив на железной дороге и пошел учиться во Всесоюзную академию внешней торговли, открывавшую качественно новые перспективы.

Решение было принято удивительно вовремя: Волошин окончил ее в 1986 году, на заре рыночных реформ — и устроился во Всесоюзный научно- исследовательский конъюнктурный институт Министерства внешнеэкономических связей, где поднялся до заместителя заведующего отделом.

По ряду сообщений, там Волошин начал подрабатывать, предоставляя коммерсантам полезную при организации внешней торговли автомобилями информацию, и в начале 90‑х познакомился с Березовским, возглавлявшим в то время созданный им автомобильный альянс AWA. Березовский собирал деньги под создание «народного автомобиля»; похоже, это была первая в России «финансовая пирамида». Волошин быстро стал его деловым партнером (разумеется, младшим) и даже выступал в качестве личного биржевого агента.

В 1993 году Волошин вместе со своим партнером возглавил четыре инвестиционные фирмы, бывшие «дочками» «ЛогоВАЗа» Березовского: три инвестиционных фонда собирали приватизационные чеки у населения, а четвертая работала на финансовом рынке.

Энергичный Волошин быстро рос; часть создаваемых или возглавляемых им фирм обслуживала интересы структур Березовского. В 1993–1996 годах он возглавлял АО «ЭСТА Корп.», которую называли посредником между до сих памятным многим своим банкротством банком «Чара» и AWA Березовского, в акции которой банк вложил в 1994 году основную часть денег, собранных у населения.

В 1995 году Волошин стал вице–президентом, а в 1996–1997 годах был президентом АО «Федераль–ная фондовая корпорация» (ФФК), генерального агента Российского фонда федерального имущества по проведению специализированных денежных аукционов, в том числе скандальных залоговых. 2 % ФФК принадлежали AWA Березовского. СМИ сообщали, что ФФК лоббировала интересы Березовского и Абрамовича в ходе как минимум приватизации «Сибнефти».

Тщательный, работоспособный и изобретательный Волошин ценился Березовским, и в ноябре 1997 года, когда Березовский лишился должности заместителя секретаря Совета безопасности, Волошин был двинут им в помощники главы администрации президента.

В то время «семибанкирщины», разгула произвола олигархов, смачно и самозабвенно грабивших страну после сохранения у власти Ельцина, реальная власть принадлежала «семье», а точнее — альянсу «Тани и Вали», как их тогда называли: дочери президента Дьяченко и главы администрации Юмашева, журналиста, когда–то организовавшего написание и издание «Исповеди на заданную тему».

Олигархические кланы, ключевые из которых возглавлялись Березовским и Чубайсом, боролись за власть и «доступ к телу», влияя на президента прежде всего через «Таню и Валю». В этой хаотической и жестокой борьбе Волошин вел себя крайне умно: реализуя интересы Березовского, он быстро наладил контакты со всеми значимыми фигурами.

Разумеется, он не ограничивался госслужбой, — например, участвовал в написании экономической программы продвигавшегося Березовским генерала Лебедя, ставшего губернатором Красноярского края в мае 1998 года.

Обретение самостоятельности

После дефолта, когда попытки Березовского усадить в кресло премьера подчинившегося ему Черномырдина провалились, немедленно после утверждения Е. М. Примакова премьером России Волошин сменил Лившица в качестве заместителя руководителя администрации по экономическим вопросам. Ситуация становилась для Березовского критической, он терял власть и нуждался в продвижении наверх своих людей, которые не имели своего аппаратного И политического веса и исполняли бы его волю безоговорочно.

Пресса смеялась над Волошиным: он не пытался выглядеть мыслителем, не боролся за популярность и на фоне величавого Лившица выглядел жалко. Но он был по–настоящему деятелен и сразу начал засыпать Ельцина аналитическими записками, жестко критикуя правительство Е. М. Примакова — Ю. Д. Маслюкова.

Помимо понятной идеологической несовместимости (Волошин, как прошедший горнило ваучерной приватизации представитель Березовского, не мог не быть крайним либералом), неприязнь к Е. М. Примакову была вызвана, похоже, и коммерческими причинами.

Одним из достижений либеральных реформаторов перед дефолтом было введение упрощенной процедуры банкротства, резко облегчавшей рейдерство и помогавшей олигархам расширять свои империи. Е. М. Примаков отменил ее, так как она дезорганизовывала хозяйственную деятельность, чем вызвал негодование уцелевших олигархов и либералов, выражавших их интересы, — в том числе и Волошина.

Не вмешиваясь в социально–экономическую политику правительства (так как он сам принадлежал к либеральному клану и был проводником того курса, который только что довел страну до катастрофы), Волошин сосредоточил свои усилия на ее критике. Порой она была откровенно нелепа и безграмотна (как, например, возражения против бюджета на 1999 год, авторы которого правильно спрогнозировали начало восстановления экономики, что вызвало животную ярость либералов), так как готовили ее догматики–либералы, воспитанные и отобранные Лившицем, — но и читатели этих документов, включая Ельцина, не пытались разобраться в экономике.

Борьба Волошина с Е. М. Примаковым дошла до того, что, будучи автором экономической части ежегодного послания президента Федеральному Собранию, Волошин до последнего момента не давал премьеру ознакомиться с его содержанием (которое, разумеется, игнорировало позицию правительства и Банка России, воспроизводя убийственные для страны либеральные мантры).

При этом Е. М. Примаков был не только патриотичным, но и крайне комфортным для аппарата руководителем. По воспоминаниям его подчиненных, он был единственным премьером в пореформенной России, который сам формировал повестку дня заседаний правительства. Результатом стала высокая степень свободы руководителей министерств и ведомств при реализации принятых решений.

В частности, в рамках программы преодоления кризиса было снижено налоговое бремя, в том числе введением льготы на прибыль, направляемую на развитие производства. После принятия этого решения от ведомств требовалась только информация о выполнении; бесчисленных совещаний, изнурявших правительство и ведомства до и после Е. М. Примакова, не проводилось.

Так же обстояло дело и с массовой реструктуризацией долгов предприятий перед бюджетом и социальными фондами. Определение параметров отсрочки погашения долгов при неукоснительном обслуживании текущих платежей по инициативе Минэкономики было передано в регионы с минимальными требованиями к заключению соответствующих договоров.

Аналогично ликвидировался бартер: соответствующая мера не вошла даже в пакет антикризисных действий. Ее разработка была поручена Минэкономики, которое разработало графики увеличения доли денежных расчетов основным монополиям (РАО «ЕЭС России», «Газпрому» и МПС). Программа была в полном объеме развернута в марте–апреле 1999 года; как только в условиях оздоровления экономики естественные монополии начали требовать от потребителей «живых» денег, те тоже были вынуждены вернуться к использованию. В результате доля денежных расчетов, упавшая перед дефолтом до 20–25 %, к концу года возросла до 80–90 %, что сразу наполнило бюджет. Реструктуризация же долгов и расчистка балансов предприятий принес огромный выигрыш и бизнесу.

Данная мера была разработана Минэкономразвития совместно со специалистами Всемирного банка (правительство Е. М. Примакова и его смогло поставить на пользу стране!) и реализовывалась также без бесконечных и помпезных совещаний. Единственное возражение против такого «административного» решения проблемы бартера и оздоровления рыночных отношений последовало, как вспоминают сотрудники госаппарата того времени, от возглавлявшегося Чубайсом РАО «ЕЭС России»: мол, это возврат к директивному решению экономических проблем. Оно было оставлено без ответа, и уже к осени коллег Чубайса осенило: оказывается, это именно он решил в стране проблему бартера!

Принципиально важно, что Е. М. Примаков глубоко входил в принципиальные экономические решения и даже лично редактировал Пакет антикризисных мер 1998 года. Получив от него текст первоначального проекта, на котором не было живого места от его правки, разработчики Пакета первоначально пришли в ужас из–за невозможности разобраться в ней. Однако затем оказалось, что правка была сделана очень хорошим разборчивым почерком, а после ее внесения, к глубокому разочарованию, по крайней мере, части разработчиков (если быть точным, автора данных воспоминаний), оказалось, что благодаря правке текст только улучшился.

Однако все это не представляло интереса для Волошина: для него значение имела, по–видимому, исключительно власть и защита интересов своего клана.

Агрессивная позиция Волошина (который критиковал правительство при любом случае, включая встречи с делегацией МВФ, подрывая этим попытки правительства получить жизненно необходимое после дефолта финансирование) вынуждала Е. М. Примакова искать поддержки у парламента, — что немедленно трактовалось Березовским, «семьей» и олигархией в целом как признак политической игры и попытка «подкопаться» под президента. Ельцину, впитавшему искусство «сдержек и противовесов» едва ли не с первым стаканом водки, нравилось напряжение между администрацией президента и правительством: в раздорах подчиненных он чувствовал залог сохранения своей власти над ними.

Нормально работать в условиях ведущейся Волошиным фактической войны администрации против правительства, даже еще в условиях смертельно опасного кризиса, было нельзя, — и в декабре 1998 года глава администрации Юмашев был заменен бывшим руководителем Совета безопасности Бордюжей, идейно близким к Е. М. Примакову. О влиянии «семьи» свидетельствует то, что сам Юмашев при этом остался в администрации — советником.

Замена Юмашева была частью наступления государственников на олигархов и обслуживающих их либералов; так, в январе генпрокурор Скуратов начал расследование деятельности либералов по организации дефолта, махинаций Березовского с деньгами «Аэрофлота» и «Сибнефти», а также слежкой его личной службой безопасности за окружением Ельцина. В том же январе Е. М. Примаков призвал обе палаты парламента (в которых уже зрела идея импичмента Ельцина) и администрацию президента добиться «гражданского согласия» в обществе перед лицом кризиса.

Однако наступление это велось политическими вегетарианцами, — и ответ олигархата, прошедшего огонь и воду 90‑х годов, был сокрушительным. Березовский, желавший вернуться в большую политику, публично назвал призыв Е. М. Примакова «вредным» и, похоже, надавил на Дьяченко, та (как говорят) истерически потребовала у отца устранено 1 ния Скуратова, и уже 1 февраля Бордюжа был вынужден принудить Скуратова написать заявление об отставке. Чтобы подписать его, Ельцин специально прервал долгое пребывание в ЦКБ и на следующий же день приехал в Кремль, — чтобы, подписав бумагу, немедленно вернуться обратно.

Начался мучительный политический скандал: Скуратов не хотел выступать в Совете Федерации, а сенаторы не хотели его отпускать, уступая ненавистным им олигархам и Ельцину. Через полтора месяца Скуратов выступил в Совете Федерации с обвинениями в адрес Березовского и его агентуры, — и сенаторы, несмотря на показанную накануне по РТР непристойную видеозапись «человека, похожего на генпрокурора», оставили Скуратова в его должности.

Положение Ельцина пошатнулось: парламент восставал против него (Госдума уже добивалась импичмента), правительство опиралось на поддержку народа и все более благожелательно воспринималось на Западе, дела его близких становились предметом уголовного расследования.

Со всем звериным инстинктом власти Ельцин взялся за преодоление кризиса, дистанцировавшись от Березовского, который по его настоянию был снят с должности исполнительного секретаря СНГ (правда, главы государств утвердили его отставку лишь 2 апреля).

Уже 19 марта прямой и честный генерал Бордюжа, не справившийся с внутриполитическим хаосом, был демонстративно заменен на Волошина. С двоевластием в администрации президента было покончено: она вернулась под контроль «семьи», а Е. М. Примаков, решивший задачу стабилизации страны после дефолта и приобретший в ходе это–го слишком большую популярность, был обречен. Ельцин присоединился к атаке Волошина на него и сам повел эту атаку.

* * *

Волошин был главным орудием Березовского, а затем и всей олигархии в их борьбе за власть против Е. М. Примакова, правительство которого заложило фундамент для экономического роста. В ходе этой борьбы он обрел самостоятельность и, видя, как апломб и самомнение Березовского отталкивают от него «семью» и ведут к утрате им влияния, сумел постепенно перейти от него к Абрамовичу, вовремя заручившись поддержкой восходящей звезды российского олигархата. Хотя, с другой стороны, без его поддержки «путь наверх» Абрамовича, вероятно, был бы значительно более тернист.

Одной из наиболее поразительных черт Волошина представляется парадоксальное сочетание стратегического мышления с личностью исполнителя, похоже, не имеющего выраженных собственных амбиций и, более того, собственных целей, подсознательно стремящегося не к постановке и реализации собственных интересов, но к службе интересам кого–либо иного, более высокопоставленного и значимого, чем он сам.

Производящий впечатление неприхотливого и неэмоционального служащего, ограниченного в личных пристрастиях, Волошин, скорее всего, и вправду является таковым.

Боюсь, лишь это может быть причиной столь относительно малого следа (даже с учетом многообразных теневых взаимодействий), который оставил после себя столь мощный, эффективный, разносторонний и привычный к постоянному труду дисциплинированный ум.

Рождение бойца

Через месяц после своего назначения главой администрации президента Волошин был, как на амбразуру дота, брошен в Совет Федерации — добиваться согласия на отставку Скуратова. Это была заведомо провальная, а к тому же еще и совершенно не подготовленная миссия, завершившаяся кошмаром: после робкой и неубедительной речи от имени президента сенаторы (губернаторы и главы законодательных собраний регионов) не отпустили Волошина с трибуны, а начали задавать ему вопросы, ответы на которые выглядели откровенно жалкими. В итоге Волошин бежал из Совета Федерации, не дождавшись даже голосования, — и в этом ужасающем даже при воспоминании о нем фиаско родился стойкий и смелый политический боец.

После провала в Совете Федерации Волошин, по воспоминаниям ряда аналитиков, почувствовал личную угрозу, — и собрал в кулак все свои силы на решении главных задач: увольнения Скуратова и обуздания губернаторской вольницы, сокрушения Е. М. Примакова, недопущения импичмента Ельцина.

На следующий же день после его провала в Совете Федерации губернаторы создали политический блок «Вся Россия» — и тут же заявили о намерении объединить его с лужковским «Отечеством» и «Всей Россией» самарского губернатора Титова. Этот блок носил явный антипрезидентский характер и объединял хозяев ключевых регионов, — а выборы уже были на носу: в декабре 1999 года.

Для Ельцина складывалась катастрофическая, — то есть психологически наиболее комфортная для него ситуация. И он начал действовать, а балансирующий на грани небытия Волошин оказался для него идеальным помощником, — как недавно для Березовского.

Прежде всего, также на следующий день йосле провала в Совете Федерации, Ельцин указом уволил Скуратова по вздорному предлогу (в связи с возбуждением против него уголовного дела). Деморализованный после показа порнографического ролика по телевидению, Скуратов не стал обжаловать указ в суде.

Следующим шагом стал выигрыш времени в деле об импичменте: Ельцин неформально предупредил Госдуму, что, если та не откажется от идеи импичмента, он отправит в отставку левых вице–премьеров, а затем и Е. М. Примакова. А для подтверждения серьезности намерений заменил первого вице–премьера Густова главой МВД С. В. Степашиным.

Руководство Госдумы в растерянности перенесло срок голосования по импичменту на 15 мая — дав администрации президента время для «обработки» депутатов.

А сразу после майских праздников (перед которыми правительственная делегация во главе с первым вице–премьером Ю. Д. Маслюков^добилась в Вашингтоне поддержки МВФ и Мирового банка) правительство Е. М. Примакова было отправлено в отставку, что столкнуло Госдуму в интриги, связанные с формированием нового правительства. Вопрос об импичменте был вынесен на голосование, но нужной поддержки не получил.

Ситуация была переломлена за три недели, включая майские каникулы. Волошин доказал свою эффективность и реабилитировал себя за провал в Совете Федерации.

На вершине власти

После смещения Е. М. Примакова интересы олигархов, единых в ненависти к нему, разошлись, — и Волошин оказался арбитром. Именно он под давлением Чубайса отклонил предпринятую без согласования с остальными попытку Бврвзовско- го и Абрамовича сделать преемником Ельцина Н. Е. Аксененко и добился от Ельцина выдвижения С. В. Степашина. При этом Березовский, чьи позиции в «семье» уже сильно ослабли, не стал протестовать из боязни окончательно утратить влияние.

Гусинский, чьи креатуры не попали в правительство Степашина вообще, объявил информационную войну Ельцину и его окружению. Ответные удары наносились контролируемым Березовским ОРТ, но финансовое удушение Гусинского провел, причем с соблюдением приличий, заслушиванием сторон и проведением корректных переговоров, именно Волошин (закончилось оно лишь через год, уже при Путине, памятным и поныне «спором хозяйствующих субъектов»),

В начале августа, вопреки усилиям администрации президента, было объявлено о создании блока «Отечество — Вся Россия» (ОВР) во главе с Е. М. Примаковым и Ю. М. Лужковым, поддерживаемым Гусинским. Объединение губернаторов против президента требовало экстремальных мер, в том числе и для отвлечения внимания от роли в этом процессе Волошина: без его непримиримости к Гусинскому, без его войны против Е. М. Примакова, без его борьбы с губернаторами в «деле Скуратова» такой блок был бы невозможен.

Вторжение банды Басаева в Дагестан снесло правительство С. В. Степашина, а назначение и. о. премьера мало кому известного тогда В. В. Путина было заслонено чудовищными взрывами домов. К этому моменту Волошин вызывал раздражение и Березовского (пытавшегося сделать премьером генерала Лебедя), и Чубайса (из–за немотивированной отставки Степашина), но он уже имел собственный вес, а главное — безоговорочно принял предложенную, насколько можно судить, ими фигуру В. В. Путина.

Возникла новая реальность — и Волошин занялся, среди прочего, созданием блока «Единство», призванного уравновесить ОВР. Идея принадлежала Березовскому, первоначально назвавшему блок «Мужики!», но от него отстранились как от неприемлемо одиозной личности.

У Волошина были неудачи, — скажем, в ответ на серию публикаций в западных медиа о коррупции в окружении Ельцина он разослал в них письмо с просьбой к редакторам газет «тщательно взвесить последствия данной акции». Чувствительные к мафиозной риторике итальянцы (Corriere della Sera) устроили по этому поводу отдельный скандал, но лишь много позже выяснилось, что аналогичные письма получили New York Tiroes, Wall Street Journal, USA Today и Newsweek, — редакторы которых, похоже, восприняли это обращение.

Осенью 1999 года Волошин приложил огромные и ттттетные усилия для замены самостоятельного и профессионального председателя Банка России В. В. Геращенко кем–либо из либералов.

Как только окружению Ельцина стало ясно, что тот сделал окончательный выбор в пользу В. В. Путина, Волошин стал энергично и последовательно помогать ему. Во время избирательной кампании Волошин был его фактическим советникоми, более того, контролировал все бумаги, связанные как с выборами, так и с обычной работой и. о. президента.

Пришедшие вместе с В. В. Путиным «питерские», как правило, были не искушены не только в головоломных кремлевских интригах, но и в рутинных управленческих процессах, — и Волошин, верно служа новому президенту, был совершенно незаменимым элементом управления, специализировавшимся в том числе на исправлении чужих ошибок.

Именно он стал непосредственным создателем и «вертикали власти», и «управляемой демократии» (потом перекрещенной ради благозвучия в «суверенную»).

Несмотря на управленческую чужеродность (Волошин принадлежал к «семье», от которой В. В. Путин по мере обретения самостоятельности отстранялся), он всегда входил в круг людей, особо приближенных к президенту, не стеснявшихся спорить с ним и при этом высоко им ценимых.

Упрямый, жесткий, работоспособный, не то что забывающий, а попросту и не думающих об обычных человеческих удовольствиях, Волошин был эффективным проводником решений, принимаемых сначала Березовским, потом «Таней и Валей», а затем В. В. Путиным. Его называли «закулисным кукловодом», «безжалостным манипулятором с уникальным талантом интригана», который «своим умением выстраивать сложные интриги превзошел самого Березовского», — но это были обиды проигравших.

К 2003 году В. В. Путин уже решил основные задачи по укреплению власти и окреп в административном плане. Ценность Волошина снизилась, — аг с другой стороны, пришло время подниматься на новый уровень.

Теневой глава либерального клана

Сегодняшним миром правят не государства, а глобальный бизнес. Либералы–чиновники — лишь часть либерального клана, реализующего его интересы в нашей стране. Волошин не просто стал наиболее влиятельным либералом России; насколько можно судить, он является связующим звеном наших либералов с неформальными финансовополитическими структурами, действующими на глобальном уровне.

Это не Чубайс, любивший ходить на переговоры от имени России в одиночку и решать вопросы кулуарно, но при этом не скрывающий своих контактов, известных даже журналистам чуть не поименно.

Волошин, похоже, участвовал в решении вопросов, сама формулировка которых остается табу до сих пор, — и остается неформальным лидером либерального клана, определяющим его смысл и стратегию. Разумеется, он обладает и формальным влиянием — как член советов директоров различных крупных компаний и (с лета 2010 года) руководитель рабочей группы по созданию международного финансового центра. Но главное, насколько можно судить, — связь с глобальными хозяевами российских либералов, созданная не столько оперативными обстоятельствами, сколько четким стратегическим видением, уникальным в современной России.

Приведем лишь два вероятных примера реализации этого видения.

Катастрофа «ЮКОСа» началась в феврале 2003 года с обвинения в коррупции, которое Ходорковский публично бросил окружению В. В. Путина в его присутствии. Знающие Ходорковского не могут представить, чтобы он, при всем апломбе и самоуверенности, сделал это без предварительного согласования в президентской администрации, — намек на которое содержится и в одном из его интервью.

В то время богатейший человек России мог согласовывать свои действия с единственным человеком в администрации президента: с ее главой. Логика которого, если это согласование действительно имело место, ослепительна.

Если в столкновении олигарха с президентом побеждает олигарх, — Россия получает слабого президента, как во втором сроке Ельцина, что комфортно для олигархов и обслуживающих их либеральных реформаторов.

Если же побеждает президент, — поражение олигарха выглядит как гонение на бизнес, президент портит репутацию на Западе и нуждается для поддержания отношений с ним в либеральном клане, который становится незаменимым и гарантирует свое будущее.

Да, после ареста Ходорковского Волошин, не желая портить либеральную репутацию, ушел в отставку, — но хлопотная и мучительная административная работа «по 25 часов в сутки» была обменена им, насколько можно судить, на стратегическое и интеллектуальное лидерство.

Поразительно схожая ситуация наблюдалась во время «калийного скандала» 2013 года. Тогда «Уралкалий», создавший единую систему сбыта с «Белкалием», был обвинен белорусской стороной в попытке финансового удушения своего партнера с его последующим захватом, — схема, правдоподобная для олигархии. Дело привело к задержанию в Минске гендиректора «Уралкалия» Баумгертнера и диким обвинениям в адрес белорусских властей со стороны российских либералов, — но скандал удивительно быстро сошел на нет.

В этой истории неясно одно: ключевой человек в «Уралкалий», С. А. Керимов, отличается крайней осторожностью и продуманностью действий. Его репутация в России при всей нелюбви к олигархам исключительно высока — и подобная рода кавалерийская атака на Белоруссию неправдоподобна. На мой взгляд, он просто не мог совершить таких действий, не посоветовавшись с безусловным для себя авторитетом.

А председателем совета директоров «Уралкалия» очень кстати был один из самых авторитетных в России людей — Волошин.

Если предположить, что с ним советовались, логика вновь представляется безупречной: при захвате олигархом «Белкалия» он, по сути, захватывает Белоруссию, гак как все видят: он сильнее А. Г. Лукашенко. И тогда Белоруссия становится лакомой добычей для российской олигархии, — и для либералов, которые обслужат этот процесс политически и интеллектуально.

Если же олигарх терпит поражение, скандал резко ухудшает двусторонние отношения и серьезно тормозит постсоветскую интеграцию, — которая неприемлема для либерального клана.

Разумеется, эти и иные эпизоды могут иметь и другие обоснования, — но власть, подкрепленная интеллектом, редко уходит в песок.

Главная особенность Волошина — ясное, незамутненное стратегическое мышление. В любой ситуации он скрупулезным анализом выявляет ключевое звено и концентрирует на нем все силы, проявляя феерическое упорство и неимоверную изобретательность.

Единственный подлинный стратег в современной России, он отличается предельно простым и демократичным стилем общения. Не прощая глупости и разглашения информации, конфиденциальность которой, на его взгляд, собеседник должен понимать, он с охотой делится ею с известными и понятными ему людьми.

Если Россия рухнет во власть либерального клана, Волошин вновь будет оказывать определяющее воздействие на нашу судьбу, — точнее, на судьбу того быстро сужающегося круга людей, которому удастся выживать в условиях нового уничтожения нашей страны.

ГАЙДАР
Всадник, скачущий в никуда

De mortuis — veritas (О мертвых — правду).

Латинская поговорка, привычно замалчиваемая преступниками всех мастей и их покровителями.

Гайдар стал символом либеральных реформ, нанесших России вред, сопоставимый с гитлеровским нашествием, — а по некоторым параметрам (например, по степени деморализации и разложения общества) и превысившим его последствия. Он вписал себя в историю нашей страны навсегда (или, по крайней мере, на все время существования у России истории), — и потому заслуживает внимательного рассмотрения.

О преклонении перед ним введенной им во власть либеральной тусовки свидетельствует не только бюст, установленный в вестибюле ясинской Высшей школы экономики, этого «рассадника либеральных реформаторов», и памятник у входа в Библиотеку иностранной литературы, но и повседневный пиетет, которым до сих пор окружено его имя. Один из видных российских политологов, например, еще в 2010 году был изгнан с государственной радиостанции за недостаточно почтительные отзывы о Гайдаре, данные ему в ходе интервью автором этих строк.

Номенклатурная колыбель

Гайдар — внук двух известных писателей: Аркадия Гайдара (Голикова) и Павла Бажова. Как и во многих других либеральных реформаторах, в нем соединились две противоположные традиции разорванной гражданской войной России.

Ее ужас, живо переживавшийся людьми того поколения и не вытесненный до конца даже адом Великой Отечественной, сегодня трудно себе представить. Мало кто из стыдивших молодежь хрестоматийным «да Гайдар в 16 лет полком командовал!» знал, что в 18 лет его уже лечили в психиатрической клинике. По некоторым сообщениям, дед либерального реформатора был исключен из ВКП(б) с формулировкой «за нечеловеческую жестокость», а «бандой Гайдара» в Хакасии пугали детей еще и в 60‑е годы. В его книгах в виде ребенка–убийцы проскальзывают страшные тени того времени, а в дневнике, среди зашифрованных сообщений о снах «по схеме 1» или «по схеме 2» вдруг, как прорвавшийся крик, — «снились люди, убитые мной в детстве». Хотя упоминание о «людях», а не о «врагах», значит многое. В мирную жизнь так и не вписался, тяжело болел, много пил, отчаянно любил детей, для которых написал действительно великие и прекрасные книги, рядом с которыми можно поставить только книги Александра Грина. В 1941 году его категорически отказались брать в армию, но он пошел на фронт военным корреспондентом «Комсомольской правды», попадал в окружение, ушел в партизанский отряд и героически погиб, ценой своей жизни предупредив товарищей о фашистской засаде.

Его сын, Тимур Аркадьевич Гайдар (по некоторым версиям, приемный ребенок), начавший служ

бу подводником, стал военным корреспондентом «Правды» и дослужился до звания контр–адмирала. Насколько можно судить, сыграл большую роль в налаживании отношений советского руководства с революционным руководством Кубы, затем — в событиях Карибского кризиса, во время которого его семья находилась на Кубе (в его доме бывали Рауль Кастро и Че Гевара), а в конце 60‑х — начале 70‑х — в сохранении Югославии нейтральной и социалистической страной.

Гайдар, родившийся в 1956 году, в силу работы отца много жил за границей: с 1962 по осень 1964 года на Кубе, с 1966 по 1971 год в Югославии. Там он не только занимался шахматами и даже выступал в юношеских соревнованиях, но и заинтересовался проблемами развития экономики, в частности, возникновения дефицита.

Таким образом, Егор Гайдар вырос в номенклатурной советской семье весьма высокого уровня. Биографы подобострастно отмечают, что еще в школе, изучив «теории Маркса», он счел их «архаичными» по сравнению с поверхностным учебником «макроэкономике» Самуэльсона и даже с трудами Адама Смита, творившего за сто лет до Маркса, но его письма свидетельствуют о восторге от «глубины мысли» классиков.

Окончив школу с золотой медалью, Егор Гайдар поступил на далеко не самый популярный, именовавшийся в кулуарах «спортивно–экономическим» факультет МГУ. Он интересовался конкретными деталями работы плановой экономики и потому специализировался на отнюдь не престижной кафедре экономики промышленности. Получив «красный диплом», остался в аспирантуре и в 1980 году, — вероятно, по горячим следам неудачной попытки хо–зяйственной реформы 1979 года, — защитил кандидатскую диссертацию «Оценочные показатели в механизме хозяйственного расчета производственных объединений (предприятий)».

Защитившись, Гайдар пришел во Всесоюзный НИИ системных исследований, где стал заниматься сравнением экономических реформ соцстран (ВНИИСИ), и вступил в партию, что было весьма трудным делом для 24-летнего интеллигента и свидетельствовало о его особом положении (стоит напомнить, что Чубайс стал членом КПСС то ли в 22, то ли в 23 года). В 1983 году (некоторые источники называют 1982‑й) Гайдар познакомился с Чубайсом, бывшим неформальным лидером ленинградских экономистов, обсуждавших рыночные реформы экономики. По официальной версии, с этого началось плотное сотрудничество московской (базировавшейся во ВНИИСИ) и ленинградской групп будущих реформаторов.

В 1984 году (по некоторым данным, в 1983) Гайдар с его московскими и ленинградскими коллегами был привлечен к подготовке документов для Комиссии Политбюро ЦК КПСС по совершенствованию управления народным хозяйством. Молодые члены Политбюро, приведенные во власть Андроповым и возглавлявшиеся Горбачевым, начали размышлять о возможности умеренных экономических изменений. В подготовленном для них документе за образец брались венгерские преобразования 1968 года, сделавшие Венгрию наиболее успешной в хозяйственном отношении социалистической страной, — но время менялось стремительно.

Весной 1985 года предложения комиссии были отвергнуты: предложенный рыночный социализм был признан находящимся за гранью «политических реальностей». Занятый укреплением своего положения и утративший в силу получения власти потребность в «умствованиях» для привлечения внимания «старших товарищей» Горбачев предпочел более простые меры. Впереди были антиалкогольная кампания, кампания по борьбе с нетрудовыми доходами и полностью противоречившее последней развитие аренды.

Однако будущая команда реформаторов сложилась и, главное, стала хорошо знакома и понятна официальной власти.

В 1986 году Гайдар в составе группы экономистов, готовившей аналитические материалы для лидеров страны и занимавшейся изучением реформ в соцстранах под руководством будущего академика, а тогда блестящего члена–корреспондента Станислава Шаталина, был переведен в только что созданный Институт экономики и прогнозирования научно–технического прогресса АН СССР. Там он стремительно вырос по службе, став старшим, а затем и ведущим научным сотрудником.

Уже на следующий год он был назначен редактором и заведующим отделом экономической политики в журнале «Коммунист», который превратил в одну из ключевых площадок дискуссий по вопросам экономической реформы. Работая там до 1990 года, Гайдар, по воспоминаниям сотрудников редакции, шокировал ее тем, что публиковал статьи в основном рецензентов своей диссертации, отсекая остальных авторов. «Заскорузлым реакционерам» главного теоретического издания ЦК КПСС подобную демонстрацию либеральных ценностей «свободной конкуренции» было трудно даже вообразить. Отвергнутые (в том числе и по формально идеологическим причинам — за поддержку рыночных отношений) авторы жаловались на цензуру. Гайдар в ответ справедливо указывал, что «Коммунист» в то время был фактически свободен от государственной цензуры, — тактично забывая при этом, что цензура была не государственная, а его личная.

В 1990 году он «пошел на повышение», возглавив отдел экономики «Правды». Летом того же года Гайдар еще успел отказаться от предложения Явлинского, назначенного Ельциным зампредом российского правительства, о сотрудничестве в подготовке программы реформ, получившей известность как «500 дней» (заявив, что входит в команду Горба- чева и в ней останется), однако бесперспективность карьеры в рамках КПСС была уже очевидной. Защитив докторскую диссертацию «Экономические реформы и иерархические структуры», в конце того же года Гайдар по приглашению руководившего Академией народного хозяйства при Совете Министров СССР академика Аганбегяна создал и возглавил Институт экономической политики этой академии. По некоторым данным, Институт был создан по личному указанию Горбачева в качестве благодарности за нравившиеся ему материалы Гайдара и за отказ сотрудничать со сторонниками Ельцина.

Однако гладкая официальная биография Гайдара советского периода имеет весьма серьезное «второе дно», во многом предопределившее все последующие события.

Советский этап карьеры Гайдара был полностью определен его включением в остающийся загадочным и по сей день андроповский проект «Звезда».

Идея последнего заключалась в глубокой, комплексной модернизации Советского Союза на рыночной основе, — и это была далеко не первая подобная попытка.

Агония советского хозрасчета

Незадолго до смерти Сталин говорил, что без выработки полноценной экономической теории социализма и без подготовки грамотных экономистов для практической работы, что возможно лишь на базе этой теории, Советский Союз неминуемо погибнет. Это было логично: социализм был невиданным в истории человечества строем, созданным, по сути, самим Сталиным по мере решения наваливавшихся на общество насущных проблем. Практику общественного строительства попросту не успевали осмыслять, так как все силы были заняты борьбой за выживание, — и внутренние закономерности, возможности и ограничения нового общества оставались неведомы даже самим его непосредственным строителям.

Скупо отмерявший слова «вождь всех времен и народов» говорил в таком стиле всего лишь второй и последний раз в своей жизни — после 1931 года, когда указывал, что Советскому Союзу надо за десятилетие пробежать путь, пройденный развитыми странами за 50 лет, — «иначе нас сомнут/

Оба раза он оказался прав.

Удивительно, что идея развития рыночных отношений как элемента социалистической экономики и встроенного инструмента повышения ее эффективности была введена в политическую практику отнюдь не Косыгиным и Либерманом в ходе реформы 1965 года: подобные попытки предпринимались практически с самого начала социалистического строительства.

Еще после сворачивания нэпа, в начале коллективизации, в разгаре индустриализации, накануне провозглашения «завершения первой пятилетки в четыре года», летом 1931 года Сталин, обобщая уроки первого (или второго — после «красногвардейской атаки на капитал» конца 1917 года и «военного коммунизма») рывка к социализму, назвал хозрасчет условием успешного развития социалистического хозяйства.

И не потому, что он позволял лучше учитывать расходы и издержки, являлся непосредственным инструментом укрепления контроля (хотя об этом говорилось тоже), а по значительно более глубокой причине: хозрасчет виделся Сталину ключом к осуществлению «внутрипромышленного накопления», то есть наращивания основных фондов, осуществлению производственных инвестиций. Материально стимулируя предприятия и трудовые коллективы, он должен был повышать эффективность и на отдельном заводе, и в экономике в целом.

Этот подход был закреплен XVII партийной конференцией в начале 1932 года, нацеливший страну на «завершение технической реконструкции народного хозяйства» в кратчайшие сроки в преддверии новой мировой войны, стратегическая неизбежность которой в условиях Великой депрессии не вызывала никаких сомнений.

Усилия по развитию хозрасчета в сталинский период существенно расширяют наши представления о том времени. Оказывается, попытка политической демократизации, закрепленная в подготовленной Бухариным Конституции 1936 года (и спровоцировавшая партхозноменклатуру на массовое стихийное уничтожение потенциальных конкурентов, вошедшее в историю как Большой террор 1937–1938 годов), опиралась на прагматичное стремление укрепления экономики развитием в ней элементов рыночных отношений.

Накануне Великой Отечественной войны специально собранная следующая, XVIII партийная конференция (этот формат уже тогда сам по себе указывал на важность и нестандартность решаемой задачи) вновь привлекла внимание к необходимости «всемерного укрепления хозяйственного расчета».

И он действительно применялся довольно широко, хоть в основном и под другими названиями, — и не только в ГУЛаге, но и в высокотехнологичных по тем временам отраслях, в первую очередь военно- промышленного комплекса.

Однако и без формального хозрасчета во всей сталинской экономике в целом действовал четкий принцип: при полном выполнении планов, в том числе по ассортименту, снижению себестоимости и прибылям, предприятие получало разнообразные фонды материального поощрения, включая так называемый «фонд директора», находящийся в его распоряжении. О масштабах этих фондов и их значимости для страны свидетельствовало отдельное решение, принятое с началом войны о передаче их средств в госбюджет.

Подробная проработка планов того времени обеспечивало направление энергии производственников в действительно необходимые экономике русла. Соответственно, одним из ключевых направлений борьбы складывавшегося класса партхозномен- клатуры за свои интересы было снижение степени детализации планов и изъятие из них требований роста эффективности, в частности, снижения себестоимости. Эта борьба шла десятилетия, и реформа Косыгина — Либермана под флагом перехода от излишне подробных натуральных к обобщенным стоимостным, валовым показателям стала одним из значимых успехов партхозноменклатуры. Приобретение планами все более общего характера, облегчая жизнь предприятиям и министерствам, делало экономику затратной и переориентировало хозяйственный механизм на повсеместное завышение издержек, в том числе и под флагом «внедрения хозрасчета».

Разумеется, полноценный «хозяйственный расчет», предоставлявший предприятиям определенную свободу и поощрявший их инициативу, прямо противоречил интересам партхозноменклатуры, стремящейся закрепить свое всевластие.

Однако на раннем этапе развития Советской власти, пока партхозноменклатура еще не сложилась в самодовлеющий класс и в силу внешних угроз была вынуждена сосредоточить все силы на повышении эффективности экономики, хозрасчет (как и другие элементы рыночных отношений) применялся значительно более последовательно и успешно, чем в спокойную «эпоху застоя».

Покончил с ним, насколько можно судить, Хрущев, противоречивость правления которого была обусловлена его переходным характером. Он заискивал перед партхозноменклатурой ради политической победы над сталинской «старой гвардией», вслед за Сталиным считавшей партхозноменклату- ру «проклятой кастой» и полагавшей, что она должна служить народу, а не себе, — и тут же пытался подавить и подчинить партхозноменклатуру ради укрепления личной власти. Одним из пагубных для страны направлений покупки им лояльности нового правящего класса стало искоренение ограниченных рыночных отношений, создававших не только хозяйственный, но и потенциальный социально- политический противовес власти этого формирующегося класса. Принципиальная причина провала попыток повышения эффективности социалистической экономики за счет развития рыночных отношений заключалась не только в идеологическом характере власти. С сугубо административной точки зрения рост значения материального стимулирования автоматически вел к перетоку власти из ЦК КПСС в Совет Министров, занимавшийся хозяйством.

В сталинскую эпоху, когда власть партии не была закреплена формально и опиралась на ее положение как объединения лучших людей общества, а непосредственное управление осуществлялось правительством, это не было проблемой.

Однако уже при Брежневе такой переток означал внутреннюю революцию. Последняя серьезная попытка «вернуться к ленинским нормам», то есть к управлению Советом Министров, а не ЦК КПСС, была предпринята Косыгиным в начале 70‑х годов. Тогда даже пришлось перенести на полгода пленум ЦК, чтобы не допустить мягкого, ползучего, но, по сути дела, государственного переворота.

Кроме того, «переход на хозрасчет» блокировался коррупцией, пронизавшей в 70‑е весь аппарат госуправления. Ведь введение в экономику рыночных отношений ввело бы в нее и объективные критерии принятия решений и оценки их выполнения, что снизило бы значимость лоббизма и ограничило произвол управляющих органов, а с ним и масштабы коррупции.

Поэтому попытка перехода на хозрасчет в 1979 году оказалась совсем робкой и была задавлена практически сразу же. Между тем в том же 1979 году разразился сильнейший потребительский кризис, — в том числе и из–за не подкрепленного ростом эффективности производства материального стимулирования в ходе этой попытки. Почти на трети территории РСФСР были введены карточки, и преодолеть потребительский кризис удалось лишь в 1981 году резким ростом потребительского импорта в связи с Московской Олимпиадой.

Кстати, первый полномасштабный потребительский кризис, вызванный необеспеченностью денежной массы, разразился в Советском Союзе за 10 лет до этого, в 1969 году, когда реформа Косыгина — Либермана под видом введения хозяйственного расчета усилила стимулы для завышения издержек. Это резко снизило эффективность экономики и, соответственно, сделало значимой долю «лишних», не обеспеченных товарами и услугами приемлемого качества денег населения. Именно тогда появились «колбасные электрички» в Москву.

Третий же кризис, вызванный также неадекватным материальным стимулированием и накачиванием деньгами теневого сектора в ходе горбачевской «катастройки», разрушил потребительский рынок Советского Союза в ноябре 1987 года, — и из него страна уже не вышла. (Правда, свою роль сыграли и выдающиеся менеджерские способности «развивавшего рынок» советского правительства.)

Проект «Звезда»

Слишком хорошо видя, что загнивающая партия тащит на дно всю страну, долгие годы возглавлявший КГБ Андропов, по целому ряду оценок и воспоминаний, выработал проект комплексной модернизации страны, иногда называемый проектом «Звезда» (другие встречающиеся названия — «корпорация «Звезда»», «Красная звезда» и даже «Левиафан»), Известно о нем немного и, скорее всего, при своей разветвленности и комплексности он не был детально проработан, а существовал в виде концептуального замысла, системы приоритетов, базовых принципов и достаточно четкой последовательности действий.

Его трагедией стала методологическая ошибка, предопределенная характером создавшей и реализовывавшей его впоследствии структуры: спецопе- рации не работают в долгосрочной перспективе, потому что тайное знание в силу самой природы знания не развивается и достаточно быстро умирает.

Косвенные оценки позволяют реконструировать четыре основные направления проекта «Звезда» (возможно, разрабатывались и даже осуществлялись и другие направления); в случае его успеха то, что сегодня известно как «китайский путь», называлось бы «советским».

Прежде всего, Андропов намеревался использовать объективное преимущество Советского Союза над Западом. Наша страна тогда представляла собой одну огромную корпорацию, хозяйственно замкнутую, финансово независимую, обладавшую сконцентрированным в основном в военно- промышленном комплексе колоссальным технологическим потенциалом. Теоретически в решающий момент он мог, в отличие от Запада, концентрировать все свои огромные ресурсы на достижении главных задач.

Предполагалось, что советские министерства и ведомства, пройдя коренную управленческую перестройку и технологическую модернизацию, превратятся в коммерчески эффективные концерны, которые выйдут на мировой рынок и, привлекая частные западные капиталы, в силу своих масштабов захватят его ключевые элементы. При этом наработанный в области внешнеэкономических связей опыт позволит эффективно манипулировать в своих интересах мировыми рынками (эксперименты в области такого манипулирования оказались вполне успешными).

Управлять новым обществом должно было, разумеется, КГБ. Это представляется вполне оправданным с учетом наименьшей в тогдашнем государстве коррумпированности этой структуры (по авторитетному свидетельству академика Сахарова) и показавшей свою эффективность, например, в Турции модели, в которой парламентская демократия развивается и управляет страной в рамках довольно широких ограничений, задаваемых военными из соображений национальной безопасности. Возможно, именно для решения этой задачи КГБ стало нарушать считавшийся абсолютным запрет на вербовку членов политического руководства страны (по имеющимся данным, Ельцин во время руководства Московским горкомом, уже будучи кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС, полностью и беспрекословно подчинялся руководству регионального управления КГБ, что можно объяснить лишь его завербованностью).

Механизм перехода власти к КГБ (и это было вторым направлением проекта), похоже, заключался в дестабилизации социально–экономической сферы и разжигании сепаратизма в рамках национальнодемократических движений (сейчас уже не секрет, что почти все их руководители времен перестройки были агентами КГБ, выполнявшими приказы своих кураторов). Предполагалось, что партийное руководство обнажит свою гнилость, а партия утратит

авторитет, способность к управлению и сохранению власти, — и та сама упадет в руки «подготовивших ситуацию» спецслужб.

Строго говоря, так и произошло, — но уже без Андропова, когда цель проекта «Звезда» была забыта, и его разрозненные элементы развивались по инерции, ставшей принимаемой без осмысления традицией. В результате власть досталась не КГБ, который утратил после смерти Андропова стратегическое видение, а Западу, успешно перехватившему управление его агентами и перевербовавшему многих из них, в том числе, насколько можно судить, и находившихся на верхних этажах советской власти.

Третье фундаментальное преобразование, которое предполагал Андропов, заключалось в разделении Советского Союза на примерно 49 примерно равных по своему экономическому потенциалу регионов с упразднением управления, основанного на республиках, автономных республиках и областях. Это уничтожило бы сложившуюся национально ориентированную элиту республик в составе Советского Союза, устранив угрозу его существованию, и качественно упростило бы управление. Поскольку за образец было взято устройство США (регионы даже назывались условно «штатами»), проработка этой задачи была поручена американисту академику Г. Арбатову.

Четвертое известное к настоящему времени направление проекта «Звезда» заключалось в подготовке управленческих кадров для будущей рыночной экономики: Андропов понимал, что в рамках сложившейся системы сделать это не удастся (как по политическим причинам, так и из–за отсутствия знаний о рынке) и, следовательно, обучение ядранового хозяйственного руководства страны надо вынести за пределы страны.

В то время существовал значительный и весьма авторитетный корпус специалистов по реальным управленческим проблемам социалистического хозяйства: «системщики», как их называли, занимались «расшиванием узких мест» и были незаменимыми специалистами. Однако принципиальная установка официальной науки на полное отрицание каких бы то ни было объективных внутренних противоречий развитого социалистического общества не позволяла этой специальности ни приобретать широкую известность, соответствующую их общественной значимости, ни тем более становиться интеллектуальной и образовательной модой (без чего невозможно широкое распространение нового знания).

Более того: «системщики» работали лишь на уровнях от предприятия до министерства (и, соответственно, от отдельного населенного пункта до союзной республики). Попытка расширения сферы их деятельности на наиболее значимый, общегосударственный уровень, не говоря уже о подготовке соответствующих кадров, неминуемо была бы расценена как антисоветская деятельность со всеми вытекающими административными и, скорее всего, даже уголовными последствиями.

Обучение необходимых специалистов за рубежом было традиционным для нашего общества способом, ранее, правда, применявшимся в отношении идеологически нейтральных технических специалистов: если внутри страны учителей нет, значит, надо готовить их вовне, на основе иностранного опыта.

Новое хозяйственное руководство Советского Союза должно было обогатиться новыми рыночними знаниями и синтезировать их с задачами модернизации страны и с ее реалиями. Контроль за обучавшимися за границей его будущими членами для разоблачения и отбрасывания западных провокаций должны быть осуществлять системно мыслящие и должным образом подготовленные сотрудники КГБ, которых собрали «под крышей» Госстроя. Выбор был не случаен: строительство с его постоянной и отчаянной борьбой за ресурсы на всех уровнях, бригадами «шабашников» и колоссальной «незавершенкой», а главное — с огромными объемами неучтенных дефицитных материалов (как шутили, «советские СНиПы' исходили из того, что некоторые рабочие по неизвестной причине иногда трезвы, а 30 % материалов исчезают неизвестно куда») являлось наиболее рыночной из легальных сфер советской экономики.

В качестве базы для подготовки советских реформаторов был выбран Международный институт прикладного системного анализа (МИПСА, или IIASA), учрежденный еще в октябре 1972 года, в самом начале разрядки, в нейтральной Австрии (в летнем дворце Габсбургов — Лаксенбургском замке под Веной) США, Советским Союзом, ФРГ, ГДР, Канадой, Японией и рядом европейских государств. В 1976 году был основан, фактически на положении его советского филиала, хотя и при полной организационной самостоятельности, Всесоюзный НИИ системного анализа (ВНИИСИ). В 1981 году между их компьютерными системами был создан канал связи, обеспечивший Советскому Союзу первое постоянное включение в международные компьютерные сети и доступ к западным информационным системам. Специалисты ВНИИСИ совместно

* Строительные нормы и правила, по сути — стандарты в области строитель- ства.

с западными коллегами разрабатывали программное обеспечение для работы сетевых протоколов.

Помимо научно–технического сотрудничества, IIASA использовался для решения общих системных управленческих проблем, возникавших в социалистических и капиталистических обществах по мере их усложнения. Поскольку и на Востоке, и на Западе эти проблемы на государственном уровне интересовали прежде всего органы безопасности, в силу специфики своих интересов сталкивавшиеся с ними наиболее быстро и неотвратимо (ведь эти проблемы действительно угрожали безопасности обществ!), IIASA быстро стал площадкой взаимодействия, а часто и сотрудничества в деликатных вопросах (и, разумеется, противоборства, неотделимого от такого рода сотрудничества) разведывательных и в целом специальных служб Востока и Запада, — если, конечно, не создавался совершенно сознательно для этой цели с самого начала.

Стоит отметить, что 70‑е годы контакты между СССР и Западом были значительно более интенсивными, чем кажется сейчас. Запад интенсивно коррумпировал (а заодно и изучал, что в конце концов окупилось сторицей «открытием» Горбачева) советских лидеров, приглашая высокопоставленных партийных функционеров читать бессвязные лекции о марксизме–ленинизме и политике партии за головокружительные гонорары, составлявшие порой 10 тыс. долл. В рамках западной концепции о «размывании» советского общества и будущей советской элиты развивался достаточно заметный студенческо–аспирантский и преподавательский обмен.

Андропов понимал, что будущее управление во многом будет опираться на достижения кибернетики (в частности, опыт, поставленный советскими специалистами в правительстве Сальвадора Альенде, позволивший ему долгое время противостоять комплексному американскому давлению, оказался оглушающее успешным). Поэтому в новое хозяйственное руководство страны отбирали не только экономистов, но и экономистов–математиков (породив тем самым держащуюся до сих пор моду на эту специальность). Отбор был тщательным: по имеющимся воспоминаниям, решения принимал лично Андропов, причем в ряде случаев он даже просматривал сделанные скрытой камерой съемки кандидатуры — как человек двигается, как говорит, какова его мимика. Требования к двум десяткам стажеров были жесткими, а необходимое сочетание качеств исключительно редким: люди должны быть талантливы и профессиональны, обладать твердым характером и при этом легко поддаваться внешнему управлению (без этого существовал риск их выхода из–под контроля КГБ после прихода к власти).

На регулярных семинарах в ПАБАфбычно ежеквартальных) советские «стажеры» в сопровождении «кураторов из Госстроя» встречались с западными «специалистами по управлению» — наполовину настоящими экспертами мирового уровня, наполовину офицерами западных спецслужб. По воспоминаниям, некоторые западные участники встреч совмещали эти качества.

Несмотря на хорошую осведомленность о советской элите и в целом советском обществе, руководство стран Запада (как и транснациональных корпораций) не имело представления о замысле Андропова (как, впрочем, не имело о нем представления и советское руководство) и рассматривало семинары в Лаксенбурге как один из многих существовавших тогда каналов подготовки специалистов. Западные специалисты всеми силами убеждали советских «стажеров» в необходимости наиболее выгодных для Запада рыночных преобразований. Базовая установка заключалась в том, что рынок сам по себе разом решил бы все значимые социально–экономические проблемы советского общества.

Вечером каждого дня после занятий советская сторона проводила свой, внутренний семинар, на котором тщательно анализировались западные рецепты. Основная часть предложений, направленная на подрыв СССР, разоблачалась и отвергалась, но при этом выявлялись полезные схемы и принципы; они тщательно анализировались, и определялись границы, возможности и последствия (как позитивные, так и негативные) их применения.

Невозможность слепого копирования западных схем и рецептов обнажалась сразу же; представители КГБ потом признавались, что «многое нам нравилось, …многого мы не понимали, и наши более образованные стажеры часто разъясняли нам… подводные камни».

Состав стажеров обновлялся: за время работы группы отсеялась примерно половина. Кто–то из- за недостатка способностей, кто–то из–за моральной неустойчивости, кто–то почувствовал, что им манипулируют, и восстал против этого (несмотря на исключительное материальное обеспечение: по некоторым сообщениям, за каждый семинар его советские участники получали более чем по 5 тыс. долл, на человека, что в тогдашнем Советском Союзе было запредельными, просто непредставимыми деньгами). Некоторые отказались от работы в семинаре, когда после смерти Андропова американцы перехватили контроль за его работой и стали целенаправленно и вполне открыто превращать его участников в проводников своих интересов. Соблазн был высок: никаких интеллектуальных затрат, просто повторяй сказанное, — и обеспечена и карьера, и все виды поддержки, от финансовой до дипломатической, — а страна все равно рушится, и спасти ее невероятно сложно, если вообще не невозможно.

Всплытие в «проекте Андропова»

По некоторым воспоминаниям, Гайдар вошел в группу советских «стажеров» в IIASA именно благодаря ее обновлению. Несмотря на трогательно поддерживавшийся впоследствии миф о «железном Винни — Пухе», он не обладал волей и твердостью, которые требовал от своих стажеров профессионал сталинской выучки Андропов, и при его жизни не мог бы даже близко подойти к этому процессу. Характерно воспоминание о том, как, попав на Ладоге во внезапный жестокий смертельно опасный шторм, которыми она славится, Гайдар утратил самообладание, лег на дно лодки и стал молиться. Долгую тяжелую борьбу за свои и его жизни вели два других члена экипажа, в том числе чуть не впервые оказавшийся под парусами Чубайс, не дававший себе поблажки, хотя он был залит кровью из изрезанных тросами рук.

Однако после смерти Андропова укорененность Гайдара в советской элите принесла плоды: он не просто вошел в «команду реформаторов», но и стал ее лидером. Вспоминавшие тот период ее члены объясняют это лидерство тем, что у каждого из них была своя конкретная сфера интересов, и лишь Гайдар занимался всей проблематикой сразу — реформами как таковыми. У этого объяснения есть и оборотная сторона: каждый из «птенцов гнезда Андропова» имел свою квалификацию, свое дело, которым интересовался и занимался в первую очередь. И лишь у Гайдара специальности как таковой не было: он занимался «всем вообще», то есть ничем конкретно.

Но именно это отсутствие специализации, отсутствие конкретного дела позволило ему видеть картину в целом и, первым выделяя наиболее значимые направления и привлекая к ним внимание, обеспечивать себе постоянное интеллектуальное лидерство, — которое до поры до времени, пока сохранялось хотя бы эхо советской системы, означало и лидерство административное.

«Команда реформаторов» получилась отличной: целостной, беспощадной, нацеленной на результат, способной рекрутировать и проверять в деле новых членов.

Принципиально важно, что ее члены в ходе своей повседневной работы тщательно анализировали предложения западных специалистов и в своих докладных записках подробно показывали пагубность их предложений, — тех самых, которые потом, через 5–8 лет реализовывали с упоением и твердой верой в свою безнаказанность.

Поэтому их последующие разговоры о том, что они хотели «как лучше» и просто не ведали, что творили, или же совершили «отдельные ошибки», представляются заведомо лживым самооправданием. Подобные разговоры для большинства либеральных реформаторов того времени — простое

прикрытие их кипучей, иррациональной (хотя, возможно, и вполне естественной для их происхождения, жизненного пути и ситуаций, в которые их ставили в ходе отбора и подготовки к «стажер- ству») ненависти к своей стране и своему народу.

Насколько можно судить, они стали врагами и сделали все, чтобы стать могильщиками России, отнюдь не из–за неграмотности (хотя она значительно облегчила им исполнение их задачи) или ошибок, а в силу своей мотивации.

«Зря денег не дают»?

Одним из важных эпизодов пребывания Гайдара в редакции «Коммуниста» стало решительное выступление против проекта одновременного начала пяти крупных строек в Западной Сибири. Причиной, насколько можно судить сейчас, являлась жестокая межведомственная конкуренция за ресурсы весьма ограниченные из–за уже развернувшегося тогда кризиса советской экономики: как значимый функционер партхозноменклатуры, Гайдар решительно выступил на стороне конкурентов нефтегазового лобби. Однако нельзя забыть, что эти проекты, призванные качественно повысить глубину переработки сырья и решительно увеличить добавленную стоимость, извлекаемую нашей страной из ее природных ресурсов, объективно обеспечивали повышение эффективности советской экономики. Многие проекты, приводимые им в качестве примеров неэффективности, сегодня являются не только гордостью, но и опорой российской экономики.

Выступление Гайдара не могло остаться незамеченным. Целых шесть министров во главе с тогдаш–ним Министром нефтяной и газовой промышленности СССР и будущим многолетним ельцинским премьером В. С. Черномырдиным ответным письмом в журнал обвинили Гайдара в том, что он «в поспешном и недостаточно взвешенном экономическом обозрении…, не утруждая себя аргументами, ставит под сомнение необходимость комплексного развития производительных сил Западной Сибири».

В начале 1989 года Гайдар ответил министрам яркой и убедительной статьей под говорящим названием «Зря денег не дают». Поскольку финансовое положение страны стремительно ухудшалось, ЦК КПСС отказался от планов строительства новых заводов: поле боя осталось за Гайдаром, и уже в следующем, 1990 году он как победитель стал редактором отдела экономической политики «Правды».

В той статье Гайдар с редкими умением и виртуозностью, опираясь на реальную неэффективность советского управленческого организма и подчеркивая тактические проблемы в интересах уничтожения стратегических проектов, выступил против экономического развития нашей страны.

Поразительно, что вместе с тем он столь же уверенно и убедительно выступил и против своей собственной, — правда, тогда еще будущей, — социально–экономической политики.

Энергично разоблачая советский корпоративный лоббизм на уровне министерств и ведомств, Гайдар не жалел и западные корпорации, с которыми тогда уже сращивались советские внешнеэкономические структуры, и прямо подчеркивал: «Современные западные корпорации могут приспосабливать рынок к своим целям», — за 2,5 года до того, как, придя к власти, стал вместе со своими помощниками с пеной у рта пропагандировать этот самый приспосабливаемый к нуждам западных корпораций рынок как панацею от всех бед общества.

В 1989 году Гайдар жестоко и справедливо издевался над теми, кто «на фоне ломки стереотипных представлений о современном капитализме» начинает путать «западные фирмы… с благотворительными обществами» и даже вынес в заголовок статьи предостережение против западных займов! Политкорректно пользуясь примером Мексики, он показал опасность, в том числе и коррупционную, «бесконтрольного привлечения иностранных займов».

Трудно представить себе, что этот же человек через 2,5 года будет рассматривать привлечение иностранных инвестиций и получение иностранных кредитов в качестве смысла существования государства! Правда, уже российского…

С едкостью, достойной сатирика, Гайдар описывал этапы принятия бюрократией необоснованных решений о реализации крупного проекта; похоже, они так хорошо врезались в его память, что были с фотографической точностью воспроизведены им при подготовке либерализации цен и, далее, при подготовке им и его коллегами почти всех либеральных реформ. Особенно показательной в этом отношении стала реформа электроэнергетики, основанная на запугивании грядущим дефицитом электроэнергии при помощи абсолютно произвольных и заведомо ложных прогнозов.

И, наконец, подлинное умиление вызывает сегодня апелляция Гайдара к необходимости расширить социальную помощь. Буквально через три года в адрес ее получателей будет вынесен бессмертный приговор «они не вписались в рынок», — но в начале 1989 года их интересы еще были хорошим аргументом для противодействия реиндустриализации нашей страны.

Статья Гайдара 1989 года «Зря денег не дают» воспринимается сегодня как блистательный обвинительный акт в адрес его собственной политики последующих лет и всей его последующей жизни.

Она представляется исчерпывающе убедительным доказательством того, что реформаторы, — и, в частности, Гайдар, — прекрасно сознавали порочность и убийственность своих действий для страны и народа.

Агония Союза

На IV съезде народных депутатов СССР в декабре 1990 года провалилась тщательно проработанная попытка смещения Горбачева частью консервативного крыла партхозноменклатуры и силовых структур. Шеварднадзе, подавший в отставку со знаменательными словами, произнесенными с трибуны съезда: «Грядет диктатура… я ухожу», поторопился: премьер Рыжков, уже не справившийся с реформами и утративший управление распадающейся экономикой, который, насколько можно судить, тем не менее должен был заменить Горбачева (такой выбор заговорщиков сам по себе свидетельствовало степени разложения системы управления), не выдержал волнений и получил тяжелый инфаркт буквально накануне намеченного триумфа.

Его замена в середине января сторонником жестких административных мер Министром финансов СССР Валентина Павлова была, тем не менее, уступкой сторонникам ограничения реформ и наведения порядка твердой рукой.

Гайдар оказался фактически вычеркнут и из научной, и из политической жизни; Горбачев, на которого он ориентировался, утратил интерес к экономическим преобразованиям, занимаясь тушением разнообразных политических пожаров в распадающееся из–за его деятельности стране. По некоторым оценкам того времени, в 1991 году Гайдар погрузился в отчаяние. Его институт даже выпустил несколько толковых докладов о состоянии советской экономики, — ровно для того, чтобы убедиться в их ненужности. Хозяйство вошло в штопор, аналитика устаревала раньше, чем ее успевали написать, а власть в отчаянии бросила всякие попытки научного управления и действовала по наитию.

Конфискационный обмен денег в конце января, в среднем трехкратное шоковое повышение розничных цен 2 апреля 1991 года (власть впервые в истории испугалась Дня дурака) под появившимся именно тогда неформальным лозунгом «лучше ужасный конец, чем ужас без конца» дискредитировали государство и «вздернули на дыбы» общество. 16 июня 1991 года Кабинет Министров СССР принял постановление, восстанавливавшее централизованное планирование в условиях уже давно распавшейся системы распределения ресурсов; нелепость этой меры была такова, что ее не то что не попытались исполнить, но даже просто не заметили.

Конец Советского Союза был близок, — а власть и возможность влиять, не говоря уже о возможности осмысленного проведения экономических реформ, не просто оставалась безнадежно далекой, но и еще более отдалилась от Гайдара.

ГКЧП был отчаянной попыткой сохранить советскую государственность накануне подписания Союзного договора, который, скорее всего, не сохранил бы в составе СССР даже Украину, но разрушил бы Россию, дав ряду республик в ее составе права, аналогичные правам союзных республик.

Провал ГКЧП был предопределен не столько полной социально–экономической безграмотностью тогдашней правящей элиты (включая и будущих демократических реформаторов), сколько несамостоятельностью путчистов: насколько можно судить, они действовали по согласованию с Горбачевым и в рамках его тактической комбинации. Победи они — Горбачев бы вернулся в новую страну ее президентом и стал бы с удовольствием руководить по новым жестоким правилам. В случае же поражения он оказался бы (и оказался в итоге) невинной жертвой, свободной от ответственности за то, что, по всей вероятности, разрешил сторонникам жестких мер попытаться их осуществить, — разумеется, исключительно в свое отсутствие.

Такое поведение Горбачева было обычным для него, но оно отражало и глубину разложения советской управляющей системы, которое проявлялось на всех уровнях.

Насколько можно судить сейчас, первоначально ГКЧП был подготовлен по всем правилам науки о государственных переворотах небольшой группой специалистов. По этим правилам демократические лидеры и представители либерального крыла ЦК должны были быть интернированы в ночь с 18 до 19 августа, до официального сообщения о создании ГКЧП, и помещены в санатории и пансионаты ЦК КПСС. И страна, проснувшись, увидела бы по теленовостям пламенных борцов с «привилегияминоменклатуры» на фоне советской номенклатурной роскоши, в столовых закрытых спецраспреде- лителей, на прогулках по аллеям роскошных по тем временам парков.

На этом массовое сочувствие к ним в тогда еще далеко не голодной, но разъяренной дефицитом и полным отсутствием некоторых привычных продуктов стране закончилось бы, и ей стало можно бы нормально руководить.

Однако в разложившейся системе управления сохранилась сильнейшая внутренняя конкуренция, заложенная Сталиным, но еще при Брежневе окончательно сменившая свои критерии. В результате профессионалы были отодвинуты от подготовки «спецмероприятия», и осуществление плана взяли на себя совершенно другие люди, не обладавшие должным опытом и кругозором. Некоторые из них в силу своей некомпетентности чудовищно прославились в последующих событиях, в частности, в первой чеченской войне.

Не имея должной квалификации и мысля категориями десантных полков, а чаще и вовсе батальонов (по некоторым свидетельствам, ключевую роль в подготовке и реализации плана «перетянул» на себя герой Афганистана и будущий Министр обороны России «Паша–мерседес» Грачев), эти люди не могли представить себе целых аспектов взятой на себя работы. Соответственно, не могли они и предусмотреть практически неизбежного развития событий. Все, что им удалось, — это заботливо и умело сконцентрировать в руках все рычаги управления… и продемонстрировать свою полную некомпетентность.

Действительно, «Альфа», насколько можно судить, не выполнила приказ интернировать ЕльциГ 1611 на, который все–таки был отдан. Однако к тому времени военных и представителей спецслужб такое количество раз «подставляли» их руководители, что они просто отказывались выполнять политически опасные приказы, отданные не в письменном виде. (Во время ГКЧП это ярко продемонстрировал заместитель командующего ВДВ генерал Лебедь, после опыта ввода войск в Тбилиси в январе 1989 и в Баку в январе 1990 года выполнивший приказ об «обеспечении порядка» перед Белым домом дословно, так что у его защитников возникло ощущение перехода батальона тульских десантников под его командованием на их сторону.)

Скорее всего, приказ был отдан в устной, а не в письменной форме, что в случае его исполнения создавало для офицеров «Альфы» заведомо неприемлемые, с учетом накопленного к тому времени опыта, риски.

Другим — и совершенно бесспорным — проявлением разложения системы управления было поведение руководства и личного состава КГБ. Увидев себя отстраненными от процесса государственного переворота и осознав утром 19 августа (при виде демократов на свободе, в отличие от переворота Ярузельского в Польше) полную бредовость действий тех, кто перехватил у него управление, КГБ не стал защищать государственную безопасность ни в одной из противостоявших друг другу форм. Отказавшись от исполнения своих прямых служебных обязанностей, составлявших единственный смысл и оправдание ее существования, самая могущественная структура советской системы управления самоустранилась, по сути дела объявив нейтралитет и подготовившись защищать лишь собственные здания.

Вхождение во власть: почему Гайдар и откуда безответственность

Вопреки распространенным слухам, 19 aBiycra 1991 года Гайдар отнюдь не предал ГКЧП анафеме. В тот день он лишь позвонил экономическому помощнику Горбачева Ожерельеву с вопросом может ли он чем–то помочь. Отсутствие внятного ответа освободило Гайдара от лояльности своему шефу, — Горбачеву, — и лишь на следующий день, 20 августа собранное им партсобрание его Института приняло решение о выходе сотрудников из КПСС и ликвидации парторганизации. Вечером того же дня (а отнюдь не 19 августа) Гайдар направился в Белый дом.

Его вхождение в новую власть началось там в ночь с 20 на 21 августа, когда через будущего руководителя своего аппарата Головкова он познакомился с государственным секретарем РСФСР, свердловским преподавателем марксистко–ленинской философии Бурбулисом. За два с небольшим года до того последний убедил демократов Межрегиональной депутатской группы Съезда народных депутатов СССР сделать своим лидером капризного опального партократа Ельцина и стал для него незаменимым.

Стоит отметить, что путч ГКЧП проходил под контролем расположенного недалеко от Белого дома посольства США (сообщалось даже, что первоначально после своего выступления с танка льцин бросился туда), представители которого твердо, ссылаясь на свою полную осведомленность отвечали на панические звонки американских туристов, находившихся в стране, что «все кончится

за два дня, ничего страшного не случится и менять никакие планы не надо».

Утром 19 августа Ельцин был искренне поражен тем, что его не арестовали, а ночь с 19 на 20 августа еще была страшной даже для руководства демократов. А уже во вторую ночь путча, с 20 на 21 августа выбравшие демократию представители советской элиты твердо уже знали, что «все это понарошку» и что они победили. Вероятно, знал это и Гайдар, когда находился в Белом доме.

После провала ГКЧП власть упала Ельцину в руки, — и он сломал шею, а заодно и страну о вечную проблему всех революционеров: принципиальное несовпадение функций взятия власти и ее использования. Добившись наконец власти, он понятия не имел, что с ней делать, — и отдавал себе в этом отчет.

Как и вся страна, он был захвачен в то время страстной, отчаянной жаждой чуда. Это было естественно, ибо одно чудо свершилось только что, на глазах всех и с участием многих: рухнула власть партхозноменклатуры, казавшаяся незыблемой целым поколениям. А раз чудеса бывают, — они вполне могут (и даже обязаны!) продолжаться.

Любой человек с недостаточной управленческой, да и обычной житейской культурой склонен искать палочку–выручалочку, панацею от всех болезней, — а в условиях революции, слома всей повседневной жизни стремление овладеть ей (а для начала найти того, кто ее даст) становится почти всеобщим.

В то время в Советском Союзе было довольно много известных профессиональных экономистов, на фоне которых Гайдар не просто терялся, а и вовсе не был заметен. Сегодня, с высоты нашего сегодняшнего знания, они кажутся наивными, — но для своего времени были совсем не плохи. И все, кто хоть что–то понимал в реальной экономике, говорил о сложности ее положения и, соответственно, предлагал сложные меры, обещая лишь медленное и трудное улучшение.

Это раздражало Ельцина и было для него совершенно неприемлемо.

Разрушитель по натуре, он не мог и не хотел склеивать обломки сгнивших государственных институтов управления, — а без этого сложные меры просто некем и нечем было осуществлять. Союзные министерства доработали до 15 ноября, после чего были ликвидированы; российские органы власти имели опыт решения лишь крайне ограниченных, частичных задач в рамках единого союзного управления и при этом, как и союзные, не имели представления ни об управлении рыночной экономикой, ни о переходе к ней.

Однако авторитет советских органов власти был колоссален, и при желании его вполне можно было использовать. Достаточно вспомнить, что, когда Ельцин с Кравчуком и Шушкевичем 8 декабря 1991 года окончательно добили Советский Союз Беловежскими соглашениями, они сами боялись, они чудовищно пили от ужаса, потому что прекрасно ощущали, а может, и понимали, что совершают преступление, за которое будут прокляты и они сами, и их потомки. Участники тех событий даже в тщательно выверенных воспоминаниях дают просто феерическое описание действий и интонаций, показывающих; демократы прекрасно понимали, что уничтожают еще вполне жизнеспособный организм, и страшно боялись, — но им очень хотелось власти, хотелось покататься в фольклорных «чле- новозах». (Кстати, Гайдар вместе с Бурбулисом,

Шахраем и Шохиным вился у них под ногами, обеспечивая этот процесс, хотя его обычно не вспоминают, и даже, насколько можно судить, подготовил окончательный текст Соглашения о создании СНГ, автором которого обычно считается Шахрай.)

Но главная причина неприятия Ельциным сложных мер заключалась не в его ориентированности на разрушение и враждебности к самой идее Союза (при том, что реализовывать сложные меры в то время могли только союзные структуры), а в жгучей потребности явить чудо «прямо сейчас». Ельцин опирался на советский «средний класс», — в основном инженерно–технических работников, — который стал главной движущей силой демократической революции и дал Ельцину колоссальный кредит доверия, которого хватило не то что до расстрела Дома Советов, но и до начала чеченской войны, до страшного новогоднего штурма Грозного. Да, потом, в ходе либеральных реформ (и прежде всего либерализации цен) он во многом благодаря Гайдару покончил жизнь социальным самоубийством, — но тогда, после провала ГКЧП, он был колоссальной силой, доверие которой надо было оправдать как можно быстрее, — а для этого требовалось чудо.

Гайдар был единственным экономистом, которое это чудо бестрепетно, с драконовской простотой и полной однозначностью пообещал.

Причина поразительной безответственности Гайдара (как и других либеральных реформаторов; безответственность была одним из важнейших критериев их отбора) заключалась далеко не только в специфике его характера, воспитания и участия в перехваченном американцами «андроповском проекте». Важную роль играла простая безграмотность, незнание реалий повседневной экономической жизни, — дополненное, правда, сильнейшим нежеланием эти реалии знать.

Советская система образования в силу своей идеологизации (и того, что практическое управление осуществлялось во многом теневыми и уж точно в основном неофициальными методами) давала выпускникам вузов лишь знания того, «как должно быть». Это знание дополнялось и надстраивалось (а частью и опровергалось) пониманием реального устройства жизни во время завершающей части обучения, которое шло уже непосредственно в ходе работы на производстве или в научных структурах.

Гайдар и представители ядра либеральных реформаторов, попав в «андроповский проект» (или обслуживающие его структуры вроде ВНИИСИ) почти сразу после вуза и тут же погрузившись в зарубежный опыт и проблемы реформ, практически не сталкивались с реальным устройством советской экономики, советского общественного организма в результате не знали ее. Вне зависимости от формальных званий они действительно оказались «правительством младших научных сотрудников», — потому что старшие научные сотрудники уже понимали, как устроена экономика и ее элементы, какова инерция и взаимосвязь управленческих, технологических и инвестиционных процессов и, соответственно, что с ней можно пытаться сделать, а чего нельзя.

Кроме того, техническая интеллигенция в силу своего образования и повседневного опыта понимает наличие объективных законов природы. Грубо говоря, если двигатель крутится, его нельзя мгновенно остановить; если он стоит — его нельзя мгновенно запустить. Если станок рассчитан на 1200 оборотов в минуту, то он не может дать в десять раз больше, у него есть некоторые ограничения.

А вот значительная часть советской гуманитарной интеллигенции этого в принципе не понимала. Гуманитарные науки в СССР развивались под жесточайшим идеологическим прессом, и их носители часто просто ничего не знали, кроме затверженных наизусть цитат классиков: догм было вполне достаточно. Поэтому знание в гуманитарных науках часто ограничивалось обычной фрондой против существующих порядков (еще более страшной катастрофой, чем для России, это обернулось для ряда бывших союзных республик, где эти принципиально безответственные интеллигенты дорвались до высшей власти).

Наконец, важна и вечная беда интеллигенции не очень развитой страны: она, как более развитая часть общества, воспринимает высокие стандарты любого потребления — от еды до демократии — и недовольна ситуацией, которую наблюдает вокруг себя. Однако мысли о том, что в их стране может быть просто недостаточно ресурсов для высокого уровня потребления, в голову ее интеллигенции обычно не приходят.

И, поскольку правила игры одни для всех, а интеллигенция, знакомая с высшими мировыми образцами потребления и в силу высокой самооценки ориентированная на них, по своим потребностям сильно опережает средний уровень, она чувствует себя обиженной, оскорбленной и глубоко неудовлетворенной. Это проблема всех не очень развитых стран, хотя нигде ненависть к своей стране не достигала такого накала, как в Советском Союзе и России, являвшихся и являющихся, в силу своего значения, объектом беспрецедентно интенсивной и долгой пропагандистской клеветнической войны.

Обусловленные изложенным безграмотность, энтузиазм и слепая вера в свою звезду позволили Гайдару уверенно обещать чудо Бурбулису, который убедил Ельцина поручить разработку программы реформ именно ему. Уже в сентябре 1991 года группа Гайдара (формально созданная Бурбулисом и Головковым при Госсовете России) засела на правительственной даче в Архангельском, а в начале октября Ельцин встретился с ним и пообещал формировать правительство реформаторов на основе его команды.

Поверив Гайдару, в конце 1991 года Ельцин поклялся перед телекамерами: «Если цены станут неуправляемы, превысят более чем в три–четыре раза, я сам лягу на рельсы».

О состоянии государственности и о видении победившими демократами своих перспектив свидетельствует, например, то, что в сентябре 1991 года на заседании правительства РСФСР действительно всерьез рассматривался вопрос о заготовке на зиму хвои (точнее, хвойной муки) для борьбы с цингой.

Тем не менее, либеральные реформаторы, с гайдаровских времен любящие поговорить о тех опасностях, от которых они якобы спасли страну, как правило, сильно преувеличивают эти опасности, — и преуменьшают разрушительные последствия собственных действий. Помнится, где–то за год до своего убийства Немцов, войдя в раж, публично договорился на записи одного из телевизионных ток–шоу до рассказа о том, как он «с товарищами спасал Россию от последствий дефолта 1998 года». (Вынужден уточнить для жертв ЕГЭ, что на самом деле они ее до этого дефолта весьма последовательно и целенаправленно довели, а спасать страну пришлось уже свершено другим людям, на дух ими не переносимым).

Любимой песней реформаторов является рассказ о том, как «либерализация цен спасла Россию от пустых прилавков». При этом принципиально игнорируется цена этого спасения: ведь прилавки наполнились прежде всего потому, что в результате шока безо всякой терапии покупать стало некому и не на что: одномоментный рост цен в январе 1992 года в 3,45 раза (за год в целом — более чем в 26 раз, а за 1993‑еще в 9,3 раза) просто аннулировал деньги населения.

Когда нам показывают сейчас в качестве хроники «безумного коммунистического режима» потрясенные молчаливые толпы потерянных людей перед абсолютно пустыми прилавками, надо помнить: как правило, эта хроника снималась во второй половине октября, ноябре и декабре 1991‑го года и отражает первые результаты практической деятельности Гайдара и его компании.

Потому что 18 октября 1991 года они Шохин провели пресс–конференцию, на которой было впервые официально объявлено, что 2‑го января 1992 года будет проведена либерализация цен, и все начнут продавать товары по тем ценам, по которым захотят. Естественно, что к концу этой пресс–конференции никакой регулярной торговли в Российской Федерации уже не существовало: любой директор магазина, любой торговец делал все, чтобы не продавать товары, чтобы продержать их 2,0 месяца и потом продать их по произвольно повышенным им самим ценам.

Это был рукотворный ад, который советские люди, несмотря на привычку к дефициту и длительным потребительским кризисам, просто не могли себе представить. Он сменился взлетом цен, превратившим в ничто не только сбережения, но и текущие доходы: фраза «деньги надо тратить, как можно быстрее, пока они не кончились» перестала быть шуткой.

При этом подготовка к либерализации цен была весьма поверхностной и сводилась в основном к пропаганде. Помнится, директор московского магазина «Электроника» на Ленинском проспекте, торговавшего неимоверным по советским временам дефицитом, несмотря ни на что, просто не мог поверить, что его не посадят за самостоятельное назначение цен. Он дозвонился с требованием сообщить ему новые цены не куда–нибудь, а до Кремля, до Группы экспертов президента Ельцина, и в итоге вытребовал себе специальную справку, позволяющую ему это делать. Собственной печати Группе не полагалось, поэтому справку для пущей достоверности пришлось заверять штампом бюро пропусков Кремля.

Однако я глубоко убежден, что, проводя эту страшную пресс–конференцию 18 октября 1991 года, Гайдар с Шохиным не то что не ведали, а просто не интересовались тем, что они творили. Это было не диверсией или желанием нанести вред, а не более чем проявлением глубочайшего равнодушия к своей стране и населяющим ее людям. Им всего- то надо было сделать так, чтобы продавленное ими, вырванное ими у Ельцина, но тогда еще остававшееся кулуарным решение стало невозможно отменить ни при каких обстоятельствах, — а для этого надо было крикнуть как можно громче и как можно окончательнее.

Они и крикнули.

Ачто будет в результате происходить со страной, их, думаю, не волновало совсем.

Почему хорошие решения должны быть «непопулярны»

Сегодня либералы всеми силами, даже полностью игнорируя и отрицая реальность, оправдывают Гайдара.

Главная причина не в гуманизме, не в преданности и не в благодарности «вождю и учителю».

Все гораздо проще: оправдывая Гайдара, его подельники и либералы следующих поколений тем самым эффективно оправдывают себя.

В ходе этих оправданий они придумали действительно замечательный миф, по которому «все само рухнуло», и Гайдар вынужден был принимать плохие решения. Правда, они называют их «непопулярными», подразумевая, что «непопулярный» значит «хороший», а «популярные» решения в силу самой своей природы заведомо плохи. В самом деле: народ же по определению не может ни до чего хорошего додуматься и не имеет права сам определять свою судьбу, — это же демократия.

В этом нет никакой иронии: служа глобальному бизнесу, интересы которого объективно противоположны интересам любого народа (даже американского), либералы неизбежно противопоставляют себя народу и начинают подавлять его, ущемляя его неотъемлемые интересы и, в конечном счете, уничтожая его. Реализуя интересы глобального бизнеса, они объявляют войну своему народу, — и ведут ее последовательно, энергично и эффективно (иначе их заменили бы другими), объясняя сложившуюся ситуацию недостатками и даже пороками своего народа, которые слишком долго исправлять и потому надо просто преодолеть, осуществляя вожделенные «непопулярные», а наделе — смертельные для него меры.

В нашей стране либеральные реформаторы исходили именно из того, что народ по определению, раз он терпел ненавидимый ими Советский Союз, не может додуматься ни до чего хорошего, не может хотеть ничего хорошего, и поэтому, если решение «непопулярное», то оно в силу этого уже является хорошим.

Но «мужество» Гайдара, по мнению его единомышленников и подельников, заключалось в том, что он принимал «непопулярные» решения в ситуациях, когда никаких других принимать было якобы нельзя.

Беда в том, что никаких других решений он даже не пытался ни принимать, ни осуществлять.

Преступления либерализации цен

С момента вхождения Гайдара в круг прорвавшихся к власти демократов, то есть с сентября 1991 года, самые разные люди пытались разъяснить ему и его представителям, что освобождать цены в сверхмонополизированной стране, не ограничивая при этом произвол монополий, нельзя: ценовой взрыв будет иметь катастрофические для общества масштабы и последствия.

Конечно, в условиях разрушения государственности создать эффективную антимонопольную систему было невозможно, однако Гайдар даже не попытался ее создать, — и вот отсутствие этой попытки представляется юридическим доказательством его безответственности и, скорее всего, злонамеренности.

Даже незначительный, даже заведомо частичный успех, которого можно было добиться, когда государственные институты, даже уже не существующие, по советской инерции все еще имели авторитет и влияние, ослабив ценовой шок, спас бы сотни тысяч, а может быть, и миллионы жизней.

Даже с узко политической точки зрения недовольство монополистов нанесло бы Гайдару лишь ограниченный ущерб, а вот отношение народа было бы существенно лучше, — и его не снесли бы так позорно из власти уже в конце 1992 года.

Но реформаторы, ненавидевшие все советское, считавшие возможным одним прыжком перескочить через свою страну в светлое рыночное будущее, равнодушные к своему народу, похоже, просто не были в состоянии воспринимать людей как высшую ценность, которой они призваны служить.

Их ценности изначально были другими. Уже в июне 1992 года, помнится, один из реформаторов говорил в ответ на описание экономической ситуации: «Какая катастрофа? Если в этой стране будет социальная революция, мы станем почетными политическими беженцами в любой фешенебельной стране мира. А вот если меня не пригласят на следующую конференцию в США, — вот это, старик, уже будет реальная катастрофа!» Реформаторы даже не скрывали своего мироо- щущения, чувствуя себя людьми не «этой» страны, а «той». Наша трагедия в том, что во власть попали и в итоге сформировали ее люди, изначально отобранные за свою «нездешность».

Другой не воспринятый Гайдаром аргумент, который в то время также пытались донести до его сознания практически все, заключался в необходимости по примеру бывших социалистических стран сначала приватизацией малых и средних предприятий вывести накопившиеся спекулятивные деньги с потребительского рынка, «связав» их собственностью, и лишь потом освобождать цены. Это уменьшило бы «инфляционный навес» не обеспеченных товарами денег над экономикой, сократив за счет этого скачок цен, а главное — запустило бы рынок, создало у людей бы привычку к работе в условиях конкуренции, хотя бы на уровне кафе и магазинов, и за счет этого также уменьшило бы скачок цен.

Но это был не мгновенный и потому не приемлемый для Ельцина, а потому и для Гайдара путь. Впрочем, вполне вероятно, что для Гайдара он действительно был еще и непонятен, — и потому он форсировал реформу, столкнув страну в чудовищную, ужасающую катастрофу.

Другой причиной этого была последовательно проводимая Гайдаром политика по недопущению развития России за счет внутренних инвестиций. Ведь внутренние инвестиции — это возможность независимости, в том числе и от глобального бизнеса; следовательно, они должны быть уничтожены как потенциальная угроза его всевластию, а любое развитие может иметь право лишь за счет иностранных инвестиций, то есть за счет денег глобального бизнеса и, соответственно, в его интересах.

Об ответственности Гайдара вполне исчерпывающе свидетельствует судьба военно–промышленного комплекса (ВПК). Когда стало ясно, что благодаря вызванной либерализацией цен катастрофе у государства больше нет денег, на его обязательствах решили экономить, просто не исполняя их. Главным врагом демократии был вполне логично (даже без учета целевым образом поставленной западными кураторами задачи) назначен символ Советского Союза — ВПК, предприятиям которого перестали платить. Когда директора взвыли, указывая на подписанные государством обязательства, Гайдар, помнится, разъяснил им в предельно доступной форме, что отказаться от своих обязательств правительство задним числом действительно не может, и потому отказываться не будет. Оно не будет всего лишь опл&чив&ть поставляемые ему вооружения. И финансирование гособоронзаказа было одним махом сокращено на 70 % — более чем в три раза.

И лишь когда после этого в «горячих точках» начали всплывать в неимоверных количествах ав гоматы Калашникова заводского производства, но без номеров, — потому что жить–то как–то надо, — только после этого это безумное решение было отменено.

Мы сейчас даже не можем себе представить, до какой степени в мироощущении демократической тусовки того времени доминировало твердое убеждение в необходимости уничтожить, стереть с лица земли не только Советский Союз, но и все, что хоть как–то его напоминает, включая высокотехнологичные производства.

Потом предприятия ВПК, выстоявшие в этом кошмаре, последовательно уничтожались реформаторами в ходе приватизации. Фраза «ты добивай его, не давай ему вывернуться» в отношении директоров крупных заводов, сохранявших производство, несмотря на все усилия либералов, слышали в то время от сотрудников Госкомимущества и других гайдаровцев самые разные люди.

Эти люди действительно поставили перед собой задачу уничтожить свою страну, и делали это не просто осознанно, но и с энергией, азартом и изобретательностью.

Приватизация как разрушение

Верный гайдаровец Чубайс «задним числом» сделал потрясающие признания, заявив (конечно, чуть иными словами), что цель ваучерной приватизации заключалась в окончательном уничтожении нашего общества и нашей цивилизации. Тактическая же ее задача, помимо отвлечения населения от бедствий, вызванных либерализацией цен (а после нее остановиться уже было нельзя), заключалась в покупке лояльности директоров путем передачи им контроля за их заводами.

Демократы ведь быстро потеряли социальную опору: они опирались на массовый «средний класс», который был просто «вырублен» либерализацией цен 1992 года.

Чтобы отвлечь людей от осознания того, что с ними происходит, в конце 1991 и 1992 году провели приватизацию квартир, чтобы люди занимались ей и больше ни о чем не думали. Пусть все плохо — зато теперь квартира моя!

После этого люди ощутили абсолютную нищету, абсолютное отсутствие каких бы то ни было перспектив, дичайший, безумный разгул преступности, разрушение всей социальной сферы, — и ваучерные операции позволили отвлечь их от ужасной реальности.

А пока обычные люди были отвлечены, директора были куплены: они хорошо поняли свой шанс и в массе своей воспользовались им, скупив ваучеры работников, установив контроль за своими предприятиями и став опорой реформаторской власти против утратившего все, разобщенного и деморализованного населения.

Но в то самое время, когда директора, еще не заклейменные «красными» как пережиток «проклятого социализма», а пока бывшие союзниками либеральных реформаторов, захватывали свои заводы, — гайдаровцы уже готовили их могильщиков.

В своей автобиографии бессменный ректор «вши» или «вышки» (Высшей школы экономики) Кузьминов очень четко написал: «Чтобы выдавить «красных директоров», которые образовывали очень плотную массу в начале 1990‑х годов, казалось, что никакая реформа сквозь них не пройдет, породили класс «малиновых пиджаков», которые благодаря своему животному интересу выдавили предшественников».

Для молодых читателей напомню: «малиновые пиджаки» — это бандиты, «выдавливание» осуществлялось в основном за счет физического насилия вплоть до истребления, а замена директоров бандитами в качестве собственников чудовищно дезорганизовала производство и в значительной степени разрушила его.

Все во имя либеральных реформ!

А осуществлялась эта операция, насколько можно судить, не сама собой, а с подачи их архитектора — Гайдара. Сыграл он свою роль и в ваучерной приватизации: конечно, ее мотором и пропагандистом был Чубайс, — но лишь в рамках общего стратегического курса, выработанного и твердо проводимого Гайдаром.

С точки зрения политики ваучерная приватизация, как и либеральная реформа в целом, как и создание целого класса бандитов была рациональным, разумным механизмом. Другое дело, что этот механизм исходил из презумпции уничтожения страны. И уже не Советского Союза, а именно России.

Ведь чем отличается советский стиль воровства от реформаторского? При советском стиле воровства при стройке дома часть материалов и денег, выделенных на нее, пропадают непонятно куда, а где–то, часто даже не в фешенебельной стране и не на берегу моря, а прямо неподалеку от стройки, вырастает аккуратный коттедж. В Москве немало таких смешных жилищных комплексов.

А система реформаторского воровства строго противоположна. Например, живут люди в «хрущевке». И приходит к ним умный, с горящими глазами молодой энтузиаст и говорит: «Друзья, вы живете в ужасных условиях!» — и, ведь, действительно в ужасных условиях живут. Продолжает: «Так жить нельзя!» — и это святая правда. «Послушайте, в Лондоне, Нью — Йорке, Париже люди живут совершенно по–другому!» — и не поспоришь. И, убедив всех в своей правоте, переходит к главному: «Давайте вашу развалюху на границе промзоны сломаем, из обломков построим гигантский шикарный небоскреб, чтобы у каждого вместо квартирки в 50 кв. м, была квартира в 500 кв. м, и с видом на океан!»

Все дружно кричат «Ура!», в припадке энтузиазма ломают свой дом, — и вдруг понимают, что небоскреб как–то не клеится. Менеджмент «совковый» или культура труда низкая — не понять. И тут им этот же самый энтузиаст–реформатор говорит, — и опять сущую правду: «Ну вы и быдло! Ну вы и уроды! Вы своими руками разрушили собственное жилье! Как же мне не повезло с этим народом! Ну ладно, так уж и быть, облагодетельствую: куплю ваши обломки по рублю за кубометр и построю себе коттеджик у моря, а вы купите водки и живите, как хотите, хоть в землянках».

Это представляется формулой реформаторского воровства.

Отличие подходов очевидно: если в советской модели воруют из прибыли, то в реформаторской из убытков. Это стиль, почерк, визитная карточка либеральных реформаторов.

При этом воровство было довольно откровенным, а часто и предельно открытым. В частности, разработчики схемы приватизации «Норильского никеля» рассказывали, как Кох, ознакомившись с ней, искренне изумился: зачем так сложно? Мол, я сейчас позвоню Вавилову (тогдашнему первому замминистра финансов), он даст ва^кредиты из госбюджета на приватизацию, а на следующий год просто забудет включить в него строчку о возврате. Когда потрясенные разработчики попытались объяснить владельцу бизнеса, что это воровство, они, по воспоминаниям, получили предельно простой и искренний ответ: «Либо коммунисты придут к власти и все отберут, либо Борис Николаевич, победив, нам все простит»…

Важным признаком приватизации производств было расчленение единого технологического комплекса на максимальное количество кусочков — отдельных предприятий, которые постепенно переставали взаимодействовать друг с другом. На каждом их них висели своя бухгалтерия, директор, охрана, — и они постепенно погибали под тяжестью административных расходов. Если одно из первых звеньев технологической цепочки не отправляло какое–то необходимое сырье на экспорт (часто копеечный, так как критически значимый элемент может быть и недорогим), после чего сразу умирали все, последним по лагерному принципу «умри ты сегодня, а я завтра» оставалось сбытовое предприятие, контролирующее склад ранее произведенных товаров. Оно распродавало всё с этого склада, обогащалось на этом, не отдавая денег производящим звеньям и этим убивая их, а затем тоже умирало, после чего либеральные организаторы этого кошмара торжественно провозглашали: «Еще одно нежизнеспособное совковое производство наконец–то расчистило место для успешного предпринимательства!»

По той же схеме была отреформирована Чубайсом электроэнергетика. Спасти от нее удалось лишь «Газпром», — в силу его исключительной важности одновременно для социальной стабильности и экспорта.

Вряд ли Гайдар думал так подробно, — и, весьма вероятно, он вообще не вполне осознавал, что делает. У него было плохо с рефлексией — основным занятием было иное, унаследованное от знаменитых деда и отца, которого по до сих пор живым легендам не мог перепить никто в Москве. В «Легендах Арбата» М. И. Веллера весьма красочно описано, как Егор Гайдар проводил свое время.

Но, тем не менее, именно с этим человеком связан запуск процесса либеральных реформ в России, под которым основная часть нашего народа вполне справедливо понимает свое уничтожение.

Либеральное бескорыстие

Разговоры о бескорыстии гайдаровских либералов повторяются бесконечно в строгом соответствии с канонами геббельсовской пропаганды: люди верят в ложь тем больше, чем она чудовищней и чем чаще ее повторяют.

Помнится, летом 1992 года один из гайдаровцев с восторгом признался в частной беседе: «Когда мы пришли, я думал, три месяца поворуем и все, а мы скоро уже 10 месяцев сидим!» И это при том, что на первом же заседании гайдаровского правительства его члены, как рассказывают их биографы, торжественно дали обет не использовать свое служебное положение для личного обогащения!

Между тем еще в конце 1991 года, как говорили чуть позже, некоторые решения Ельцина по второстепенным хозяйственным вопросам продавались за 30 тыс. долл., — по тогдашним меркам это были запредельные деньги.

Многие реформаторы сегодня незаслуженно забыты. Был, к примеру, в правительстве Гайдара вице–премьер «по оперативному управлению» Ма- харадзе, который издавал распоряжения (чтобы Гайдар как вице–премьер мог управлять своими личными решениями, право издавать распоряжения правительства от своего имени предоставили всем его зампредам) почти исключительно по управлению лесным фондом. Он очень быстро и тихо, уже весной 1993 года ушел из власти, — похоже, грамотный был человек. 11 лет, до 20014 года проработал в Канаде торгпредом, остался там и умер в 2008 году в 68 лет.

Один из реформаторов как–то разоткровенничался: «Мы ведь никто и звать нас никак, но нам выпал уникальный шанс, и мы знали, что второго такого не будет!» Это было время абсолютной безнаказанности, ведь никакого риска для них не было. Конечно, честные тоже были, но в массе своей «люди Гайдара» шли во власть, чтобы обогатиться и отмстить «этой стране», на которую они были обижены за само ее существование.

О бескорыстии и честности самого Гайдара свидетельствует то, что перед самым своим уходом, наряду с решением о создании Высшей школы экономики как государственной структуры (это характерно для либералов: они категорически против государства и любят рассказать о его неэффективности, но лишь чтобы использовать его ресурсы самим, без конкуренции со стороны других желающих), Гайдар подписал распоряжение правительства о передаче, по сути, себе самому, в форме своего Института экономических проблем переходного периода огромного комплекса зданий в центре Москвы на улице Огарева (ныне Газетный переулок), где он располагается и ныне. Потом шутили, что в царское время в одном из его корпусов располагался публичный дом, и назначение этого здания с тех времен не сильно изменилось.

Тогда все мало–мальски значимые распоряжения правительства публиковались в «Российской газете», — и, помнится, соответствующий материал вызвал бурю негодования гайдаровцев, несмотря на всю их показную приверженность идеям демократии, публичности, транспарентности и открытости.

Конечно, Гайдару не хватило размаха, — может быть, не хватило воровского таланта и смелости, может быть, он действительно о другом думал (истории о том, что он забыл обменять свои деньги в «павловский обмен» в январе 1991 года, и о долгом отсутствии у него своей дачи правдивы), — но о его бескорыстии с учетом изложенного говорить просто нелепо: это такая же катахреза (словосочетание, образующие которое слова отрицают друг друга), что и патриотизм Чубайса и Березовского.

А с другой стороны, бескорыстие само по себе отнюдь не извиняет преступников. Вероятно, многие гитлеровские палачи тоже были бескорыстны и в мыслях не имели утаивать от государства золотые коронки, выдранные изо ртов их жертв (хотя в целом в руководстве гитлеровской Германии коррупция процветала почти так же, как в руководстве либерального клана).

На вершине успеха: уничтожая Родину

28 октября 1991 года, через 10 дней после пресс- конференции Гайдара и Шохина, сломавшей остатки хозяйственного механизма и уничтожившей стабильность, начался второй этап V Съезда народных депутатов РСФСР. Он проходил в новой стране и уже при новой власти; депутаты, избранные в 1990 году в значительной степени демократическому принципу «кто громче крикнет», не были готовы к своему новому положению ни морально, ни профессионально.

Часть программного выступления Ельцина, посвященная экономической реформе, была подготовлена Гайдаром и его людьми, — и это был безусловный политический успех, в определенном смысле высшая точка его карьеры.

Потому что съезд, одобрив изложенные Ельциным и написанные Гайдаром принципы экономической реформы, согласился на них лишь при условии их непосредственной поддержки авторитетом Ельцина, который стал исполняющим обязанности председателя правительства.

Гайдаровцы спрятались за его широкую спину и переложили на него ответственность за свои действия, но премьером Гайдар так и не стал.

Более того: когда пришло время формировать экономическую часть правительства, Ельцин 3 ноября предложил стать своим «замом по реформе» Явлинскому, сделавшему выбор в пользу российских властей не на второй день ГКЧП, как Гайдар, а еще летом 1990 года.

Однако у Явлинского были принципы.

Он считал необходимым сохранение хозяйственной компоненты ненавистного Ельцину СССР при помощи соответствующего договора между постсоветскими государствами и настаивал на постепенности реформ: по его мнению, либерализации цен должна была предшествовать приватизация госсобственности путем продажи ее гражданам с изыманием уплаченных за нее денег с потребительского рынка.

Получив отказ Ельцина на оба принципиальные для него предложения, Явлинский отказался и от поста его заместителя. Лишь после этого Ельцин сделал предложение Гайдару, которое тот с восторгом принял: он был готов служить любому хозяину, на любых условиях.

6 ноября Гайдар был назначен вице–премьером «по вопросам экономической политики», а через пять дней возглавил объединенное Министерство экономики и финансов.

Первые результаты либерализации цен поначалу повергли Ельцина в ужас, — но Бурбулис, тогда еще не утративший влияние, и Гайдар убедили его, что такова неизбежная цена реформ, и она уже заплачена, — и он занялся внутриполитическими проблемами. Для Ельцина главное заключалось в поддержке его Западом, а постоянные разговоры реформаторов о 24 млрд, долл., которые вот–вот будут даны России и решат все проблемы, создавали иллюзию завтрашнего благополучия.

Объединение Министерств экономики и финансов (как, например, во Франции), поначалу осуществленное гайдаровцами, имеет глубокий смысл, так как институционально обусловленный конфликт между ними (Минфин стремится сократить расходы, а Минэкономики — осуществить их в интересах развития) не выносится на уровень правительства и не дестабилизирует его, а урегулируется в рамках одного ведомства. Побочной проблемой такого решения является, однако, институционально же обусловленная приоритетность интересов развития над остальными, включая социальные и оборонные, — именно поэтому данная схема встречается редко.

Однако у реформаторов мотивация была проще, надо было сконцентрировать всю полноту власти в своих руках, а проверенных людей было катастрофически недостаточно. Как только они нашлись, а Гайдар обнаружил неспособность (а главное, нежелание) заниматься повседневным рутинным управлением, он разделил объединенное Министерство на традиционные Минфин и Минэкономики. 19 февраля Министром экономики стал Нечаев, заместитель Гайдара «по научной работе» в Институте экономической политики, а затем первый заместитель в 1\4 инистерстве экономики и финансов. 2 апреля Министром финансов скрепя сердце пришлось из–за очевидной бюджетной катастрофы назначить профессионала — Барчука, работавшего с 1972 года в Минфине СССР и бывшего начальником его бюджетного управления, ставшего в 1991 году первым заместителем Гайдара в объединенном Министерстве, а затем почти все 90‑е возглавлявшему Пенсионный фонд.

Сам Гайдар 2 марта стал уже не обычным, а первым заместителем Ельцина в качестве председателя правительства. Разумеется, реальное руководство всей социально–экономической политикой осуществлял именно он, — хотя Ельцин, полностью доверяя реформаторам и лишь формально руководя заседаниями, в то же время интересовался реальной ситуацией и задавал вопросы.

Эти вопросы готовились в основном его Группой экспертов под руководством Игоря Васильевича Нита, вероятно, лучшего макроэкономиста того времени. Они были настолько болезненны для гайдаровцев, что те очень быстро начали по вторникам проводить специальные «репетиции» заседаний правительства, проходившие по четвергам. На этих репетициях они часами тренировались отвечать на самые неудобные для себя, хотя и вполне естественные в складывающейся социально–экономической и политической ситуации вопросы, которые теоретически мог бы задать Ельцин.

К середине июня положение России стало катастрофическим: лишенная денег экономика останавливалась на глазах, страна перешла в состояние свободного падения. В этих условиях Ельцин 16 июня уволил с поста председателя Центробанка истового монетариста Матюхина, проводившего в полном соответствии с либеральными догмами сверхжесткую финансовую политику, лишившую страну денег. Он был истинным гайдаровцем, который легко и непринужденно довел бы страну до революции прямо тогда, и до осени 1993 года никто из реформаторов просто не дожил бы.

Матюхин был заменен на последнего руководителя Госбанка СССР В. В. Геращенко, который, хотя и был публично скомпрометирован вынужденным участием в павловском обмене денег и замораживании крупных вкладов на счетах Сбербанка с 1 июля 1991 года, являлся наиболее авторитетным в стране профессионалом банковского дела.

Он немедленно смягчил финансовую политику, восстановив централизованное кредитование реального сектора, что практически сразу, уже к сентябрю привело к ослаблению денежного голода и к некоторой стабилизации экономики и общества, которой и поныне гордятся гайдаровцы, приписывая эту заслугу себе.

В. В. Геращенко и его старые советские кадры, добросовестные и профессиональные, спасли положение в 1992 году, — так же, как потом спасли его в сентябре 1998 года.

Разумеется, смягчение денежной политики привело к обвалу рубля и связанному с этим ускорению роста цен. Но это являлось минимальной ценой спасения страны, избежать которой было действительно нельзя: ограничение перетока средств на валютный рынок было невозможно не только из–за отсутствия инструментов, но, главное, из–за противоречия либеральной идеологии. Такое ограничение тогда, как и сейчас было бы воспринято как политическая диверсия, как противодействие развитию рыночных отношений и привело бы к немедленному изгнанию попытавшегося стабилизировать финансовую систему общества руководителя.

Вероятно, в качестве компенсации за замену идеологически верного Гайдару Матюхина, — а скорее всего, стремясь снять с себя формальную ответственность за состояние экономики и сосредоточиться на политических проблемах, — за день до этого, 15 июня Ельцин сделал Гайдара исполняющим обязанности председателя правительства. Однако, несмотря на это, он продолжал возглавлять все заседания правительства и лично принимать или не принимать все его значимые решения.

Скорее всего, назначение Гайдара было для Ельцина простой подготовкой к его окончательному утверждению на посту премьера, которое должен был осуществить в конце года Съезд народных депутатов.

Однако этим планам не суждено было реализоваться — слишком ужасными оказались последствия деятельности радикальных реформаторов. В 1992 году, даже с учетом стабилизации после назначения В. В. Геращенко, экономический спад ускорился с 5 % (в 1991) до 14.5 %, а инвестиционный — с 14,9 до 39,7 %. Сельскохозяйственное производство в 1992 году сократилось на 9.4 %, промышленное — на 18.0 %, грузооборот транспорта — на 13.9 %, ареальные доходы населения — почти вдвое, на 47,5 %.

Наша страна как великое государство перестала существовать, исчезла из глобальной конкуренции, что ввергло народ в пучину чудовищных бедствий, но стало стратегической победой США, их избавлением от 24-летнего кошмара.

Непосредственным исполнителем и пропагандистом этого чудовищного катаклизма стал Гайдар, — и неприятие его фигуры стало в России почти всеобщим. Соответственно, на Западе на него только не молились.

Провал «императора реформ»

2 декабря 1992 года на VII съезде народных депутатов Гайдар отчитался о первом годе проведенной им экономической реформы. Он поставил себе в заслугу избежание массового голода, транспортного паралича, распада государства и общества, которое, строго говоря, было заслугой прежде всего В. В. Геращенко во главе Центробанка и региональных властей. Гайдар резко выступил против увеличения государственных расходов, на котором настаивали депутаты ради выживания социальной сферы, сохранения экономики и самой страны, так как в его понимании сокращения инфляции можно было достичь только урезанием бюджета: другого пути он в принципе не видел.

Хорошо помню, что даже в 1996 году, в относительно стабильной ситуации, практически на любой вопрос из серии «что делать?» он отвечал одинаково: сократить бюджетные, и в первую очередь социальные расходы. Гайдар — человек, полностью сформированный логикой «убийц национальных экономик» из МВФ, никаких других ответов у него просто не было, — и, как показала его последующая жизнь, он их так и не нашел (хотя весьма сомнительно, что у него когда–либо вообще возникала потребность искать другие ответы).

Ведь социальные расходы являются потерянными для глобального бизнеса деньгами: в отличие от средств крупных коррупционеров, выплаченные врачам и учителям деньги не будут выведены из страны и не станут финансовым ресурсов глобального бизнеса. Поэтому социальные расходы — вопиющая бесхозяйственность, которую надо минимизировать (как и расходы на экономическое развитие, которые может создать конкуренцию глобальному бизнесу и потому являются для него и обслуживающих его либералов опасным вредительством).

9 декабря 1992 года Ельцин предложил съезду кандидатуру Гайдара в обмен на установление законом порядка, при котором назначение министров обороны, внутренних и иностранных дел происходит только с согласия Верховного Совета. Расширение полномочий парламента съезд принял с удовольствием, а вот Гайдара «прокатили».

Похоже, именно тогда Ельцин понял, что сотрудничать со съездом, делегаты которого ощущали за собой бедствующую разоренную страну и не были готовы идти на компромиссы за ее счет, у него не получится. Съезд оказался недоговороспособным, — причем в силу не столько своей громоздкости и политической алчности Хасбулатова, сколько своей демократичности.

На следующий же день Ельцин обрушился на съезд с критикой и пригрозил референдумом о доверии себе и съезду. Поскольку его авторитет оставался огромным, это была страшная угроза, и представители съезда договорились с ним о назначении на начало 1993 года референдума по новой Конституции России и о предложении им нескольких кандидатов для мягкого рейтингового голосования с последующим выдвижением в премьеры одного из трех, набравших максимальное число голосов.

Из пяти кандидатур Гайдар оказался на третьем месте с 400 голосами, уступив шедшим «ноздря в ноздрю» представителям ВПК и нефтегазового комплекса Скокову и Черномырдину (соответственно 637 и 621 голос) более чем в полтора раза. Продолжать продавливать Гайдара стало невозможно, Ельцин предложил Черномырдина, который и был избран, а Гайдар был отправлен в отставку.

Подготовить новую Конституцию для вынесения на референдум так и не удалось: интересы депутатов и Ельцина в ее части были противоположны, и при этом у них не было ни квалификации, ни должной мотивации, — не говоря уже о времени.

О моральных качествах «команды Гайдара» свидетельствует то, что, когда он покинул правительство, за ним вопреки торжественно данной на первом же заседании клятве «уйти всем вместе» последовал лишь один человек — Петр Авен, занявшийся бизнесом. Впрочем, возможно, на решение Авена повлияло то, что в августе Ельцин накричал на него на заседании правительства, задав риторический вопрос: «Неужели вы думаете, что что–то можете понимать лучше меня?» Это отражало внутренний переворот, свершившийся в Ельцине по сравнению с осенью 1990, когда он открыто гордился тем, что все работающие с ним люди умнее его. Самое же смешное и неприятное для Авена (правда, если он это понимал) заключалось в правоте Ельцина по обсуждавшемуся тогда конкретному вопросу.

Потеря власти далась Гайдару нелегко: домашние вспоминали, что он даже плакал после своей отставки. Он вновь возглавил свой институт, который теперь назывался «Институт экономических проблем переходного периода» и стал консультантом президента «по вопросам экономической политики».

Он сохранял большое влияние среди демократически ориентированной публики и стремительно крепнувшего класса предпринимателей и спекулянтов. Кто–то считал, что он честно хотел как луч–ше, кто–то — что ему не повезло, кто–то видел в нем наиболее последовательного выразителя своих интересов.

И в июне 1993 года Гайдар вошел в политику, возглавив исполком проельцинского демократического предвыборного блока «Выбор России», объединив сторонников продолжения радикальных экономических реформ по своим рецептам.

Однако у большинства общества в целом отношение к нему было ужасным.

Возвращение на костях: и снова неудача

Когда 16 сентября 1993 года Ельцин вновь назначил Гайдара первым зампредом правительства (Указ был подписан лишь через день после сообщения об этом, 18 сентября), это стало знаком того, что конституционный кризис необратим и будет обостряться, так как президент не отступит и не пойдет ни на какие компромиссы.

Фигура человека, либерализовавшего цены, возможность компромиссов исключала сама по себе.

Возможно, Ельцин и назначил Гайдара в качестве «последнего предупреждения», но в реальности оно стало красной тряпкой для быка: Верховный Совет увидел, что президент принципиально игнорирует его мнение и, если уступить, впредь так будет всегда.

Однако более вероятно, что назначение Гайдара было для Ельцина лишь естественным шагом в развитии кризиса: Ельцин доверял Гайдару, считал его рецепты правильными, ценил его готовность действовать с полным игнорированием общества. Кроме того, фигура Гайдара была для Запада докаП 931 зательством прозападности самого Ельцина и помогала ему получить поддержку «всего мирового сообщества» (то есть американской элиты) в предстоящем конституционном перевороте.

Принципиально важно, что Ельцин, несмотря на раздразнившие его шуточки Хасбулатова про алкоголизм, шел на переворот вполне осознанно. Дело было не только в вопросе о власти, но и в результатах социально–экономического прогнозирования, по которым политика реформ уже к весне 1994 года довела бы страну до массового протеста, в котором у Ельцина не осталось бы никаких шансов.

Чтобы победить в кризисе, его надо было форсировать, не дожидаясь естественного вызревания, —

что Ельцин и сделал.

Гайдар заменил Олега Лобова, бывшего первым зампредом и Министром экономики и переведенного в преддверии переворота на более соответствующую его опыту должность секретаря Совета безопасности.

На следующий день после подписания Указа № 1400, переведшего противостояние в открытую фазу, Гайдар был назначен исполняющим обязанности и Министра экономики.

Понимая обреченность либеральных реформ в случае мало–мальски демократического развития событий и будучи полностью зависим от Ельцина, Гайдар с самого начала занял по отношению к Верховному Совету жесткую агрессивную позицию. Именно он, несмотря на формально гражданский статус, был одним из инициаторов блокирования Дома Советов, отключения в нем связи и всех систем жизнеобеспечения.

3 октября восставшие взяли соседнее с Домом Советов здание московской мэрии и едва не прорвались в «Останкино» (куда их, по некоторым данным, направил, спасая от них беззащитный тогда Кремль, советник Руцкого А. В. Федоров, ставший затем известным московским жуликом, специалистом по безвозвратному получению частных займов). После этого! Москве сложилось временное равновесие сил.

Оно было сломано следующим утром, когда танки с наемными офицерскими экипажами (потом, насколько можно судить, сожженными в огне чеченской войны) расстреляли Дом Советов, — но до этого, в 10 часов вечера 3 октября Гайдар по телевидению призвал к Моссовету «всех россиян, которым дороги демократия и свобода». Он не только не скрыл опасности, но и преувеличил ее, назвав защитников Дома Советов «бандитами», применяющими «гранатометы и тяжелые пулеметы».

По его призыву у Моссовета, контролировавшегося Министерством безопасности, собралось до 20 тыс. чел. Некоторой их части, по ряду сообщений, было роздано стрелковое оружие; к утру они соорудили три перегораживавшие проезжую часть баррикады, которые, однако, были вполне бесполезны: Дом Советов соединял с Кремлем Новый Арбат, а Тверская, где находилось здание Моссовета и баррикады, было в стороне. Однако защитники Дома Советов не предприняли активных действий, что и привело к их поражению (даже по консервативным оценкам число погибших достигло тысячи человек).

Сформированные у Моссовета отряды охраняли радиостанцию «Эхо Москвы» и очистили от защитников Дома Советов находящийся недалеко Свердловский райсовет.

Собравшиеся разошлись, когда в 10 часов стало известно о начале штурма Дома Советов, и уже днем от баррикад не осталось и следа. Выборы в Госдуму, спешно назначенные после расстрела Дома Советов, проводились практически в шоковой обстановке, в условиях полного доминирования провластной демократической агитации и открытой поддержки властью реформаторов. Тем не менее население очень внятно высказало свое отношение к демократам всех мастей (помимо Гай- дара, на выборы шел и Шахрай с «партией российского единства и согласия», переползшей благодаря поддержке в Северной Осетии, конфликт которой с Ингушетией Шахрай урегулировал в конце 1992 года, 5-процентный барьер), и «пир победителей» провалился.

Поражение возглавлявшегося Гайдаром «Выбора России», лидеры которого были убеждены в своей победе и собрались на оглашение результатов выборов, как на корпоративный праздник, вызвало шок, выраженный в публичном беспомощном вопле седовласого шестидесятника Карякина «Россия, ты одурела!» Тем не менее, несмотря на формальную победу ЛДПР, получившей 23 % голосов против 15,5 % у «Выбора России», за счет большего числа одномандатников их фракции в Госдуме были равны по числу депутатов (по 64 человека).

В целом проельцинские депутаты находились в Госдуме в меньшинстве, но оппозиция была испугана, расколота, легко манипулируема, а часто и откровенно продажна, что так и не позволило Госдуме стать полноценным парламентом.

Черномырдин не воспринимал Гайдара в качестве своего первого заместителя и не обращал на него внимания при проведении практической политики. Так, он просто не заметил натужные призывы Гайдара к «ускорению реформ», а Ельцин, к которому апеллировал Гайдар, не поддержал их: ему совершенно не улыбалось довести страну до необходимости расстреливать еще один парламент. Когда же в начале января Черномырдин объявил о своих решениях, увеличивающих расходы бюджета, даже не уведомив об этом Гайдара, тот подал в отставку, — и удерживающих его не обнаружилось.

Благодаря гайдаровским реформам Россия необратимо изменилась: она стала жестче и циничней, утратила способность верить не нюхавшим пороха или производства интеллигентам, — и этой, во многом созданной и воспитанной Гайдаром стране, он был чужд, отвратителен и не нужен.

Однако бюджет 1994 года был сверстан при определяющем воздействии Гайдара и, несмотря на все смягчения, оказал свое удушающее воздействие (главным образом за счет прекращения кредитования экономики Центробанком): экономический спад был хуже, чем даже в 1992 году.

15 лет «продвижения реформ» из–за кулис

Сам же Гайдар возглавил думскую фракцию, продолжал тесно сотрудничать с оставшимися в правительстве реформаторами и постоянно ратовал за более жесткую финансовую политику и более активные реформы.

В 1995 году возглавляемый им блок «Демократический выбор России — Объединенные демократы» в Госдуму уже не попал.

С началом чеченской войны Гайдар активно критиковал ее, собирал митинги протеста. Во время захвата Басаевым заложников в больнице в Буденновске именно благодаря ему правозащитник

Сергей Ковалев сообщил Черномырдину реальное число заложников. Гайдар же убедил Черномырдина поручить Ковалеву формирование комиссии по переговорам с террористами.

Об уровне политической адекватности (но и искренности) Гайдара свидетельствует его призыв к Ельцину не выставлять свою кандидатуру на президентских выборах 1996 года из–за чеченской войны и предложение к демократам выдвинуть в качестве своего кандидата губернатора Нижегородской области Немцова. Демократы, к тому времени в серьезной своей части уже сросшиеся с олигархами, этой нелепицы просто не поняли, Немцов, разумеется, отказался. Гайдар планировал выдвинуть собственную кандидатуру, но после объявления Ельциным своего участия в выборах призвал поддержать его, «чтобы не допустить приход к власти коммунистов».

Влияние Гайдара на мышление либерального клана, на его цели и стереотипы невозможно переоценить. Достаточно сказать, что именно он в феврале 1998 года своей статьей «Почему в Москве жить хорошо» положил начало атаке на Лужкова, продолжавшейся долгие годы, достигшей пика во времена немцовских разоблачений и завершившейся–таки отставкой последнего через 12,5 лет, уже после смерти самого Гайдара. Все это время либеральная критика Лужкова практически полностью следовала темам, заданным Гайдаром в его статье.

В 90‑е и 2000‑е годы Гайдар оставался интеллектуальным центром либерального клана (разумеется, в пределах, в которых на этом уровне вообще можно говорить об интеллекте) и оказывал решающее воздействие на повестку дня и подходы либерального блока правительства. I

О его значении свидетельствует то, что накануне дефолта 1998 года он, не занимая никаких официальных должностей, вел официальные переговоры и закулисные консультации с представителями МВФ наряду с Чубайсом, бывшим специальным представителем Ельцина по этим вопросам.

Его объяснения дефолта 1998 года простой несогласованностью действий различных чиновников, которую он бы уладил «в течение нескольких минут», не просто производят впечатление наивной и смехотворной попытки покрыть массовое воровство либералов и олигархов, сделавших дефолт неизбежным, но и свидетельствует о простой безграмотности и неадекватности, вызванной полным принятием либеральных ценностей.

Гайдар просто не мог позволить себе заметить, что либеральная политика, проводимая его последователями и под в том числе и его диктовку в интересах глобального бизнеса, уничтожает экономику страны и не позволяет дать ей подняться. Простой личный интерес, естественная психологическая самозащита, не дающая ему, как и другим либералам, осознать свою роль в судьбе своей страны, лишала его возможности стратегического видения, обрекала на частичное, поверхностное восприятие ситуации, не позволяла не то что комплексно анализировать происходящее, но и даже просто целостно воспринимать его.

Вдумайтесь в потрясающее объяснение Гайдаром чудовищного катаклизма, едва не уничтожившего нашу страну, достойное разве что нетрезвого воришки. Оказывается, по его версии, дефолт произошел потому, что согласовывавший документы с МВФ чиновник по требованию его представителей в последний момент внес в них изменения, из–за чегов них перестали «сходиться цифры», — и западные инвесторы, увидев «финансовый разрыв», перепугались и тут же вывели деньги из России!

То есть все дело в простом недоразумении: сказали бы Гайдару, державшему «на телефоне» и представителей МВФ, диктовавших правительству России его политику, и «западных инвесторов», — и он бы все уладил. А причины, по которым бюджет страны полностью зависел от жалких 5‑миллиардных траншей МВФ, значения не имеют. Просто нефть подешевела, — а кромешное воровство олигархов и реформаторов, укравших бюджет, не заслуживает даже упоминания.

Во время агрессии США и их сателлитов по НАТО против Югославии знавший сербский язык Гайдар, подхватив Немцова и Б. Федорова, решил напомнить о себе миротворческой миссией в Белград. О значении российских либералов (и в первую очередь Гайдара) для США свидетельствует прекращение бомбардировок Белграда на время их поездки (которое, впрочем, не помешало Гайдару оставить Чубайсу трогательную записку с просьбой «позаботиться о семье», так как он «капиталов не оставил»).

План миссии, сам по себе характеризующий вменяемость российских либералов, заключался в предложении сербскому патриарху и папе Римскому подписать письмо к Клинтону с просьбой прекратить бомбежки. План сорвал Иоанн Павел II, резонно обративший внимание реформаторов на то, что Клинтон не прислушается к нему (и, следовательно, такое письмо станет для духовного отца миллиарда католиков не более чем простым самоунижением). Немаловажно и то, что Иоанн Павел II всю жизнь, еще с советских времен проводил

последовательную проамериканскую политику и производил впечатление марионетки США, — пусть и более высокопоставленной и авторитетной и потому более свободной в своих повседневных действиях, чем московские либералы. Поэтому он в принципе не мог себе позволить мешающие США действия, и надо было быть Гайдаром, Немцовым и Б. Федоровым, чтобы не понимать этого.

На выборах 1999 года Гайдар, партия которого «Демократический выбор России» вошла в склеенный Кириенко блок «Союз правых сил», вернулся в Госдуму. Успех СПС, набравшего 8,5 %, во многом, возможно, был вызван гениальностью политтехно- лога Павловского, разославшего утром дня выборов всем своим сколь–нибудь значимым (которых было много) СМС о том, что «СПС, похоже, проходит» в Думу. Павловский имел репутацию человека знающего, осведомленного в кремлевских интригах, и его СМС за считанные часы распространилась по всей правящей тусовке и обслуживающему ее персоналу. В силу естественного желания присоединиться к победителю массы представителей этого социального слоя, при других обстоятельствах не пошедшие бы на выборы, пришли и проголосовали «за своих». В результате СПС, накануне выборов балансировавший на грани преодоления 5-процентного барьера, преодолел его с огромным запасом.

Хотя значительно более вероятной представляется версия, по которой власти надо было любой ценой «размыть» представительство в Госдуме считавшегося тогда смертельно опасным блока Примакова и Лужкова «Отечество — Вся Россия», и заведение для этого в Госдуму демократических «теней 90‑х» представлялось вполне рациональным шагом. В Госдуме Гайдар, не будучи ни лидером фракции, ни даже председателем комитета, обладал в силу своего авторитета в либеральном клане исключительным положением и вновь получил огромное влияние на социально–экономическую политику. Он говорил: «Правительство начало реализовывать ту программу, которую мы разрабатывали… У меня была возможность за 2–3 дня получать ключевые документы за подписью лиц, принимавших решения, включая президента. Не надо было публично выступать, а возможности делать что–то… были, пожалуй, наибольшими за все то время, когда я работал во власти».

Достаточно сказать, что его институт разрабатывал не только концепцию, но и проект важнейшего для либералов закона «О стабилизационном фонде» (направляющем средства российских налогоплательщиков не на нужды России, а на поддержку финансовых систем США и еврозоны).

Признаком высокой оценки роли Гайдара представляется его приглашение в 2003 году властями США для консультаций по экономическим реформам в оккупированном ими Ираке. (Правда, о степени ответственности американской администрации свидетельствует то, что они вполне серьезно приводили в качестве доказательства построения в Ираке демократии введение в нем правил дорожного движения штата Мэриленд.)

Тем не менее, ореол Гайдара постепенно мерк в свете новых звезд, в том числе и либерального клана.

После поражения СПС на выборах 2003 года (как сообщалось, в первую очередь из–за гомерического воровства либералов) он вышел из ее руководства. Когда осенью 2008 года появились сообщения о том, что СПС станет частью новой правой партии, создаваемой Кремлем (и Белых даже подал в отставку с поста председателя СПС), Гайдар заявил об отказе от участия в этом проекте и о своем выходе из СПС. Тем не менее, вскоре с Чубайсом и временно возглавившим СПС Гозманом он уже призывал оставшихся членов партии сотрудничать с властью для создания новой правой либеральной партии: позиция «системного либерала», судя по всему, обязывала.

Но сам он уже был гарантированно неизбираем.

Последствия либеральной политики, наглядная демонстрация либералами презрения и ненависти к своей стране сделали свое дело. На фоне Кириенко окончательно перестал работать вывозивший Гайдара всю жизнь до этого имидж умненького мальчика, выбившегося в люди прилежной учебой и тем ставшего радостью одинокой стареющей мамы с не сложившейся жизнью.

Сообщение о его отравлении в Дублине в ноябре 2006 года во время международной конференции (на следующий день после смерти Литвиненко в Лондоне) вызвало предположения о чрезмерной даже для него дозе алкоголя. Заявления его и Чубайса о том, что это было покушение на убийство, за которым стояли, по его версии, «противники российских властей», а по версии Чубайса — «сторонники неконституционных силовых вариантов смены власти в России» вызвали комментарии, основным лейтмотивом которых было «да кому он нужен?»

Впрочем, справедливости ради следует отметить, что такими же были первые комментарии в соцсетях на убийство Немцова, в которое отказывались верить именно по причине его полной политической ничтожности.

Знающие люди говорили об огромном влиянии Гайдара на решение принципиальных экономических вопросов членами либерального клана, в том числе и в правительстве. «Люди плохо знали, насколько серьезным было влияние Егора Гайдара на принятие экономических решений в России. Даже в последнее время, когда он формально не занимал никаких постов», — говорил руководитель банка ВТБ 24 М. М. Задорнов, бывший Министром финансов в грозовые 1997–1999 годы.

А бывший наиболее влиятельным членом всех правительств с 2000 по 2011 годы Кудрин философски заметил: «Когда–то об этом, наверное, станет известно больше».

Насколько можно судить, на протяжении почти всех «нулевых лет» после своего ухода из Госдумы Гайдар регулярно, как правило, еженедельно проводил встречи с Чубайсом и Кудриным (иногда на них приглашались и другие члены либерального клана, связанные с обсуждавшимися проблемами), на которых обсуждались важнейшие вопросы социально–экономической политики.

Решающее слово на этих встречах принадлежало Гайдару: остальные смотрели ему в рот и потом, формируя и осуществляя государственную политику, старательно пытались воплотить в жизнь его мнения.

Когда он умер, родственники хоронили его без огласки, — и при всем добросердечии русского народа их опасения были более чем понятны.

Судьба Гайдара сложилась хуже, чем большинства членов его команды: став символом реформ, он действительно «принялудар на себя». Мучительно желая самореализоваться, он был чужд упоению неограниченного разврата и потребления, в которые погрузился ряд его коллег, — и стал свидетелем краха своих попыток, которые, похоже, в силу своей ограниченности и аутотренинга действительно считал попытками создания рынка и построения демократии.

Исчерпывающим резюме его жизни представляется восторженная служба дочери (пусть даже оставленной им в трехлетием возрасте и признанной лишь 19 лет спустя) грузинскому уголовнику, бежавшему из своей страны после потери власти и откомандированному его американскими хозяевами в, по сути, оккупированную ими Украину.

ЯСИН
Гуру либеральной чумы прокладывает дорогу в пропасть

«В разочаровании — новые убеждения»

Ясин родился в мае 1934 года в Одессе. Эвакуация была переездами за отцом–железнодорожником: в Эмбу — «ворота» каспийских нефтепромыслов, Акмолинск (ныне Астана), Верхний Уфалей (недалеко от Свердловска) и по освобождаемой от фашистов Украине. Ясин переболел тифом. Дочь писала: «Его воспоминание о голоде очень сильное… Ясин ничего не оставляет на тарелке и все ест с хлебом. Даже кашу и макароны».

Он хотел быть экономическим географом, но шла борьба с «космополитами», и выделенное по этой специальности на евреев в Одесском университете место было занято. Отец сказал: «И хорошо, сейчас быть экономистом — это тяжело, неинтересно и не приносит денег. Научись быть хорошим строителем. Если после захочешь в университет, мы поможем».

Окончив в 1957 году Одесский гидротехнический институт инженером по промышленному и гражданскому строительству, он стал мастером в мостоотряде. Строительство с огромными приписками было квазирыночной сферой (недаромреформа 1987 года была спланирована именно в Госстрое); знакомство с реальностью было полезно будущему экономисту, но она противоречила коммунистическим убеждениям, и через год Ясин ушел со стройки союзного значения в украинский проектный институт. Отработав два года инженером, поступил на не престижный тогда экономический факультет МГУ. В выпускной год женился на студентке Лидии Федулеевой, которую любил трогательно до самой ее кончины в 2012 году.

После МГУ Ясин был приглашен в НИИ Центрального статистического управления СССР: его директор, выдающийся статистик Боярский, запомнил старательного студента.

Ввод войск в Чехословакию стал для него шоком, как и для всей либеральной интеллигенции. Стало ясно, что начатая в 1965 году попытка внедрения хозрасчета («реформа Косыгина — Либермана») обречена, причем не из–за ее пороков, но по политическим причинам: «я решил, что буду заниматься информацией, статистикой, но не экономикой… В ближайшее время там ничего не будет делаться».

Про 70‑е Ясин сказал: «Мне казалось, меня уже похоронили». Но он не сдался, не ушел ни в семью, ни в алкоголь: много работал и писал даже в выходные. Делал зарядку, бегал еще до наступления этой моды в Америке, некоторое время даже «моржевал».

В 1971 году начал преподавать на экономическом факультете МГУ, в 1973 перешел из НИИ ЦСУ, где вырос до заведующего лабораторией, на аналогичную должность в Центральный экономикоматематический институт (ЦЭМИ) Академии наук СССР, потерявший из–за первой волны еврейской эмиграции столько специалистов, что его директор академик Федоренко едва не был уволен. Но Ясин думал не об эмиграции, а о карьере, подготовив свой переход из отраслевой науки в престижную академическую сотрудничеством со специалистами ЦЭМИ, работавшими над Комплексной программой научно–технического прогресса. Ее 17 томов легли под сукно, но Ясин успел перейти в ЦЭМИ для работы над ней. Он не любит вспоминать, что, как представитель ЦЭМИ, он участвовал в разработке в главном вычислительном центре Госплана информационного и методического обеспечения «Автоматизированной системы плановых расчетов».

В 1976 году он защитил докторскую под руководством заместителя директора ЦЭМИ Шаталина, ставшего за два года до того, в 37 лет членом- корреспондентом Академии наук.

В 1979, когда ЦК КПСС из–за нового потребительского кризиса (отмененные в 1947 году карточки вернулись в треть регионов РСФСР) пытался «совершенствовать хозяйственный механизм», Ясин стал профессором.

В начале 1983 Ю. В. Андропов создал знаменитую «комиссию Политбюро» («комиссия Тихонова- Рыжкова») для подготовки экономической реформы. Во главе ее научной секции поставили зятя Косыгина, директора ВНИИ системного анализа, хорошего джазиста академика Гвишиани, а работу вел Шаталин.

ВНИИ системного анализа был советской частью Международного института прикладного системного анализа в Лаксенбурге под Веной, где Ю. В. Андропов готовил рыночных реформаторов. Формально будущими гайдаровцами руководил Шаталин; после смерти Ю. В. Андропова контроль за проектом перехватили американцы. В 1983 году Шаталин привлек Ясина к работе над продуктом «комиссии Политбюро» — «Концепцией совершенствования хозяйственного механизма предприятия». Ее идеи отчасти воплотились в «широкомасштабном эксперименте» в Минэлектротех–проме и Минтяжмаше, но скоро делившим власть партократам стало не до реформ.

На крыльях катастройки

В 1985–1987 годах Ясин участвовал в семинарах экономистов, тон на которых задавали перехваченные американцами «птенцы гнезда Андропова», в пансионате «Змеиная горка» на Карельском перешейке.

В 1989 он создал в Москве «Экономический клуб», несший их либеральные идеи влиятельным экономистам и журналистам столицы. Это был переход от выработки программы и формирования команды к созданию общественного мнения.

Осенью Ясин возглавил отдел Госкомиссии по экономической реформе при Совете Министров СССР, руководимой хорошо знавшим его академиком Абалкиным, ставшим зампредом Совета Министров. Его умеренную программу разрабатывали, по воспоминаниям Ясина, он и Явлинский, из специалиста по нормированию труда ставший руководителем сводного экономического отдела.

Знакомые демократы упрекали Ясина за работу на власть; один из них передал ответ: «У меня язва, а на правительственной даче, где идет работа, хороший салат с морковкой».

Но вхождение во власть было принципиальным: не случайно, по имеющимся данным, Ясин был членом КПСС до августа 1991 года.

Советская экономика, разрушаемая хаотическими преобразованиями (во многом продиктованными мафией, действовавшей в своих узких интересах и способной думать о ситуации в целом), вошла в пике. В 1987 году начал действовать целый комплекс уничтожающих ее законов: закон о предприятии снимал финансовый контроль с директора завода: закон о кооперации разрешал ему создавать при своем предприятии частную фирму и через нее выводить сырье и товары в сектор со «свободными», а на деле монопольно и спекулятивно завышенными ценами. Чтобы в рыночном секторе гарантированно не наступило равновесие, были сняты ограничения с внешнеэкономической деятельности, и сырье пошло на экспорт, дестабилизируя использующие его производства.

Главный же удар был нанесен через снятие барьеров между безналичными и наличными деньгами: первые обслуживали операции между предприятиями, вторые — розничную торговлю. Директора и кооператоры стали выплачивать безналичные деньги себе в наличной форме (многое перепадало и обычным людям), что обрушило потребительский рынок уже в ноябре 1988 года.

А региональный хозрасчет укрепил местную номенклатуру, обеспечив финансовую самостоятельность национализма.

К этому приложили руку академики Абалкин и Шаталин.

Завершающим ударом стала попытка решить экономические проблемы политической реформой, включавшей выборы директоров работников и предоставление огромных политических возможностей либеральной интеллигенции.

Вместо укрепления политического контроля, необходимого в социально–экономическом кризисе, разыгрывавший из себя нейтрала Горбачев с осознанно уничтожавшим страну Яковлевым отменили его — и получили Ельцина с его командой. Вместо аналога «китайского чуда» с его потрясающими темпами прогресса Советский Союз рухнул в катастрофу и погиб в ней.

Под руководством Абалкина Ясин в начале 1990 года готовил программу Горбачева как будущего президента СССР, отвергнутую правительством СССР в апреле радикальную программу и компромиссную программу Рыжкова, из–за бессилия ставшего затем «плачущим большевиком».

Провал умеренности радикализировал Ясина, — как и, похоже, стажировка в марте–мае 1990 года в Лаксенбурге.

Летом, когда союзные власти зашли в тупик, а Ельцин благодаря депутатам Чечено — Ингушской АССР возглавил Верховный Совет РСФСР, один из «прорабов перестройки», директор кирпичного завода Бочаров разработал радикальную программу, названную им «400 дней» (такой срок отводился на переход к рынку).

Группа экспертов Ельцина забраковала ее как безумную, но Явлинский понял: ее можно изобразить вожделенной и для союзных, и для российских властей «волшебной палочкой», разом решающей все проблемы.

Помнится, он дописал завершающий раздел (о рае при развитом рынке вместо «развитого социализма») и переименовал программу в «500 дней».

Ясин, разочаровавшись в бесплодной «постепеновщине» Абалкина, сотрудничал с Явлинским и стал соавтором опубликованного в суперпопулярных «Аргументах и фактах» ответа, подписанного цветом либералов, на критику «500 дней» групfпой экспертов Ельцина. Он был разнуздан в стиле 1937 года и бессодержателен (так как по сути возразить было нечего), и Ясин единственный потом извинился за него.

Для продвижения «500 дней» Явлинский привлек академика Шаталина, но Рыжков выбрал умеренность Абалкина. Явлинский получил было поддержку Ельцина (как отвергнутый властями СССР), но в октябре 1990 года невозможность «500 дней» стала ясна даже для ее лоббистов.

По ряду биографий Ясина, после провала Явлинского предложил СССР свою программу, отвергнутую как сверхрадикальная, но тогда об этом не было известно.

Потерпев неудачу на ниве реформаторства, в 1991 году Ясин перешел в Научно–промышленный союз СССР, позже ставший Российским союзом промышленников и предпринимателей (РСПП). Глава союза, видный функционер ЦК Аркадий Вольский, благоволил ему, ив ноябре 1991 года, когда союзные министерства были распущены, Ясин создал и возглавил Экспертный институт РСПП.

1992 год: на стороне добра

В конце 1991 года Ясин, возвращаясь из Германии, где ему делали операцию, познакомился с недавним премьером РСФСР Силаевым, возглавлявшим Межгосударственный экономический комитет, призванный стать штабом рыночной реинтеграции постсоветского пространства.

Похоже, во многом благодаря этому с января

года он стал представителем правительства в Верховном Совете. Ясин вспоминает, что в конце 1991 года у него была одна ночь для выбора между его друзьями из союзной номенклатуры (Явлинского и академика Петракова) и реформаторами во главе с Гайдаром, с которыми он не был согласен из–за их радикализма и стремления к распаду СССР. Ясин выбрал возможность активно действовать, — и оставаться на плаву.

Это определило его судьбу: он оказался единственным известным экономистом своего поколения, поддержавшим реформаторов, что потом позволило ему стать наставником взбесившейся от власти, богатства и безнаказанности молодой либеральной своры и главным выразителем буржуазной идеологии.

Но, пойдя служить реформаторам, Ясин опирался на имевших несравненно более прочную базу промышленников. Он перестал выражать взгляды РСПП, лишь когда перевес либералов в силе стал очевидным, — но в 1991–92 годах еще критиковал планы приватизации как именными чеками (эта программа была принята Верховным Советом РСФСР осенью 1990 года, но в ней никто не был заинтересован, и на нее не обратили внимания), так и чубайсовскими ваучерами «на предъявителя».

Под руководством Ясина была разработана программа селективной поддержки промышленности, ставшая теоретическим аргументом при отставке Гайдара. Тот пытался спастись, требуя конкретизировать механизмы ее реализации: обнажение несовместимости программы с реформами сделало бы дискуссию политической и дало ему шанс сохраниться во власти, — но безуспешно.

Представители еще работавших высокотехнологичных отраслей не поставили своего премьера. Устраивавший и демократов, и промышленников академик Рыжов снял кандидатуру, а герой урегулирования осетино–ингушского конфликта представитель ВПК Хижа был в ходе специальной провокации уличен в общении с лидером КПРФ. В итоге премьером стал представитель ТЭК Черномырдин, не имевший предпочтений в социально–экономической политике; Ясин как представитель РСПП возглавил созданную при нем рабочую группу — и, похоже, убедился, что «масло намазано с другой стороны».

Ваучерная приватизация и расстрел Дома Советов показали: сила на стороне безответственных либералов, и ближайшее будущее со всеми благами власти принадлежит им.

В апреле 1994 года Ясин возглавил Аналитический центр при Президенте России уже как представитель их клана и летом провозгласил «ряд положительных моментов» ваучерной приватизации, против которой недавно боролся.

Внутренний мозг российского либерализма

Ясин умел организовать работу честных отраслевых специалистов и свести их результаты в единый труд нужной направленности.

Разумеется, он не посягал на внешнее управление либералами со стороны МВФ и стоявших за ним США, но умел вести диалог с поверхностными и ленивыми «хозяевами», сохраняя самостоятельность по ряду второстепенных вопросов.

Ясин «чувствовал момент»: ощущая изменения балансов сил и настроений, умел использовать открывающиеся возможности.

Так, в 1994 году, опираясь на статус главы Аналитического центра, он привлек международныйресурс для развития Высшей школы экономики, сделав ее главным либеральным вузом России.

На октябрь либералы, похоже, спланировали девальвацию: спад 1994 года из–за ужесточения финансовой политики был хуже, чем в 1992, и ослабление рубля на 20 % помогло бы экономике. Но, вероятно, из–за массовой продажи информации рубль упал на 38 %.

Значимые либералы вылетели из правительства (приходя в него с Гайдаром, они обещали уйти вместе с ним, но потом передумали). Ясин стал Министром экономики вместо Шохина. Тот, вместе с Гайдаром объявивший о либерализации цен в середине октября 1991 года (что вызвало чудовищную потребительскую панику и 2,5 месяца пустых прилавков, которыми либералы так любят доказывать нежизнеспособность СССР), был вице–премьером по всей социально–экономической политике. Ясин, помнится, три дня уговаривал Черномырдина назначить на этот пост Чубайса, приходя от него буквально в мокром пиджаке.

Если это так, последующими победами Чубайса над Россией, включая второй срок Ельцина, приведшую к катастрофическому дефолту 1998 года сверхжесткую финансовую политику и превращение электроэнергетики в «черную дыру», мы обязаны Ясину.

Он верно оценил пробивную силу и послушность Чубайса, который потом предупредил его: «Вы не приходите ко мне спрашивать советов. Вы принесите, что я должен пробивать…, потому что я — для одного, вы — для другого».

Такое разделение труда повысило эффективность либералов, а Чубайс остался благодарен Ясину. Его влияние, не административное, но идейное, определяло социально–экономическую политику либералов. Он умел придать призрак глубины и логичности безобразно примитивным либеральным штампам, обаять оппонентов призраком академической беспристрастности и готовности к компромиссам, а при нужде — и цинизмом. Один старый госплановец вспоминал, как Министр по–отечески журил его, объясняя: «Вы стараетесь делать, как лучше, а наша работа — делать хуже».

Ясин благословил второй этап приватизации, когда госактивы продавались почти за любые деньги, ставя в пример ГДР, где после убийства честного руководителя приватизационного ведомства заводы продавались за одну марку.

Вместе с представителями МВФ он настаивал на искусственном поддержании курса рубля, сдерживающем инфляцию (вплоть до неизбежно разрушительной девальвации, но о ней тактично умалчивали).

В первом же телеинтервью в качестве Министра экономики он заявил, что у государства нет денег на восстановление Храма Христа Спасителя.

Когда в марте 1997 года при реорганизации правительства первые вице–премьеры Чубайс и Немцов создали «команду молодых реформаторов», Ясин как «министр без портфеля» продолжил курировать значимые вопросы реформ.

Не назначавшийся членом правительства Кириенко, он работал в его составе почти до дефолта.

Во главе кузницы либеральных кадров

После формирования правительства Е. М. Примакова — Ю. Д. Маслюкова, в октябре 1998 годаЯсин стал научным руководителем Высшей школы экономики. Но после его отставки либералы вернулись без Ясина: похоже, сыграли роль возраст и конкуренция, несмотря на то, что он очень старался помогать им.

Первый заместитель Министра экономики в правительстве Е. М. Примакова А. Ф. Самохвалов вспоминал, как в январе 1999 года олигарх Бендукидзе (в «нулевые» бежавший из России после скандала с выводом оборотных средств одного из ключевых предприятий атомной промышленности) собрал в «Президент–отеле» весь цвет тогдашнего либерализма. Около 50 человек (включая Гайдара, Нечаева и Ясина) пришли на круглый стол для пу бличной порки освобожденного от них Минэкономики.

А. Ф. Самохвалов доложил об уже очевидных тогда позитивных сдвигах в экономике, в том числе на примере помесячной динамики основных показателей ключевых регионов. После этого все, кроме промолчавшего Гайдара, обвинили в безответственности и его, и Минэкономики, и хором предсказали неминуемую новую катастрофу.

Регулярно встречая после этого Ясина, докладчик всякий раз спрашивал его, используя его оборот: «Ну что, экономика еще не грохнулась?» Ясин регулярно и бодро отвечал: мол, все в порядке, еще немного — и обязательно грохнется. И лишь в апреле (а то и в мае) Ясин ответил: «Отстань! Не грохнулась — и хорошо».

Это характеризует глубину и схоластичность его понимания экономических процессов, а также патологическое неумение анализировать статистические данные. На протяжении всей своей либерали- заторской деятельности Ясин не устает талдычить о том, что главным для подъема экономики явля–ется якобы снижение инфляции и привлечение иностранного капитала (лишь в последнее время он признал, что внутренние источники роста тоже важны).

Когда же кризис 90‑х и самые болезненные последствия дефолта были преодолены, и восстановление экономики стало очевидным, Ясин вместе с остальными либералами стал буквально орать, что экономика вышла из кризиса якобы только потому, что ей просто не мешали.

Между тем это совершенно не соответствовало действительности, что тот же Ясин не мог не понимать. Усилия Минэкономики и его активное вмешательство в развитие страны сняли многие накопившиеся во время либеральных реформ проблемы и существенно оздоровили хозяйственные отношения.

В частности, административные методы, вплоть до прямого нажима, стали самостоятельным (наряду с улучшением конъюнктуры) фактором уничтожения неденежных расчетов). Массовая реструктуризация задолженности при полном обслуживании текущих обязательств по налогам и выплатам в социальные фонды позволила расчистить балансы: этим механизмом воспользовались практически все выжившие предприятия. Снижение налогового бремени, включая введение инвестиционной льготы на прибыль, направляемую на развитие, также существенно подстегнуло последнее.

Именно эти и многие другие меры впервые после начала реформ заложили основы развития экономики. Существенно, что частные предприниматели впервые получили возможность стать по–настоящему эффективными собственниками и наращивать активы на основе реализации экономической целесообразности, а не на основе захвата всего, что «плохо лежит».

Показательно, что из всех участников либерального шабаша в «Президент–отеле» в январе 1999 года лишь не уверенный в своем будущем May — и то лишь осенью того же года — признал свою неправоту и необоснованность нападок на Минэкономразвития. Ясину ничего подобного, похоже, и в голову не пришло.

В феврале 2000 года, когда стало ясно, что у Путина есть свои либералы, а либералы прошлого поколения ему попросту не интересны, Ясин создал фонд «Либеральная миссия» и затем участвовал в изготовлении всех либеральных программ.

Благодаря неустанным публикациям с конца 80‑х годов он был неотъемлемой частью либерального дискурса, а в 2000‑е окончательно стал гуру, слово которого имеет значение независимо от смысла.

Успех Ясина вызван его эффективностью как пропагандиста и умением создавать оргструктуры для подкрепления агитации.

Он пишет предельно доходчиво и мастерски кладет интеллектуальный отблеск на вбиваемую в сознание читателя главную мысль, какой бы убогой и лживой она ни была. Демонстрируя академическую мудрость и отстраненность от склок, он умело преподносит бесконечно примитивные либеральные догмы как высокую истину, лаская самолюбие читателей и поощряя их надежды. Именно он сказал «Если нет богатых, нет свободы» и проводил идею, что западная демократия — ключ к успеху экономики (создавая ощущение, что для благосостояния надо по–горбачевски разрушить политическую систему).

Эффективность Ясина порой заставляет журналистов звать его «либеральной бациллой» и «грандиозным разносчиком либеральной заразы». Как проповедник либеральных ценностей, он, похоже, не рассматривал противоречия либеральной экономики, ограничиваясь объяснением ее кризисов конкретными ошибками (что, возможно, соответствует уровню его мышления). Так, «черный вторник» 11 октября 1994 года, по его мнению, был вызван ошибками политически противостоявшего либералам Геращенко, дефолт 1998 года — увлечением ГКО, банковский кризис весны–лета 2004 года — недобросовестной конкуренцией, обвал осени 2008 года — невниманием к внешним шокам; причины этих ошибок Ясин не рассматривал.

Вынужденная лживостью либерализма поверхностность мысли мстила ему нелепостью прогнозов. Так, в 2005 году он обещал коллапс Белоруссии, затем предрекал скорый крах спасшей Россию политики Примакова — Маслюкова и выход за год из кризиса осени 2008 года (от которого страна не оправилась до следующего кризиса в январе 2014 года).

Но качество прогнозов не имело значения: в силу своей аморальности и антиинтеллектуальности либеральный клан нуждается в моральном и интеллектуальном авторитете как объекте поклонения и демонстрации своей полноценности и удовлетворяет эту нужду Ясиным. Тот производит впечатление честного бессребреника (не стал на госслужбе миллионером, по крайней мере, открытым), не попадал в скандалы, не демонстрировал амбиции.

Сокращение бюджетных расходов и оправдание грабежа

Публицистику Ясин начал в конце 80‑х годов примитивной пропагандой рынка в стиле «единственная альтернатива рынку — административная система, а значит, тупик». Он вскоре придал этим, по сути, религиозным проповедям экономический смысл в виде сокращения госрасходов как панацеи от всех бед и успешно маскировал цель этой идеи — создание новых источников прибыли для бизнеса.

Ведь либералы требуют ухода государства из экономики, чтобы освобожденный от налогов бизнес брал с общества плату за услуги, которые государство дает обществу бесплатно, за счет налогов с бизнеса.

В 2000‑е, отвечая на критику грабительской приватизации, Ясин бросил беспрецедентную по цинизму фразу, квинтэссенцию либерального ханжества: «у вас ничего не отняли — у вас ничего не было».

Она была наглой ложью втройне: либералы отняли у страны уровень и качество жизни (в целом так и не достигнутые), принадлежавшую всему народу собственность и забытые «общественные фонды потребления». Через последние прибыль госпредприятий финансировала мощный социальный сектор, создававший главную производительную силу общества — культурного и компетентного человека.

Отнявшие у нас эти богатства либералы с наглостью и энергией, позаимствованными, похоже, у нацистских пропагандистов, пытаются уверить нас в принципиальной невозможности плодов этих «общественных фондов» — бесплатных здравоохранении, образовании, жилье и почти бесплатном отдыхе. Их животная ненависть к советской власти вызвана не ее пороками, но ее достижениями, наглядно отрицающими и разоблачающими либеральную ложь. Главная черта Ясина — житейская мудрость.

Он избегает конфликтов, поддерживает личные отношения, продвигает сторонников и сохраняет пленяющий интерес к жизни, который менеджеры порой теряют еще в вузе.

Либеральный выбор мудрого и стойкого человека, — признак глубины русской Катастрофы.

Мы преодолеваем ее: новые ясины, насколько можно судить по некоторым эпизодам: выбирают Родину.

МАУ
Мауизм как высшая стадия либерализма

Владимир May — ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте России, призванной быть «кузницей кадров» для политического, административного и хозяйственного руководства страны. Выполнение этой важнейшей роли делает его ключевой фигурой для определения стратегического будущего нашей страны, так как именно он «по должности» отбирает тех, кто будет принимать наиболее значимые для нас решения, формирует их сознание и систему ценностей.

Для понимания потенциала May как администратора, политика и либерального пропагандиста следует знать, что вся жизнь этого приятнейшего в общении человека на протяжении долгих лет, если не десятилетий, была непрерывной, каждодневной, требующей постоянного напряжения всех душевных и физических сил мучительной и изматывающей борьбой с тяжелым недугом. В этой борьбе никогда не было никаких гарантий, а весьма часто и никакой надежды. И не просто его жизненный успех, а сама возможность вести обычную повседневную жизнь является, без сякого преувеличения, результатом подвига, совершенного его близкими и им самим, — - подвига, масштаба и тяжести которого просто не в силах даже оценить обычные люди, не проходившие через что–либо подобное.

Под сенью Гайдара

May родился в конце декабря 1959 года в Москве. По его словам, примерно половина его родственников закончила Московский институт народного хозяйства имени Плеханова, — и он последовал их примеру в 1981 году, после чего десять лет работал в Институте экономики АН СССР. Там же в 1986 году закончил аспирантуру и защитил кандидатскую диссертацию. После этого с 1988 года (и вплоть до 1992, когда он уже был советником Гайдара в правительстве) преподавал в МГУ экономическую историю, которая является предметом его научного интереса на протяжении всей жизни.

О своем участии в кружках экономистов- рыночников не сообщает, но обмолвился, что подружился с Кудриным еще во время учебе в аспирантуре, в середине 80‑х.

С Гайдаром, который в его кругу воспринимался как «самый сильный экономист поколения», познакомился во время работы последнего в «Коммунисте»: «Он собирал вокруг себя тех, кто был готов думать и писать, а я любил писать» (хотя напечатался в журнале только в 1992 году, уже находясь при вершине власти).

Трудолюбивый, много пишущий, не борющийся за власть и влияние, но зато высказывающий интересные идеи May был находкой для научноаналитической деятельности. Осенью 1990 годаГайдар позвал его в создававшийся «под него» Институт экономической политики Академии народного хозяйства при Совете Министров СССР, а через год (вместе с большинством сотрудников этого института) — в правительство.

May был аналитиком, а не политиком: стремился к описанию, пониманию и объяснению происходящего, а не к непосредственному изменению ситуации. Склонность к научной деятельности проявилась и в том, что в 1991 году он прежде всего стал заведующим лабораторией Института экономической политики и начал числиться советником Гай- дара лишь в следующем году, и то только когда тот стал и. о. председателя правительства.

В силу интереса к экономической истории, к тому, как именно принимаются те или иные решения в области хозяйственной политики May, хотя и искренне считает себя экономистом, является скорее политологом и поэтому воспринимался при Гайдаре именно как советник по политике (термина «политолог» тогда еще не существовало).

В силу идеологической и личной близости к Гайдару его функции не были определены; по сути, он был доверенным лицом, делившимся с Гайдаром новостями, наблюдениями и умозаключениями, которые считал важными, и предлагавшим ему те или иные действия.

После изгнания Гайдара из власти не имевший самостоятельного аппаратного веса и вкуса к непосредственной политической деятельности May стал его заместителем в Институте экономических проблем переходного периода и начал преподавать в только что созданной Высшей школе экономики. В 1993 году защитил докторскую диссертацию «Государство и хозяйственный процесс: теоретическиеи идеологические основы экономической политики России, 1908–1929 гг.». Во время пребывания Гайдара на посту руководителя фракции «Демократического выбора России» был его советником.

Переход с интеллектуальной на административную работу

В 1997 году в связи с формированием «команды молодых реформаторов» в правительстве (под водительством Чубайса и примкнувшего к нему Немцова) и активизацией в связи с этим либеральных реформ, приведших в следующем году к разрушительному дефолту, у либералов обострились одновременно дефицит кадров и идей.

К тому моменту реформы в их первоначальном представлении были реализованы: рынок создан, цены отпущены, приватизация проведена, созданы фондовый рынок и связанный с ними класс спекулянтов. Экономика была открыта для иностранного бизнеса, сформировался собственный класс олигархов, тесно связанный с реформаторами и обеспечивающий их политические и иные нужды.

Несмотря на остроту локальных проблем и тактических конфликтов, их преходящий характер остро сознавался либералами, способными задумываться о перспективе (в частности, Гайдаром), — и вопрос «что дальше» вставал перед ними со все более беспощадной ясностью. Было понятно, что без создания нового долгосрочного и воодушевляющего плана реформ от них как рода деятельности откажутся в пользу нормального плавного развития, — а вместе с реформами откажутся и от реформаторов. Чтобы сохранить власть и влияние, чтобы продолжить творить историю и не «выпасть из контекста», надо было создать новый масштабный проект, — но для этого не было ни людей (либералы были заняты практическими вопросами, сулившими власть и богатство), ни институтов. Смехотворная самодеятельность Немцова, некоторое время носившегося, как с писаной торбой, с «народным капитализмом» непонятного и при этом потенциально опасного (в силу его объективного противопоставления опоре либеральных реформаторов — капитализму олигархическому) содержания, лишь подчеркивала важность проблемы.

Потребность рождает функцию — и либеральный клан вспомнил о May.

Его стремление к объяснению и оправданию реформ вселяли надежду в возможность продуктивного интеллектуального творчества, интерес к истории мог натолкнуть на пригодные для переноса в будущее механизмы, а многолетняя приятность и конструктивность в общении, скромность, лояльность делу реформ и искренняя преданность Гайдару объективно требовали вознаграждения.

Инструментом же для выработки будущей стратегии стал захиревший к тому времени и утративший поле деятельности Рабочий центр экономических реформ при правительстве (РЦЭР). Он был создан в 1991 году в качестве параллельного аппарата правительства, так как сам по себе этот аппарат был советским по духу и до полного кадрового обновления мог использоваться лишь для проведения, но ни в коей мере не для разработки разрушительных либеральных реформ. Однако уже к 1994 году (когда создатель РЦЭР С. Васильев стал заместителем Министра экономики) аппарат пра–вительства в целом был приспособлен к нуждам либеральных реформ, да и разработка их переместилась в иные, преимущественно олигархические структуры. РЦЭР же лишился своих функций и существовал, строго говоря, по инерции.

Возрождение потребности в целенаправленной разработке реформ возродило и интерес к РЦЭР, в том числе и в силу его названия: не воспользоваться уже имеющимся институтом было просто грешно.

Назначению May руководителем РЦЭР сопутствовала история, наглядно иллюстрирующая способность либерального клана к управлению государством. Это назначение поддерживалось всеми группами либералов и было согласовано на уровне правительства, однако документ со всеми предварительными визами никак не поступал на главную подпись — к Чубайсу. Чубайс, который хорошо знал и поддерживал May, после нескольких месяцев тщетного ожидания пришел к выводу, что документ задерживается какими–то вредителями, засевшими в аппарате правительства и сознательно саботирующими важные для либералов кадровые решения. В конце концов, когда все мыслимые и немыслимые сроки назначения May были сорваны (а сам он занялся чтением лекций в зарубежном департаменте Стэнфордского университета и в Оксфорде), терпение Чубайса лопнуло, и он поручил найти виновного в торможении документа. Дело было уже не столько в карьерном продвижении преданного либерала и в укреплении таким образом либерального клана, сколько в поддержании минимальной управленческой дисциплины и сохранении простого уважения к либеральным лидерам, занимавшим ключевые позиции в органах государственного управления. Расследование было весьма серьезным, заняло много времени, охватило значительную часть огромного аппарата правительства и, в конечном итоге, увенчалось полным успехом.

К сожалению, уволить выявленного «коммунистического диверсанта» с предвкушаемым треском Чубайсу не удалось: искомый документ был обнаружен в завалах бумаг на его собственном письменном столе.

Чубайс рассказывал этот эпизод с большим удовольствием, хотя качество реформаторского документооборота после него так и не было повышено, а выработать что–либо приемлемое, да еще и имеющее стратегическое значение, РЦЭР по руководством May так и не сумел.

Привод к власти Кириенко в качестве «козла отпущения» за ставшую неминуемой из–за алчности либералов и олигархов финансовую катастрофу, дефолт 1998 года и нормализация социально–экономической политики Е. М. Примаковым, Ю. Д. Маслю- ковым и В. В. Геращенко, политический кризис второй половины 1999 года (вызванный прежде всего отставкой правительства Е. М. Примакова) и приход к власти В. В. Путина сломали планы либеральных реформаторов и не просто заставили их приспособиться к качественно новым реалиям, но и кардинально трансформировали сам их клан.

РЦЭР так и не восстановил свое значение, однако оказался почти идеальным местом для того, чтобы спокойно пересидеть «горячие» времена. И, когда они в основном завершились, приобретший вкус к карьере May сделал следующий шаг.

Как и в прошлые разы, он был обязан им Гайдару.

Во главе Академии

70-летний ректор Академии народного хозяйства при правительстве (АНХ) с 1989 года, член- корреспондент АН СССР с 1964 (когда ему было 32 года!) и академик с 1974 года академик Аганбе- гян, прославившийся еще как идеолог восстановления БАМа и рыжковского «ускорения социально- экономического развития», решил уйти в отставку и предложил сменить себя Гайдару. Однако тот не был заинтересован в рутинном повседневном руководстве пришедшей к тому времени в упадок Академией, — и к тому же хорошо понимал, что его политическая репутация серьезно затруднит его работу на посту, требующего поддержания хороших отношений с представителями всех влиятельных группировок общества.

Поэтому со словами «для Атоса это слишком много, а для графа де ла Фер — слишком мало» Гайдар предложил кандидатуру May, которая и была принята Аганбегяном.

May пришлось приложить значительные усилия для нормализации работы Академии; рассказывают даже, что на ее территории нашлись никем и нигде не учтенные многоэтажные дома, в которых чуть ли не с начала 90‑х жили армянские беженцы. Аналитик справился с огромным объемом организационных проблем и в 2007 году был переизбран ректором на второй пятилетний срок.

Правда, продвинуться в Академию наук, что является естественным для занимающего столь ответственный пост человека, ему так и не удалось. В 2008 году «автор фундаментальных трудов по нэпу», в качестве которого May пытался статьчленом–корреспондентом РАН, был отвергнут общим собранием академии, хорошо помнящим, что «господин May оправдывал шоковую терапию и приватизацию и вообще был правой рукой Егора Гайдара». При всей внешней политизированности аргументов они представляются вполне обоснованными, ибо быть добросовестным компетентным ученым и при этом пропагандировать уничтожение национальной экономики либеральными реформами, действительно, невозможно.

В 2008 году May пришлось удовлетвориться членством в наблюдательном совете Сбербанка, и орден Почета, полученный в 2009 году, стал, по всей вероятности, лишь слабым утешением. Злые языки утверждают, что в качестве одного из идеологов реформирования РАН «под самый корень» он сполна отомстил отвергнувшим его. Известный астрофизик, сотрудник NASA Николай Горькавый в 2013 году обвинил May в том, что он был «конкретным автором текста закона», по сути дела, уничтожившего РАН в ее традиционном виде.

В 2010 году, когда уже близился к концу второй срок его пребывания на посту ректора АНХ (как показывает опыт, возглавлять подобные учреждения можно сколь угодно долго, однако переизбрания являются отнюдь не формальными процедурами и теоретически могут привести к свержению руководителя), May осуществил одну из самых блистательных административных операций в истории постсоветской общественной науки. Возглавляемая им Академия народного хозяйства при правительстве России фактически поглотила Российскую академию государственной службы при президенте (РАГС). К тому времени первоначальные узкие специализации этих организаций были дано забыты. Когда–то АНХ создавалась для подготовки хозяйственных, а РАГС — Академия общественных наук при ЦК КПСС — политических и административных руководителей.

АНХ изначально была значительно меньше по размерам и ниже по статусу; к 2010 году этот разрыв лишь усилился. АНХ была значительно меньше по размерам, чем РАГС, имевшая к тому же 12 региональных академий госслужбы (фактически филиалов). Правительственный статус АНХ был существенно ниже президентского статуса РАГС. Более того: пусть и переживавшая глубочайший кризис, не имевшая сколь–нибудь внятного и авторитетного руководства РАГС тем не менее была крайне востребована и проводила обучение и переподготовку огромного количества чиновников самого разнообразного уровня и профиля, — в то время как о востребованности АНХ, в реальности опустившейся за постсоветский период на уровень вуза весьма средней руки, не приходилось и говорить.

Наконец, на ослабевшую РАГС, обладавшую колоссальным имущественным комплексом на Юго — Западе Москвы, включающем общежития и гостиницы, а также обширную региональную сеть, к тому времени нацелилось руководство Высшей школы экономики. Ее бессменный ректор Кузьминов, насколько можно судить, по недоразумению считающийся организатором науки и образования, а на деле, без всякого преувеличения, гениальный завхоз, собравший в хозяйство ВШЭ самые разнообразные комфортабельные здания по всей Москве, уже, похоже, готовился украсить свою империю подлинной жемчужиной в виде РАГС. Однакоона была совершенно неожиданно вырвана из его цепких рук; вероятно, это было его первое административное поражение за долгие годы.

Формальное объединение в сентябре 2010 года двух академий в Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при президенте (РАНХиГС) под руководством May было неожиданностью, сравнимой с ударом грома. Его можно трактовать лишь как победу Давида сразу над двумя Голиафами — над РАГС и над Высшей школой экономики. И, что представляется исключительно важным, это было первое самостоятельное административное достижение May: умерший в конце 2009 года Гайдар уже ничем не мог ему помочь.

Вероятно, причиной этого триумфа была надежда значительной части либерального клана на то, что его «фронтмен» Медведев сможет стать не «техническим», а полноценным президентом и остаться у власти, передав всю ее полноту энергичным реформаторам. Весьма вероятно, что премьер В. В. Путин не возражал против этой перспективы, действительно собираясь уйти на покой после 2012 года, — однако наглядная демонстрация полной ничтожности и кромешной недееспособности либеральных кадров сделала его уход «на пенсию» невозможным в принципе.

Чего стоит предельно убогая «Стратегия‑2020», авторы которой не смогли даже проработать механизмы достижения произвольно собранных, не согласованных между собой и никак не обоснованных целей! Когда ее критика приобрела уничижительный характер, разработчики «решили проблему», увеличив ее объем до более чем тысячи страниц, что сделало ее практически нечитаемой, — и, соот–ветственно, хоть как–то защищенной от профессиональных оценок. Разработанная под руководством Юргенса и с активным участием May специально созданным для этого (по аналогии с готовившим программу для Путина в 1999 и 2000 годах Центром стратегических разработок) Институтом современного развития, «Стратегия‑2020» стала символом полного интеллектуального банкротства современного российского либерализма.

Тем не менее, объединенная академия РАН- ХиГС, которая создавалась, вероятно, в преддверии обретения Медведевым реальной власти как центр подготовки кадров для новой волны либеральных преобразований, призванных вернуть страну в идеальные для либералов 90‑е годы, оказалась вполне успешным проектом. Она эффективно функционирует сейчас, насколько можно судить, в ожидании возвращения либерального клана к власти, обеспечивая упрощение его реванша соответствующей кадровой политикой.

С января 2011 года РАНХиГС на своей базе совместно с Институтом экономической политики имени Гайдара и Гайдаровским фондом проводит ежегодный Гайдаровский форум; May скромно числится членом его оргкомитета.

С того же 2011 года May является членом совета директоров «Газпрома».

В 2012 году был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени.

В 2013 году он возглавил рейтинг ректоров российских вузов по доходам (которые составили 36,9 млн. руб.), но в 2014, увеличив их всего лишь до 38,8 млн. руб., «съехал» на четвертое место. При этом ректорская зарплата, как сообщается, состав–ляет лишь незначительную часть его доходов; главное — разнообразная «подработка».

Как член либерального клана, May глубоко интегрирован в систему государственного управления. Он является членом президиума Экономического совета при президенте и членом президентской комиссии по вопросам госслужбы и резерва управленческих кадров. В правительстве Медведева May — председатель экспертного совета и член комиссии по экономическому развитию и интеграции, член комиссий по проведению административной реформы, по координации деятельности открытого правительства и по организации подготовки управленческих кадров для организаций народного хозяйства.

May — председатель общественных советов при Минэкономразвития, Федеральной налоговой службе и Федеральной службе по труду и занятости, член Высшей аттестационной комиссии Министерства науки и образования, научного совета РАН по проблемам российской и мировой экономической истории.

Наконец, он является почетным профессором Российско — Армянского (Славянского) государственного университета.

Интегрированность May во власть видна и на примере его сына, советника первого вице- президента «Газпромбанка», члена общественного совета при Федеральном агентстве по делам молодежи. В 2011 году он пытался открыть медицинскую клинику, среди учредителей которой были сыновья Волошина, Суркова и тогдашнего губернатора Пермского края Чиркунова. Энциклопедия либеральной пошлости

В заявлениях May не удается найти оригинальных мыслей: похоже, он не более чем комбинирует расхожие в либеральной среде политические и экономические штампы. Однако демонстрируемая им полнота использования либеральных стереотипов, умение объединять их в частично непротиворечивые конструкции в сочетании с предельно аккуратной и наукообразной манерой изложения придает его наработкам самостоятельную ценность, превращая их, насколько можно судить, в исчерпывающую энциклопедию либеральной лжи и пошлости.

Занимаясь, по сути дела, политэкономией реформ, May демонстрирует экономический детерминизм, доходящий до степени фатализма, которая с лихвой превосходит самый вульгарный и догматический исторический материализм, по сути дела, отрицавший культурно–психологические и личностные факторы истории. Заявление May на Гайдаровском форуме 2015 года о том, что они с Гайдаром «всегда были марксистами» позволяет предположить, что он действительно считает марксизмом демонстрируемые им его вульгаризацию и упрощение, фантастические даже для пропагандистов- догматиков позднесталинского времени.

Стремясь оправдать либеральных реформаторов, May объясняет всю сложность и многообразие исторического развития России простой динамикой мировых цен на нефть. Мол, у Горбачева не было никакого выбора: его «реформы — это прежде всего результат существенного снижения цен на нефть». И тем более у Гайдара не было выбора: денег–то не было, а без денег можно было делатьтолько то, что делали либеральные реформаторы. Непонятно только, чем же искренне гордится May, вспоминая те дни: если практически все действия реформаторов были строго предопределены внешними обстоятельствами, и они «всего лишь отвечали на вызовы, сформированные» этими обстоятельствами, так что их не в чем винить, — то ведь тогда и гордиться нечем?

Но, когда все силы уходят на самооправдание, людям, производящим впечатление законченных и самодовольных преступников, не до логики.

Правда, поразительный даже для догматиков 50‑х годов фатализм, сводящий все разнообразие развития к исключительно однобоко воспринимаемым статистическим данным, связан не только с оправданием ада либеральных реформ, в который May вместе с Гайдаром погружали страну и который потом вместе славили как высшую целесообразность.

«Начиная с определенного уровня развития, возникновение демократического режима неизбежно», — без тени иронии пишет May, навязывая читателю в качестве некоей аксиомы, что развитие рыночной экономики неизбежно порождает демократию. Это утопическое представление было одним из обоснований кошмара 90‑х годов, — хотя было высмеяно еще в 1906 году Максом Вебером: «Было бы в высшей степени смешным приписывать… капитализму, как он импортируется …в Россию и существует в Америке, избирательное сродство с «демократией» или вовсе со «свободой» (в каком бы то ни было смысле слова)».

May четко и без каких бы то ни было внятных обоснований вводит критерий устойчивости демократии: «Демократический режим устойчив, толь–ко если всеобщее избирательное право появляется при достижении определенного уровня среднедушевого ВВП — примерно 2 тыс. долл, в ценах 1990 года». Понятно, что кризис демократии в благополучных странах современного Запада в принципе не воспринимается сознанием либерального пропагандиста, ибо на капиталистическом Солнце не бывает пятен, — но неужели он не может себе представить даже простой «неустойчивости» «демократического режима» в странах с более высоким ВВП на душу населения? Например, в современной Греции? Например, в случае крайне высокой социальной дифференциации, когда «у нескольких все, а у большинства ничего», как в современной России, формально являющейся для May «демократическим режимом»?

Но May не просто рассматривает экономический рост как обязательную предпосылку демократии (понятно, что для либерала, обслуживающего интересы глобального бизнеса, ни социалистической, ни исламской демократии не может существовать в принципе).

Он еще и вполне «диалектично» выворачивает эту либеральную догму (чуть не написал «свое умозаключение», приношу извинение за глупость) наизнанку и провозглашает демократию необходимым условием экономического развития: «К первичным политическим условиям, необходимым для экономического роста, относятся гарантии неприкосновенности человека, его жизни и свободы».

В пылу либеральной пропаганды и реформаторского морализаторства ректор РАНХиГС просто позабыл (^истории даже святых для либералов США: бурный рост их Экономики в XIX векеГ опиралсягш 4 рабский труд и индустрию работорговли. Бурный экономический рост Италии и Германии при фашистских режимах тоже, по мысли May, опирался на «гарантии неприкосновенности человека, его жизни и свободы»? Либералы с пеной у рта упрекают Китай в недостатке демократии: это значит, что, если верить May, никакого «китайского экономического чуда» нет, не было и не будет? Перечень можно продолжать почти бесконечно: под критерий May не подходят даже США эпохи маккартизма. Можно вспомнить и Южную Корею, уголовный кодекс которой еще в начале 90‑х был секретным, чтобы население трепетало при одной мысли о наказании, которым может подвергнуться за нарушения (а на улицах, по воспоминаниям российских специалистов, было подозрительно много людей с ампутированными конечностями).

И это не говоря о том, что сам по себе термин «гарантия неприкосновенности человека» просто не имеет смысла. Ведь закон как таковой как раз и предусматривает правила нарушения этой «неприкосновенности» в тех или иных ситуациях, — если, конечно, не рассматривать вслед за либералами любое наказание за преступления (по крайней мере, совершенное ими или социально близкими к ним преступниками) как «возвращение сталинского террора».

Разумеется, как всякий либерал, обслуживающий интересы глобальных монополий, May требует полного раскрытия российских рынков перед иностранным бизнесом: «Конкурентоспособность в условиях закрытого национального рынка эфемерна и не обеспечит подлинного суверенитета». Правомерность этого вывода очевидна всякому, например, при сравнении «закрытого» на первом этапе реформ (и далеко не полностью экономическиоткрытого сейчас) Китая с полностью открытыми внешней конкуренции (в рамках Евросоюза) Латвией или Болгарией. Конечно, для либерала суверенитет Китая не «подлинен», а его «конкурентоспособность» эфемерна, в то время как у Латвии, импортировавшей из США президента и лишившейся из–за отсутствия работы более четверти населения, все в полном порядке.

Полностью игнорируя весь мировой опыт и десятки в том числе прекрасно известных примеров разных стран, May без тени сомнения внушает наивным, все еще воспринимающим российских либералов всерьез: «Сильной будет только та страна, в которой действуют глобальные игроки, способные определять мировые тенденции развития технологий и финансовых потоков».

О том, что «глобальные игроки» объективно заинтересованы не в силе, а, наоборот, в слабости осваиваемых ими стран и, как правило, грабят их, забирая у них в рамках формируемых ими «мировых тенденций» и «финансовые потоки», и интеллектуальные ресурсы, способные развивать технологии, либеральная обслуга этих «глобальных игроков», разумеется, не может и подумать.

Как опытный пропагандист, May пытается перехватывать у разрушаемого общества его ценности и механизмы его самозащиты, выворачивая их наизнанку, обращать против этого общества: «Если протекционизм, то протекционизм либеральный, предполагающий… защиту сильных, а не слабых, а также нацеленность вовне. Он не закрывает рынок от глобальных игроков, а помогает своим игрокам выступать на глобальном рынке». Как многократно отмечалось по поводу этой пропаганды, «защищать сильных» бессмысленно, ибо они и самив состоянии постоять за себя, а предлагаемая схема предполагает всего лишь реанимировать политику 1992 года: пусть выживут только «сильные» элементы экономики, а «слабые» — пусть даже 90 %, погибнут, уступив рынок «глобальным игрокам». За счет чего будут выживать люди, работавшие на «слабых» предприятиях, либералов как не интересовало в 1991, так и не интересует сейчас: реформаторское «Они не вписались в рынок» недаром звучит в России так же, как «Каждому свое» — на воротах Бухенвальда.

Весьма характерно, что, когда May говорит о суверенитете России, он невольно начинает «путаться в показаниях»: потребность чиновника высказаться за него, похоже, вступают в непримиримое противоречие с потребностью либерала, служащего глобальным монополиям, растоптать его как нечто неприемлемое для его ментальных хозяев. Вдумайтесь, например, в следующую логическую конструкцию: «Суверенитет нам практически гарантирован, если только мы сами сумеем его себе обеспечить, заняв достойное место в глобальной конкуренции». Как справедливо отмечал С. А. Батчиков, «суверенитет гарантирован, если мы сумеем его обеспечить» звучит абсолютно нелепо и означает как раз отсутствие гарантии суверенитета, — при этом, добавим, что автор всеми силами пытается нас успокоить, создав заведомо ложную иллюзию гарантированности суверенитета практически при любых обстоятельствах.

Важно, что May загодя готовит почву для «сдачи позиций», для обоснования отказа от суверенитета: он, мол, хорош и необходим не сам по себе, а далеко не всегда — только «тогда, когда обеспечивает экономическое благосостояние и конкурентоспособность экономики». То, что в современном мире (как и в глубокой древности) благосостояние и конкурентоспособность для крупной и богатой страны, не способной в силу своих масштабов вписаться в технологическую цепочку какой–либо корпорации на правах ее производственной и финансовой «клеточки», возможно только в случае обеспечения суверенитета, а в противном случае такая страна будет разграблена и раздавлена, если вообще не расчленена, — May то ли не понимает, то ли сознательно прячет от аудитории.

Ведь это невыгодно для глобального бизнеса, колонизирующего современный мир и ради этого пытающегося дискредитировать представления о независимости и сам термин «суверенитет» как что- то допотопное, ненужное и при том неприемлемо затратное (кроме, разумеется, суверенитета США, являющихся страной базирования для критически значимой части глобальных монополий).

Главным же препятствием для «выхода на орбиту глобальной конкурентоспособности» (что бы сия метафора ни значила), по мнению May и сотен, если не тысяч либеральных пропагандистов, поющих с его голоса, является «нефтегазовое богатство». Деньги, зарабатываемые Россией, «подрывают экономическую стабильность и оказывают разлагающее влияние на политическую систему»: отсюда один шаг до вывода, к которому заботливо подводит читателя May и другие эпигоны либерализма: надо просто избавить Россию от денег (например, объявив их «незаработанными» или «полученными при использовании недостаточно экологичных технологий») — и все будет в порядке.

Как в 90‑е подобно этому юргенсовский Институт современного развития (где May является членом правления) призывал Россию избавиться от ядерного оружия, которое–де мешает ее конкурентоспособности, — а, главное (о чем тактично, как всегда умалчивают либералы), возможности бомбить нас по малейшему произволу США и их сателлитов по НАТО, как бомбили Югославию, Ирак и Ливию.

Вопрос о характере использования нефтедолларов, необходимость направлять их на благо страны и народа, на развитие, а не на оплату финансовой стабильности США в соответствии с «максимой Дворковича» May, как и другими либералами, просто не рассматривается. С одной стороны, развитие и социальная справедливость противоречат интересам глобальных монополий, с другой — развитие невозможно без активного участия государства, которое запрещается современной либеральной теорией (опять–таки в интересах глобального бизнеса). А главное, — если признать, что Россия может использовать нефтедоллары, как тогда обосновать необходимость очищения ее карманов от денег?

В интересах, разумеется, «всего прогрессивного человечества» и «мирового сообщества» — в лице глобальных монополий, которым истово, не щадя своей репутации и здравого смысла, служат российские либералы.

Когда же либеральная социально–экономическая политика наглядно завела страну в тупик, May виртуозно отвлекал внимание руководства страны от категорической необходимости смены этой политики на нормальную, переключая его внимание на необходимость «создания институтов». Тех самых, которые, если верить другим его выступлениям, были созданы либеральными реформаторами ещев 90‑е годы и даже обеспечили экономический рост «нулевых» (про влияние на этот рост удорожания нефти он, разумеется, политкорректно не вспоминает). При этом он не вспоминает большинство и самих восхваляемых им институтов: ускоренной процедуры банкротства, предельно облегчившей рейдерство, массовую инсайдерскую игру должностных лиц, тотальный и ничем не сдерживаемый произвол монополий, коррупцию как несущую структуру государственности и многое другое.

Так, в начале 2011 года на встрече В. В. Путина с экономическими экспертами (которые во главе с May и Кузьминовым дорабатывали заведомо безнадежную «Стратегию‑2020») May говорил, что «основные проблемы экономики сейчас находятся не в экономической сфере. Они в сфере человеческого капитала и политических институтов. То есть без изменений в системе судопроизводства, образования и здравоохранения их не решить».

Логика проста: не надо обращать внимания на художества либералов в отданной им на откуп социально–экономической политике. Главное — уничтожьте в соответствии с их рецептами образование и здравоохранение, дезорганизуйте судопроизводство (в те годы шло, например, резкое сокращение доли лишавшихся свободы коррупционеров), а заодно и политические институты измените в пользу Кудриных, Касьяновых и Навальных, — и будет нам, либералам, счастье.

А вам как повезет — как повезло Каддафи, Милошевичу и Хусейну.

Пока же это не случилось, May рассказывал. В. В. Путину, что удовлетворительной модели роста для России в мире просто не существует, тот шутя предлагал назвать ее «маусианством», а Греф — «мауизмом», и May скромно оценивал происходящее как «огромный интеллектуальный вызов»…

И, хотя инстинкт самосохранения пока еще не позволил руководству страны полностью выполнить навязываемые ему либеральные рецепты, в главном May и его партнеры достигли цели: руководство страны не пыталось поставить под сомнение пагубную социально–экономическую политику либералов, сфокусировав свое внимание на заведомо второстепенных проблемах. В результате за 4 года Россия перешла от экономического роста в 4,3 % в 2011 к, дай бог, если 5-процентному спаду в 2015 году и продолжает уверенно идти по этому пути к срыву в системный кризис и Майдану на Красной площади, который отдаст власть в руки May и его коллегам и вернет нас в 90‑е годы, благословенные для них и смертельные для нас и страны в целом.

Гордость маньяка: «Очень горжусь тем, что мы «натворили»»

Как и положено статусному, системному либералу May при всей своей взвешенности и осторожности, похоже, глубоко презирает людей, не способных осознать сознательной ориентации российского либерализма на уничтожение России в интересах глобального бизнеса и пытающихся понять, что происходит. Например, на вопрос о том, почему его, «крупного специалиста в проведении провальных реформ, опять привлекают к их проведению», он отвечал дословно следующее: «Судя по тому, что этот вопрос задается, у человека все хорошо. Если бы у него было что–то плохо, то он бы не занимался тем, что… вступал бы в полемику». И дальше рассказывает о «колоссальном пути», который «на самом деле мы прошли», о том, что в конце 1991 года никто не хотел быть премьер- министром (хотя даже Илларионов разоблачил эту выдумку гайдаровского окружения: очень хотели и Скоков, и Лобов, и Сабуров, и Федоров, и каждый из них был бы для России и народа на порядок лучше, и каждый из них был бы для России и народа на порядок лучше Гайдара) и что «уже к концу 1992 года у нас не было продовольственной проблемы вообще», умалчивая о том, что это было достигнуто за счет чудовищного падения потребления, разрушения общественного здоровья и вымирания страны.

Среди достижений либеральных реформаторов May «на голубом глазу» отмечает, что в конце 1992 года «у нас не было сопредельных ядерных государств»; о существовании Китая (или о том, что тот является «ядерным государством» с 1964 года) соратник Гайдара и ректор кузницы чиновничьих кадров, похоже, просто не подозревает.

Подобно Немцову, когда–то с искренним упоением начавшему рассказывать, как «они с товарищами спасали страну после дефолта 1998 года», May без тени стеснения объясняет экономический рост «нулевых» «реформами 1990‑хгодов», приведшими не только к социально–экономической, но и идеологической катастрофе и поставившими Россию на грань катастрофы политической. Разумеется, полностью игнорируя как головокружительный (более чем в 14 раз за 10 лет) взлет мировых нефтяных цен, так и катастрофический дефолт и длительный политический кризис, до которых довели Россию буквально обожествляемые им «реформы 90‑х». Абстрагирование от неудобных содержательно значимых сторон действительности — неотъемлемая особенность либерального мышления, но именно у May она доведена до подлинного совершенства.

Чего стоят его рассуждения о том, что «традиционная советская система здравоохранения, образования и пенсионного обеспечения могла функционировать лишь в те времена, когда люди жили недолго и небогато», — при том, что средняя советская продолжительность жизни была превзойдена лишь в 2011 году, а на протяжении всего времени либеральных реформ оставалась недостижимой мечтой. Что же касается «небогатой жизни», то основная часть российского общества, за исключением незначительной, не превышающей 15 % его части, действительно выигравшей от реформ, так и не восстановила свой позднесоветский уровень жизни (включая бесплатные или почти бесплатные услуги, предоставлявшиеся через общественные фонды потребления, и уровень безопасности).

May убежден, что «сейчас уровень пенсий приемлемый, а бедность и пенсионер не синонимы… Раньше (то есть в СССР — М. Д.) об этом можно было только мечтать». А сейчас «вполне типичная стратегия для москвича среднего возраста — купить квартиру, а затем ее сдавать и жить только на доходы от аренды». Правда, тут же May называет всеобщую пенсионную систему «утешительным призом для тех, кто все–таки дожил» и предлагает подумать о том, «как от нее отказаться» и как повысить пенсионный возраст — судя по всему, так, чтобы средний гражданин России вновь перестал доживать до пенсии. По мнению May, советская бесплатная медицина была возможна лишь тогда, когда на жизнь среднего человека смотрели как на период, когда он «поживет и под конец жизни немного полечится». В наше же время, утверждает он без тени иронии, человек «всю жизнь лечится либо оздоровляется — является объектом заботы врачей», и государство якобы в принципе не в состоянии профинансировать эту систему. May явно рассчитывает на то, что его слушатели и читатели просто забыли или не помнили советские времена, когда человек благодаря развитой системе санаторного лечения и профилактики действительно лечился и оздоровлялся всю жизнь, в то время как сейчас, благодаря либеральным реформам, доступность здравоохранения катастрофически падает даже в Москве.

Естественно, отстаивание либеральных взглядов, несовместимых с простым выживанием целых обществ, требует не только прямого искажения, подтасовки фактов и виртуозно освоенного May вызывания личной жалости к себе у критиков или сомневающихся (что красочно описано, например, Трегубовой в «Записках кремлевского диггера»), но и прямого наглого насилия над логикой. Поразительно, например, его указание на то, что «к тому моменту, когда первокурсник окончит вуз, структура рынка знаний будет уже другой», — и именно поэтому–де неправомерны сетования на то, что «много выпускников работает не по специальности». Получается, что, поскольку мы не можем в точности предвидеть, какие профессии будут пользоваться спросом через шесть лет (о том, чтобы формировать этот спрос при помощи государственных программ развития экономики, как делают развитые страны, или просто прогнозироватьего по их же примеру, правоверный либерал не может и заикнуться), надо продолжать калечить жизни миллионам молодых людей, обучая их заведомо, гарантированно ненужным профессиям, — просто чтобы не напрягаться самим и упростить жизнь бизнесменам от образования.

Действительно, чтобы обосновать одно другим, надо быть многолетним помощником Гайдара и считать его «человеком, который создал современную Россию».

Но самый потрясающий слом логики May демонстрирует, когда говорит об импортозамещении. Это больной вопрос для всякого либерала, потому что замещение импорта национальным производством объективно ограничивает прибыли глобального бизнеса и потому категорически неприемлемо для него, — а следовательно, и для обслуживающих его либералов. Но против руководства страны, занимая официальный пост, не пойдешь, — и приходится крутиться, как вша на (блюдцету^-Вдумайтесь в эти замечательные изыски: «Им- портозамещение… должно быть экспортноориентированным… Продукты, производимые для внутреннего потребления, должны быть конкурентоспособны и на внешних рынках… Если говорить о смысле импортозамещения — разве государство должно кормить население? Когда происходило реальное импортозамещение в 1998 году, никому никаких денег не выдавалось».

Здесь прекрасно все: и подмена в первой же фразе импортозамещения стимулированием экспорта — по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька». И требование, чтобы продукты для внутреннего рынка могли уйти на внешний (а если не могут — производители должны быть уничтожены?) И подмена импортозамещения прямой раздачей денег населению, гарантированно не имеющей к нему никакого отношения. И представление в качестве образца импортозамещения, возможного в наше время лишь в результате достаточно сложного комплекса разнообразных мер (предоставления мощностей или доступных кредитов, доступа к инфраструктуре и рынкам сбыта, подготовки кадров), заведомо неприемлемого сейчас опыта девальвации 1998 года, — просто чтобы не дать намека на необходимость активной и комплексной государственной политики, прямо противоречащей либеральным догмам.

В ноябре 2012 года, когда Россия затормозила экономический рост с 4,3 % в 2010 и 2011 годах до 3,4 % и после длительного снижения инфляции вновь допустила ее ускорение, May без тени сомнения заявлял: «Экономическое положение России… сейчас лучшее за последние 50 лет» (то есть после расстрела рабочих в Новочеркасске в 1962 году). Хотя, возможно, эти слова были произнесены просто для того, чтобы похвалить Кудрина, заслугой которого это–де являлось, — и лишний раз привязать В. В. Путина к чудовищной либеральной политике, подчеркнув: «министр финансов не может действовать без одобряющей поддержки президента».

На этом фоне вполне естественно признание May, что организуемый им Гайдаровский форум не может стран еУшхвую модель экономики. Прежде всего, потому, что все, на что способны либералы, давным–давно зафиксировано идеологами глобального бизнеса в догмах Вашингтонского консенсуса, направленных на разрушение национальных экономик в интересах этого бизнеса. Но играет свою роль и то, что интеллектуальный уровень либералов, —

даже демонстрирующих наибольшую склонность к осмыслению происходящего, как May, — просто не позволяет надеяться на качественную новизну хоть каких–то сторон их деятельности.

Занимая ключевой для будущего российской государственности пост ректора РАНХиГС, May готовит и, по всей вероятности, будет и дальше готовить кадры отечественной бюрократии в полном соответствии с жесткими либеральными стандартами. Похоже, на фоне его выпускников даже он сам, Гайдар и Чубайс покажутся не только разумными и ответственными, но и предельно добросовестными и патриотическими деятелями.

Нахождение кузницы кадров нашего государства под жестким либеральным контролем верного соратника Гайдара представляется значительно большей опасностью, чем развязанная Западом против нас новая холодная война: это само по себе гарантия нежизнеспособности России и ее обрушения в чудовищный системный кризис.

Либеральную РАНХиГС можно сравнить лишь с атомной бомбой, способной взорвать нашу жизнь в любой момент, — взорвать при помощи стремительного перерождения государственности и ее возвращения в кошмарное состояние 90‑х годов.

КОХ
Недостреленный неудачник: стилист и интеллектуал

Восхождение к Чубайсу

Кох презентует себя в качестве потомка немецких колонистов, бежавших из раздираемой войнами и болезнями, голодающей скученной Европы осваивать нетронутые черноземы необъятной Новороссии по приглашению Екатерины Великой. Его отец, Рейнгольд Давыдович, с началом войны был переселен из Краснодарского края в Восточный Казахстан. О предках матери в биографиях не поминают: и вправду, кому интересны эти русские, какая у них и их семей может быть история? Ну, Нина Григорьевна (по некоторым воспоминаниям — Георгиевна), чего еще?

Альфред родился в 1961 году; когда ему было восемь, семья переехала из Зыряновска Восточно- Казахстанской области в Тольятти на строительство ВАЗа. Отец сумел продвинуться в заводское начальство, и Алик входил в «золотую молодежь» города, но, по воспоминаниям, «выбирал друзей попроще, чтобы доминировать над ними». У девочек, несмотря даже на занятия самбо (затем стал кандидатом в мастера спорта!), успехом, насколько можно судить по тому, что, по собственному заявлению, «достался жене девственником», не пользовался. Возможно, потому, что и вправду, как написал в уже взрослом возрасте в посте, посвященном 8 марта, искренне считает, что у русских принято «скотское отношение к женщине» в отличие от трепетного и бережного, наблюдавшегося взрослым Кохом во всем остальном мире, включая особо выделенный им в качестве примера для «мерзких» русских мужчин «исламский мир».

Окончив школу (стараниями матери у него был собственный воспитатель, пытавшийся приобщить его к культуре), поступил в Ленинградский финансово–экономический институт: не из лучших, но позволяющий войти в круг «хозяев жизни», да еще и по модной специальности «экономическая кибернетика». Не в первой столице, но зато во второй, а главное — надежно спасающий от армии. Поступил легко: как предполагает его воспитатель, «запасные части (страшный дефицит, которым заведовал на «ВАЗе» его отец — М. Д.) сыграли в этом не последнюю роль».

Учился на одном курсе с видными либералами: Маневичем (руководившим госимуществом Санкт- Петербурга и убитым в 1997 году), Михаилом Дмитриевым (начинавшим с Илларионовым, а сейчас окормляющим Кудрина). На курс младше учились нынешний глава «Газпрома» Миллер и так и оставшийся апологетом либертарианства Львин (до сих пор превозносимый либералами за вскользь оброненное в 1988 году замечание, что Советский Союз просуществует «еще года три»). На четыре курса старше — Сергей Васильев (близкий соратник Чубайса, единственный, кого тот в советские времена брал в загранкомандировки; в правительстве Гайдара возглавил «Рабочий центр экономических реформ» — его неформальный аппарат, созданный

параллельно советскому по духу и кадрам официальному и подменявший его на протяжении всех реформ) и изгнанная в 2015 году из «Справедливой России» Министр труда в правительстве Кириенко Оксана Дмитриева (изгнанная за принятие этого поста из «Яблока»). Тогда Васильев и Дмитриева возглавляли студенческую научную лабораторию, в которой бывали Кох и Дмитриев.

По одной из версий, на кафедре, где учился Кох, работал Чубайс: они быстро сдружились, и тот сразу стал энергично помогать Коху, в том числе при написании диссертации. Кандидатская «Методы комплексной оценки территориальных условий размещения промышленных объектов» писалась на материалах «ВАЗа», насколько можно судить, — с использованием наработок его специалистов. По другой, более распространенной версии, Кох просил Дмитриева найти кого–то, кто действительно прочитал бы работу и дал бы содержательный, а не формальный отзыв, и тот посоветовал–де Чубайса, бывшего в тогдашнем Ленинграде стремительно восходящей «звездой». Чубайс высоко оценил работу, дал восторженный отзыв, — а Кох вошел в его кружок. Но кружок уже сложился, ключевые роли были разобраны, что обрекало неофита на периферийное положение, что его не устраивало.

Однако уже тогда интеллект Коха, по некоторым воспоминаниям, произвел на Чубайса оглушающее и разоружающее воздействие. Чубайс стал относиться к Коху, — разумеется, не при посторонних, — как к своему учителю, открывающему новые, бесконечно разнообразные и всякий раз интересные знания (пусть даже и о рыбалке). Более того: в правительстве при столкновении мнений Кох, как правило, «передавливал» Чубайса, несмо–тря на всю легендарную твердость и психологическую упругость последнего.

Но до этого было еще далеко.

А в 1987 году, после защиты, молодой кандидат наук Кохустроился младшим научным сотрудником в ЦНИИ «Прометей», который разрабатывал новые материалы для судостроения, прежде всего военного и атомного. Однако карьерные перспективы экономиста в инженерном институте были невелики, и на следующий же год он перешел в ленинградский Политех — ассистентом кафедры экономики и управления радиоэлектронным производством. Должность не соответствовала степени кандидата наук, но зато не была связана с ответственностью и позволяла активно искать новые возможности, в то время открывавшиеся повсеместно.

Поиск затянулся: лишь в 1990 году, продемонстрировав красивую концепцию развития, что в те времена было редкостью (по другой версии — по протекции Чубайса; возможно, по обеим причинам), Кох сделал первый шаг своей карьеры, победив в конкурсе на пост председателя исполкома Сестрорецкого райсовета Санкт — Петербурга.

Этот успех давал внятный ресурс: по просьбе С. Васильева Кох стал устраивать для реформаторов выездные семинары на базе домов отдыха под Сестрорецком и вошел в команду уже не как прибившийся к интеллектуалам сочувствующий посторонний, а как важный и полезный для них, влиятельный в своей сфере человек. Тогда же Кох познакомился и с Гайдаром.

Уже в апреле 1991 года, когда страна корчилась после павловского обмена денег (Кох гордился, что осознанно сделал все для его срыва, подписывая документы на обмен любых сумм сверх установленных лимитов, — по его уверениям, бесплатно, из простой ненависти к государству, представителем которого он был) в первом резком повышении розничных цен, Кох в составе труппы из 12 либералов посетил Чили. Он прослушал курс установочных лекций в тамошнем «Институты свободы и развития» Серхио Кастро — одного из «чикагских мальчиков», обслуживавших Пиночета. Особенностью американской подготовки второстепенных управленческих кадров для осваиваемых территорий является обучение их не в метрополии, а в недавно взятых под контроль территориях периферии: так украинских нацистов обучали в Польше и Прибалтике, а либеральным реформаторам начала 90‑х демонстрировали «историю успеха» Чили. Правда, из этой «дюжины ножей в спину» нашей страны доросли до значимых позиций лишь трое: помимо Коха, будущий помощник президента Ельцина и председатель Банка России С. М. Игнатьев и ныне покойный руководитель аппарата правительства Гайдара Головков, «подведший» Гайдара к Бурбулису. А вот С. Ю. Глазьев и вовсе стал системным противником либерализма и патриотом.

Но и в Чили Кох как руководитель райцентра, погруженный в его проблемы, не связанный с макроэкономикой и толком не интересующийся ей, был на вторых ролях, и на финальную аудиенцию с Пиночетом (в которой участвовали четыре члена группы) его, несмотря на положительное отношение к американскому палачу Чили, не пригласили.

Зато по возвращении его ждало повышение: в августе 1991 года Кох стал первым заместителем директора фонда Ленинградского госимущества, а с 1992 года — заместителем председателя комитета по управлению госимуществом Санкт — Петербурга Сергея Беляева.

На гребне волны: месть ненавистной стране?

С началом ваучерной приватизации был приглашен Чубайсом в Госкомимущество, где в августе 1993 года стал его заместителем. Занимался приватизацией, как сейчас бы сказали, «реального сектора»: промышленности, строительного, агро– и военно–промышленного комплексов. Это отнюдь не было рутинной технической работой: насколько можно судить, стратегическая задача приватизации, поставленная западными (и в первую очередь американскими) «экспертами», заключалась в уничтожении целого ряда ключевых предприятий России, в первую очередь относящихся именно к ВПК. При этом борьба с директорами этих предприятий, хотевших просто перевести их под свой контроль, но совершенно не заинтересованных в их ликвидации, велась весьма изощренными способами и действительно была жестоким и бескомпромиссным столкновением интеллектов и воль. На острие этой борьбы, похоже, в силу своей должности и находился Кох. Недаром он говорил: «Мы радикально сократили (ВПК — МД.) — путем недофинансирования».

Другой его функцией на этом посту, насколько можно судить, была продажа по дешевке передовых советских военных технологий странам НАТО.

По свидетельству журналиста Олега Лурье, «закрытый» отчет Счетной палаты по операциям 1992–1995 года четко указывает: Чубайс при помощи Коха выводил российские деньги за рубеж. Лурье цитирует данный доклад: «Особую тревогу вызывает захват иностранными фирмами контрольныхпакетов акций ведущих российских предприятий оборонного комплекса и даже целых его отраслей. Американские и английские фирмы приобрели контрольные пакеты акций МАЛО «МИГ», «ОКБ Сухой», «ОКБ им. Яковлева», «Авиакомплекс им. Илюшина», «ОКБ им. Антонова»… Германская фирма «Сименс» приобрела более 20 % Калужского турбинного завода, производящего уникальное оборудование для атомных подводных лодок. Россия не только утрачивает право собственности на многие оборонные предприятия, но и теряет право управления их деятельностью в интересах государства».

Согласно совместному письму ФСБ и СВР, «приватизация предприятий ВПК привела к массовой утечке новейших технологий, уникальных научно- технических достижений практически даром на Запад. В целом Запад приобрел в России столь большой объем новых технологий, что НАТО учредило для их обработки специальную программу».

Таким образом, приватизационные задачи выполнялись в целом успешно. В марте 1995 года, накануне презентации идеи «залоговых аукционов», сделанной Потаниным не в газетной статье, а на заседании правительства, верно служащий Чубайсу Кох становится первым заместителем председателя Госкомимущества (по иронии судьбы — того самого Беляева, заместителем которого он был в Комитете по управлению госимуществом Санкт- Петербурга). «Залоговая приватизация», в ходе которой предстояло раздавать лучшие предприятия России крупнейшим бизнесменам, создавая олигархию как совокупность «хозяев России», изначально являющуюся коллективным заложником Ельцина, вероятно, представлялась слишком грязной работой даже для титулованных реформаторов.

Нужен был именно Кох: как и названная в честь его однофамильца туберкулезная палочка он, насколько можно судить по его биографии, не только не боится грязи, но и с восторгом купается в ней.

Формальное обоснование «залоговой приватизации» было подготовлено элегантно. Сначала реформаторы заложили в задыхающийся от нехватки средств (созданной не только кромешным воровством либералов, но и чрезмерно жесткой финансовой политикой, лишившей экономику денег под благовидным предлогом борьбы с инфляцией) бюджет заведомо нереальные суммы от приватизации (впоследствии Кох со свойственным ему иезуитством обвинял в этом «коммунистов») и внедрили в общественное сознание мысль о том, что только эти деньги могут позволить государству хоть как–то исполнять свои обязанности. Затем, выждав время, зафиксировали: бизнес не проявляет интереса к продаваемым незначительным объектам и не готов платить за них заложенные в бюджет средства, что грозит катастрофой для бюджета и всей страны (а слово «катастрофа» тогда, через года после 1992 года, отнюдь не было пустым звуком или метафорой).

И с великим облегчением нашли спасительный выход: надо получить необходимые деньги расширением приватизации, но не окончательной (это требовало соответствующего решения Госдумы), а как бы понарошку, с возможностью последующего выкупа, — в виде залога!

Кох непосредственно руководил проведением залоговых аукционов в качестве и. о. председателя Госкомимущества (его формальный председатель Беляев, в это время избирался в Госдуму от гайдаровского «Демократического выбора России»

и в итоге в нее и ушел, уступив пост А. И. Казакову, бывшему неформальным «кадровиком» чубайсовской команды).

По данным Счетной палаты, Чубайс организовал получение своими приватизационными структурами западных льготных кредитов на более чем 2 млрд, тогдашних долларов, найти следов которых не удалось ли Счетной палате, ни Министерству финансов.

Надо сказать, что за все проданные Западу Чубайсом при непосредственном кураторстве этого процесса Кохом в 1993–1995 годах военные предприятия и технологии российский бюджет получил жалкие 450 млн. долл… К январю 1996 года распродажа страны была в основном закончена, и Чубайс покинул правительство, начав подготовку к переизбранию Ельцина при помощи консолидации только что созданной им олигархии.

По данным ФБР, на которые ссылается Лурье, Чубайс как раз тогда создал механизм вывода из страны миллиардов, полученных в ходе приватизации, и «отмывания» их части для финансирования избирательной компании Ельцина. Для этого в январе 1996 года на Барбадос, тогда одну из наиболее удобных оффшорных юрисдикций, прибыл Кох, бывший правой рукой» Чубайса в Госкомимущества, и старый соратник Чубайса Кагаловский со своей женой Гурфинкель, затем «засветившиеся» в скандале с «отмыванием» российских денег через Bank of New York (в ходе которого и всплыла эта история). Скандал, на короткое приобретший в США характер психоза (по воспоминаниям эмигрантов, доходило до замораживания счетов на две недели просто на основании русской фамилии), постепенно сошел на нет, — возможно, и потому, что, помимо «отмывания» утаенных от налоговой и таможенных служб средств импортеров, следствие обнаружило и следы средств российских либералов, по сути являвшихся верными агентами США. Но в декабре 1998 года эта история аукнулась Коху: во время прибытия в Нью — Йорк при прохождении таможни его виза была аннулирована, а сам он был выдворен из США как лицо, которому запрещен въезд в страну.

Он был непосредственным исполнителем и «залоговых аукционов», и, как показал визит на Барбадос, еще более деликатных процессов, — и после сохранения Ельцина у власти награда нашла героя.

Но прежде, помнится, Кох заработал прозвище «недостреленного»: на заседании правительства, когда обсуждалась нехватка денег в бюджете, он внезапно встал в зале и, громко прося слова, вышел к столу заседаний (за которым сидят только члены правительства), после чего торжественно пообещал получить недостающие средства благодаря форсированию приватизации. «Если не соберем этих денег, — можете меня расстрелять!» — выспренно обратился Кох к растроганному таким энтузиазмом Черномырдину.

Стоит ли говорить, что, несмотря на продажу объектов, на приватизации которых таким образом настоял Кох, обещанных денег бюджет так и не получил: либералы заботились прежде всего о своих интересах и об интересах обслуживаемого ими бизнеса.

Но это было потом, а в сентябре 1996 года вовремя давший правильные обещания Кох возглавил Госкомимущество уже на постоянной основе, — и затем его влияние при поддержке высоко ценящего его исполнительский талант Чубайса стало стремительно расширяться.

В декабре 1996 года Кох стал членом совета директоров ОРТ, в январе 1997 года — зампредом правительственной комиссии по обеспечению доходов бюджета за счет приватизации, в феврале — зампредом правительственной комиссией по контролю за управлением и приватизацией предприятий ВПК, в марте — вице–премьером (с сохранением руководства Госкомимуществом) реорганизованного правительства: уже не исполнителем, а формально полноправным членом «команды молодых реформаторов».

Но удержаться на этой позиции ему не удалось.

Крушение крестного отца

российской олигархии

Именно Кох стал непосредственным исполнителем скандальной сделки с блокирующим пакетом акций «Связьинвеста»: обещанный за бесценок Березовскому, он был передан структурам политически близкого тогда к Чубайсу Потанина. С точки зрения жесткого столкновения двух доминировавших тогда внутри «семибанкирщины» олигархических кланов — Березовского и Чубайса — это было вполне оправдано: усиливать основного противника не имело смысла.

Однако по–чубайсовски откровенное и неотвратимое в своей логичности нарушение договоренностей вызвало не просто обострение олигархической борьбы, но и сильнейший ответный удар Березовского, приведший к качественному ослаблению «команды молодых реформаторов».

Была предана гласности детская на фоне их остальных свершений, копеечная шалость: получение гонорара за еще не написанную книгу об истории приватизации (с претенциозным заголовком «распродажа советской империи»). Ничтожный на фоне активов, которыми с легкостью распоряжались либералы, гонорар за ненаписанную книгу — 90 тыс. долл, каждому из пяти «соавторов» — был головокружительным на фоне тогдашней кромешной нищеты (хорошая однокомнатная квартира в Москве стоила тогда порядка 20 тыс. долл.) и, самое главное, понятным для людей. Несколько лет спустя по аналогичной причине — именно из–за своей понятности и близости каждому — вызовет общественное негодование самая незначительная из предъявленных либеральному экс–премьеру Касьянову претензия (в приватизации за гроши роскошной дачи в черте Москвы).

Скандал развивался долго; насколько можно судить, даже Чубайс под его давлением уже осенью 1997 года попросился в отставку, мотивируя это желанием «поработать в крупной корпорации», и в итоге ушел с госслужбы в марте 1998 года, перед назначением премьером, а по сути — «козлом отпущения» за устроенный либеральными реформаторами социально–экономический кошмар мало кому известного и никем не воспринимавшегося всерьез Кириенко.

Однако одной из первой жертв скандала стал Кох, ушедший в отставку со всех постов в августе 1997 года. Он был так напуган, что накануне объявления об увольнении даже бежал с семьей в США, — якобы «в отпуск», из которого вернулся менее чем на день сдать дела. Винить его за это паническое бегство не стоит: хоть и член–корреспондент РАН, Березовский бывал иногда человеком весьма простым, и тому, кого он счел бы ответственным за свой непосредственный обман, стоило всерьез опасаться за физическую безопасность.

Не стоит забывать, что через несколько дней после бегства Коха в Санкт — Петербурге был убит глава городского Комитета по управлению госимугце- ством Маневич, причем убит с демонстрацией высокого профессионализма (киллер стрелял сверху через крышу машины, не видя цели), недоступного обычным тогдашним бандитским «бригадам». Говорят, именно по поводу смерти Маневича высокопоставленный правоохранитель, перечитывая его личное дело, меланхолически обронил сакраментальное: «Некоторым людям можно спасти жизнь, лишь вовремя посадив их».

Впрочем, без работы Кох оставался недолго: уже 1 сентября 1997 он возглавил Совет директоров американской управляющей компании «Montes Auri» («Златые горы»), которой руководил А. Евстафьев, бывший сотрудник внешней разведки КГБ из команды Чубайса, попавшийся во время выборов Ельцина на выносе из Белого дома полумиллиона долларов наличными. (Деньги вошли в фольклор в качестве «коробки из–под ксерокса» потому, что проводивший задержание заместитель Коржакова не знал английского и надписи на коробке «бумага фирмы Xerox» узнал лишь название фирмы).

Компания «Montes Auri», в которой Чубайс держал свои деньги в качестве частного инвестора, была одним из ведущих операторов на рынке ценных бумаг, управляла паевым фондом «Краткосрочные взаимные инвестиции». По имеющимся свидетельствам, на эту должность Коха устроил лично Чубайс — в знак признательности и, возможно, в качестве извинения за проблемы, созданные исполнением его решения по «Связьинвесту».

Между тем «дело писателей» продолжало раскручиваться — медленно и неотвратимо. 11 сентября 1997 года генпрокурор Скуратов специально заявил о своем поручении проверить сообщения прессы о том, что Кох, возглавляя Госкомимущество, получил 100 тыс. долл, за другую ненаписанную книгу (да еще и о приватизации, которая прямо входила в круг его служебных обязанностей!) И уже с 1 октября прокуратура Москвы возбудила уголовное дело против Коха по признакам злоупотребления служебным положением.

А в ноябре журналист Минкин сообщил о сделанном в частном порядке признании Чубайса, что он с группой соавторов (М. Бойко, П. Мостовой, А. Кох и А. Казаков) намерен написать книгу о приватизации в России. Минкин заявил, что имеет документы, по которым все пять авторов должны получить по 90 тыс. долл. каждый, и расценил это как «скрытую форму взятки». Буквально на следующий же день «Независимая газета» уточнила: договор был заключен в мае 1997 года, а 60 % гонорара была выплачена уже в июне. Чубайс, защищаясь, заявил, что по договору 95 % гонорара должны быть пожертвованы авторами в организовавший финансирование фонд (и, насколько можно было понять, пойти на благотворительность), но столь нелогичные действия не вызвали доверия даже у его сторонников и в дальнейшем в публичной защите, насколько можно судить, не использовались. Получилось, что Чубайс публично солгал, — что, впрочем, ни у кого не вызвало ни малейшего удивления или возмущения.

Стремясь демонстрировать открытость и прозрачность, Кох представил налоговикам копию договора со швейцарской компанией о написании книги «Приватизация в России: экономика и политика» и копию платежного поручения на 100 тыс. долл. Защита была столь неуклюжей, что предоставила нападению все возможности для наращивания атак, ибо посредником между госслужащим Кохом и швейцарской компанией оказался зампред правления потанинского тогда ОНЭКСИМ-банка, победившего в борьбе за «Связьинвест», а владельцем столь щедрой швейцарской компании — сотрудник швейцарской «дочки» ОНЭКСИМа.

Нараставший политический скандал вокруг «дела писателей» был, насколько можно судить, не только средством вычищения чубайсовцев из госуправления, но и прикрытием уголовной атаки персонально на Коха. В его отношении совпали интересы Березовского, желавшего отомстить за «Связьинвест» хотя бы непосредственному исполнителю, и прокуратуры, стремившейся наказать за чудовищные злоупотребления хоть кого–то из реформаторов и вынужденной поэтому искать кого–то из них, не имевшего непробиваемой политической «крыши». Возможно, свою роль сыграла и предельная, демонстрирующая безграничный цинизм откровенность Коха, на фоне которой даже Чубайс выглядел сдержанным и корректным интеллигентом (возможно, в этом была еще одна причина симпатии Чубайса к Коху).

В мае 1998 года прокуратура предъявила Кох официальное обвинение в присвоении и растрате госимущества, но в связи не с навязшим к тому времени в зубах «делу писателей», а с его квартирными махинациями.

В 1993 году, став зампредом Госкомимущества и переехав в Москву из Санкт — Петербурга, Кох с семьей стал жить на казенный счет в гостинице «Арбат». (К слову сказать, высококвалифицированным специалистам, приглашавшимся в то время Минфином, это министерство предлагало лишь общежитие с весьма неопределенными перспективами получения даже служебного жилья).

В декабре 1993 года Кох получил из специального фонда Госкомимущества деньги на приобретение квартиры. И приобрел трехкомнатную квартиру тогдашней рыночной стоимостью более 100 тыс. долл. за… 2280 долл, (не за метр, а за всю квартиру!) В этой замечательной операции зампреду Госкоми- мущества помогла фирма, в уставной фонд которой Госкомимущество внесло несколько зданий в Москве. В последующем Кох с гордостью утверждал, что заплатил за эту квартиру еще около 10 тыс. долл, налогов (из которых почти половина, правда, не попала в бюджет); превышение этой суммой формальной цены квартиры его при этом нисколько не смущало.

Судя по тому, что прокуратура обвинила Коха еще и в растрате (за проживание его семьи в гостинице «Арбат» бюджет заплатил 25,7 млн. руб.), Кох продолжал за казенный счет пользоваться семейным номером в гостинице и после получения квартиры.

Впрочем, он был не одинок; в деле фигурировало едва ли не все тогдашнее руководство Госкомиму- щества, включая зампредов Мостового и Беляева.

Незадолго до Коха (в марте 1998 года) обвинения в растрате и присвоении государственного имущества были предъявлены бывшему первому зампреду Госкомимущества Иваненко, начальнику управления Веретенникову и главному бухгалтеру Ломакиной. В условиях высокой политической неопределенности дело против высокопоставленныхлиберальных реформаторов тянулось ни шатко ни валко и в конце концов было закрыто в декабре 1999 года. Возможно, сыграл свою роль приход к власти В. В. Путина: Кох мог козырять знакомством с ним с 1991 года. Принципиально важно, что все чиновники Госкомимущества, включая Коха, признали себя виновными в инкриминируемых им преступлениях, — и затем дали согласие на прекращение дела по амнистии.

Таким образом, обвинения в адрес Коха не были голословными: несмотря на политически напряженную ситуацию, в которой они выдвигались, факт совершения им соответствующих уголовных преступлений можно считать установленным.

Впрочем, единственным постыдным в них для либеральных реформаторов, насколько можно судить, являлась относительная незначительность их масштабов.

Стоит отметить, что в ноябре 1999 года московская прокуратура все же возбудила в отношении Коха уголовное дело по подозрению в «злоупотреблении властью или служебным положением, вызвавшее тяжкие последствия» в связи с проведением залогового аукциона, в результате которого 38 % Норильского никеля» досталось все тому же потанинскому ОНЭКСИМ-банку. Следствие вполне логично пришло к самоочевидному выводу: Кох, используя служебное положение, помог ОНЭКСИМбанку приобрести акции «Норникеля» по заниженной цене. Но и это уголовное дело было закрыто по амнистии.

Впоследствии, в августе 2003 года депутат Госдумы Мельников заявил о получении им копии внутренних документов ОНЭКСИМ-банка, свидетельствующих, что 1 сентября 1997 года банк открыл

Коху «разрешение на расходы» на сумму 6,5 млн. долл. По мнению Мельникова, Кох умышленно на- рушил требования методики определения начальной цены акций и занизил стартовую цену пакета акций почти вдвое — с 310 до 170 млн. долл., после чего под надуманным предлогом отстранил от участия в залоговом аукционе конкурента ОНЭКСИМбанка — банк «Российский кредит» и ввел в заблуждение правительство.

Однако государство осталось глухо к этим обвинениям; насколько можно судить, подобные действия при организации залоговых аукционов были скорее правилом, чем исключением, а патрон Коха — Чубайс — обладал, возглавляя РАО «ЕЭС России», колоссальным политическим влиянием.

Могильщик «свободы слова» в исполнении «Гусинского» НТВ

Приход В. В. Путина к власти в силу питерских связей Коха временно вернул последнего «в обойму». Вероятно, основную роль сыграло не личное знакомство с В. В. Путиным, а протежирование «мастеру на все руки» со стороны Чубайса, который, насколько можно вспомнить, вместе с Березовским играл в его выдвижении в президенты ключевую роль.

В мае 2000 года Кох был введен в совет директоров ОАО «Усть — Луга», занимавшегося строительством одноименного морского порта в окрестностях Санкт — Петербурга, а уже 10 июня — в совет директоров ОАО «Газпром–медиа». Это было время разгрома медиаимперии Гусинского, бросившего вызов только что избранному президенту В. В. Путинуи попытавшегося под прикрытием «свободы слова» заняться привычным для нее по всей второй половине 90‑х информационным шантажом власти, причем на деньги «Газпрома» (то есть, в конечном счете, на собственные деньги этой же власти), — финансовое положение активов Гусинского, в отличие от его личных финансов, было, насколько можно судить, плачевным.

Эта поразительная наглость полностью оправдывала себя в 90‑е годы, но в новое время провалилась: Гусинский даже был арестован (хоть и получил свободу после отказа от основной части своей медиаимперии, и Кох в числе 17 крупнейших бизнесменов подписал письмо–поручительство с просьбой изменить ему меру пресечения), а политический сленг обогатился новыми чеканными формулами — ныне забытого «не дозвонился генпрокурору» и знакомого почти всем в силу своей по–прежнему леденящей актуальности «спор хозяйствующих субъектов».

Участник атаки на Гусинского, в последующем Кох стал непосредственным исполнителем разгрома «старого» НТВ и усмирения его попытавшихся взбунтоваться журналистов, наглядно подтвердив своей деятельностью гипотезу о том, что в России действительно нет носителей более тоталитарного сознания, чем либералы реформаторского розлива.

Возможно, он с упоением сводил старые счеты: во времена «семибанкирщины» не допущенный к разделу России в залоговых аукционах Гусинский использовал всю мощь своей пропаганды не только против Чубайса, но и против обслуживавшего его интересы Коха.

Возможно, он выступал простым орудием мести в руках Чубайса.

Но в любом случае явно действовал и от души. «Как тонко он может обставить собственное банкротство как банкротство свободы слова в России», — это было сказано им не сейчас о нынешних либералах и не о себе, любимом. Это в начале 2000‑х — о Гусинском.

Для понимания мелочности Коха существенно то, что после назначения генеральным директором медиа–холдинга (включившим жемчужины медиаимперии Гусинского — телеканал НТВ и радиостанцию «Эхо Москвы»), он не покинул пост председателя совета директоров инвестиционной компании «Montes Auri», что было бы логичным, а заявил, что будет выполнять соответствующие обязанности… на факультативных началах. Правда, затем утверждал, что в 2000 году все же продал эту компанию «со своими партнерами».

В сентябре 2000 года именно Кох обосновал позицию власти в отношении медиаимперии Гусинского: «Поскольку «Газпром» является главным кредитором НТВ…, оно должно достаться «Газпрому — Медиа», но не для того, как утверждает… Гусинский, чтобы выполнять команды Кремля, а только лишь потому, что мы хотим возврата своих инвестиций и не хотим убытков…» При этом он выразил готовность лично управлять телекомпанией, хотя и оговорился: «но хотелось бы привлечь для этого профессиональных менеджеров».

Разумеется, через полгода с лишним, в апреле 2001 года собрание акционеров НТВ, созванное по инициативе «Газпром — Медиа», избрало председателем совета директоров НТВ не кого–либо из «профессиональных менеджеров», а именно Коха. Он немедленно выразил надежду, «что журналисты НТВ воздержатся от строительства баррикад, самосожжения и других акций», и в открытом письме предложил провести в прямом эфире НТВ встречу его журналистов с новым руководством — им самим, Йорданом и Кулистиковым.

В том же письме Кох обвинил лидера «Гусинского» НТВ телеведущего Евгения Киселева во лжи и в том, что Киселев избегает встреч с ним уже несколько месяцев. В стилистически выдержанном тексте, концептуальная часть которого может быть адресована почти любому либералу, в том числе и ему самому, Кох справедливо вопрошал: «Вы говорите, что служите свободе слова. Но разве ей можно служить ложью? Вы говорите, что защищаете права журналистов. Но разве кто–нибудь на них покушается? Хотите я скажу, чего вы боитесь? Вы боитесь правды. Вы боитесь, что журналистам НТВ станет известна правда. Поэтому вы изолируете от меня журналистов».

Кох, как обычно, стилистически блестящ, — и искренне не понимает, что говорит не только о журналистах олигархического телеканала, но и себе самом: «Правильная и справедливая борьба не может быть стилистически позорной. У вас пропал стиль. Это начало конца. Этот ложный пафос. Эта фальшивая пассионарность. Это фортиссимо. Надрыв. Это все — стилистически беспомощно. Флаг из туалета… Это просто плохо. Плохо по исполнению. Это бездарно. Бетховен, сыгранный на балалайке, — это не Бетховен. Какая гадость эта ваша заливная рыба. Киселев на операторской лестничке, произносящий гневную филиппику лоснящимися от фуагра губами. Визг. Как железом по стеклу. Пупырышки. Я это чувствую. А вы? Надо взрослеть. Надо стать. Надо проветрить. Проветрить. Помыть полы. Отдохнуть. Своим враньем вы оскорбляетемой разум». (Последняя фраза, заимствованная из «Крестного отца» Марио Пьюзо, похоже, так понравилась Коху, что он использовал ее и в дальнейших своих филиппиках.)

Открытый эфир не состоялся; благодаря открытому письму Кох через день после своего избрания добился всего лишь бесплодной встречи с журналистами НТВ, которая продолжалась 2,5 часа и сопровождалась взаимными оскорблениями (Кох, например, назвал Киселева трусом и вновь лжецом; сложно поставить ему в вину то, что, по всей видимости, было простой констатацией факта).

Надо сказать, что Кох стремился к компромиссу и сформировал на совете директоров НТВ согласительную комиссию для переговоров с «Гусинскими» журналистами, — но та, возможно, в силу органической неспособности Коха воспринимать чужие мнения, а возможно, из–за выполняемой им задачи просуществовала лишь один день.

Основным инструментом убеждения журналистов в своей правоте, насколько помнится, было обещание Коха вдвое повысить им зарплату (при том, что на «Гусинском» НТВ зарплаты и без того были весьма высоки). Многих согласившихся на это затем увольняли, а оставшиеся характеризовали свое положение «под Кохом» как «работу до первого инфаркта»…

В июне наступила очередь «Эха Москвы», но здесь Кох потерпел поражение: будучи в июне 2001 года избран в состав его совета директоров как представитель «Газпрома», он уже через два дня он вместе с руководителем последнего Рэмом Вяхиревым и Александром Резниковым заявил о своем выходе из совета директоров. Объяснение пресс–секретаря «Газпром — Медиа» было туман-

1274 Jным: решение, мол, принято «в знак солидарности с гендиректором «Эха Москвы» Федутиновым, не прошедшим в Совет директоров (надо полагать, от редакции «Эха» — М. Д.), а также в связи с нежеланием выслушивать обвинения со стороны руководителей радиостанции в нарушении неких договоренностей». По–видимому, власть уступила перед шантажом со стороны редакции «Эха Москвы», не решившись повторить разгром НТВ в условиях недовольства Запада и предпочтя поэтому поверить заверениям руководства радиостанции.

В сентябре Кох пытался было запустить на НТВ собственное телешоу под характерным для него названием «Алчность», но после первых трех выпусков уступил его другому ведущему под предлогом занятости, — а уже 12 октября ушел с должности гендиректора «Газпром — Медиа», обвинив своих благодетелей из руководства «Газпрома» в неких «подковерных интригах». Через месяц после терактов в Нью — Йорке это событие не привлекло внимания.

Неотвратимое выпадение из контекста

Кох настойчиво пытался остаться на плаву, — и в конце февраля 2002 года заксобрание Ленинградской области избрало его членом Совета Федерации. Но фигура была слишком одиозна, и практически сразу же прокурор области Прокофьев и депутат заксобрания Петров через суды потребовали признать избрание Коха недействительным в связи с процессуальными нарушениями. Прокуратура представила суду налоговую справку, по которой Кох представил при своем избрании не тольконе полный, но еще и неправильно оформленный отчет о налогах. После трехдневного разбирательства в суде в середине марта суд был отложен до 10 апреля, и Кох сдался, в конце марта отказавшись от вожделенной должности.

Но в своем заявлении он ссылался уже не на процессуальные нарушения и неточно оформленную справку, а на «слухи о якобы заплаченных парламентариям деньгах», то есть о взятке, якобы полученной депутатами заксобрания за поддержку его кандидатуры, — что, учитывая его репутацию, представляется значительно более правдоподобной гипотезой.

Вместо Коха сенатором от Ленинградской области стал Валерий Голубев, ставший затем зампред- правления «Газпрома».

Однако Кох не опустил рук — и в конце апреля 2003 года по, как сообщалось, настоятельной просьбе Чубайса возглавил предвыборный штаб СПС. СМИ сообщили о заведомо нереальных планах Коха (не просто провести СПС в Госдуму, но и обеспечить ему третье место, что означало победу над ЛДПР) и феерические условия: не просто проходное место в федеральном списке («где–то под номером с пятого по девятый»), но и зарплату в полмиллиона тогдашних долларов в год. На этом фоне просьба возглавлявшего и реформировавшего тогда РАО «ЕЭС России» Чубайса, которой якобы не смог, по сообщениям журналистов, противиться Кох, больше напоминала традиционную для их отношений протекцию, — связанную, вероятно, со стремлением Чубайса окончательно загнать СПС, в котором тогда росло влияние Немцова, под свой полный контроль (что вполне естественно, так как трудно себе представить, чтобы главным, пусть даже и замаскированным спонсором СПС в 2003 году было не возглавляемое Чубайсом формально государственное РАО «ЕЭС России»).

После обвинений депутата — «яблочника» Мельникова в связи с проведением «залогового аукциона» по «Норильском никелю» (о которых говорилось выше) Кох заявил, что возглавил предвыборный штаб СПС уже не по всей России, а только по Санкт — Петербургу. «Это мой город», — с непередаваемой искренностью сказал уроженец Тольятти, когда–то возглавлявший лишь административно входивший в состав мегаполиса Сестрорецк.

Это произвело впечатление понижения в должности и реакции на угрозу раскручивания скандала конкурентами из «Яблока», но Кох остался руководителем и общероссийского предвыборного штаба СПС тоже, по всей вероятности, попытавшись совместить роли. В ходе избирательной кампании Кох взял на себя еще и роль редактора партийной газеты, уволив прежнего, — и, как вспоминают шокированные очевидцы, печатал в газете свою книжку «Ящик водки», выписывая себе гонорары.

О качестве работы этого «эффективного менеджера» свидетельствует то, что внутрипартийная комиссия СПС под председательством Ремчукова, собранная после позорного провала либералов (которые так больше никогда и не вернулись в Госдуму), прямо возложила персональную ответственность за него на Коха — наравне с главным политтехно- логом партии Мариной Литвинович.

Эксперты меланхолично назвали главной причиной поражения массовое разворовывание денег: по оценкам, было украдено до двух третей предвыборного бюджета, то есть от 12 до 26 млн. долл, (а Кох был поставлен во главе избирательной компании не только как организационный, но и как финансовый менеджер).

Скандала это не вызвало: в конце концов, что может быть естественней и органичней, чем практическая реализация руководством либеральной партии своих же собственных либеральных ценностей?

Правда, злые языки называли одной из причин поражения СПС внимание, которое Чубайс и Кох оказывали во время избирательной кампании ведущим популярной тогда телепередачи «Школа злословия» Смирновой и Толстой, причем на первой Чубайс в конце концов женился.

После поражения СПС Кох, наконец, ушел на политическую пенсию и сосредоточился на частной жизни и издании действительно качественного глянцевого журнала «Медведь», который принадлежит ему на 30 % (основная часть была продана им структуре Олега Дерипаски) и в котором он возглавляет редакционный совет. Он полагает себя писателем и пишет яркие заметки в своем фейсбуке, пропагандируя либерализм с изощренной изобретательностью, которой позавидовал бы и Геббельс.

В апреле 2014 года Кох не вернулся в Россию, оставшись на постоянном жительстве в Германии после предъявления ему обвинения в контрабанде культурных ценностей. Либеральная тусовка не устает интенсивно переживать эту тяжелую для России утрату и истерически настаивает на том, что картина, которую пытался вывезти Кох, стоит те самые 18 тыс. руб., в которые тот её оценил при декларировании (возможно, он не хотел никого обманывать, а просто принцип оценки был тот же, что при приватизации «Норильского никеля» и других «жемчужин» российской экономики)

Так или иначе, теперь Кох живет в наиболее комфортных для себя условиях и с удовольствием отводит душу в адрес России, которую ему пока не удалось разрушить, — но, судя его фейсбуку, он полон самых радужных надежд.

Его жизнь удалась: сбылась мечта реформатора.

Наглость, цинизм и самовлюбленность превратили череду феерических провалов в самодостаточное личное счастье.

Типичный для либерала интеллект

Современный либерализм обычно несовместим с интеллектом: понимая цели и задачи глобальных монополий, трудно, принадлежа к роду человеческому, быть хорошим исполнителем их планов. Это задача для маньяков, — а их интеллект изувечен их особенностями и носит поразительно односторонний, ущербный характер (хотя и может быть весьма развит в сфере их интересов).

Прекрасно понимая и тонко чувствуя детали, Кох патологически не способен воспринимать происходящее в целом. Недаром он инстинктивно стремился изучать именно части: экономику города (причем небольшого), но не макроэкономику страны. Это качество сделало Коха незаменимым в ходе реформ, когда либералам объективно было необходимо крушить целое, прикрываясь решением частных наболевших проблем.

Но частичность восприятия отнюдь не исчерпывает феномен «Коха без палочки».

Ум, наблюдательность, эрудиция и чувство стиля (пусть и граничащего порой с блатным) расплющены поразительной морально–этической глухотой и откровенным самодостаточным эгоизмом в удивительно плоское и пошлое, в прямом смысле слова вырожденное пространство.

Строго говоря, это не столько ум, сколько разносторонняя, хаотично нахватанная и запутавшаяся сама в себе эрудиция вместе с чувством стиля, которую Чубайс, — гений железной поверхностности, — путает с глубиной как к совершенно не известным ему явлением. Недаром Кох уже в пожилом возрасте называет себя «Аликом» — уничижительно не из ложной скромности, а из инстинктивной немецкой точности.

Вот как он сам одной элегантной фразой подводит итог собственной жизни и раскрывает её смысл, вполне для него достаточный: «Мне было… противно жить в Советском Союзе. Это меня заставило войти в группу товарищей, которая превратила Россию в… капиталистическую страну, в которой мне теперь жить намного приятней.»

Ограниченность интеллекта Коха ярко демонстрирует фактическое обвинение в соучастии в убийстве Немцова… Ксении Собчак. Это–де принцесса питерского клана, уличив Немцова в трусости, тончайшим психологическим расчетом выманила того из уютного безопасного Израиля в отвратительную Москву, под пули кремлевских киллеров.

После убийства Немцова Кох не только поучаствовал в либеральной «гонке на лафете», вместе с Гудковым– и Собчак–младшими торжественно сообщив белоленточной тусовке о своем трепетном опасении стать следующей жертвой, но и пообещал «очередную волну роста цен» и, соответственно, начало массовых политических репрессий уже в августе 2015 года, удешевление нефти до 20 долларов за баррель (разумеется, из–за политики Путина, из–за чего же еще?) и полный отказ Европы от российского газа уже через пять лет.

Трудно избавиться от ощущения, что ему и сейчас, как во время приватизации, действительно безразлично, что говорить и какую ахинею нести: тогда нужно было «дербанитьп народное имущество и передавать его куски в правильные руки, а сейчас — плевать в правильную сторону: в угрожающе для Запада задумавшуюся о своих правах и интересах Россию.

Правда, нельзя забывать и о том, что в полемике Кох с удовольствием использует и шокирующую оппонента грубость, и по–чубайсовски откровенную наглую ложь (на чем его неоднократно ловил, например, Илларионов).

Прелесть Коха — в его патологической, не сознающей себя и ни на кого не оглядывающейся искренности. Разоблачающей далеко не только его, но и всех его подельников, весь либеральный клан. Подобно немецким солдатам, без тени стеснения перед белорусскими, украинскими и русскими крестьянками раздевавшимися у деревенских колодцев догола, чтобы вымыться на удушающей июльской жаре 1941 года, Кох не считает нужным сдерживать самопроизвольный поток своей искренности оглядкой на чьи–либо мнения и тем более чувства. Его хамское отношение к людям удивительно органично.

Именно благодаря этому он войдет в историю.

В 1998 году в интервью русскоязычной американской радиостанции он радостно, по–детски счастливо смеялся над безрадостным положением России, её унижением и неизбежным, по его мнению, превращением в сырьевой придаток Запада. Сама мысль о том, что Россия не имеет никаких

перспектив и никому не нужна, насколько можно судить, водила недавнего вице–премьера этой Рос- сии в состояние безудержного, неконтролируемого восторга. Возможно, он просто считал трагедию нашей Родины и нашего народа своим личным достижением.

Чубайс не случайно незадолго до этого назвал Коха (по собственному выражению того — «продавца родинки») «истинным патриотом России». Скорее всего, он не лукавил: просто таково либеральное понимание «истинного российского патриотизма».

В январе 2002 года, подтверждая свое отношение к России, выраженное в том интервью, Кох назвал русский народ «так называемым». А впоследствии добавил: «Самым актуальным для России вопросом является то, что инстинкты нашего народа–богоносца самоубийственны.» Для понимания: под «инстинктами» имелось в виду неприятие этнической преступности, именуемое либералами «недостатком толерантности». (Это классический ход либеральной пропаганды: устроив чудовищную социально–экономическую катастрофу, повлекшую за собой вымирание страны, либералы заявляют, что выходом из положения является не прекращение их политики отказа от развития, объективно ведущей к вымиранию населения, а замещение этого населения инокультурными, часто не желающими, а порой и не способными интегрироваться мигрантами.)

Выражая скорбь и сочувствие американцам после теракта в Нью — Йорке 11 сентября 2001 года, Кох вдруг запнулся и без всяких провокаций и наводящих вопросов журналиста задумался над тем, почему же, когда незадолго до того в Москве взрывали дома, у него не было такого сопереживания и такого чувства сопричастности, хотя он в то время находился в Москве. И, искренне задумавшись над этим логическим противоречием, он не менее искренне нашел ответ: просто в Нью — Йорке у него «все улочки родные». А в Москве — нет, и для либерала это нормально.

Точно такое же даже не сознательное игнорирование, а органическая неспособность воспринимать чувства других людей проявляется у Коха и в индивидуальном общении с людьми. Показательна попытка его интервью с Оксаной Робски, приобретшей на короткое время известность несколькими романами о жизни сверхбогатых «новых русских». Подметив ряд психологических и фактических неточностей в её писаниях, Кох пришел к выводу, что она никогда не жила на Рублевке, но явно что–то видела и, скорее всего, является подругой кого–то из рублевских дам, старающейся стать при ней приживалкой. И любезно поведал гостье рублевское прозвище таких, как она, — «жаба».

Робски возмутилась и в гневе ушла, оставив Коха, по его словам (но в этом ему веришь), в полном недоумении: он действительно не мог понять, за что на него было обижаться, когда он умно и эрудированно сказал женщине в лицо то, что, по всей видимости, оказалось правдой!

Одним из важнейших для понимания российских либералов представляется разговор, опубликованный «Форбсом» в августе 2010 года. Не кто- нибудь, а Авен обвинительно заявил Чубайсу и Коху, оправдывавшим залоговые аукционы: «Это полбеды, что вы продали эти предприятия дешево. Так этими аукционами вы сломали представления о справедливости! Вот это — беда. «Чубайс ответил: «Какая трагедия: мы сломали представление о справедливости, которое жило в голове у Авена. Так я это переживу. А представление у справедливости у народа мы сломали еще ваучерной приватизацией. Алик, скажи ему…»

И Алик сказал — главное: «Расставание с советским культом справедливости, Петя, это была плата за рыночные реформы. И за приватизацию, в частности».

«Рыночные реформы» в современном либеральном сознании возведены в самоцель, в культ, насколько можно понять, именно потому, что для либеральных реформаторов они являются простым синонимом личного обогащения и личной власти. Используя этот термин или читая его в высказываниях либералов, не стоит забывать его содержательный перевод.

И, глядя на либеральных реформаторов, даже удалившихся от дел и наслаждающихся отдыхом, часто милых и благообразных, совсем не похожих на гитлеровских мясников или безумных маньяков из фильмов ужасов, не стоит забывать, что эти люди сделали с нашей страной и со всеми нами.

И что они еще хотят сделать — и сделают обязательно, если их не остановить.

Не случайно в один из Дней памяти и скорби Кох заверил нас, что гитлеровский план нападения на Советский Союз и массового истребления нашего народа был не более чем планом «превентивного упреждающего удара, и что Сталин хотел напасть на Европу, а Гитлер его опередил, это был акт отчаяния со стороны Германии».

Кох с пафосом вопрошал (и при каждом удобном случае, похоже, вопрошает до сих пор): «Зачем бессмысленно контратаковали под Москвой…? Почему

не оставили стратегически абсолютно не важный Ленинград?»

Не далее как в июне 2015 года во Львове он воодушевлял приунывших свидомитов: «Терпите и дождетесь развала России».

Похоже, Кох возложил цветы на могилу Банде- ры и разрекламировал это действо в соцсетях не только чтобы больнее оскорбить ненавидимые им страну и народ и еще раз упиться пьянящим чувством безнаказанности, но ив силу своей глубокой близости с выродками, вбивавшими гвозди в головы людей, распиливавших и сжигавших их заживо, насиловавших и убивавших детей на глазах матерей.

Просто он истреблял нас по другим методичкам, — и гордится своей эффективностью.

Когда Рунет только не проклял его, он пообещал вслед за могилой Бандеры посетить могилы других гитлеровских прислужников, — Власова, Краснова, Шкуро и фон Паннвица.

Правоверный реформатор Кох, заслуживший восторг Чубайса и отличающийся от других либералов, по–видимому, лишь своей искренностью, будет и дальше истово славить своих героев.

КОЗЫРЕВ
Андрей Угодник: убежденный предатель родины?

Много лет назад, в середине «нулевых» на одном из приемов ко мне подошел человек со смутно знакомым лицом и, вежливо поздоровавшись, оглушил меня изысканно выраженной просьбой никогда о нем не вспоминать. Обещание далось тем более легко, что я действительно, несмотря на все усилия, никак не мог его вспомнить; когда же окружающие подсказали, что это был Козырев, ельцинский Министр иностранных дел, казавшаяся поначалу столь странной, неожиданной и нелепой просьба стала органичной и естественной.

Однако этим летом персональный пенсионер из Майами Козырев, дождавшись кончины Е. М. Примакова, сам напомнил о себе — и так, что выполнить обещание «не вспоминать» его стало уже невозможно. В статье в «Нью — Йорк Таймс» призрак из либерального склепа фактически обвинил Россию в ядерном шантаже Запада и призвал его к вмешательству во внутренние дела нашей страны (разумеется, исключительно в виде «помощи» российскому народу, когда он «снова поднимется с колен», и «твердости» «в восстановлении территориальной целостности Украины»),

Слесарь из Брюсселя

Козырев родился в 1951 году, еще при жизни Сталина, в Брюсселе, где его отец–инженер работал в советском торгпредстве.

По всей видимости, родители четко сориентировали его на возвращение на «загнивающий Запад»: по возвращении в Москву он учился в испанской спецшколе. Это был умный выбор: среди носителей английского языка как наиболее широко изучаемого наблюдалась серьезная конкуренция, немецкий и французский в мире были не очень сильно распространены, а испанский давал наилучшие перспективы в силу своей сравнительно малой распространенности в Советском Союзе и большой — в мире.

Возможно, свою роль сыграла и сравнительная легкость изучения — недаром сам Козырев говорил о себе в момент поступления в институт как о человеке «без серьезных знаний» (его успехи в учебе характеризуются, например, тем, что выпускник испанской спецшколы не упоминал в последующем о владении испанским языком, ограничиваясь английским, французским и португальским).

Поступить в институты, готовящие специалистов для отношений с зарубежными странами, было непросто: помимо характеристики от партийных органов^надо было выдержать еще серьезный конкурс, в котбром у молодого Козырева (если верить его словам) просто не было шансов.

Выход был найден элегантный: после школы Козырев пошел на завод «Коммунар» слесарем- сборщиком. Оборонный характер завода гарантировал защиту от армии, рекомендацию давали не тщательно проверявший кандидатов райком

партии, а парторг цеха; само же поступление в «идеологически значимые» вузы осуществлялось почти автоматически — вне конкурса, на классовой основе, по «рабочей квоте».

Высоко котировавшийся в те времена и не предъявлявший слишком высоких требований к студентам Университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы, где обучалось множество иностранцев, оказался недоступен Козыреву из–за секретности, и он, кокетничая, рассказывал, что поступил в МГИМО, лучший вуз страны, фактически вынужденно, из–за сочетания секретности, партийной рекомендации и отсутствия знаний.

В ходе учебы не блистал, но на четвертом курсе вступил в КПСС, а по окончании МГИМО попал в МИД, — по собственному признанию, по блату: «был канал, через который меня вытащили из (общего — М. Д.) распределения и посадили в МИД… Это сделали люди, которым это ничего не стоило, и по своей инициативе». Кто были эти люди, какие они имели виды на не самого яркого выпускника МГИМО, Козырев не говорит до сих пор, — вероятно, есть что скрывать (если б это были просто сделавшие карьеру друзья отца или впечатленного его достижениями научного руководителя, Козырев, скорее всего, сказал бы об этом прямо).

В МИДе карьера Козырева развивалась уверенно и методично: с 1974 по 1990 годы он, пройдя все административные ступени, поднялся с должности референта до начальника Управления международных организаций МИД СССР.

Женился на дочери кадрового дипломата, который со временем стал заместителем Министра.

О наличии у Козырева серьезной личной поддержки свидетельствует и то, что в первую загранкомандировку он поехал на следующий же год после начала работы, в 1975 году, — и сразу в США, поездка куда считалась наиболее престижной. Для МИДа, где даже короткой командировки в опасную африканскую страну дипломат мог ожидать годами, это было нетипично и свидетельствовало об особом положении дипломата.

Идеологические взгляды молодого Козырева окончательно сложились, насколько можно судить по его воспоминаниям, именно в Нью — Йорке. Сначала в супермаркете, где он был шокирован изобилием не столько самих товаров, сколько покупавших их афро– и латиноамериканцев, которые, по мнению попавшего напрямую в МИД выпускника МГИМО, должны были недоедать, а затем на лавочке в Центральном парке, где он прочитал купленный им роман Пастернака «Доктор Живаго», брать который с собой в СССР было нельзя. Не найдя в книге прямой антисоветчины, Козырев решил, что советская система в принципе не терпит вообще никакой свободы, причем в первую очередь — личной, и в короткие сроки, по его воспоминаниям, стал «абсолютнейшим внутренним диссидентом, антисоветчиком».

В 1989 году, с наступлением гласности он опубликовал в «Международной жизни» статью, в которой раскритиковал советскую внешнюю политику, призвав полностью пересмотреть отношение к Западу и «революционным друзьям». Статья пришлась ко двору: ее перепечатала «Нью — Йорк Таймс», руководитель ГДР Хонеккер написал протестующее письмо, она вызвала сильную критику аппарата ЦК КПСС и даже рассматривалась на Политбюро. Козырева спасло «близкое знакомство с Шеварднадзе», ставшим Министром иностранных дел: он вполне поддерживал высказанные Козыревым идеи и вместо логичного изгнания из МИДа обеспечил ему «карьерный взлет» — назначение начальником Управления международных организаций.

Из оформителя виз — в полноценные Министры

Нарастание популярности Ельцина и его избрание председателем Верховного Совета РСФСР Козырев, как и многие в стране, воспринял как «шанс на реальные преобразования», — и стал, как он сам говорил, «копать землю, чтобы каким–то образом представиться Борису Николаевичу…». По его словам, ему помог ставший председателем комитета Верховного Совета по международным делам Лукин, бывший заведующий отделом Управления оценок и планирования МИД, в 1992–1994 годах — посол России в США, однако помог довольно странно: опять–таки по его словам, «я с Ельциным до своего утверждения толком и не говорил».

Возможно, это было связано с первоначальной незначительностью его должности: когда Козырев был назначен Министром иностранных дел РСФСР, этот пост носил декоративный характер и подразумевал в основном оформление виз и организацию приема российских и зарубежных делегаций — и то второстепенных. Карьерные дипломаты, имевшие ранг посла, от него отказывались как от неприятной и потенциально опасной нелепицы, — а Козырев (не имевший необходимого для такой должности ранга посла и ни разу не бывший на постоянной работе за границей) согласился с восторгом и не раздумывая; Ельцин и премьер Силаев относились к нему снисходительно.

Официальное предложение Козыреву сделал российский премьер Силаев, выдвижение состоялось по протекции Бурбулиса, — однако весьма вероятно, что подталкивал наверх его не только активный демократ Лукин (один из основателей партии «Яблоко», которая называлась избирательным объединением «Явлинский — Болдырев — Лукин», пока кто–то не додумался прочитать первые буквы фамилий его лидеров в алфавитном порядке), но и те же самые пока загадочные люди, которые помогали ему на старте его МИДовской карьеры.

Ставший министром в октябре 1990 года, Козырев получил ранг посла лишь в декабре. Интересно, что его охранником был Андрей Луговой, затем охранявший Гайдара, либерального руководителя администрации президента Филатова, заместителя секретаря Совета Безопасности Березовского, а затем обвиненного (насколько можно судить по цитированию либералами английских официальных лиц, вполне безосновательно) в убийстве Литвиненко.

19 августа 1991 года, в первый день ГКЧП вместе с председателем комитета Верховного Совета РСФСР по международным делам Лукиным подготовил текст обращения к правительствам иностранных государств и ООН, а на следующий день скрытно, не пользуясь положенным им по статусу «депутатским» залом «Шереметьево», вылетел в Париж.

Первоначально он называл в качестве цели поездки организацию международной кампании против ГКЧП, затем — уже создание правительства демократической России в изгнании, но через некоторое время выяснилось, что никаких порученийни от кого у него не было, и предпринятая по собственной инициативе поездка являлась, по всей вероятности, просто паническим бегством малозначимого чиновника, с которым старшие товарищи не сочли нужным поделиться информацией о реальном значении происходящих событий.

Тем не менее, — вероятно, в силу тогдашней своей незаметности, — Козырев (в отличие от некоторых других демократических функционеров) не понес никакого наказания и продолжил вместе с Ельциным курс внешнеполитических уступок, начатый Горбачевым и Шеварднадзе.

При этом он, как и положено либералу, не забывал о себе: по словам Полторанина, на первом заседании правительства реформаторов во главе с Ельциным было единогласно принято решение о нестяжательстве: «И приходим в правительство, и уходим из него только с тем, что у нас есть сегодня. То есть не получаем ни квартир, ничего». И только Козырев тогда обратился к Ельцину с просьбой в виде исключения разрушить ему «с мамой обменять квартиру на Арбате», где он и стал обладателем пятикомнатной квартиры.

А через два с лишним года, в январе 1995 года, Козырев вновь обратился к Ельцину с просьбой — теперь разрешить ему приобрести по балансовой стоимости (7,6 млн. неденоминированных рублей, что соответствовало 2 тыс. долл, на дату обращения) дачу в престижнейшем месте Рублевского шоссе — дачном пансионате «Жуковка» Управделами президента. Разрешение это было дано, дача после передачи быстро сгорела, а земля несколько раз перепродавалась. Цена одной сотки в тех местах составляла затем десятки тысяч долларов.7–8 декабря 1991 года вместе с Бурбулисом, Гайдаром и Шахраем Козырев непосредственно участвовал в Беловежской пуще в подготовке соглашения о создании СНГ, провозгласившем: «Союз ССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование».

Это сделало его полноценным Министром иностранных дел и навсегда вписало в историю нашей страны. Он чувствовал себя властелином новой внешней политики России (да, строго говоря, и был им): по воспоминаниям Леонида Млечина, «держался… свободно и уверенно, говорил очень тихим голосом, убежденный, что его услышат».

Не умея получать удовольствия от ельцинских застолий (сам Ельцин описывал, как Козырев «жался», так что чувствовалось, что ему неудобно), Козырев тем не менее быстро стал признанным в аппаратных кругах мастером «застольного влияния» на Ельцина. Как и многие демократические чиновники, он стал играть в теннис, так как президент полюбил эту игру.

Мистер «Чего изволите?»

Хотя формально принятая еще в 1975 году резолюция Генеральной ассамблеи ООН о признании сионизма как разновидности расизма была отменена по категорическому требованию США и Израиля, многие источники называют реальным инициатором ее отмены именно Козырева. Вполне возможно, что американские руководители просто поручили исполнение этой деликатной миссии своему «младшему менеджеру», который 10 лет спустя, в мае 2001 года был избран членом президиума Российского еврейского конгресса.

Так или иначе, но отмена этой резолюции 16 декабря 1991 года стала первым значимым международным правовым актом, принятым после Беловежских соглашений, первой реакцией «мирового сообщества» (а точнее, Запада, прячущегося под этой вывеской) на уничтожение Советского Союза.

В конце мая 1992 года Козырев стал инициатором присоединения России к санкциям против Сербии и Черногории. Он считал сербское руководство «национал–коммунистическим» и так же, по аналогии с германскими национал–социалистами называл российских патриотов.

В том же 1992 году, находясь в Бишкеке, Козырев случайно услышал по радио выступление Руцкого в Приднестровье, где тот занимался урегулированием ситуации после резни, устроенной молдавскими националистами (по сути, фашистами), и вспыхнувших затем военных действий. Обращаясь к офицерам 14 армии, которой командовал Лебедь, и огромной массе народа, вице–президент говорил, по сути, о необходимости восстановления Советского Союза.

Козырев отреагировал на антиамериканскую крамолу, по его собственным рассказам, мгновенно: бросился в самолет и выступил перед народом в Тирасполе, а затем в специальном интервью «Известиям» обрушился на «поджигательские призывы лидера «партии войны» Руцкого».

На следующий же день на заседании Совета безопасности Руцкой устроил Козыреву самую настоящую выволочку, обвинив его в проведении промолдавской политики и предательстве интересов русскоязычного населения, заявив: «Я вам не позволю превратить Россию в половую тряпку». При этом поддержали Козырева лишь Бурбулис с Гайдаром, звезды которых уже закатывались.

Уже в сентябре 1992 года группа депутатов в своем обращении к председателю Верховного Совета Хасбулатову указала, что «итогами встреч и поездом министра иностранных дел …Козырева зачастую являются договоренности и решения, противоречащие национальным интересам России».

Летом 1992 года Ельцин подписал соглашение, освобождавшее США от ответственности в случае аварии при перевозке ими по территории России ядерных материалов и предельно упростившее для них ввоз и вывоз ядерных материалов и оборудования. Шансов на ратификацию в тогдашнем Верховном Совете у этого соглашения не было, — и Козырев, руководствуясь интересами США и выжидая для одобрения соглашения лучших времен, не внес его на ратификацию в парламент.

Козырев чуть не отдал Курилы японцам, полностью сорвал поставки в Россию кубинского «коммунистического» сахара (ввергнув тем самым Кубу в чудовищный кризис), считал ненужной базу Лур- дес на Кубе, а Камрань во Вьетнаме «хотел сохранить как базу отдыха и ремонта» (эти его пожелания реализовались уже после ухода не только его, но и Ельцина). Он настоял на скорейшем выводе российских войск из Германии в «чистое поле», не озаботившись какими бы то ни было компенсациями, слепо и с энтузиазмом повторял за американцами все их обвинения в адрес Сербии и Милошевича. При нем Россия активно поддерживала создание Гаагского трибунала по бывшей Югославии, ставший по сути инструментом расправы с сербами, в котором, насколько можно судить, был умерщвленМилошевич, — и который теперь тщетно пытается закрыть Лавров.

Содержательные действия, которые не диктовались американцами, Козыреву откровенно не удавались: подготовленные под его руководством «Основные положения концепции» (чего стоит одно лишь название!) внешней политики России, принятые в апреле 1993 года, были многословны и неконкретны. Козырев является автором «концепции партнерства», сводившейся к тому, что «падение коммунизма» автоматически, само по себе сделало Россию партнером всех сколь–нибудь значимых стран мира (в первую очередь, разумеется, развитых). Для каждой из этих стран придумывалось свое собственное (и вполне бессодержательное) наименование «партнерства»: для США оно было «зрелым», для Франции «привилегированным», для Китая «конструктивным, направленным в XXI век», и так далее — насколько фантазии хватит.

Член Президентского совета Мигранян позже, уже в 1994 году характеризовал политику Козырева как «суету, импровизацию, некомпетентность и в результате всего этого шараханье из стороны в сторону».

Его деятельность была столь откровенно разрушительна, что в марте 1993 года на VIIIСъезде народных депутатов Хасбулатов, призвав Ельцина выполнить обещания по реорганизации правительства, предложил отправить в отставку Козырева наравне с Чубайсом.

Вероятно, напуганный этим и задумавшийся о своем сохранении во власти, в июне 1993 года Козырев принял участие в создании предвыборного блока либеральных реформаторов «Выбор России» во главе с Гайдаром.

12 сентября 1993 года Козырев как Министр иностранных дел вместе с и. о. Министра безопасности Голушко, Министрами обороны Грачевым и внутренних дел Ериным, а также начальниками Главного управления охраны Барсуковым и президентской охраны Коржаковым участвовал в секретном совещании в Ново — Огарева у Ельцина, на котором было решено разогнать Верховный Совет I() сентября. Это был «узкий круг», в поддержке которого при нарушении Конституции Ельцин был совершенно уверен, — и Козырев своей угодливостью сумел выделиться даже на его фоне.

Как отмечалось в ельцинских «Записках президента», после прочтения им текста Указа № 1400 воцарилась гнетущее молчание. «Козырев разрядил обстановку, произнеся серьезно своим тихим голосом: «У меня есть важное замечание. Я с одним принципиальным моментом не согласен, Борис Николаевич». Все посмотрели на него с недоумением. Он продолжил: «Надо было давным–давно такой указ принимать»». И тогда все заулыбались.

Однако еще задолго до этого Козырев предупредил госсекретаря США о предстоящих «драматических событиях» и попросил поддержать Ельцина, реформы которого тот справедливо назвал «инвестицией в национальную безопасность США». Благодаря этому администрация Клинтона успела не только выработать четкую позицию: «Мы поддерживаем демократию и реформы, а Ельцин — лидер движения реформ», но и подготовить мощную кампанию по формированию американского и ми рового общественного мнения под лозунгом «нет бога, кроме реформ, и Ельцин — пророк его».

Впервые избранный демократический парламент был заклеймен не только американскими, но всеми западными СМИ как «антидемократическая, антизападная, антирыночная, антисемитская» «красно–коричневая коалиция», «национальнокоммунистический блок», «банда коммунистических аппаратчиков», «банда коммунистов и фашистов», «коммунистическими фашистами, маскирующимися под парламентариев».

Конституция России, против которой пер Ельцин с той же яростью и упорством, с которыми он выступал против союзных властей, характеризовалась как «фарсовый документ» и «фундаментальная проблема России», а сторонники закона были объявлены «странным альянсом старых коммунистов, националистов, монархистов и антисемитов». Борьба Ельцина за власть была представлена как столкновение демократии с «демонами».

21 сентября 1993 года российский МИД еще до телевыступления Ельцина с сообщением о роспуске Верховного Совета сообщил о предстоящих событиях послам стран «большой семерки» — США, Великобритании, Франции, Германии, Италии, Японии и Канады. Предупредить подобным образом послов стран СНГ (не говоря уже о Китае) демократическим чиновникам не могло прийти и в голову…

После расстрела Дома Советов Козырев был назначен Ельциным членом Совета безопасности. Участвовал в учредительном съезде гайдаровского блока «Выбор России», был включен в общефедеральный список на выборы в Госдуму, но избрался по Мурманскому одномандатному округу, где набрал почти 38 %.

В ноябре 1993 года Козырев буквально ошарашил, казалось, все повидавшего экс–президента СИТА Никсона, спросившего его во время своего визита в Россию о ее национальных интересах, искренним заявлением: «Одна из проблем Советского Союза состояла в том, что мы слишком… заклинились на национальных интересах. И теперь мы больше думаем об общечеловеческих ценностях. Но если… вы можете нам подсказать, как определить наши национальные интересы, то я буду вам очень благодарен».

Никсон был потрясен и сконфужен этой угодливостью и лестью. Позднее он сказал, ненароком выразив принципиальное различие между американскими политиками и их туземной либеральной обслугой: «Когда я был вице–президентом, а затем президентом, то хотел, чтобы все знали, что я «сукин сын» и во имя американских интересов буду драться изо всех сил. А этот, когда Советский Союз только что распался, когда новую Россию нужно защищать и укреплять, хочет всем показать, какой он замечательный, приятный человек».

Во время визита в Польшу Ельцин внезапно заявил ее тогдашнему президенту Валенсе, что вступление в НАТО — внутреннее дело Польши. По возвращении делегации СВР была уполномочена подготовить доклад по расширению НАТО, и 25 ноября тогдашний директор СВР Е. М. Примаков представил его журналистам. В докладе была четко зафиксирована неприемлемость расширения НАТО для России, — но уже через 2 часа представительница Козырева провела ответный брифинг, на котором назвала доклад СВР сугубо ведомственным документом и подчеркнула, что позиция МИД и президента, а значит, и российского государства в целом заключается в том, что НАТО не угрожает России.

В марте 1994 года Козырев вошел в инициативную группу по созданию гайдаровской партии «Демократический выбор России (ДВР)», но непосредственного участия в работе этой группы не принимал: его силы поглощала деятельность в качестве Министра.

В начале декабря 1994 года на заседании Совета безопасности Козырев оказал существенное влияние на принятие решения о стремительном начале и завершении войны в Чечне. Показательно, что заклейменные потом как «ястребы» представители силовых структур выступали против его решения, продавленного именно демократами, которые потом выступили в роли «голубей». Но тогда из–за своей позиции Козырев порвал отношения с «Выбором России».

В январе 1995 года Козырев сыграл ключевую роль в отставке сменившего Чубайса председателя Госкомимущества Полеванова, попытавшегося остановить грабительскую приватизацию: госсекретарь США вызвал его в Женеву и приказал немедленно уволить Полеванова. Козырев передал команду, 24 января Полеванов был уволен, а на следующий день МВФ выделил России кредит.

Конец мелкого гешефтмахера

В мае 1995 года именно Козырев настоял на подписании пагубного для России соглашения с НАТО, усердно пропагандируя заведомую нелепость — ни на чем серьезном не основанное предположение, что участие России в программе НАТО «Партнерство во имя мира» блокирует расширение блока на Восток и предупредит вступление в него бывших социалистических стран Восточной Европы и республик Советского Союза.

В результате участие России в этой программе, напротив, было расценено как завуалированное согласие на расширение НАТО.

Как было показано выше, Козырев изначально поддерживал расширение НАТО, — вероятно, просто потому, что этого хотели США.

Но простую до тошноты причину «ошибки» видного либерала именно 1995 года раскрыл в своих мемуарах бывший заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт. Весной 1995 года Козырев, подвергавшийся в России все большей критике за свою проамериканскую политику, «впал чуть ли не в кататонию» и начал буквально умолять госсекретаря США организовать ему совместную фотографию с Клинтоном в Овальном кабинете: мол, она поднимет его авторитет в глазах Ельцина и станет своего рода «охранной грамотой». При этом Козырев чуть не с гордостью говорил американцам, что знает, что, если Громыко те звали «Мистер Нет», то его зовут «Мистером Да», и разъяснял, что они должны поддерживать его, так как в случае его отставки и ухода других либералов к управлению Россией придут менее проамериканские силы.

Тэлботт по поручению госсекретаря предложил Козыреву совершенно унизительную сделку: за фотографию с Клинтоном Министр иностранных дел России должен был официально подтвердить госсекретарю США свое согласие на подписание соглашения с НАТО, по сути дела — на его расширении. Козырев согласился, и, по словам Тэлботта, «заслужил короткую прогулку на лимузине к дому № 1600 п Пенсильвания–авеню на встречу с Клинтоном», Как дикари, продававшие богатства своих земель и своих соплеменников за стеклянные бусы и бутылки с «огненной водой», Козырев продавал Россию за фотографию с «хозяином».

Еще более страшную историю рассказывают российские дипломаты: когда Козырев решил развестись, чтобы жениться на замужней сотруднице своего секретариата (на 17 лет моложе его), жена грозила устроить скандал, который мог сильно навредить положению Министра. В конце концов она смилостивилась и выставила в качестве условия спокойного развода натурализацию в США и получение профессорства в Колумбийском или Джорджтаунском университетах, — и Козырев трусливо и раболепно бросился выпрашивать эту подачку у своих американских «партнеров», которую, надо полагать, отработал столь же старательно, что и фото с Клинтоном, — и со схожими последствиями.

Немудрено, что именно при Козыреве США, по ряду сообщений, провели операцию по замене Бутроса Гали — последнего независимого генсека ООН, имевшего твердую позицию в том числе по Югославии.

В декабре 1995 года Козырев вновь был избран в Госдуму по «своему» Мурманскому одномандатному округу, в котором за счет своей известности набрал почти 40 % голосов. Вероятно, избиратели надеялись и на то, что Министр иностранных дел в качестве депутата станет для них влиятельным заступником.

Однако надежды были напрасны: в избирательной президентской кампании 1996 года Козырев был для и без того обладавшим минимальной поддержкой общества Ельцина камнем на ногах. Поскольку депутат не мог быть Министром, Козырев до последнего момента ждал, не намекнет ли ему Ельцин на необходимость остаться в правительстве, — и, когда Ельцин не намекнул, написал заявление об уходе в Госдуму.

5 января 1996 года Ельцин отправил Козырева в отставку, заменив его Е. М. Примаковым. В Госдуме бывший Министр оказался в полной изоляции: либералы не могли простить ему поддержки войны в Чечне, остальные — катастрофической внешней политики. В результате он был независимым депутатом, не состоявшим в каких–либо объединениях и не обладавшим никаким политическим весом: по его словам, «пытался что–то сделать для своего округа, но много сделать не смог. Четыре года мучился и ушел».

В январе 1998 года, еще будучи депутатом, вошел в совет директоров американской фармацевтической компании ICN, руководимой бывшим проамериканским премьером Югославии Миланом Пани- чем. Возможно, это была плата американцев за послушную сдачу интересов России.

Козырев крупно играл на рынке ГКО перед финансовым кризисом августа 1998 года. По воспоминаниям тогдашнего генпрокурора Скуратова, «оперировал миллиардами рублей. Когда возникла его фамилия, начал, как и Чубайс, возмущаться: не играл, мол… навет! Играл! Еще как играл! Операции–то все… остались в компьютерном банке данных! Как операции Гайдара и других игроков… Эти люди, имея в друзьях Чубайса, вполне могли пользоваться инсайдерской информацией».

Последнее представляется вполне обоснованным предположением: иначе трудно объяснить, почему Козырев, в отличие от других либералов, не имевший служебного доступа к инсайдерской информации, пытался отпираться от своего участия в спекуляциях на рынке ГКО.

В январе 2000 года он стал генеральным директором ICN по Восточной Европе в ранге вице- президента, в 2007–2012 годах был председателем Совета директоров Инвестторгбанка, а затем, насколько можно судить, уехал доживать в комфорте и благополучии в свою землю обетованную — в США, на курорты Майами.

Крест на дипломатии

Козырев представляется сегодня типичным представителем космополитичной, прозападной части партхозноменклатуры, окончательно сформировавшейся в 70‑е, вошедшей в 80‑е с полностью антисоветским сознанием и в 90‑е годы оказавшейся у власти.

Поражает убогость и безграмотность фундаментальных умозаключений Козырева, насколько можно судить, практически неизменных с 1990 года и по наши дни. Его философия, похоже, предельно проста: в мире есть полюс добра и счастья — Запад во главе с США, и смыслом существования России является стремлении максимально четко выполнять все их указания.

Козырев подчеркивал: «Нет никакого другого интереса человеческого, чтобы жить хорошо (в его понимании, как и в понимании других либералов, это значит «много потреблять» — М. Д.). А хорошо живут на Западе. Посмотрите на страны с рыночной экономикой и демократической системой — это как раз те страны, в которых все могли бы жить… Все остальное — это демагогия для несчастных. Если у вас нет денег купить виллу на южном берегу Франции, то вам начинают сочинять сказку, что вам это не надо, вы живите вот здесь, в Азиопе».

Здесь прекрасно все: и отношение Министра иностранных дел к своей стране, воспринимаемой как Азиопа, в принципе не способная достичь хорошей жизни. И непонимание, что Запад живет хорошо именно за счет жесточайшей эксплуатации и ограбления всего мира. И простое игнорирование того, что даже в «странах с рыночной экономикой и демократической системой» большинство даже помыслить себе не может о покупке «виллы на южном берегу Франции».

Козырев стремился найти для России способ превратиться в ядерную державу «например, как Франция, у которой тоже есть ядерные ракеты, но она не ставит перед собой целью гарантированное уничтожение Америки». Вопиющие принципиальные различия между Францией и Россией Министра иностранных дел последней попросту не интересовали.

«Формула» Козырева, сохраняющаяся, по его словам, на протяжении всей его жизни, выглядит обескураживающе плоско и схоластично: «Демократическая Россия должна быть и будет таким же естественным союзником демократических стран Запада, как тоталитарный Советский Союз был естественным противником Запада».

Эта формула блистательно игнорирует объективное различие интересов (не говоря уже о культурах и ресурсах) России и Запада, с предельной полнотой выражая полное непонимание российскими либералами как тех, так и других.

Козырев до сих пор заявляет, что Россия не стала союзником и партнером Запада всего лишь потому, что «так и не стали демократической страной и недолго стремились стать настоящим, искренним союзником Запада».

Таким образом, вполне по «формуле Псаки» образца 2014 года, «я ничего не знаю, но виновата Россия». Для Козырева наша страна виновата и в объективном несовпадении своих жизненных интересов с интересами Запада, и в том, что, когда российское общество искренне пыталось стать другом и «младшим братом» Запада, тот хотел всего лишь сильнее его ограбить.

Правда, Козырев признает долю вины и за Западом: администрация Клинтона, оказывается, недостаточно интенсивно поддерживала либеральных реформаторов, — и предостерегает от повторения этих ошибок, указывая на необходимость помогать следующему прозападному руководству России сильнее, чем в первой половине 90‑х.

Хотя самому Козыреву на это грех жаловаться.

Еще в декабре 1992 года на Стокгольмской международной конференции он устроил целый спектакль, изрядно напугав западных дипломатов, привыкших к его елейной угодливости, неожиданно резкой речью, — в завершении которой уточнил «Так выступил бы представитель парламентской оппозиции, если бы она пришла к власти».

При этом речь шла не о «власти» вообще, а прежде всего о кресле самого Козырева.

Он был подлинным мастером организации личной поддержки на Западе: не случайно с просьбой оставить его на посту министра иностранных дел к Ельцину успел обратиться даже президент США Дж. Буш–старший. По словам ельцинского пресс- секретаря Костикова, «был момент, когда чуть ли не каждый приходящий в Кремль на встречу с президентом высокопоставленный посетитель из Западной Европы, и особенно США, просил Б. Н. Ельцина «не сдавать Козырева»». Либерал Костиков с нескрываемым неодобрением и затаенной завистью отмечает: «Я не помню, чтоб так ратовали за Е. Т. Гайдара, хотя он тоже слыл западником».

Дошло до того, что даже Ельцина стал заботить простой вопрос: «А что это они все за него так заступаются?»

Поддержка Козырева Западом опиралась на готовность последнего беспрекословно выполнять практически любые указания госдепартамента США, что красочно описывал в своих мемуарах тот же Строуб Тэлботт. Обе стороны прекрасно сознавали (и не стеснялись признавать), что ельцинская команда реформаторов была единственной силой в России, на деле реализовывавшей интересы США, а Козырев даже в насквозь прозападном окружении Ельцина — самая нужная для американцев фигура.

Козырев возвел жалобное подчеркивание этого в жанр высокого искусства: «Я устал быть единственным голосом, устал быть единственным человеком в окружении Ельцина, который защищает позиции, которые вы, американцы, признали бы приемлемыми».

Американцы как могли поддерживали его и в целом удобным им и в лучшем случае глупый режим в России. Дошло до того, что, по воспоминаниям самих американцев, посольство США прогнозировало фальсификацию итогов выборов 1996 года в пользу Ельцина. Госдепартамент решил проблему рекомендацией московскому офису Агентства международного развития США (USAID) «дистанцироваться от мониторинга выборов, который мог вскрыть реальные эпизоды фальсификации», — в полном соответствии с пожеланием Козырева, сделанном еще во время ГКЧП: «…к власти в России пришли… хорошие, дураки, идиоты — кто угодно, но они хотят с вами просто быть в одном месте. Нужно их поддержать…, нужно закрыть на все глаза и выделить деньги, оказать политическую…, идеологическую поддержку, помогать нам на полную катушку».

Борис Поклад, чрезвычайный и полномочный посланник 1‑го класса, доктор исторических наук, отмечал: «Внешнеполитическая линия новой России под руководством… Козырева стала… откровенно прозападной, безвольной, бесхребетной, а наша дипломатия — просто ущербной… Такие «итоги» нельзя расценивать иначе, как предательство интересов нашей страны. Тогда на советской дипломатии, одной из самых сильных и уважаемых в мире, был поставлен жирный крест».

После отставки Козырева отторгла даже обычно крайне лояльная к «своим» дипломатическая профессиональная среда. Когда Кох с Авеном в 2011 году решили взять интервью у своего бывшего коллеги по либеральному правительству, еще находившемуся в Москве, его телефонов не оказалось ни в приемной Лаврова, ни у преемника Е. М. Примакова в МИДе Игоря Иванова — ни у кого из его бывших коллег.

И причиной тому оказались, как представляется, не его взгляды как таковые и даже не продажа интересов Родины в обмен на мелкие личные выгоды, но сам характер его деятельности, в принципе отрицавшей суть и содержание дипломатии и потому делавшей ее ненужной.

Ведь, превратив, по меткому замечанию не кого- нибудь, а Горбачева, Министерство иностранных дел в простой филиал американского департамента, Козырев свел внешнеполитическую деятельность к прямому выполнению американских инструкций и тем самым лишил ее всякого смысла. МИД превратился в простой передаточный механизм, с исполнением функций которого легко справилось бы несколько клерков американского посла.

Строго говоря, тем самым Козырев всего лишь наиболее ярко и выпукло выразил смысл всего современного либерализма, ставящего государство на службу глобальному бизнесу (обычно в лице наиболее полного и последовательного выразителя его интересов в лице США) и тем самым делающего его полностью ненужным.

ИНОЗЕМЦЕВ
Всегда опаздывающий политический аутист: мошенничество как источник либеральной морали и «европейского выбора»?

Старт вундеркинда

Владислав Иноземцев родился в 1968 году в Горьком (ныне Нижний Новгород) в семье преподавателей немецкого языка. Детство провел в Белоруссии. Учился усердно, в 1984 году, в 15 лет закончил с золотой медалью школу в городке Г орки Могилевской области и сразу поступил на экономический факультет МГУ, причем на престижную в то время специальность «политическая экономия».

После старательной учебы и интенсивной научной работы, окончив в 1989 году факультет с красным дипломом, остался в аспирантуре. В 20 лет стал руководителем Научного студенческого общества всего МГУ, — как представляется, вполне заслуженно: Иноземцев писал, как одержимый, самостоятельно анализируя труды классиков и самые разнообразные факты. Свои работы хранил и систематизировал с бережливостью и пиететом, уже тогда казавшимися маниакальными, переплетая их в роскошные фундаментально выглядящие тома, из которых с любовью выкладывал свое собственное полное собрание сочинений.



Через год после окончания университета, в 1991 году одаренный и трудолюбивый молодой специалист был назначен консультантом отдела истории и теории социализма теоретического журнала ЦК КПСС «Коммунист», как раз тогда переименованного по личному указанию «прораба перестройки» и второго лица в Политбюро Яковлева в «Свободную мысль». Даже в последний год существования КПСС, находившейся в то время, по сути, в состоянии агонии это было выдающимся карьерным достижением.

После краха ГКЧП, в том же 1991 году энергично ищущий применения своим талантам Иноземцев стал экспертом аппарата парламентской фракции забытой уже ныне партии «Свободная Россия», созданной вице–президентом Руцким в качестве личной политической базы.

Однако работа в редакции «Свободной мысли», как и в аппарате фракции, не приносила ни значимых денег, ни ощутимых результатов, которые могли бы дать чувство собственной значимости.

Иноземцев бросился в бушующую стихию формировавшегося в то время рынка. Поторговав немного, подобно многим студентам и аспиратам того времени (особенно жившим в общежитиях), электротехникой и позанимавшись с посредничеством на кредитном рынке, он двинулся в складывающуюся тогда банковскую систему и успешно использовал преимущества экономического диплома в условиях катастрофического падения страны в рыночную экономику.

В 1992–1993 годах был специалистом, а затем и главным специалистом АО «Межбанковский финансовый дом», в 1993 году стал заместителем управляющего филиалом банка «Кредит — Москва», а затем вице–президентом Московско — Парижского банка, который, по его последующим утверждения, создал именно он (не возглавив его, вероятно, в силу личной скромности). В 1995 году он стал первым заместителем, а в 1999–2003 годах — и председателем его правления.

Банковская деятельность в «лихие 90‑е» была вынужденно бурной, — до такой степени, что некоторое время Иноземцеву пришлось провести за границей, Однако он не забывал о науке: в 1994 году защитил кандидатскую диссертацию, в 1996 году создал некоммерческий «Центр изучения постиндустриального общества», а в 1999 году защитил и докторскую диссертацию «Концепция постэкономического общества. Теоретические и правовые аспекты» в одном из наиболее авторитетных в стране Институте мировой экономики и международных отношений РАН.

В том же 1999 году он вернулся в журнал «Свободная мысль», — сначала заместителем, а в 2003 году уже и главным редактором.

Иноземцев финансировал издание журнала до 2011 года, когда, увлекшись политической деятельностью, внезапно бросил его, как наскучившую игрушку. В то же время сохранение этого старейшего теоретического издания в сфере общественных наук (выходящего с 1924 года) представляется его безусловной заслугой. В качестве приложений к журналу он издавал работы видных западных социологов и футурологов, мало известных в России, — и это было важной просветительской работой, которой он занимался, как и всей наукой, «для души».

Как–то Иноземцев заметил, что наибольшее удовольствие в жизни испытывает от «написания текстов», — и его научные работы действительно отличались высоким качеством. Впечатляли как виртуозный подбор фактов и мнений уважаемых западных ученых, так и взвешенность и рациональность их анализа, и оригинальность тщательно обосновываемых гипотез.

Насколько можно судить, после защиты докторской диссертации системно подходивший к выстраиванию своей карьеры Иноземцев нацелился на членство в Российской академии наук, — однако там ему внятно дали понять, что «чужие здесь не ходят». По всей видимости, спаянное кастовым чувством академическое сообщество не захотело принимать постороннего «выскочку» — бизнесмена, какие бы результаты он ни показывал и каким бы ценным интеллектуальным приобретением для РАН ни обещал стать, — и, скорее всего, это явилось болезненной травмой для Иноземцева,

«Нулевые» годы он посвятил в основном коммерческой и публицистической деятельности, причем бизнес, насколько можно судить, постепенно сходил на нет. В то же время научное поначалу качество статей, сочетание обоснованности и страстности изложения выгодно выделяли Иноземцева на общем фоне; постепенно к нему стали прислушиваться и присматриваться.

На задворках либерального клана

Однако именно в эти «нулевые» годы политических взгляды Иноземцева постепенно трансформировались: из европейского социал–демократа с широким кругозором и неординарным взглядом он, — вероятно, под влиянием наглядного отсутствия перспектив, — превращался во все более оголтелого либерала, прикрывающего демократическими ценностями веру в правоту и прогрессивность глобального бизнеса, алчную и разрушительную сущность которого он убедительно и ярко раскрывал до того.

Возможно, свою роль сыграла нежная, трепетная любовь Иноземцева к Европе, которую можно сравнить разве что с любовью к США члена гайдаровской команды, а затем многолетнего советника президента В. В. Путина Илларионова.

Возможно, причина была проще: свои неудачи в бизнесе Иноземцев, подобно многим, вполне мог начать объяснять себе неэффективностью российской бюрократии, доведшей страну до состояния, в котором даже такие выдающиеся предприниматели, как он, перестали получать привычные им прибыли. «Кошка бросила котят — это Путин виноват» звучит, конечно, смешно, однако удивительно, какое количество взрослых и зрелых людей строго в соответствии с этой максимой искренне считает виновником своих предпринимательских неудач именно В. В. Путина.

Постепенно, — нельзя исключить, что и незаметно для себя самого, — Иноземцев принял господствующий в европейских элитах взгляд на Россию как нуждающийся в оцивилизовывании источник опасной дикости и чем дальше, тем больше ассоциировал себя именно с Европой, а не с нашей страной.

Когда в 2010 году группа русофобствующих руководителей Польши погибла в авиакатастрофе под Смоленском, Иноземцев хотел издать специальный посвященный этой аварии выпуск «Свободной мысли» с абсолютно черной траурной обложкой. Как рассказывали в то время, лишь угроза редакционного коллектива уйти в полном составе помешала ему выразить таким образом свою солидарность с польским народом. Аналогичных порывов в отношении трагедий, пережитых народом России, у него по каким–то причинам не возникало.

Подписавший в 2010 году в числе первых Интернет–петицию «Путин должен уйти!» и заявивший тем самым себя в качестве сторонника Медведева как реального, а не технического главы государства, Иноземцев был замечен администрацией последнего (характерно, что сам он относил подписание этой петиции к 2009, а то и к 2008 году). Хорошо зарекомендовав себя в качестве эксперта, был в 2011 году назначен исполнительным директором Мирового политического форума в Ярославле. Этот форум, по–видимому, был затеян как «медведевский» форум в противовес «путинскому» Петербургскому международному экономическому форуму. Он привлек ориентировавшихся на Медведева либералов, но так и не смог стать влиятельным. Содержательный смысл его существования оставался совершенно непонятным, участвовать в политических интригах (да еще без видимой поддержки самого Медведева) мало кто хотел, обсуждение оставалось формализованным и неоригинальным. Поэтому Ярославский политический форум так и не получил развития, а после ухода Медведева в премьеры и краха надежд и вовсе канул в Лету и был немедленно забыт.

Отзывы о руководстве Иноземцева подготовкой этого форума были весьма скептическими, — хотя сам он остался убежден в своем выдающемся успехе и в качественном повышении им эффективности форума (который, похоже, действительно управлялся и организовывался либералами из рук вон плохо).

В том же 2011 году Иноземцев пошел в политику — и это обернулось для него чередой оглушительных скандалов.

Сначала, по словам Иноземцева, к олигарху Прохорову попал его неопубликованный текст «Россия, очнись!», после чего тот пригласил его к сотрудничеству. Каким образом неопубликованный и не популярный настолько, чтобы ходить, пусть даже и в среде либеральной тусовки, «в списках и прокламациях», текст «попал» к олигарху, насколько можно понять, мучительно колеблющемуся между современным искусством и современной политикой, Иноземцев тактично не упоминает. То ли передали представители администрации президента Медведева, после ухода со сцены СПС тосковавшие по отсутствию на политической арене провластной либеральной партии, то ли сам Иноземцев написал этот текст с учетом настроений и желаний его потенциального адресата.

Так или иначе, он возымел свое действие: Иноземцев, как он вспоминает, «написал по просьбе Прохорова несколько вариантов проекта программы партии, но ни один из них предметно не обсуждался в партийном штабе». Похоже, скучающий олигарх просто сам не мог понять, чего он хочет от программы, — так же, как и от партии и политической деятельности в целом. Впоследствии Иноземцев с беспристрастностью либерального патологоанатома, для которого слово «государственный» является худшим из всех возможных эпитетов, констатировал: ««Частная компания» «Правое дело» была организована как худшее из госпредприятий, не работая на конечный результат и не используя то, что уже было для нее сделано». Предвидеть это заранее, при всех своих аналитических способностях, Иноземцев оказался не в состоянии, — а может быть, просто ориентировался не на отдаленный политический результат, а на текущее финансирование, в котором он в силу краха своих предпринимательских затей остро нуждался уже тогда и которое Прохоров раздавал весьма щедро.

О своей реакции на изгнание Прохорова из «Правого дела» (вызванного, насколько можно судить, тем, что он не прошел в администрации президента Медведева «проверки на безоговорочную покорность») Иноземцев вспоминает довольно путано. «Мы не сошлись по многим позициям с …коллегами Михаила Дмитриевича по «Правому делу», и в конце …лета я эту команду покинул. После этого «коллективный Сурков» изъял у Прохорова партию. Я …был в достаточно ровных отношениях и с самим Прохоровым, и с его новоявленными оппонентами. Зная…, что я работаю над программой, оставшиеся члены партии приняли ее как программу «Правого дела», включили меня в федеральную десятку, и я пошел с ними на …безнадежные декабрьские выборы».

Получается просто странно. При том, что все решения в партии, насколько можно судить, принимались Прохоровым, который и пригласил в партию Иноземцева, тот в силу идейных разногласий с некими его подчиненными (которые значения при принятии решений явно не имели) ушел из партии сам. Только после этого (возможно, воспользовавшись утратой Прохоровым такого мощного ресурса, как Иноземцев) у Прохорова отобрали партию. И тогда «оставшиеся члены», — из–за разногласий с которыми Иноземцев, по его словам, только что покинул партию, — приняли его программу, позвали его обратно, и он, не помня зла, непонятно зачем пошел с ними на заведомо безнадежные, по его же оценке, выборы.

Если смотреть со стороны, ситуация выглядит намного проще: формально Иноземцев никуда не уходил. После изгнания приведшего его в партию Прохорова не ушел вместе с ним из солидарности (хотя бы против «кремлевских интриг»), а воспользовался исчезновением «вождя и хозяина», став одним из «новоявленных» лидеров партии, — и вместе с ними с треском провалился на выборах. Которые стал называть «абсолютно безнадежными» уже после своего поражения.

Добровольное и публичное выдвижение Медведевым В, В. Путина в кандидаты в президенты, произошедшее в сентябре 2011 года на съезде «Единой России» и ставшее отказом первого от всякой претензии на политическое лидерство, стало подлинной трагедией для всех поставивших на него либералов, — в том числе, вероятно, и Иноземцева. Негодование против не оправдавшего их надежд (при всей их безосновательности) Медведева трансформировалось у многих из них в прямо–таки взрыв враждебности к Путину, отнявшему у них сокровенную мечту (вне зависимости от степени ее реалистичности) в президенте–либерале, который железной рукой вернет страну в милые их сердцу 90‑е годы.

В результате Иноземцев, вполне осознавший ничтожность лишившегося Прохорова «Правого дела», покинул партию формально из–за того, что ее руководитель, бывший демократ первой волны Дунаев, заявил о поддержке Путина на президентских выборах.

Когда Прохоров выдвинулся в президенты, Иноземцев вернулся к нему. Как аналитик он не смог не сознавать бессмысленность этого проекта. Страна еще не отсмеялась над феерическими заявлениями олигарха с репутацией плейбоя (вроде того, что ему ничто не досталось просто так, и он всего достиг своим трудом) и не забыла расклеенные по крупным городам плакаты, ярко превозносившие его способности к долгосрочному планированию, — как раз накануне потери им собственной партии.

Возможно, эйфория политической борьбы затмила его разум, возможно, сыграли роль деньги Прохорова.

После его естественного провала на президентских выборах Иноземцев продолжил купание в политической активности уже самостоятельно.

Плодотворный роман с гражданским обществом

В апреле 2012 года Иноземцев «случайно увидел в Интернете объявление о проведении праймериз» на оппозиционного кандидата в мэры Омска, в котором до того, похоже, ни разу даже не был.

Идея стать кандидатом объединенной либеральной оппозиции на выборах в мэры политически значимого мегаполиса была красивой, но не учитывающей ряд весьма серьезных факторов. Прежде всего, сам Иноземцев не имел отношения к организации либеральных праймериз — и уже поэтому в силу политической культуры и добросовестности российских либералов (потом с предельной откровенностью продемонстрированной командой Навального на «выборах» Координационного Совета оппозиции) никаких шансов на победу он не имел.

Кроме того, даже на честных праймериз, проводимых в Интернете, он не имел шансов против популярных блогеров. Репутация специалиста и качество его знаний не имели здесь никакого значения, а оперативные фоторепортажи «с места события» и восторги по поводу котиков были почти равно чужды Иноземцеву.

И, главное, в случае победы специалист в области макропроцессов, заведомо не имеющий представления о городском хозяйстве, скорее всего, полностью развалил бы его, полностью и надолго дискредитировав тем самым идею оппозиционного мэра в глазах всей России.

Впрочем, до этого дело не дошло: праймериз Иноземцев с треском проиграл, после чего «на голубом глазу» (вероятно, вспомнив коммерческий опыт 90‑х) нарушил свои обязательства и пошел на выборы сам, заведомо уничтожая (и без того, правда, мизерные) шансы на победу «объединенного кандидата» от оппозиции, фотоблогера Варламова.

На вопрос о том, не считает ли он, что его действия (как и действия другого проигравшего участника праймериз, также наплевавшего на свои обязательства) «ставят под сомнение смысл проекта», Иноземцев ответил в лучшем стиле «эпохи МММ»: «Я не считаю, что смысл потерялся. По крайней мере, он людей на что–то подвиг. В Омске появилось несколько совершенно неожиданных людей. Две недели назад я вообще не собирался появляться здесь. Что в этом плохого? То, что не удалось объединиться, подчеркивает общее положение в нашей оппозиции. Видя протестное движение в Москве, точно могу сказать, что понятие «оппозиционер» для большинства этих людей настолько громкий титул, что они не желают признавать его за другими. Я, например, пока не вижу никаких оснований считать Варламова оппозиционером. Я не исследователь его деятельности, но пока не заметил за ним ни протестных акций, ни громких статей».

Таким образом, воспользовавшись деликатностью интервьюера, Иноземцев полностью проигнорировал суть дела: прямое нарушение своих обязательств, взятое им при подписании «гражданского пакта» о проведении праймериз.

При этом желающий стать мэром миллионного города открыто заявил о случайности своего выбора («две недели назад я вообще не собирался появляться здесь»), дискредитировал оппозиционную деятельность как таковую (выходит, что ее смысл заключается всего лишь в «появлении нескольких… неожиданных людей», то есть в самовыражении оппозиционеров) и переложил вину за нарушение им своих обязательств на «общее положение в …оппозиции».

В довершение всего он обвинил московских оппозиционеров в нежелании признавать этот титул задругами, — и тут же продемонстрировал свое соответствие этому обвинению, отказав победителю праймериз в праве быть оппозиционером (правда, с оговоркой на всякий случай: «я не исследователь его деятельности»).

Строго говоря, этот нелепый поток сознания свидетельствует о серьезной интеллектуальной деградации некогда выдающегося аналитика, — вызванной, по всей видимости, политической необходимостью отстаивать и продвигать откровенно убогие и обычно заведомо лживые либеральные мантры, призванные обосновывать подчинение России враждебным ей интересам глобального бизнеса.

Общая идея как Иноземцева, так и его группы поддержки, сводившаяся к тому, что, «раз на праймериз победил не тот кандидат, то это были плохие праймериз», отражала стиль 90‑х: «Демократия — это власть демократов, а не какого–то там народа». Перенесенная в десятые годы, она выглядела уже откровенно неадекватно, — и, когда Иноземцева не допустили до выборов за нарушения при оформлении собранных подписей, сочувствующих ему практически не нашлось. Правда, судя по тому, что он не сделал для себя копий передаваемых в го- ризбирком документов и даже не направил своего представителя присутствовать при их проверке, интереса к выборам мэра у него попросту не было. Возможно, смысл проекта для него заключался просто в «освоении денег», — для чего, как известно, нужно сочетание максимума шума с минимумом реальной активности.

Справедливости ради следует отметить, что победитель праймериз Варламов и вовсе не смог собрать требуемых 9,6 тыс. подписей и, по мнению наблюдателей, даже не пытался толком это сделать.

Так или иначе, политическая активность повысила известность Иноземцева, и они умело ей воспользовался, став в 2012 году членом коллегии Минрегионразвития, «открытого правительства» при правительстве Медведева во главе со специальным министром Абызовым, экспертного совета при премьере Медведеве, заведующим кафедрой факультета госуправления МГУ и председателем Высшего совета партии «Гражданская сила».

Один из основатель этой мало кому известной политической структуры демократ Рявкин с гордостью говорил в апреле 2013 года:«…говорящей головой у нас является Владислав Леонидович Иноземцев. Он будет у нас возглавлять список «Гражданской силы» на выборах в екатеринбургскую Гордуму, а я, в свою очередь, буду баллотироваться в мэры Екатеринбурга». Однако никакого продолжения эта история не получила, и Иноземцев, подобно многим оставшимся без дел более авторитетным либералам, продолжил бултыхание на ниве публицистики, рядящейся в одежды научной беспристрастности. По мере утраты надежд на подчинение России Западу и связанное с этим ухудшение отношений с ним она, как и у других либералов, искренне считающих, что солнце (по крайней мере, для нашей страны) встает именно на Западе, становилась все более антироссийской.

Существенным проектом стало для Иноземцева обоснование под видом исследования экономического потенциала Сибири «сибирского автономиз- ма», то есть, по сути, разоблачения якобы колониальной политики России в отношении Сибири. Требование предоставления последней больших прав, вплоть до призыва «дать наконец Сибири голос в принятии внешнеполитической доктрины» (чего в принципе не имеют никакие части федеративных государств) и в перспективе, насколько можно судить, полного отделения от России и успешной ликвидации последней. В этом Иноземцев был вполне солидарен с академиком РАН Пивоваровым, четырежды избиравшимся директором ключевого для всех общественных наук России ИНИОНа (и оставшимся бы в этой должности, не попади он под следствие после уничтожения его здания катастрофическим пожаром). Этот видный либерал считает необходимым для России «освободиться», чтобы стать нормальной страной, от Сибири и дальнего Востока.

Однако, несмотря на большие силы, потраченные в этом направлении (и даже выпуск совместно с бывшим губернатором Красноярского края Зубовым, проигравшим в свое время Лебедю, специальной книги «Сибирское Благословение»), проект не получил развития и постепенно заглох.

Не находя поддержки в России, Иноземцев виртуозно воспользовался увеличением спроса Запада на антироссийски настроенных либералов.

В 2012 году он на два года получил статус приглашенного исследователя в Институте изучения человека в Вене, в 2013 году — в Центре стратегических и международных исследований в Вашингтоне. Стал иностранным членом Немецкого общества внешней политики, — как раз когда оттуда были изгнаны специалисты, признававшие хотя бы возможность наличия у России собственных национальных интересов.

Мошенничество как источник либеральной морали?

О настроениях Иноземцева весьма убедительно свидетельствует его отклик на смерть в конце 2013 года: «Скончался Михаил Калашников. Конечно, талантливый человек. Безусловно, патриот. Но не оставляет мысль, что там, куда он отправился — причем безотносительно, на небо или в преисподнюю (пишет последовательный и кичащийся этим атеист — М. Д.), он встретится с душами тех, кто погиб от его изобретения. И их больше, чем жертв практически любого другого оружия в XX веке. Приятного общения, Михаил Тимофеевич…».

Никаких других слов в адрес одного из величайших оружейников России, внесшего колоссальный

вклад в дело защиты нашей Родины, у либерального экономиста, прославленного пресловутым Белковским в качестве «стража факта и кладезя фактуры», попросту не нашлось.

Это высказывание было вполне справедливо названо в сети «образцом нравственного падения современного либерала»: ведь жертв либеральных реформ и в целом либеральной политики и в России, и в мире значительно больше, чем погибших от того или иного оружия, — но они по понятным причинам не существуют для представителей либеральной тусовки.

Неприемлемость Калашникова для либералов вызвана, насколько можно судить, не тем, что он изобрел оружие (на других успешных оружейников, включая американца Максима, пулемет которого был признан в начале XX века «оружием массового уничтожения», они не обращают внимания), а тем, что он является гордостью России.

Либералы вполне разумны в своей ненависти к нашей стране и ко всему русскому. Они не могут не понимать, что армейское оружие по самой своей природе в первую очередь сберегает жизни, являясь, как и армия, прежде всего средством защиты своего народа, — но вот никакой гордости (и тем более никакой защиты) у «поганой рашки», насколько можно их понять, быть не должно. И потому всех, кем мы гордимся, для них жизненно необходимо растоптать, причем сделать это максимально публично, чтобы разрушить не только самоуважение и чувство собственного достоинства, но и психику породившего их общества.

Однако в Иноземцеве поражает не просто редкостная даже для либерального клана мерзость его морализаторства, сколько сам его факт. Для исчерпывающего понимания морали российских либеральных деятелей современности достаточно зайти на сайт Службы судебных приставов РФ и обнаружить, что Иноземцев Владислав Леонидович (зарегистрирован в Московской области) имеет колоссальные неоплаченные долги только по вступившим в силу судебным решениям. В то время, когда он оплевывал могилу Калашникова, его долги только по четырем исполнительным листам за период с 2010 по конец 2013 года составляли 141,3 млн. руб. — примерно 4,3 млн. долл. В конце августа 2015 года только по не утратившим актуальности судебным решениям (в том числе и 2015 года) они составили 159,3 млн. руб., — что в результате роста цен и девальвации принесло ему значительную выгоду.

Иноземцеву не стоит желать «приятного общения» со своими кредиторами, так как он от них, насколько можно понять, весьма эффективно скрывается, пользуясь зияющими дырами а российской практике правоприменения (весьма возможно, сознательно оставленными его либеральными коллегами). При этом он остается безусловно уважаемым членом российской и международной либеральной тусовки: насколько можно судить, наглый обман доверившихся людей, — в отличие от службы своей Родине, — является для либералов всех мастей не только не грехом, но и, напротив, делом «чести, доблести и геройства».

Насколько можно судить, взятие денег в долг без намерений их возврата стало одним из ключевых источников существования Иноземцева и финансирования им своей деятельности. Ведь далеко не все кредиторы доводят дело до суда и тем более тратят силы на заведомо бесплодное поддержание ссылок на них в актуальной базе данных судебных приставов.

«Ключевой идеолог европейского выбора России»

Именно так назвал Иноземцева Белковский в предисловии к его книге с восторженным названием «Как санкции ударят по России», — по аналогии, вероятно, с более чем наглядным уже в то время характером и последствиями аналогичного «европейского выбора» Украины.

Что ж: специфика современного либерального «европейского выбора», как видно на нынешних властях Украины, вполне соответствует принципиальному и последовательному нежеланию возвращать взятые якобы на время чужие деньги. Насколько можно судить, последовательный, циничный и публичный обман и грабеж России — в том числе и в лице ее рядовых граждан — является для либералов едва ли не важнейшим признаком подлинно «европейского выбора».

Помимо использования чужих денег в стиле незабвенного Остапа Бендера, фундаментальной позицией профессора оплота нынешних современных либералов Высшей школы экономики Иноземцева является обоснование неспособности России на самостоятельное развитие и необходимости подчинения ее любезной его сердцу (и, вероятно, кошельку) Европе. Еще в предвыборных тезисах для прохоровского тогда «Правого дела» он писал в июле 2011 года: «не стоит надеяться…, что мы сумеем осуществить технологический рывок… Россия — значимая часть европейской цивилизации. Ей нечего искать в Азии… Россия должна стать членом Европейского Союза, принять его нормы и законы… Присоединение к ЕС — залог выживания нашей страны…»Тот факт, что многочисленные попытки России упрочить и углубить сотрудничество с Евросоюзом (нацеленные в том числе и на вхождение в него в отдаленной перспективе) неуклонно наталкивались на его принципиальную враждебность, игнорирование интересов нашей страны, понимание диалога с ней как «диалога всадника с лошадью» и стремление эксплуатировать ее, а не сотрудничать с ней, для Иноземцева как бы не существует.

Для него не важно, может ли Евросоюз в принципе принять в свои члены Россию, или нет (при том, что он оказался не в состоянии согласиться даже на вступление в него Турции, едва ли не вывернувшейся наизнанку для достижения этой цели): Россия должна стремиться в него при любых обстоятельствах, вне зависимости от того, возможно это или нет. Вероятно, просто потому, что на пути в Евросоюз России неминуемо придется отказаться не просто от своих неотъемлемых интересов, но и от самой российской идентичности. В данном случае средство, — отказ России от самой себя, — по- видимому, значит для либерала Иноземцева значительно больше, чем провозглашаемая им откровенно фиктивная цель, служащая лишь морковкой для наивного ослика.

При этом Европа является для Иноземцева абсолютным идеалом. Так, свои нападки на Русскую православную церковь он обосновывает в том числе и европейским опытом (полностью игнорируя при этом, например, религиозность США): «В стремительно отворачивающейся от религиозности Европе с нравственностью не все так уж плохо, по крайней мере, статистически».

Снижение интереса к себе Иноземцев старается компенсировать повышением активности и агрессивности, порой достигая в этом заметных и, безо всякого преувеличения, пугающих нормальных людей результатов.

Так, в октябре 2014 года он, насколько можно понять, по приглашению руководства Уральского федерального университета (УрФУ), — которое, правда, затем открестилось от финансирования его поездки, — выступил в нем с лекциями, присутствовавшие на которых магистранты и бакалавры были специально освобождены от занятий для их посещения. По сообщениям СМИ, на первой лекции Иноземцев шокировал аудиторию своей убежденностью в том, что Россия может добиться развития лишь в составе Евросоюза, закупая у Запада старые технологии и перепродавая их третьим странам. На второй он убеждал аудиторию в нелегитимности крымского референдума, справедливости вопиющего неравенства «золотого миллиарда» и «остального мира», губительности евразийской интеграции и в том, что «Путин в настоящее время получает ярлык на княжение от Китая в битве с Западом».

Иноземцев заявлял, что «…европейцы искренне недоумевают, как Путин позволил себе аннексировать Крым и вторгнуться на Украину», вполне солидаризируясь таким образом с этим мнением, и призывал «каким–то образом отыгрывать ситуацию обратно. Например, пообещать снова провести референдум в Крыму и, может, даже вернуть его Украине (неминуемо растоптав тем самым итоги и второго референдума, — но что значит волеизъявление народа для сиятельного либерала? — М. Д.), …когда Украина вступит в ЕС».

Понимание Иноземцевым (как и подавляющей части российских либералов) «европейских ценностей» с блеском и полнотой выражено им в статье с характерным названием «Европейский дом России», в которой он, помимо обвинений России в агрессии, обратился к странам НАТО с, насколько можно судить, прямым призывом помочь в свержении законной российской власти. При этом он, как минимум балансируя на грани предательства Родины, старательно и подробно учит Запад, как ему лучше вести необъявленную войну против России, как эффективней нанести нам максимальный ущерб: «Целью западных санкций должно быть отделение архаичных правителей России от ее современного населения… Вместо того чтобы тратить время на попытки переговоров, Запад должен сосредоточится на разработке и пропаганде постпутинской повестки дня….Западу стоит однозначно отвергнуть любые российские претензии на право вмешиваться в дела ЕС и НАТО (под этим, насколько можно судить на основании реальных событий, понимается право России высказывать свое мнение в отношении их действий, в том числе ущемляющих ее жизненно важные интересы — М. Д.)… Потребуется «новый план Маршалла», способствующий трансформации Украины в …страну, которая сможет присоединиться к ЕС и НАТО».

Цинизм, хамство и внутренняя нечистоплотность Иноземцева были настолько велики, что не выдержал даже весьма сдержанный по отношению к своим научным коллегам академик РАН С. Ю. Глазьев, в качестве советника президента непосредственно участвовавший в долгих тщетных попытках развития экономической интеграции с Украиной. В ответе, озаглавленном «Профессор Высшей школы экономики призывает Запад избавить его от Путина», он констатировал: «Иноземцев оправдывает применение санкций против России. В этом он похож на большевиков, которые желали поражения России в мировой войне, призывая «превратить войну империалистическую в войну гражданскую» и повернуть штыки против собственного государства.

Санкции в принципе несовместимы с либеральной идеологией…

Судя по статье, в украинской катастрофе он на стороне нацистов, захвативших власть путем насильственного антиконституционного переворота… Иноземцев по сути солидаризуется с неофашистами, что, впрочем, часто случается с «либералами». В политологии есть даже понятие «либеральный фашизм»…

Странно, что Иноземцев не знает о том, что именно спецслужбы США руководят карательной операцией против жителей Донбасса, толкая украинских военных на массовые преступления и геноцид русского населения…

Нам приходится только сожалеть, что из–за таких апологетов Запада, как Иноземцев, у нас была допущена стратегическая ошибка копировать американскую систему регулирования экономики…

…Иноземцев становится смешон, когда советует «Западу …отвергнуть любые российские претензии на право вмешиваться в дела ЕС и НАТО». Ведь всем очевидно, что не Россия вмешивается в дела ЕС и НАТО, а, наоборот, НАТО вторглась во внутренние дела Украины с целью ее принуждения к неравноправной ассоциации с ЕС, а когда руководство Украины отказалось от этого предложения, американские спецслужбы организовали госпере- ворот и привели к власти марионеток, совершающих репрессии…». Однако Иноземцев не тратит время на дискуссии с теми, кого милые его сердцу европейские ставленники и «не фашисты» в Киеве искренне считают и публично провозглашают «недочеловеками», «ватой» и подлежащими сожжению заживо «колорадами».

Лишь в статье, посвященной 70-летию начала войны и опубликованной 22 июня, Иноземцев, как и положено либералу, грудью встает на защиту киевских бандеровцев от всяких обвинений в фашизме, в классическом стиле «абажуров–гозманов» обвиняя в нем Россию. Правда, для этого ему приходится ввести свои собственные критерии фашизма и бессовестно игнорировать реальность, но ведь им к этому не привыкать: «…что фашистского нашли …прокремлевские силы в …политиках, пришедших к власти на волне Майдана? Хотят ли те построить «Великую Украину» от Курска до Кракова? Нет, они мечтают влиться в ЕС и… забыть о своем …суверенитете…

Культивируется ли насилие? Не похоже: …постмайданная Украина живет довольно спокойно, если не считать районы, контролируемые «сепаратистами». Расширяется ли государство территориально? Нет… Вспоминают ли украинцы со слезами на глазах имперские времена? Отнюдь: они разрушают памятники… Лично я ничего фашистского не только в Киеве, но и, например, во Львове не вижу. В отличие от Москвы».

Таким образом, для Иноземцева фашизм — это не только склонность к насилию (в котором он винит, насколько можно судить, жителей мирных городов и сел Донецкой и Луганской областей, а не тех, кто истребляет их, желая вернуть себе территорию без людей) и расширению территории, но

[ззз]и уважение к своей истории и суверенитету. И, как и положено либералу, он видит фашизм исключительно в Москве.

Иноземцев без устали несет России свет либеральной истины и настойчиво объясняет Западу, как нанести нашей Родине наибольший ущерб.

Оккупационный либеральный консенсус

Летом 2015 года в немецкой Neue Rheinische Zeitung Иноземцев в качестве уже не иностранного члена, а просто сотрудника Немецкого общества внешней политики четко сформулировал необходимые, по его мнению, для окончательной «победы над Москвой» действия Запада.

В 1941 году не получилось, — но теперь надо просто слушать Иноземцева, и все будет в порядке. Либеральное руководство Высшей школы экономики, судя по отсутствию реакции, вполне разделяет позицию своего профессора.

Профессор «вши» (или «вышки», как ее еще называют) учит наивных европейцев: Европа должна действовать «с позиции силы», так как «обладает большим количеством рычагов влияния на Россию, чем Россия — на Европу». Как считает «ключевой идеолог европейского выбора России», Евросоюзу необходимо вывести свои инвестиции из России, запретить россиянам иметь бизнес и недвижимость в Европе, а также официально объявлять «агентами агрессора» любые европейские организации, получающие финансирование от Кремля.

Цель, к которой, по мнению Иноземцева, должны стремиться европейцы, заключается в том, чтобы ввергнуть Россию в экономическую катастрофу и при ее помощи «вынудить российскую элиту свергнуть …Путина».

При этом в рамках обеспечения европейских ценностей диалога и взаимопонимания российский либерал требует «уделять больше внимания» тем на Западе, кто все еще смеет «понимать Путина». Надо учесть, что в современной Германии, например, «понимающий Путина» является примерно таким же политическим ярлыком, как в России «власовец», и, более того, (в отличие от нашей страны) заклейменные таким образом люди лишаются возможности публично выражать свою точку зрения, а порой даже и заниматься бизнесом. В этой ситуации призыв «уделять им» еще «больше внимания» трудно отделить от призыва к политическим репрессиям.

Впрочем, общее восхищение российских либералов Пиночетом, украинскими неофашистами и в целом насилием (разумеется, при непременном условии, что оно направлено против России и русских) делает эту позицию Иноземцева вполне естественной.

При этом его отношение к своей Родине носит предельно четкий, недвусмысленный и, опять–таки, естественный для либерала характер: «…Россия играет в мировой политике точно такую же роль, как и Германия с 1870 по 1945 годы. Поэтому ее необходимо сдерживать любой ценой… Россия сможет стать нормальной страной только тогда, когда ее законы будут установлены извне».

По сути, это призыв к Западу оккупировать Россию, — и, судя по полному отсутствию реакции на него в либеральной тусовке (включая руководство Высшей школы экономики, профессором которойявляется Иноземцев), он отражает устойчивый консенсус, объединяющий российских либералов значительно сильнее, чем набившая оскомину трепотня о «правах человека» и «рыночной свободе».

Оккупационный консенсус
Мастер интеллектуальных манипуляций

Как бывший ученый, Иноземцев использует довольно эффективную технологию пропаганды, заключающуюся в ярком раскрытии и бичевании реальных проблем и пороков социально- экономической жизни России, вызванных прежде всего либеральной политикой, подчиняющей интересы нашего общества враждебным им интересам глобального бизнеса.

Когда же внимание читателя таким образом привлечено, а доверие завоевано, Иноземцев совершает феерическую подмену понятий, протаскивая в качестве панацеи еще более либеральные рецепты, на деле ведущие лишь к качественному углублению общественных проблем.

Достаточно указать, что он призывал обеспечить модернизацию инфраструктуры (заведомо непосильную частному бизнесу, так как результат инвестиций достается всем, и для их окупаемости плата за пользование должна стать запретительной) при помощи ее приватизации. Мол, нужно отменить само понятие стратегических отраслей (приватизация которых контролируется государством), «нужно дать возможность владения аэропортовыми комплексами, нужны частные газо– и нефтепроводы, частные дороги…»

Наученный горьким опытом (одна из его статей была официально признана экстремистской, а публичные антироссийские выступления вызвали ряд скандалов), Иноземцев стал аккуратнее и в последнее время начал «упаковывать» свои инструкции Западу, как ему правильно уничтожать Россию, в форму аналитических размышлений о ее возможностях. В частности, одна из его статей выдвигает тезис о том, что нынешнюю Россию невозможно разрушить, — а затем под прикрытием последовательного анализа поддерживающих единство страны факторов дает Западу, по сути дела, прямую инструкцию по тому, как с максимальной эффективностью разрушать нашу территориальную целостность.

* * *

Важной особенностью Иноземцева, о которой равно говорят многие его собеседники разных лет, является своего рода «социальный аутизм»: неспособность, а, быть может, и простое нежелание слышать собеседника.

Насколько можно понять, Иноземцев живет в диалоге не с прекрасным, яростным и разнообразным миром, а с «собой, великолепным». Это позволяло ему концентрировать все силы на достижении интересных результатов в науке, но обрекало на нелепые проекты и поразительную наивность в бизнесе и тем более в политике. (Достаточно указать, что он, справедливо рассматривая В. В. Путина и пришедших вместе с ним людей как «одну команду», искренне считает путинское лидерство в ней «большой исторической случайностью», — при том, что, насколько можно судить, хорошо знает многих ее ключевых членов.)

Именно своего рода «социальный аутизм» сделал Иноземцева, несмотря на его поблекший нынепод паутиной либерального бреда, но некогда блистательный интеллект, вечным опоздавшим.

В самом деле: он вошел в редакцию «Коммуниста», как раз когда это перестало что бы то ни было значить, а журнал цревратился в «Свободную мысль». Попытался стать интеллектуальной обслугой Руцкого, — как раз когда его звезда стала клониться к закату, и он начал необратимо терять влияние. Поучаствовал в создании банка, — когда ключевые позиции были уже заняты, и банк был обречен остаться середнячком. Добился научных результатов, — когда это перестало интересовать общество. Поддержал Медведева и пробился в круг ориентирующихся на него функционеров, — как раз когда тот вернул власть Путину. Пришел к Прохорову — как раз накануне его ухода с политической сцены. Начал обливать грязью Россию и призывать ее вернуть Крым — как раз когда Запад с трудом, но смирился с воссоединением с ним.

Однако его перспективы отнюдь не плохи. С одной стороны, Запад будет постоянно нуждаться в либеральных интеллектуалах, истово ненавидящих Россию просто за то, что она существует, а они не смогли потешить в ней свое эго так, как им хотелось. С другой, в самой России будет оставаться по–прежнему много наивных людей, которые продолжат одалживать видному идеологу ее «европейского выбора» деньги, достаточные для его комфортного существования, и, даже будучи обмануты, останутся в рамках лишающего их каких бы то ни было реальных прав правового поля.

ЧАСТЬ II
«Эффективные менеджеры»

АЛЕКСАШЕНКО
Лучший из либералов

Далеко не все заметили, что со времен Вольтера смысл термина «либерализм» успел измениться. Это давно уже не стремление человека к свободе и ответственности: суть современного либерализма, более четверти века назад отлитая в догмы Вашингтонского консенсуса, в том, что любое государство должно служить не своему народу, а глобальному бизнесу.

Именно противоестественность этого требования лишила возможности развития целые континенты и завела мир в тупик чудовищного глобального кризиса. Вашингтонский консенсус дискредитировал себя, на него давно уже стыдно ссылаться всерьез даже на Западе, — но его положения по–прежнему навязывают слабым странам, чтобы они оставались ресурсом, кормом для глобального бизнеса и гарантированно не могли создать ему конкуренцию.

Социально–экономическая политика России на протяжении всех 28 лет национального предательства (за исключением 8,5 месяцев правительства Е. М. Примакова — Ю. Д. Маслюкова) полностью определяется либералами.

Для понимания современного российского либерализма познакомимся с лучшим его представителем — Сергеем Алексашенко. Искренний профессионал, не менявший взглядов и прямо высказывавший их, работал в критические для нашей страны годы на ключевых позициях в Минфине и Банке России. Затем — успешный инвестиционный банкир и топ–менеджер. Сегодня — один из ключевых либеральных экспертов. Тонко понимая коррупцию, выступает ее непримиримым и последовательным критиком. Из современных либеральных экономистов единственный сочетает опыт практического государственного и коммерческого управления с активным участием в политике. Он был заметен в «белоленточных протестах» даже на фоне Немцова, Яшина, Навального и В. Рыжкова.

И при этой уникальности Алексашенко — замечательный полемист. Осознав сделанную ошибку, он не включает свой дар «на полную катушку» для запутывания всех и вся, а признает, извиняется и исправляет.

Это второй человек в моей жизни, который не меняет своего поведения по отношению к людям в зависимости от их и своего служебного положения. Будь Вы бомжом или премьером, — Алексашенко, будь он первым зампредом Центробанка или лишейным перспектив комментатором, будет вести себя с Вами абсолютно одинаково.

Он живет сам и относится к другим «по гамбургскому счету», — вот только счет этот у него либеральный.

Наверстывая опоздание на старте

Алексашенко родился в конце 1959 года в подмосковном Ликино — Дулево, на родине его мамы. В школу — поздно, почти в 9 лет — пошел в подмосковном же Жуковском, где работали его родители, авиаинженеры. Окончив ее, в силу возраста был призван в армию; поступил на экономический факультет МГУ после рабфака — подготовительного отделения для молодежи, имеющей жизненный опыт, но недостаток знаний. В результате стал студентом тогда, когда его сверстники уже получили дипломы; некоторые однокурсники, такие, как дочь Ясина, были моложе его на пять лет. По собственным словам, «жил в Жуковском 25 лет, пока не женился».

Окончив университет, получил крайне удачное распределение — в Центральный экономикоматематический институт АН СССР (ЦЭМИ), в то время — один из центров экономической мысли. Научным руководителем его стал Ясин, тогда заведовавший в ЦЭМИ лабораторией, и после блестящей защиты Алексашенко в январе 1990 года стал ведущим специалистом (несмотря на пышное название, это начальная должность) Комиссии по экономической реформе Совета министров СССР.

Помнится ряд их совместных статей, посвященных снижению дефицита бюджета как едвали не панацее от болезней экономики. Нащупав квинтэссенцию либеральной мысли, Алексашенко остался верен ей на протяжении всей жизни.

Летом 1990 года Алексашенко вместе с Ясиным под руководством Явлинского участвовал в доработке и пропаганде безумной даже по тогдашним меркам программы «500 дней» (основанной на разработанной директором кирпичного завода, «прорабом перестройки» Бочаровым программе «400 дней»), а также в погромной, в стиле 1937 года критике тех, кто смел видеть в этом изделии либеральных экономистов многочисленные внутренние противоречия и просто несуразицы.

В апреле 1991 года Ясин взял Алексашенко с собой в Научно–промышленный союз, который после провала ГКЧП стал Российским союзом промышленников и предпринимателей (РСПП). После обучения в Финляндии Алексашенко в марте 1993 года стал по рекомендации Ясина заместителем только что назначенного Министром финансов России 35-летнего Бориса Федорова, который был лишь на год его старше. Тот ценил Алексашенко высоко и поручил ему организовать практически отсутствовавшее тогда бюджетное планирование, а также заниматься макроэкономикой и переговорами с МВФ.

По сути, Алексашенко выполнял функции первого заместителя, — и это позволило ему после ухода Федорова в январе 1994 продержаться в Минфине еще более года.

На вершине: пьянящая непогрешимость

Алексашенко не терпел глупости и жестко, на грани (а порой, как тогда казалось, и за гранью) хамства критиковал коррупцию и просто неэффективность правительства. Его не утруждающая себя даже минимумом вежливости категоричность переносилась тем труднее, что всегда была аргументированной и четко обосновывалась. Алексашенко производил впечатление едва ли не единственного либерала среднего уровня, который не цитировал разного рода авторитетные мнения, а имел свою позицию (причем почти по любому поводу) и мог ее обосновать, проявляя наряду с ярким интеллектом и ехидством твердость и смелость.

Это переносилось большинством чиновников с трудом. Когда много позже, в начале 1998 года «Независимая газета» писала, что «…служебная агрессивность… Алексашенко снискала ему… славу «отморозка»… Его личные психофизические качества (повышенная эмоциональность, резкость, иногда даже прямолинейность) противоречат качествам квалифицированного лоббиста», — это воспринималось скорее как комплиментарное приукрашивание действительного образа, чем как критика.

А тогда, в Минфине, не допущенный к распределению бюджетных денег, он, помнится, решил проблему путем выпуска и организации оборота собственных квазиденег — «казначейских обязательств» (КО), которые стали первым государственным денежным суррогатом.

В конце 1993 и 1994 году Алексашенко вместе с другими либералами участвовал в организации резкого ужесточения финансовой политики путем прекращения кредитования бюджета Центральным банком. Выполнение этого стандартного требования МВФ без учета состояния экономики, в 1993 году почти оправившейся от шока либерализации цен, вновь резко ускорило спад, разорило множество предприятий, сильно снизило уровень жизни.

Едва ли не единственными защищенными статьями бюджета при Алексашенко были погашение и обслуживание государственного долга, то есть по обеспечению сверхдоходов международных и российских финансовых спекулянтов всех мастей. Все остальные статьи расходов: оборона, экономика, наука, социальная сфера, — урезались беспощадно и с чудовищными последствиями.

В результате либеральной политики собираемость налогов упала с 85–87 до 33 %, ВВП рухнул на 45 %, промышленное производство — вдвое, обрабатывающие производства — более чем втрое, инвестиции — вчетверо, началось стремительное вымирание населения, поставленного в невыносимые, нечеловеческие условия существования.

Удержавшись во власти после «черного вторника» в октябре 1994 года, когда рубль рухнул за день на 38 %, Алексашенко был выдавлен со своей должности в марте 1995 года, после чего был взят Ясиным директором Экспертного института РСПП. В апреле 1995 года стал президентом Ассоциации российских валютных бирж, в октябре вошел в Научный совет возглавлявшегося им Экспертного института РСПП.

Однако уже в декабре 1995 года Ясин, пользовавшийся огромным влиянием на ставшего председателем Центробанка бывшего Министра финансов

Дубинина, способствовал назначению Алексашенко его первым замом. Дубинин заведовал на экономическом факультете МГУ престижной кафедрой международных финансов и преподавал Алексашенко; стал Министром в результате коррупционного скандала вокруг своего предшественника Панскова и был уволен после «черного вторника», но в силу дефицита реформаторских кадров удержался на плаву и сменил Геращенко.

Вероятно, также с подачи Ясина «простым» зампредом Центробанка (но зато занимавшимся «горячими» вопросами, в том числе организацией денежных зачетов и взаимодействием с олигархическими банками) стал тогдашний муж дочери Ясина Денис Киселев, а сама она возглавила департамент по связям с общественностью.

Как руководитель Дубинин был откровенно слаб, и Алексашенко оценивался многими как фактический руководитель Центробанка. Как сказал в минуту откровенности один из топ–менеджеров, «у Дубинина потребность быть под каблуком: дома — ужены, на работе — у Алексашенко».

Принципиально важно, что он не ограничивался руководством Центральным банком, активно участвуя в разработке всего комплекса либеральных реформ, методично и последовательно уничтожавших Россию. Так, помнится, в 1997 году он изо всех сил продвигал идею ускоренного банкротства предприятий, открывшего широчайший простор действиям рейдеров всех мастей. Отмена этой разрушительной процедуры, ставшей одной из первых мер правительства Е. М. Примакова — Ю. Д. Маслюкова, весьма существенно способствовала нормализации российской экономики. Среди направлений деятельности Алексашенко было и формирование рынка государственных краткосрочных облигаций (ГКО), на первом этапе своего создания использовавшихся лишь на внешних рынках (в том числе и для вывода процентов, выплачиваемых по ним, в росзагранбанки и другим привилегированным участникам внешнеэкономической деятельности). При этом он, как и другие либеральные реформаторы, без тени стеснения играл на рынке госбумаг, — по–видимому, используя при этом исчерпывающую инсайдерскую информацию, которой он вряд ли мог не обладать по долгу службы. Скрываться ему при этом было не нужно: благодаря усилиям заинтересованного в собственном спекулятивном обогащении либерального клана, инсайдерская торговля стала считаться в России преступлением лишь в 2009 году.

«Либеральный погром» экономики привел к сокращению в реальном выражении расходов государства на развитие страны, по оценкам, в 7–10 раз; прежде всего средства шли на обогащение либеральных реформаторов, олигархов, международных и обычных спекулянтов.

Расходы консолидированного бюджета упали с 55–60 до 22–23 % ВВП, причем до трети расходов федерального бюджета шли на выплаты паразитировавшим на государственных долгах спекулянтам. Процентные ставки в пирамиде ГКО-ОФЗ порой превышали 200 % годовых, — и Алексашенко сыграл в выстраивании и функционировании этой пирамиды одну из важнейших ролей.

Он последовательно выступал за поддержание завышенного курса рубля, который позволял привлекать в пирамиду долгов не только российских, но и международных спекулянтов.

Алексашенко открыто гордился своими переговорами с МВФ, в ходе которых представители последнего практически осуществляли внешнее управление экономикой и социальной сферой нашей страны.

Одним из результатов этой политики, всемерно поддерживаемой и частично формируемой либералами, стал чудовищный денежный голод. Монетизация российской экономики рухнула с 97–100 % ВВП в начале 90‑х до 13 % в преддефолтный период 1998 года, долларовая денежная масса превысила объем рублей на руках у населения, более двух третей (по оценкам, до 85 %) расчетов осуществлялось за счет бартера, взаимозачетов, векселей и разнообразных денежных суррогатов.

Существенно, что весной и летом 1998 года, когда неизбежность обрушения «финансовой пирамиды» построенной на рынке ГКО, была уже очевидна, государство не могло заморозить этот рынок в том числе и по политическим мотивам: слишком много слишком влиятельных чиновников вело на этом рынке беспроигрышную игру.

По официальной справке о доходах Алексашенко за 1997 год, представленный в Госналогслужбу Центробанком, за 1997 год он только официально получил 685,4 млн. руб., то есть более 160 тыс. долл., что было в тогдашней разоренной либеральной политикой России (и при тогдашней покупательной способности доллара) чудовищными, непредставимыми деньгами. Как писал убитый через несколько лет после этого публицист Юрий Щекочихин, доходы руководителей Центробанка во времена Алексашенко были больше, чем у президента США.

Наш герой был, похоже, если и не самым высокопоставленным, то самым влиятельным среди обогащавшихся на рынке ГКО чиновников. Даже видный российский либерал Илларионов, член еще команды Гайдара образца 1991 года, назвал политику Алексашенко одной из причин катастрофы 1998 года.

После дефолта, в принятии решения о котором он принимал непосредственное участие, Алексашенко, в отличие от членов правительства Кириенко, не подал в отставку, а дождался назначения председателем Центробанка профессионала и патриота Геращенко, абсолютно не приемлемого для него с идеологической точки зрения. Алексашенко ушел в аналитику: недолго поработав в Экспертном институте РСПП, в январе 1999 года создал при ясинской Высшей школе экономики «Центр развития».

Конвертация административного прошлого: гоп–менеджер

Не будучи востребованным в госуправлении после прихода к власти нового поколения — уже не «ясинских», а «питерских» либералов — Алексашенко стал осваивать новую для себя, коммерческую стезю, став заместителем гендиректора («управляющим директором») потанинского холдинга «Интеррос» по стратегическому планированию. Однако, по некоторым сообщениям, его достижения на этом посту за довольно длительный период — с октября 2000 по 30 июня 2004 года — ограничились срывом нескольких важных сделок из–за высоких амбиций, что испортило отношения с акционерами.

Весьма громким оказался скандал, связанный с блокированием ФСБ попытки «Интерроса» погасить долг ОАО «Пермский моторный завод» перед Пенсионным фондом не деньгами, а 37 % акций ОАО «Пермские моторы». А чтобы повысить стоимость этого пакета акций (так как все активы «Пермских моторов» стоили вчетверо меньше погашаемого долга), «Пермским моторам» предполагалось передать весьма ценные активы: 51 % акций НПО «Искра» и исключительные права на «результаты интеллектуальной деятельности» «Пермского моторного завода», то есть на его двигатели, приносившие, по оценкам, миллионы долларов в год.

Эта сделка, одобренная Российским авиационно- космическим агентством и тогдашним вице- премьером Клебановым, могла привести к потере государством значимых активов. Ведь Пенсионному фонду нужны деньги, а не имущество, — и он, скорее всего, продал бы их и, вероятно, дешевле реальной стоимости. Не исключено, что тому самому «Интерросу», который продвигал эту сделку и заместителем гендиректора которого был Алексашенко. «Коммерсант» назвал сорванную ФСБ операцию «залоговым аукционом наоборот».

Руководство стратегическим планированием «Интерроса» способствовало глубокой интеграции Алексашенко в структуры бизнес–империи Потанина: с февраля 2001 по июнь 2003 он был членом совета директоров «Норникеля», с марта 2002 по июнь 2004 — «РУСИА Петролеум», с июня 2002 по январь 2004 года — «Росбанка». С июня 2002 по июнь 2004 года Алексашенко возглавлял советы директоров ОАО «Силовые машины» и девелоперской компании «Открытые инвестиции», с сентября 2003 по июнь 2004 — ЗАО «Новая городская инфраструктура».

Понятно, что с уходом из «Интерроса» все эти позиции были потеряны одним махом.

В 2004 году Алексашенко возглавил инвесткомпанию «Антанта–капитал», нацеленную на рискованный, но при этом высокодоходный бизнес: спекуляции с низколиквидными акциями «второго эшелона». Это было теоретически правильной идей, но в неудачное время, — в то время происходили либерализация рынка акций «Газпрома» и реформа электроэнергетики, предоставлявшие инвестору практически гарантированные возможности получения высоких доходов.

Вероятно, поэтому через два года Алексашенко расстался с бенефициаром «Антанта–капитал» скандально известным «франко–израильским» бизнесменом Гайдамаком и в апреле 2006 года возгла- вилмосковское представительство «МеррилЛинч», входящего в пятерку инвестиционных банков США. После открытия им в России дочернего банка «Меррил Линч Россия» стал его президентом. Интересно, что и этот инвестиционный бизнес он тихо покинул (по его словам, в связи с изменением стратегии банка) тоже через два года, в апреле 2008, — и больше его в эту сферу уже не приглашали.

«Свадебный член совета директоров»?

В октябре 2008 года, в разгар кризиса Алексашенко был выдвинут А. Е. Лебедевым в совет директоров «Аэрофлота» (затем либеральный олигарх введет туда Навального, а потом выдвинет вместо него годовалого младенца — своего сына), где воз–главил комитет по стратегии, и был его членом по 2013 год.

Вероятно, кризис 2008 года развеял надежды Алексашенко вернуться в большой бизнес, и он вернулся в аналитику, став директором Центра макроэкономических исследований ясинской Высшей школы экономики (в просторечии «вшэ» или «вши»), — одного из форпостов воинствующего либерализма в России. В качестве «директора по макроэкономическим исследованиям» проработал там до сентября 2014 года.

В сентябре 2009 года стал членом научного совета Московского центра Карнеги, эффективно и последовательно проводившего американскую точку зрения в российское аналитическое и информационное сообщество.

Но в аналитике кипучей энергии Алексашенко было тесно, и вместе с председателем Московской Хельсинкской группы Алексеевой и бывшей судьей Конституционного суда Морщаковой он создал Независимый совет по правам человека, — правда, так ничем внятным и не запомнившийся.

В 2010 году стал членом Совета директоров ОАО «Объединенная авиастроительная корпорация» (ОАК), в которой проработал год. Это было не простое время: в феврале 2011 года тогдашний президент Медведев уволил главу компании Федорова. ОАК предстояло выполнять гособоронзаказ и обеспечивать потребность гражданских авиакомпаний. Ни с той, ни с другой задачей ОАК во время пребывания эффективного менеджера Алексашенко в совете директоров не справлялась.

В гражданской авиации разрекламированный самолет Sukhoi Superjet 100 оказался почти на три тонны тяжелее, чем планировалось. И, однако, не — [3511 смотря на готовность гражданских авиаперевозчиков закупать отечественную технику, ОАК не мог обеспечить должного объема производства.

В военном авиастроении оказалось еще хуже. В сентябре 2011 года Министр обороны Сердюков, ставший притчей во языцех, официально признал невозможность выполнить поручение В. В. Путина, возглавлявшего тогда правительство, о закупке 24 корабельных истребителей МиГ‑29К и 65 учебнотренировочных Як‑130 на 3 млрд. долл. Причина проста: не удалось договориться с ОАК.

Член совета директоров ОАК Алексашенко, активно комментировавший самый широкий круг вопросов, в том числе и не связанных с его работой, здесь вдруг проявил завидную сдержанность: следов ни разоблачительных заявлений, ни протестов, ни просто выражения позиции по этим проблемам найти не удалось. Возможно, подрыв российского гражданского авиастроения и разрушение обороноспособности просто соответствовали его «представлению о прекрасном» — либеральным ценностям, заключающимся в обслуживании внешних по отношению к России интересов?

В июле 2011 он сменил на посту председателя совета директоров «Объединенной зерновой компании» бывшего Министра сельского хозяйства Елену Скрынник (вскоре ставшую фигуранткой громкого коррупционного скандала), но вновь удержался на должности лишь один год. Похоже, он был приглашен лишь для проведения приватизации, о сомнительности которой свидетельствует разгоревшийся вокруг нее скандал: к тендеру на продажу 50 % минус 1 акции не был допущен агрохолдинг «Кубань», входящий в «Базэл» Дерипаски. В связи с этим высказывались предположения, что он мог пред- дожить более высокую сумму, чем победитель — непрофильная группа «Сумма», подконтрольная бизнесмену 3. Магомедову, имевшему, насколько можно судить, тесные неформальные связи с правительственными либералами (в первую очередь с вице–премьером Дворковичем).

В начале 2012 года совет директоров «Аэрофлота» обсуждал подозрения, возникшие в отношении коммерческого директора компании Калмыкова. Ему ставилось в вину лоббирование интересов компаний, аффилированных с его близкими родственниками, — вплоть до необоснованного предоставления преференций, приведшего к банкротству крупных туроператоров, внезапно лишенных возможности сотрудничать с «Аэрофлотом». Алексашенко вместе с Навальным как членам комитета по аудиту было поручено провести внутреннюю проверку, — и два ярых борца с коррупцией не нашли никаких нарушений.

Однако затем Калмыков лишился своей должности, а Следственный комитет возбудил в его отношении уголовное дело. Характерно, что Алексашенко последовательно и публично отстаивал правоту Калмыкова, — и, возможно, это стало одной из причин того, что летом 2013 года он перестал быть членом совета директоров «Аэрофлота».

Из–за общей невостребованности в конце октября Алексашенко уехал в США, — как он сообщил, на стажировку в Джорджтаунский университет в Вашингтоне, «поработать над парой исследовательских проектов». «Это не контракт, денег мне не платят», — подчеркнул он. Однако тогдашний сопредседатель партии РПР-ПАРНАС осведомленный и обычно точный в деталях Владимир Рыжков расставил акценты по–другому, сказав, что «его пригласили».

По первоначальным заявлениям, Алексашенко намеревался вернуться в Россию в мае 2014 года, но полная поддержка позиции Запада и категорическое неприятие позиции народа и государства России в украинском кризисе сделало это невозможным для него.

2 марта 2014 года он написал в своем «живом журнале»: «Когда я прочитал, что «каждый четвертый респондент (25 %) считает, что в Украине произошел государственный переворот и силовой захват власти. 29 % …отмечают разгул анархии и бандитизма, а 27 % …называют нынешние события началом гражданской войны», я понял, что российская власть …воспитала поколение манкуртов… Господи! Как же мне стыдно быть гражданином этой страны….»

Вероятно, когда Алексашенко ознакомился с неприятием российскими гражданами сожжения заживо людей в Одессе, массовых убийств женщин и детей на Донбассе, оголтелой русофобии как основы политики нового украинского государства и прочих проявлений украинского фашизма, он испытал еще большее неприятие России и отвращение к ее народу.

Но ненависть к своей Родине, к своему народу — нормальная черта для либералов, служащих интересам глобального бизнеса.

Мы видим, что основная их масса благоденствует и в сегодняшней России, не только не имея никаких проблем с трудоустройством и самореализацией, но и попросту не имея никаких проблем, — кроме, разумеется, «86 % населения», как было искренне написано на одном из либеральных плакатов. Конечно, Алексашенко мог просто соскучиться по детям: как он сам пишет, его старший сын работает оператором в Голливуде, а средний учится в университете в США (младший еще совсем мал). Но в его заявлениях этой темы нет вообще, — а он человек искренний.

Что же лишило Алексашенко возможности «найти себя» в нынешней либеральной тусовке, в России Медведева, Шувалова, Дворковича, Навального, Яшина и Касьянова?

Непогрешимый гуру?

Похоже, Алексашенко выкинуло из нынешнего либерального клана сочетание убежденности в своей непогрешимости (порой напоминающее манию административно–интеллектуального величия) с принципиальностью, искренностью и категоричностью.

Конечно, он не мог не задыхаться в современной сгнивающей заживо либеральной тусовке, представители которой ради денег и власти готовы творить и говорить в прямом смысле слова все, что угодно. А, с другой стороны, эта тусовка не приемлет никакой верности каким бы то ни было принципам (особенно провозглашаемым ею самой): даже молчаливая, такая верность выглядит прямым оскорблением и обвинением сегодняшних либералов, — а Алексашенко молчаливым бывает не часто.

Однако, помимо этого, безусловно, сыграла свою роль и его некоторая неадекватность, проявляющаяся в странном преувеличении его действительно большой роли в истории нашей страны и нелепо для взрослого рационалистичного человека трепетном отношении к собственной персоне.

Чего стоит его заявление в анкете на snob.ru: мол, это–де именно он «впервые использовал слово «налог» в советском экономическом журнале в 1989 году».

Конечно, для Лесь Рябцевых с «Эха Москвы», чистосердечно полагающих, что население России составляет 8 млн. чел., сойдет и не такое, — но у Алексашенко (да и у snob.ru) чуть другая целевая аудитория.

В которой точно есть люди, еще просто помнящие, что при советской власти налоги были (хотя бы подоходные и «на бездетность»), и что они обсуждались в том числе и в экономических журналах. А многие помнят даже про почти ветхозаветную «замену продразверстки продналогом», который тоже был «налогом», пусть даже и «продовольственным», и о котором тоже писалось в «советских экономических журналах».

В той же анкете, рассказывая о своих удачных, по его мнению, проектах, Алексашенко назвал компанию «Открытые инвестиции» (учрежденную «Интерросом» в 2002 году) «первой девелоперской компанией в России».

На кого, на что рассчитано подобное заявление, понять трудно; может быть, Алексашенко вкладывает в смысл слова «девелопер» какой–то свой таинственный смысл, носителей которого действительно не было в нашей стране до 2002 года? — но тогда это надо было объяснить прямо.

И тут же, описывая свою неспособность к бизнесу, Алексашенко чистосердечно заявляет: «просчитать что–либо в российских условиях невозможно». Понятно, что плохой деловой климат в значительной степени вызван деятельностью самих либералов и в том числе лично Алексашенко (перед дефолтом, напомню, настойчиво продвигавшего схему упрощенного банкротства); понятно, что огромное число успешных бизнесменов прекрасно «просчитывает» свой бизнес и в этих условиях, — но здесь потрясает само течение мысли.

Заслуженный человек, бывший высокопоставленный чиновник в государственной и корпоративной сфере, многими уважаемый аналитик и комментатор спокойно, с достоинством и легкой са- моиронией признает, что у него нет способностей к предпринимательству: это нормально, никто не может быть гением во всем, а его таланты общеизвестны и в его кругу общепризнанны. Но, признав это, он не может удержаться на уровне только что продемонстрированного им понимания и тут же соскальзывает с него в совершенно детскую и самовлюбленную беспомощность: мол, раз у меня не получилось «просчитать что–либо», — значит, это вообще «невозможно», ни для кого и никогда.

Такой подход к собственной персоне вынудил Алексашенко броситься защищать свою репутацию в судах, — вероятно, когда он счет забывшимися свои финансовые спекуляции на посту первого зампреда Центробанка, которые, насколько можно судить, во многом приблизили и усугубили дефолт.

И сначала ему действительно улыбнулась удача: в феврале 2009 года вместе со своим бывшим патроном Дубининым он выиграл суд у бывшего помощника президента либерала Илларионова и журнала «Континент», оспорив следующее заявление: «Деятельностью Дубинина и его друзей заинтересовалась прокуратура. Выяснилось, что некоторые сотрудники Центрального банка, включая Дубининаи Алексашенко, активно участвовали в покупках ГКО и валютных операциях на Чикагской бирже».

Вероятно, Алексашенко с Дубининым «прицепились» к фразе о валютных операциях на Чикагской бирже, так как все остальное представляется самоочевидным и общеизвестным фактом. Хотя нельзя не отметить, что Илларионов, теснейшим образом связанный с США, возможно, был в этом вопросе и прав.

Победа Алексашенко и Дубинина была издевательски символической: сочтя их правыми, суд оценил их репутацию лишь в 10 тыс. руб. — при запрошенных ими 10 млн.

А в 2013 году Алексашенко проиграл суд тому же Илларионову и «Комсомольской правде». Он оценил в 1,1 млн. руб. его фразу «совершенно ненормально, когда на рынке ГКО играли Гайдар, Алексашенко, Кох и другие инсайдеры — лица, работавшие непосредственно во власти и с властью», но суд, похоже, просто не понял, чем же недоволен в этой констатации факта высокопоставленный инсайдер.

Таким же пшиком закончился его иск на ту же сумму, предъявленный экономисту Кричевскому и той же «Комсомольской правде» за статью «Крест vs трусы». Алексашенко счел оскорбительной для себя констатацию того общеизвестного факта, что он занимался «игрой в ГКО» в 1995–1998 годах и что прокурорская проверка выявила его валютные и рублевые счета, на которые поступали средства от торговли ГКО.

А затем наступил удар: суд обязал Алексашенко возместить ответчикам по его иску судебные издержки в размере 70 тыс. руб.

И на этом, насколько можно судить, сутяжничество видного либерала закончилось: как отрезало.

«Деньги имеют значение», — как сказал чуть по другому поводу икона либерального монетаризма Милтон Фридман.

Однако, к сожалению, адекватности у Алексашенко прибавилось лишь в отношении его попыток переписать историю. Это становится ясным даже из самого беглого просмотра того, что предлагает России этот — без всяких кавычек — лучший либерал.

«Кто старое помянет, тому глаз вон»?

Неутомимо обличая коррупцию, Алексашенко твердо считает недопустимым наказывать за коррупционные преступления прошлого: «Не вина чиновников, что начальство десять лет им позволяло и их поощряло жить не по закону». Эта оригинальная позиция, вероятно, связана с общеизвестными и приведенными выше фактами биографии самого Алексашенко.

Он с гордостью пишет, что никто и никогда не предъявлял ему, первому зампреду Центробанка, обвинений в инсайдерской торговле, — тактично умалчивая, что стараниями заинтересованных в личном обогащении либералов она просто не считалась в то время в нашей стране преступлением. Не было в 1998 году и понятия «конфликт интересов»: реформаторы по понятным причинам делали все, чтобы эти термины даже не появлялись в нормативных документах.

О том же, какую роль в обрушении страны в дефолт сыграла личная заинтересованность ключевых реформаторов в продолжении спекуляций с, по сути дела, государственными деньгами, читатель легко может подумать сам.

Главное же в антикоррупционной позиции бывшего зампреда Центробанка — в отделении несчастных «чиновников», которые всего лишь пользуются возможностями, предоставляемыми им неведомым «начальством», и потому не должны преследоваться за предосудительные поступки, от самого этого «начальства», концентрирующегося в невидимых горних высях и эмпиреях политики.

При этом сам Алексашенко, занимавший одну из высших должностей в хозяйственной чиновничьей иерархии, похоже, относит себя отнюдь не к определяющему «правила игры» «начальству», а к беспомощным и вынужденным подчиняться им рядовым «чиновникам».

Человек с такой историей и взглядами может, конечно, считать себя лидером экономической мысли, — но присоединяться к нему в этом после его «достижений» странно.

Практика: ВТО и дефицит бюджета как символ веры

Если надо, Алексашенко может вспомнить и о людях: «от вступления в ВТО выиграют российские потребители, потому что вступление в эту организацию означает снижение таможенных пошлин, означает увеличение конкуренции на российском рынке, а все это должно приводить к снижению цен и повышению качества товаров». Это один в один заявления начала 90‑х о том, что дешевый импорт поможет российским потребителям. Все помнят, что было потом: дешевый импорт убил российскую промышленность, лишил потребителей денег, и ку–пить даже самый дешевый импорт стало просто не на что.

Но глобальному бизнесу выгодно затаскивание России в ВТО на кабальных условиях — и в ход идут речевки 20-летней давности, благо выросло поколение, которое их просто не помнит.

И это в ситуации, когда даже директор- распорядитель МВФ Лагард прямо говорила накануне присоединения России к ВТО на заведомо кабальных, по сути, на колониальных условиях: «Экономических выгод для России (от вступления в ВТО) никаких нет. Ведь ваша страна экспортирует нефть и газ, а ввозит готовые товары».

Ну и что? — женщина, что с нее взять!

«Бюджет…, похоже, разбалансировался весьма серьезно», — «с ученым видом знатока» отметил Алексашенко в октябре 2011 года, когда бюджет был профицитен и буквально захлебывался от денег. Правда, либералы старались не замечать этого профицита, так как тогда стандартная отговорка от развития страны — мол, «нет денег» — перестала бы работать, и взамен ей пришлось бы искать новую.

Но и в 2012 году Алексашенко продолжал указывать на то, что «у бюджета нет никакой подушки безопасности» — полностью игнорируя его тогда более чем 5-триллионные резервы (так же, как сейчас игнорирует бюджетные резервы, превышающие уже 8 трлн. руб.). Он настойчиво требовал сокращения военных расходов и «демилитаризации» в ситуации, когда международное право очевидным образом исчезало, и способность защитить свою экономику военной силой впервые за 20 лет становилась не менее важной, чем способность развивать ее.

Чего же жаждет этот либерал, к чему, кроме разоружения и беспомощности, хочет он привести страну?

Правильная политика в России должна быть непопулярной!

В начале 90‑х Алексашенко совместно с Ясиным опубликовал серию статей о том, что все беды — от бюджетного дефицита, и его сокращение (то есть сокращение расходов государства, в первую очередь социальных) — верный ключ к успеху. Теоретически эта позиция верна, однако, превращенная в абсолют, оторванная от необходимости развития институтов, инфраструктуры и хозяйства в целом, легла в основу всей политики либерального уничтожения России.

В наше время Алексашенко прежде всего демонстрирует по–гайдаровски ясное понимание того, что правильные действия государства обязательно должны быть «непопулярными» у населения. Дело не в каком–то негативном отношении к людям — дело в фундаментальной ориентации либерального сознания на интересы в первую очередь глобального бизнеса.

Это для национально ориентированного бизнеса зарплата рабочих — спрос на его продукцию. Для глобального же бизнеса зарплаты, как и в целом социальные расходы — чистые издержки, которые должны быть минимизированы. А откуда возьмутся инженеры и потребители, это не его дело. Поэтому современный Карфаген — система социального обеспечения — должна быть разрушена повсеместно.

В частности, по мнению Алексашенко, «придется принимать болезненные решения по реформированию пенсионной системы. Я не знаю, в каком сочетании придется объединить повышение пенсионного возраста, отмену льгот, ограничения на рост пенсий, повышение налогов». При этом главные, фатальные пороки российской пенсионной системы — отсутствие должного контроля за Пенсионным фондом, запретительно высокие ставки обязательных социальных взносов и их регрессивный характер (при котором, чем богаче человек, тем меньше он платит) — полностью игнорируются. Более того: в этой сфере налоги надо поднимать еще больше! Потому что выход из пенсионного кризиса за счет ликвидации «налогового рая для богатых», созданного в России, для либералов неприемлем.

Служа глобальному бизнесу «штурмовой пехотой», либералы склонны вообще игнорировать нужды нормальных людей. У Алексашенко это видно и в высказываниях о СССР, в которых он поразительным образом забывает обо всем, связанном с социальной защитой и уверенностью людей в завтрашнем дне, и в настойчивых рекомендациях Греции выйти из еврозоны. Это «может сделать Грецию гораздо более конкурентоспособной на внешних рынках», — а цена этого для населения волнует либералов не сильнее, чем в 1992 году.

Либеральный подход проявляется не только в экономике. Во время «белоленточных» протестов Алексашенко абсолютно искренне писал: «Задача политиков состоит в том, чтобы конвертировать энергию тысяч людей, которые вышли на улицы Москвы, в политические дивиденды». Не в улучшение жизни этих людей, не в совместном с нимисоздании лучшего будущего, а в политические дивиденды для себя!

Спасибо за искренность: это подлинная квинтэссенция российского либерализма.

И на закуску — еще несколько цитат. Показывающих, что делает либеральная чума с мозгами даже лучших своих носителей.

Выражая негодование плохой работой российских пограничников, Алексашенко на голубом глазу писал: «Прошло двадцать лет с момента принятия закона о въезде–выезде, который гарантирует гражданам России и то, и другое. Но и двадцать лет спустя визы на въезд и выезд (!!!) получать надо». Выездных виз не существует уже более 20 лет, но либерал Алексашенко, регулярно пересекающий границу, не имеет об этом представления, живо напоминая своим знакомством с российскими реалиями телеведущего Познера. Тот, помнится, на одной из конференций с пеной у рта объяснял, что все беды России от православия (сам Познер, насколько можно судить, католик) и того, что в паспорте граждан есть графа «национальность» (тоже отмененная в незапамятные времена).

После Фукусимы Алексашенко призвал отдать Японии Курильские острова: «Надо просто взять, и отдать им острова, и заключить с ними мировой договор, надо войну заканчивать, потому что… мы уже живём 65 лет в состоянии войны с Японией… Россия, как страна–победитель…, должна проявить некое великодушие…, чтобы результаты войны ни у кого не вызывали сомнений….Глядишь, японцы разместят какие–то свои заказы на наших экономических предприятиях металлургических, в нашу экономику японские инвестиции пойдут. Выиграем же от этого, это точно».

И, наконец, он искренне верит в то, что сегодняшней России нужен новый Горбачев — со всеми вытекающими последствиями.

Таким образом, даже лучшие либералы железной рукой ведут Россию в ад новых социальных потрясений, по–настоящему грозящих ей уничтожением.

Ведь для глобального бизнеса наша судьба не принципиальна.

Конечно, для нормального развития экономики экспертное сообщество необходимо. И люди с богатой и неоднозначной биографией ценны сами по себе: «за одного битого двух небитых дают». Но эксперт должен характеризоваться несколькими вещами: за ним должны стоять сбывшиеся прогнозы или реальные дела, показывающие, что они могут уверенно предвидеть ситуацию в экономике, и он должен способствовать развитию страны, а не ее уничтожению, что слишком характерно для либералов. Если эти условия не выполняются, то деятельность таких экспертов не помогает развитию страны, а, скорее, тормозит его.

И они в этой стране, — что и продемонстрировал Алексашенко своим отъездом, — попросту никому не нужны.

КУДРИН
Изготовитель эффективной петли для России

Карьера «эффективного менеджера»

Сын служившего в Латвии (где Кудрин родился) и Архангельске военного после школы два года работал автомехаником и инструктором в лаборатории военной Академии тыла и транспорта в Ленинграде. Вероятно, это позволило ему избежать армии и поступить в итоге в Ленинградский госунивер- ситет. В отличие от Набиуллиной, которая, будучи аспиранткой, так, насколько можно судить, и не смогла защитить кандидатскую, Кудрин справился с этой задачей в 1988 году. Войдя в круг реформаторов (в 1989 году Гайдар познакомил его с Чубайсом), в октябре 1990 он стал зампредом в Комитете по экономической реформе исполкома Ленсовета.

Он быстро взобрался по аппаратной лестнице, добившись управления финансами города, и стал одной из ключевых фигур команды Собчака, доведшей, насколько можно судить, богатый и развитый Ленинград до едва не блокадного состояния (в ярком контрасте с Москвой) и с треском проигравшей выборы 1996 года.

Уголовные дела, связанные с руководством финансами Санкт — Петербурга, были закрыты в основном уже в 2000 году: похоже, Кудрин спрятался за спину ставшего президентом В. В. Путина.

А в 1996 году он нашел пристанище в Москве: возглавив администрацию президента, Чубайс назначил его руководителем Контрольного управления, а возглавив Минфин — своим первым заместителем. Кудрин был верным членом «команды молодых реформаторов», доведших страну до катастрофического дефолта 1998 года, — и, похоже, извлек урок из безнаказанности его организаторов.

Он был уволен лишь в середине января 1999 года, причем с предельным аппаратным гуманизмом — «в связи с переходом на другую работу»: заместителем Чубайса в тогда еще не уничтоженное тем РАО «ЕЭС России». После изгнания Е. М. Прима- кова, стабилизировавшего Россию и ставшего после этого опасным для либеральной камарильи, Кудрин немедленно вернулся на «свой» пост в Минфине, а после инаугурации В. В. Путина возглавил Минфин, став еще и первым вице–премьером.

Был Министром финансов более 11 лет; тесные связи с В. В. Путиным обеспечили ему исключительное влияние.

Личная некомпетентность (насколько можно вспомнить, В. В. Путин как–то в прямом эфире «поймал» его на незнании величины дефицита бюджета) не играла роли: Кудрин был лоялен, входил в команду и, похоже, стал для В. В. Путина главным экономистом, чье мнение было окончательным. Насколько можно вспомнить, это про него впервые была сказана фраза «единственная должность, с которой нельзя уволить, — друг президента» (хотя либеральная пропаганда, конечно, сделала все для забвения этого).

Кудрин укрепил традицию Чубайса, при котором Минфин был «правительством в правительстве» — и во многом более влиятельным, чем самоправительство, так как мог заблокировать любое начинание.

Несмотря на отсутствие скандалов вроде связанных с Шуваловым, Кудрин представляется одним из богатейших чиновников России. Когда в середине «нулевых» фотографии его жены опубликовал французский гламурный журнал L'Officiel, — «самое авторитетное издание в мире отражающее модные тенденции», как скромно значится на его сайте, — торговцы оценили только надетое на жену Кудрина в его годовой доход. А она скромно подчеркнула, что фотографируется только в своих вещах.

Кудрина обвиняли в лоббировании «КИТ Финанс» в кризис 2008–2009 годов и расшифровывали это название как «Кудрин и Тинтякова» (его вторая жена). Даже верный либерал Милов недоумевал: «Много непрозрачности в определенных действиях министра (Кудрина). Это, например, беспрецедентные траты на спасение… «КИТ Финанс» — 130 млрд. руб….Он ни дня не работал нигде, кроме государственной службы. Несколько месяцев провел в РАО ЕЭС, но это тоже государственная корпорация. Но живет он хорошо, и его личные финансовые возможности большие….Я его ни в чем обвинять не хочу, но объясниться нужно». Последний раз Кудрин «объяснялся» (на мой взгляд, издевательски бессодержательно) не далее как в этом январе.

А в сентябре 2011 года, через день после публичного отказа Медведева бороться за власть со своим благодетелем Путиным, Кудрин отказался от места в будущем правительстве и на следующий же день был с треском уволен Медведевым. Формальной причиной отставки стало нежелание финансиро–вать обороноспособность России, естественное для либерала; реальными, похоже, были нежелание подчиняться явному ничтожеству и стремление к своей политической игре.

Вероятно, принимая эти мотивы и оставаясь благодарным за прошлые заслуги, В. В. Путин объявил, что Кудрин «остается в команде». Для президента Кудрин, как главный экономический авторитет (своего рода Гайдар для Ельцина), — готовый «запасной премьер», а сам Кудрин, похоже, мечтает в случае удачи сам проскользнуть к реальной власти от имени Запада и либерального клана.

Надо отдать Кудрину должное: пока ему удается сочетать эти противоречивые позиции. Усугубление кризиса, вызванное в первую очередь реализацией его политики и рекомендаций, ведет его к власти, — сначала руками В. В. Путина, а затем, возможно, и его могильщиков.

Стержень либерального клана

Почетный профессор Высшей школы экономики, Бурятского и Дагестанского госуниверситетов, Кудрин важен как человек, ставший после публичного фиаско Медведева «лицом» либерального клана.

Кудрин сегодня — наиболее последовательный, респектабельный и влиятельный либерал, занявший идеальную политическую позицию: находясь вне власти, он публично критикует ее и зарабатывает популярность. В то же время он во многом по- прежнему определяет политику этой власти — как через идеологическое влияние, так, вероятно, и че–рез прямых ставленников, обязанных своими постами и благополучием лично ему.

И никого в политическом руководстве России, похоже, не волнует, что либералы давно высмеяны даже Соросом как «рыночные фундаменталисты», а либерализм прямо противоречит интересам России.

России нужно энергичное и активное государство, — а либерализм оправдывает лень и некомпетентность чиновников стремлением к минимизации госвмешательства в экономику.

Либералы рассматривают государство в качестве не ключевого организатора развития и структурообразующего элемента рынка, а как непримиримую противоположность последнего. Они не признают, что госрегулироваиие — единственный инструмент обеспечения развития и свободы, в том числе экономической.

России нужно восстанавливать систему соцзащиты, чтобы повышать емкость внутреннего рынка и восстанавливать человеческий капитал, а либерализм уничтожает ее, даже захлебываясь от денег. Ведь он — единственная религия, снимающая с сильных ответственность за слабых и этим узаконивающая их безответственность.

России надо модернизировать реальный сектор, развивать высокие технологии, — а либерализм требует уничтожения необходимого для этого протекционизма, чтобы превратить страну в колонию глобального бизнеса и не дать возникнуть его конкурентам.

Либерализм — это пропаганда государства как «ночного сторожа», с соответствующими уровнями ответственности, активности и эффективности, но почему–то с головокружительными доходами и богатствами. Это «приватизация для своих» с тотальными нарушениями закона и продажей по бросовым ценам, это инсайдерская игра чиновников на регулируемых ими же рынках и безнаказанность самого наглого воровства.

Вся деятельность Кудрина в той степени, в которой она не вызвана некомпетентностью, подчинена, насколько можно судить, интересам либерального клана, то есть глобального бизнеса. Поэтому речь о нем идет не об отдельных ошибках и даже не о неверной стратегии, но, вероятно, о принципиально враждебных России целеполагании и системе ценностей, несовместимых с самим ее существованием.

«Петля Кудрина»

Главным результатом его работы во главе Минфина представляется создание уникального механизма, при котором деньги налогоплательщиков не направляются бюджетом на нужды страны, а выводятся за рубеж и вкладываются в ценные бумаги стратегических конкурентов России.

При этом расходы бюджета беспощадно урезаются (вплоть до систематической гибели больных детей «из–за нехватки бюджетных средств»), а Россия продолжает занимать под более высокие проценты как на внутреннем, так и на внешнем рынке, что с коммерческой точки зрения представляется откровенным грабежом.

Вице–премьер Дворкович выразил суть этой политики в чеканной формуле: «Россия должна пла–тить за финансовую стабильность США», — и Кудрин заслужил восторг Запада.

В 2003 и 2006 годах английский журнал Emerging Markets назвал его лучшим Министром финансов года: сначала в Центральной и Восточной Европе, а затем и на всех развивающихся рынках (в 2006 году Кудрин добился досрочной выплаты 22 млрд. долл, внешнего долга России — и миллиардного штрафа за это). В 2004 году он получил от журнала The Banker титулы «Мирового министра финансов года» и «Министра финансов стран Европы», а в 2010 лучшим Министром финансов года назвал его журнал Euromoney.

Но «петля Кудрина» не сводится к простому выводу денег России на службу ее стратегическим конкурентам.

Этот вывод стал важным фактором искусственного создания в России жестокого «денежного голода», приведшего даже в «тучные» для бизнеса «нулевые» годы к запретительной дороговизне кредитов. В итоге успешные корпорации были вынуждены кредитоваться не в стране, а за рубежом, принимая на себя валютные риски (что стало важным фактором зависимости России от Запада и нанесло нам огромный ущерб в ходе нынешнего кризиса и кризиса 2008–2009 годов).

Удивительно, но внешний долг корпоративного сектора России (с учетом, разумеется, банковского мультипликатора) примерно соответствует средствам, выведенным за границу возглавляемым Кудриным Минфином!

Таким образом, либералы вынудили российский бизнес заимствовать за границей свои же деньги, уплаченные им государству в виде налогов! Это действительно петля, душащая Россию и сейчас, и Кудрин не просто затянул ее на горле нашей Родины, но и обосновал ее необходимость своим друзьям из высшего руководства.

Бюджет против развития

Бюджетная стратегия Кудрина на деле сводилась к сокращению непроцентных расходов бюджета. Самоустранение государства из жизни общества и снятие с него ответственности рассматривались как высшая цель экономической политики.

Главными приоритетами бюджета, как показывает опыт его исполнения, при Кудрине стали (и остаются сейчас) «замораживание» денег налогоплательщиков и спекуляции с госдолгом.

Расходы бюджета, несмотря на избыток средств, планировались по печально известному «остаточному принципу» (после выплат по сделанным займам, в первую очередь внешним), без интереса к реальным нуждам общества, которые могли быть выше или ниже предусмотренных сумм.

Попытка перейти к расчету потребности экономики в деньгах была сделана еще в Бюджетном кодексе, предусматривающем разработку минимальных социальных стандартов, но правительство и не пыталось выполнить его требования.

Это значит нереалистичность бюджета: никто не то что не знает, но даже и не интересуется реальными потребностями страны в деньгах. Соответственно, непонятно, являются ли расходы государства избыточными, адекватными или недостаточными.

Предоставление регионам финансовой помощи ориентировано на мифический показатель «сред–нероссийской бюджетной обеспеченности», а не на потребности регионов и их населения.

Финансовая помощь регионам ориентирована на текущее выравнивание их обеспеченности, но не на преодоление диспропорций в их развитии. Поэтому разрыв между регионами лишь растет, и увеличивается потребность в финансовой помощи.

Это подрывает возможности развития: фискальная нагрузка на успешные регионы возрастает, убеждая их в бессмысленности работы, «так как все равно все отберут», а аутсайдеры приучаются к иждивенчеству.

Вся тяжесть реформ перекладывается либералами на регионы. Правительство не заботится их состоянием, что погружает их в бюджетный кризис и ведет к уничтожению не только социальной сферы, но в ряде случаев уже и транспортного сообщения.

Налоговое подавление России

Превращение бюджета в инструмент разрушения нашей страны не должно заслонять других достижений Кудрина.

Именно при нем прошла налоговая реформа, ставшая важным фактором блокирования развития силившейся «подняться с колен» страны.

Вопреки мировой практике, введена плоская шкала подоходного налога в 13 %. То, что он ниже налога на прибыль, стимулирует потребление в ущерб инвестициям.

В мире от прогрессивной шкалы подоходного налога отказались лишь Боливия и Эстония. Похоже, именно они служили либералам идеалом российского будущего.

Единая ставка налога для бедных и богатых игнорирует то, что богатые имеют больше возможностей влиять на государство, чем бедные. Большие возможности означают и большую ответственность, которая должна выражаться и в налоговой сфере.

Но оплата труда облагается не только подоходным налогом, но и обязательными социальными выплатами, которые носят омерзительный классовый характер. Они регрессивны: чем меньше зарабатывает человек, тем больше он платит. В результате «выводить из тени» имеет смысл лишь высокие доходы: налогообложение остальных запретительно высоко.

Это делает саму честность привилегией имущих. Бедные же (в том числе и значительная часть т. н. «среднего класса») выталкиваются либералами в «теневую», криминогенную экономику и обрекаются на жизнь в страхе уже по самому факту относительно низкого дохода. Это тоталитарный подход, который закрепляет бесчеловечность либерального государства.

Россия превращена в налоговый рай для миллиардеров (включая самих либеральных реформаторов) и налоговый ад для остальных, — и это представляется заслугой Министра финансов Кудрина.

Снижение налога на прибыль в 2002 году, которым до сих пор гордятся либералы, сопровождалось отменой льготы на инвестиции и потому стимулировало переориентацию денег с инвестиций на потребление и бегство за рубеж, что резко затормозило рост инвестиций. Отказ от учета горно–геологических условий при налогообложении недропользования принесло гибель мелким и средним компаниям, работающим в худших условиях, и сверхприбыли крупным корпорациям, контролирующим «лакомые» куски.

Вперёд, к власти!

Влияние Кудрина колоссально и сейчас. Хотя оно, вероятно, и слабее, чему стратега либерального юшна — Волошина — оно нацелено на конкретноэкономические вопросы и потому заметней.

Наблюдатели шутили, что для прошлого руководства Банка России «нет бога, кроме Чубайса, и Кудрин пророк его». При нынешнем руководстве минувшей осенью призыв Кудрина к освобождению курса рубля прямо предшествовал его катастрофическому краху, — вероятно, потому, что был воспринят руководством Банка России как подлежащий беспрекословному исполнению приказ.

Вся либеральная информационная политика нацелена на подготовку общества к назначению Кудрина премьером.

Но, скорее, премьером будет назначен кто–то из «политиков–тяжеловесов», не имеющих вкуса к экономической политике (вроде В. И. Матвиенко), а Кудрин станет первым замом, плотно сидящим «на хозяйстве», — реальным не главой, но хозяином правительства.

И тогда Майдан в Москве, как представляется в силу изложенного, станет неизбежным.

ЗУРАБОВ
Отличный троечник

Михаил Зурабов оказал колоссальное влияние на жизнь нынешнего поколения россиян. Именно он стоял у истоков таких грандиозных кризисов, как пенсионная реформа, начало ликвидации социальной защиты в виде людоедской «монетизации льгот» и, наконец, затронувшего так или иначе большинство семей нашей страны обрушения Украины в нацистскую катастрофу, — и при этом сумел остаться в тени, невнятно скользнув размытой фигурой по периферии общественного сознания.

Между тем этот яркий и удачливый представитель либерального клана, ставший идеальным исполнителем реформ, перед замыслами которых замирали в растерянности даже самые оголтелые разрушители нашей страны, заслуживает чего угодно, но не забвения.

Связи — залог успеха

Зурабов родился в 1953 году в Ленинграде в весьма успешной семье.

Отец, Юрий Григорьевич, в системе Минморф- лота СССР разрабатывал международную космическую систему аварийного спасения судов и самолетов «КОСПАС — САРСАТ», имел хорошие связи в Совете министров. Мама, Энгелина Робертовна, была доктором биологических наук (что в те времена значило намного больше, чем сейчас) и специализировалась на крайне востребованном направлении: защите растений от насекомых–вредителей микробиологическими методами. Она занималась не столько разработкой новых препаратов, сколько обосновывала в вышестоящих инстанциях необходимость проектов своих коллег и добивалась их финансирования. Это было исключительно важное и достаточно редкое в Советском Союзе умение, делающее ее носителя незаменимым, — и соприкосновение с ним, безусловно, обогатило и развило Зурабова, хотя и весьма специфическим образом.

Ее отец, дед Зурабова, руководил одним из крупных предприятий Министерства среднего машиностроения СССР — будущей части Министерства по атомной энергии Российской Федерации.

В 1970 году Зурабов окончил знаменитую физико–математическую школу (при ленинградском филиале Математического института имени Стеклова), из которой вышло много всемирно известных ученых, чемпион мира по шахматам по версии ФИДЕ Халифман, певец и музыкант Борис Гребенщиков и актриса Алиса Фрейндлих. Однако наш герой был тихим троечником с примерным поведением: получил «хорошо» лишь по астрономии, биологии и военному делу, а «отлично» — по физкультуре и, что представляется важным для понимания его ориентированности, английскому языку.

Поступил, — вероятно, не без поддержки отца, — в ничем не блещущий Ленинградский институт водного транспорта, но уже через полгода перевелся в относительно престижный москов–ский Институт управления имени Орджоникидзе (сейчас Госуниверситет управления), причем на редкую и наиболее перспективную тогда специальность экономиста–кибернетика. За ним в том же институте и на той же кафедре экономической кибернетики учился его брат Александр.

Три года после окончания вуза Михаил Зурабов провел ассистентом на кафедре, и лишь потом поступил в аспирантуру, оказавшись благодаря этому в ключевом для всей последующей советской и российской истории месте — во Всесоюзном научно–исследовательском институте системных исследований (ВНИИСИ), причем в лаборатории будущего академика, а тогда блистательного молодого члена–корреспондента АН СССР и замдиректора института Станислава Шаталина. В то время в этой же лаборатории работали Гайдар, Авен, Виктор Данилов — Данильян (в 1991–1996 Министр охраны окружающей среды и природных ресурсов) и Лопухин (Министр топлива и энергетики в правительстве Гайдара). Во ВНИИСИ также работали близкий друг Березовского, бизнесмен и писатель Юлий Дубов, и, по некоторым данным, сам Березовский и тележурналист Сванидзе.

Однако Зурабов и во ВНИИСИ себя практически никак не зарекомендовал; воспоминания о нем носят скорее уничижительный характер: «Серая мышка. Любил теоретизировать, писал смутно, говорил еще смутнее. Никакого таланта», — кроме умения стать душой практически любой компании. В результате младший научный сотрудник Зурабов по окончании аспирантуры не сумел защититься (насколько можно судить, просто не смог подготовить диссертации) и продержался в лабораторииШаталина лишь полгода, после чего, — вероятно, научный горьким опытом, — всю жизнь сторонился науки.

В 1981 году Зурабов ушел преподавать в монтажный техникум, а на следующий год устроился инженером в московский институт «Оргтехстрой‑11», где в том же 1982 году защитил наконец диссертацию. На следующий год он (вероятно, при поддержке деда) стал старшим научным сотрудником Всесоюзного научно–исследовательского и конструкторского института монтажной технологии, где проработал до 1988 года и вырос в начальника лаборатории.

В 1986 году в Чернобыле, куда Зурабов приехал как представитель одного из проектных институтов Минатома, он познакомился с будущим Министром по атомной энергетике, а тогда заместителем директора Курчатовского института Е. О. Адамовым, участвовавшим в ликвидации последствий катастрофы.

Возможно, благодаря авторитету и связям деда, а возможно, и благодаря знакомству с Е. О. Адамовым Зурабов в 1988 году стал заместителем по экономическим вопросам директора треста «Моспромтех- монтаж», также входившего в систему Минатома.

С перестройкой и развитием рыночных отношений экономическое образование Зурабова наконец–то оказалось востребованным. В 1990 году он возглавил совет директоров «Конверсбанка», созданного руководителями атомной промышленности для кредитования советских конверсионных программ, а также, по всей видимости, для обеспечения непосредственного участия этих руководителей в прибыли отрасли. На следующий год младшийбрат Зурабов, Александр, стал в этом банке начальником управления валютно–финансовых операций (профессиональный и добросовестный управленец, в 1996–99 годах он был председателем совета директоров банка «МЕНАТЕП», в 1999–2004 годах — заместитель, первый заместитель гендиректора, председатель совета директоров, президент ОАО «Аэрофлот», затем ушел в ориентированный на ВИП-потребление малый бизнес).

В 1992 году Зурабов создал страховую компанию «МАКС», (среди ее учредителей были Е. О. Адамов), в которой вплоть до 1998 года работал генеральным директором.

Компания работала эффективно; к середине 90‑х она стала одной из крупнейших в России, а Зурабов — исключительно богатым человеком. Он добился посещения своей компании мэром Москвы Лужковым и произвел на него столь благоприятное впечатление, что «МАКС» получила несколько государственных подрядов, включая льготное страхование жилья. Однако главным достижением Зурабова стало подписание в феврале 1997 года договора о превращении компании в генерального страховщика Минатома, обеспечиваюхцего любые страховые интересы всех предприятий колоссальной системы этого богатейшего министерства.

В 1998–2000 годах, уже после ухода Зурабова с должности генерального директора, «МАКС» в силу наработанной инерции (и, вероятно, поддержки существенно расширившего свои связи Зурабова) стал основным страховщиком «Росэнергоатома», «Русского алюминия», «Аэрофлота» и Государственного таможенного комитета. Вхождение во власть: как один месяц больше чем на 17 лет затянулся

В круг ельцинской «семьи» Зурабова, по тогдашним оценкам, ввел Березовский, — и цепкий и абсолютно безжалостный бизнесмен, буквально фонтанировавший идеями, очень быстро сумел очаровать всех, от кого могла зависеть его карьера. Уже в 1998 году Дьяченко дважды пыталась назначить Зурабова Министром здравоохранения, но удалось сделать его лишь первым заместителем Министра здравоохранения Рутковского в правительстве Кириенко. На этом посту Зурабов курировал обязательное медицинское страхование, которое было специализацией «МАКСа».

Поскольку правительство Кириенко формировалось под определяющим влиянием реформаторов клана Чубайса, они сдерживали представителей «семьи» и тем более ставленников Березовского; назначение Зурабова было осуществлено как временное, и вице–премьер Сысуев, сообщая о нем, специально подчеркнул, что новая должность вводится лишь на один месяц. Однако Зурабов пережил в своем кресле не только этот срок, но и самого вице–премьера, и все правительство Кириенко: он покинул должность лишь в октябре 1998 года, уже непосредственно при формировании правительства Е. М. Примакова — Ю. Д. Маслюкова.

С «временной», «введенной на один месяц» должности первого замминистра здравоохранения Зурабов сделал потрясающий шаг наверх по административной, а на том уровне уже и политической лестнице, став в 1998 году советником президента Ельцина по социальным вопросам. В то времяэто было возможно лишь по протекции представителей «семьи»; скорее всего, это была дочь Ельцина Татьяна Дьяченко, ставшая в ходе избирательной кампании 1996 года реальной управляющей его делами. По крайней мере, когда через несколько месяц была проведена реорганизация администрации президента, увольнения из всех его советников избежали лишь двое: сама Дьяченко и Зурабов. Из этого можно сделать вывод, что к тому времени Зурабов уже был, в том или ином качестве, фактическим членом «семьи».

Зурабов благополучно пересидел премьерство Е. М. Примакова на посту советника Ельцина по социальным вопросам. В организации дефолта 1998 года он непосредственно не участвовал, аферы масштаба Чубайса, Березовского и других олигархов поменьше не осуществлял и потому серьезных тревог, несмотря на душераздирающие домыслы некоторых певцов либеральных олигархов, избежал. А вскоре после отправки спасшего Россию после дефолта правительства Е. М. Примакова в отставку, уже в мае 1999 года, Зурабов был назначен председателем правления Пенсионного фонда России, бюджет которого тогда составлял 224,5 млрд, руб. Практически одновременно его младший брат стал заместителем по финансово–экономическим вопросам генерального директора «Аэрофлота».

По рассказам, бытовавшим в то время в аппаратной среде, в ходе подготовленной Дьяченко аудиенции у Ельцина тот поначалу не хотел назначать Зурабова, сомневаясь в его деловых и человеческих качествах. Тогда Зурабов упал перед Ельциным на колени и, буквально целуя ему руки, стал умолять назначить его главой Пенсионного фонда, бессвязно обещая вечную верность и добросовестность. Это произвело шоковое впечатление даже на все повидавшую и ко всему привыкшую Дьяченко; Ельцин же, судя по всему, не выдержал и назначил Зурабова, просто чтобы прекратить отвратительную сцену.

С приходом Путина в Кремль Зурабов сохранил свои позиции, сумев произвести хорошее впечатление и на новую власть (а может, просто вступив с ее значимыми представителями в деловые отношения). Не будем забывать и о том, что, хотя наиболее одиозные представители «семьи» — «Таня» Дьяченко и «Валя» Юмашев — и были удалены из руководства страной, ключевой ее представитель Волошин остался главой администрации президента, а считавшийся, как и Волошин, ставленником Березовского Касьянов стал премьер–министром. Формирование новой власти на первом этапе протекало под решающим влиянием Чубайса и Березовского, и ориентировавшиеся на второго чувствовали себя прекрасно вплоть до начала его опалы, когда он счел возможным пытаться диктовать президенту на том нелепом основании, что совсем недавно помог ему прийти к власти.

В марте 2001 года, когда глава Минатома Е. О. Адамов был отправлен в отставку, «МАКС» сохранил свое положение как генерального страховщика всей системы Министерства. Это можно оценивать как признак того, что положение Зурабова к тому времени уже носило системный характер, а отнюдь не было основано на отдельных личных связях.

«Лучший друг пенсионеров»

В мае 2000 года после инаугурации В. В. Путина Зурабов был переназначен на пост председателя Пенсионного фонда. В конце следующего, 2001 года он представил проект реформирования пенсионной системы для сокращения государственных расходов и постепенного перехода от государственной распределительной к частной накопительной пенсионной системе. При этом средства пенсионеров управлялись бы частными компаниями и использовались ими для спекуляций на фондовом рынке, повышая при этом (за счет постоянного прироста спроса) его котировки.

Надо отметить, что первую серьезную