Общество потребления

Начало книги пооружает в атмосферу нашей повседневности со всей ее мишурой в виде приобретения товаров и услуг. Но чем ближе к середине, тем сложнее становится картинка. Обозначаются исторические точки, которые привели человека к тому, чтобы стать потребителем.

Сначала была потрясающая книжка "Смерть социального". Это про то, в том числе, что если секс везде, то его нет нигде. Если он не канализирован, а растекается, пардон, по обществу, размазывается, как манка в детсаде - херня полная. Он - только в памяти предков. Охренеть, - подумал я. Когда мне было не так много годков. Но это были только ягодки, основные ягодчики - в самом тексте, да сколько их было! Не, это так - вступление. Потом умопомрачительное "К критике политической экономии знака". Кстати, кажется, в ней Бодрийяр впервые ввел в научный оборот слово "гаджет". В том же разделе, где он описывал феномен скатерки на скатерти. Чтобы не испачкать главную из скатертей. Но там - труба. Понимал ли автор сам написанное им же. И вот "Общество потребления". Не, это не франкфуртская школа - рядом, но не она. Причем здесь эта немецкая школа? Ну а как ещё подобраться к "Лампе Мафусаила" и её аФтору? Это ж всё о Пелевине, о его офигенном...впрочем, это потом. Добросовестно конспектировал. Впрочем, "добросовестно" - эмоциональная окраска этого наречия, в связи с какими-то умными изучениями....вроде как скучно. Да ни фига не скучно! У этого француза скучно не бывает. Просто поверьте, а поймете...обязательно поймете. Начитавшись всяких леваков, Виктор Олегович, на мой скромный взгляд, ошибся с выводами. Или анализами. Безусловно, чекисты в 1970 году, как и сегодня, не могли быть продвинутыми в том, что сам Виктор Олегович назвал "первым-первоначальным и оказавшимся последним"этапом накопления в нашем Отечестве. Но не в состоянии осмыслить и быть в авангарде борьбы как с против золотого тельца, так и за него, не по причине непроходимой тупости и навеки-вечные априорной отсталости, - не было ни опыта,ни знания,ни...ну чего-то ещё. Какие чекисты могли рассуждать на уровне Бодрийяра об изобилии, например? Его необходимости в системе велосипеда. Ну, то есть рыночной экономики? Почему систем велика? Потому что рыночнойэкономике противопоказаны остановки. Потому что они синонимы падения. И не забываем: изобилие? В Советском Союзе? Про что это? Но его отсутствие - охеренно интересная тема, но не сейчас,не сейчас. То, что чтение книжки - не "эй, Васька, подай сапог", позвольте проиллюстрировать цитатой. мимо которой Виктор Олегович, готовясь к "Лампе" не прошел точно. Потому что невозможно пройти, не задумываясь об Отечестве. Ну хорошо, не прямая цитата -интерпретация.
Короче:
Вера в эгалитаризм (а о каком ещё вызове со стороны классического коммунизма может рассуждать новый левый, хоть и француз???) должно быть измеряемой величиной, проще всего его измерять уровнем благосостояния. Революция провозглашает равенство, но как его достичь, не разрывая общество противоречиями и сложно-формулируемыми идеями? Равенством в обладании. "Иметь или быть?" Фромма - это ведь тоже об этом. Общество потребление требовало собственного осмысления. Оно и последовало. Всё по старому, доброму Марксу: бытие определяет сознание. Не так прямолинейно, но - определяет. "Человек стал предметом науки только тогда, когда автомобили стало сложно продавать" - прямая цитата. Ещё об изобилии: "Изобилие не синоним свободы, а новая форма принуждения, которая в разы лучше классического рабства, ибо большинством не воспринимается как несвобода". Ну вот вообще нет смысла пытаться анализировать идеи Бодрийяра, хотя бы по причине их научного содержания. Но читать, читать и ещё раз - читать! Нет лучшего "средства" для прокачки мозгов и развития критического мышления, чем работы Бодрийяра в том числе. Кстати. Остроумные французы. У Бодрийяра есть работа "Забыть Фуко". На что последний остроумно ответил: "Мне бы вспомнить, кто такой Бодрийяр".

«Общество потребления» написана еще в 1970 году, но то, с какой глубиной был проведен анализ самого этого общества, просто поражает, особенно если учесть, что все прогнозы, к сожалению, сбылись. И хоть сам автор не ставил перед собой задачу, что-то предсказать, но, тем не менее, отсутствие каких-либо изменений, как раз и привело к тому, что теперь образ самого Бодрийяра напоминает авгура, гадавшего на «серой гуще» зазомбированных мозгов потребителей.
Что касается собственно произведения, то, как понятно из названия, в нем препарируется общество потребления. И основная мысль проста — люди превращаются… э.. простите, уже превратились в машины потребления. А посему счастье стало измеряться не полнотой переживания любви, а количеством потребления оной. Успех – стал успехом количества, а не качества. И в этом самое страшное, ибо максимальное количество всегда может породить только серость. Что-то настоящее – штучная, индивидуальна работа. Отсюда, общество потребления требует однотипности и шаблонности товара, чувства, поведения. А, значит, такой социальный контекст порождает не просто машины потребления, а машины-ксероксы. Чем больше людей стремиться потребить нечто, тем больше это нечто должно быть примитивным и однотипным, ибо так легче его производить. Делать под копирку всегда проще. И вот тут – самое страшное: однотипный товар порождает однотипного потребителя, который, в свою очередь, требует такой же товар. Круг замкнулся. Мышеловка захлопнулась. Добро пожаловать в общество потребления, где потребляется все – от вещи до эмоции, от идеи до… самой книги «Общество потребления».
Книга Бодрийяра – книга-предчувствие, книга-сожаление, книга-прощание с живым миром, ибо когда жизнь становится товаром, обесценивается ее смысл.

Жан Бодрийяр — человек, которого, не покривив перед истиной, легко назвать интеллектуалом своего времени, психосоциологом и социопсихологом, короче, настоящим философом пост-модерна. Спектр взглядов его широкий — культура, экономика, взаимоотношения, проблемы личности, влияние масс-медиа, социальное неравенство и вытекающего из него классовое угнетение. Потому и сложно (да и нужно ли?) Бодрийяра определить как учёного относительно какой-то конкретной науки, немыслимо ограничить его рамками социологии, культурологии или, как принято сейчас говорить, «стыком» каких-либо академических дисциплин. Фигура философа настолько объёмна и над-системна, что просто-напросто не вмещается в паспорта научных специальностей. Полагать можно, что всё дело во всеобъемлющем предмете его интереса. Правда в этом до определённой степени есть — тема потребления мусолилась, наверно, во всех диссоветах, независимо от направленности. Но ведь явление сие само по себе весьма многогранно, а потому его нельзя укладывать в прокрустово ложе методологии или парадигмы. Бодрийару чужды условность и искусственность сциентизма, его точка зрения находится где-то по ту сторону методологии, хоть и является сугубо научной. Сложно назвать его теорию теорией, концепцией, парадигмой или чем-то типа того. Но одновременно легко сделать то, что предложением выше сделать было сложно. Просто потому что Бодрийяр. Влияние взглядов Бодрийяра велико. Он — один из тех великих, на чьей жизни сказался парижский май 1968 г., как сказался он на Годаре , Деборе , Сартре и Фуко . Голос Бодрийяра хоть и стройно звучит в хоре ситуационистов-шестидесятников, однако яростно солирует против любых ярлыков и стереотипов Нет ничего удивительного в том, что взгляды Бодрийяра востребованы сегодня. Капитали Потребление— сегодня такие же пороки нашего столетия, как Невежествои Нищетав век Диккенса. Но не будем крестить Бодрийяра ни «постмарксистом», ни «постструктуралистом», он бы нам этого не простил, скажем лишь, что взгляды его явно были левыми. Впрочем, кто во Франции 68-го не вдохновлялся идеями Мао и подвигами Че? Разве что генерал де Голль. Наше общество парадоксально потому, что, хоть мы и научились потреблять, всё же до воплощения мифа о «Роге изобилия» нам по-прежнему ехать и ехать. Потому мы хаваем то, что подсовывают нам сильные мира сего — от пальмового масла до политической пропаганды. Мы хотим изобилия, если не в кошельке, так хотя бы в воображении. Пусть нам рассказывают о богатстве общества и пусть это лишь иллюзия — мы сожрём и этот суррогат. Воображение дорисует картину до целого. Тирания дрогстора Мы живём в эпоху, где безраздельно царит Повседневность. То, что происходит в текучем единообразии, выступает своеобразными когнитивными границами человека. Мы проживаем время внутри повседневности, скованные по рукам и ногам пространством повседневности — новой тюрьмы. Система — «мега-машина», — создает такой культурный фон, в котором череда фасадов превращается в то, что Бодрийар назвал «Дрогстором» — грандиозным торгово-развлекательным центром, в котором повседневность течёт. Наша деятельность, наши взаимоотношения превращены в церемониальный набор знаков, потребляемых "посетителями" ТРЦ. Люди отчуждаются от социальных отношений, и место межличностного общения занимают теперь призрачные отголоски, которых хватает только на то, чтобы поддерживать жизнь Системы. Коммуникация индивидов сводится к коммуникации знаков, низводя личность до функции. Человек теряет непосредственность, отношения теперь опосредуютсязнаками — то, что Ги Дебор определил как «общество спектакля». Управление повседневностью происходит ровно так же, как менеджмент процессов. Мега-машина контролирует и разделяет труд. Созданию технологий побуждения масс посвящена большая часть науки, традиционно действующей по принципу «силы-знания». При помощи политической идеологии объясняются противоречия и успокаиваются возмущения. Благодаря нужной интерпретации истории достигается «правильное» ценностное состояние масс, «истинные» установки, подкрепляемые воздействующими стимулами. Человек в обществе потребления Бодрийяр сосредотачивается на потреблении знаков — том самом, которое носит скорее социальные характеристики, нежели продуктовые. Соответственно, оно распространяется на не только на вещи, но и на культуру, время, пространство, информацию и межличностные отношения. Люди не только потребляют продукт или вещь в смысле обладания и использования, но прежде всего потребляют социальные функции. Возможность повседневного потребления социальной функции определяет уровень иерархии, статуса, принадлежности или противопоставления той или иной социальной группе. Культура в обществе потребления становится вульгарной. Предметы искусства теряют уникальность тогда, когда начинают множиться. То, что было искусством, становится ширпотребом и содержит черты определённого социального статуса. Так или иначе, в определённый момент и уникальное живописное полотно потребляется толстосумным коллекционером в качестве роскоши, что значительно укрепляет его социальные функции. Самый предмет искусства обречён быть знаком, укрепляющим положение богача, которому «принадлежит». Выбор невелик, точнее, его нет — в потреблении нет никакой свободы, потому что Система уже определила тот «свободный выбор». Потому свобода действия представляет собой строгий церемониал, понятный культурный код, в котором индивид независимо от себя самого делает выбор в пользу того, что принято выбирать. Бодрийяр не разделяет либеральные восторги по поводу того, что голод побеждён, а история де вступила в фазу, когда производство достигло такой мощи, что общество обеспечено с лихвой всякими товарами. Автор остаётся пессимистичным. Во-первых, потому что рано или поздно за бурный промышленный рост придётся расплачиваться. Во-вторых, то самое «общество изобилия» — лишь очередная иллюзия. На самом деле, фокус в том, как смотреть. Количество произведённых товаров сегодня и правда соответствует потребностям, и даже больше. Но при этом не происходит нужного насыщения. Конечно, отчасти удовлетворения не происходит ввиду либеральной культуры, в которой принято неограниченно наращивать капитал, что, на секундочку, тоже является знаком потребления. С другой стороны, — и здесь Бодрийяр выступает как ортодоксальный структуралист, — противовесом структуре изобилия, порождённой производством и перепроизводством служит нищета. Видимо, классы здесь всё-таки ни при чём, и имеется в виду социальное явление, элемент структуры общества. Структурная нищета наряду со структурным расточительством структурирует само общество. Она необходима для баланса (как и война), чтобы создавать новые цели производства. Итак, рост производства и накопление вещей не ведет к изобилию, а изобилие не приводит к равенству. Как раз наоборот — система общества потребления, сохраняя жесткую иерархию, превращает в знаки и само равенство, и средства его достижения. Равенство становится красиво упакованной иллюзией: во-первых, новые вещи возникают прежде всего в среде привилегированных сообществ во-вторых, равным человек становится только относительно «равных возможностей» Более того, «равные возможности», которые явно не приводят к реальному равенству в потреблении знаков статуса, предметов искусства, времени только усиливают социальное неравенство. Как уже говорилось, социальные отношения сводятся к взаимодействию знаков — функций индивидов, а не личностей. Тогда сами отношения становятся симуляциями. Знаки, которые помогают человеку овладевать реальностью общества потребления, но при этом заменяют собой реальность, Бодрийяр позже назовет симулякрами. Но важно другое. Отчуждаясь, человек в обществе потребления превращается в функцию. Индивид, потребляя, одновременно как знак потребляется другими, что приводит к тому самому homo economicus. Поскольку один потребляет другого и отношения с ним, общение становится целенаправленным, а значит — манипулятивным. Умение эффективно интриговать и ходить по головам перестаёт быть пороком и тоже становится знаком — «предметом уважения». Чем лучше ты умеешь продать себя, чем привлекательнее твой фантик, тем больше ты стоишь. Обществу не интересна личность, потому что она бесполезна. Правда, это касается не всех. А потому право оставаться личностью само по себе становится привилегией. Роль средств массовой информации и рекламы Понятия «знак» и «симуляция» распространяются на СМИ. Функционально они ретранслируют реальность, превращая её в набор знаков. Человеку навязываются образы мира и способы его интерпретации, белый свет оказывается вписанным в послания-зрелища. СМИ устроены специальным образом: знаки реальности чередуются с образами действительности. Таким образом и достигается отчуждение от реальности. Человек потребляет медиа-продукты, предложенные ему витриной-телевизором. СМИ преобразовали технократическую угнетающую функцию Системы, и теперь необходимое социальное «просвещение» доступно персонально для каждой семьи и каждого конкретного индивида. В такой ситуации обычные способы сопротивления перестают работать. Противодействием расширению функций СМИ стали события 1968 года, ситуационистский интернационал, труды Ги Дебора "Общество спектакля" и Рауля Ванейгема "Революция повседневной жизни" . Демонстрация насилия и бедности «где-то там» выполняет важную функцию. Такие деструкции успокаивают людей и убивают инициативу, преподнося сладкое ощущение теплой стабильности — «Я не там», «Хорошо, что это там». Люди становятся безразличны к бедам и несчастьям друг друга, бурно расцветает индивидуализм, в котором человек оказывается глух сначала к другим, а потом и к самому себе. Медиа-прививки ТВ хороши против солидарности. Предупреждение, в общем-то, легко достигает своей цели, порождая страх оказаться в центре событий в случае неповиновения, активности и попыток жить естественно («Я могу оказаться там», «Это может случиться со мной»). Принуждение к потреблению в СМИ реализуется через рекламу, которая, обращаясь к каждому напрямую, предлагает обладание не только вещью, но и знаком этой вещи: Через обладание, скажем, автомобилем, человек покупает статус и время. Статус и время, превращаясь в знаки, связываются с понятием престижности и успешности. Презентация этого послания проходит напрямую к человеку по волнам рекламы. Сильнейшим знаком, эксплуатируемым рекламой, является человеческое тело. Сегодня классика рекламы — это «обнажёнка», но тело, используемое как средство, не имеет ничего общего с естественным эросом: человек потребляет все тот же знак. Тело превращается в культ, изменяется отношения человека к своей телесности, тело заменяет душу. Стоит ли удивляться возникновению индустрии красоты, предприятия которой также производят знаки статусности? В это же время сокращается интерес к социальным институтам духовности: религии и культуре, которые теряют свою социальную активность и в лучшем случае превращаются в музеи. В гитлеровском Рейхе и сталинском Союзе тело становилось предметом культа здоровья для обеспечения государства военными и рабочими, Запад же распоряжался телесностью под маркой эротики для элиты и порнографии для масс. Хорошо этот момент отражен у Оруэлла в "1984" : Вторым эксплуатируемым рекламой символом становятся знаки социальной заботы. Люди, будучи существами социальными, тоскуют по утраченной в обществе потребления человеческой теплоте. «Искренность» отношений, тем не менее, как и все остальное, преобразуется в знак и используется рекламой. Но в данном случае реклама — всего лишь средство, находящееся по ту сторону истины и лжи, она не несёт в себе никакой оценки, а просто услужливо доставляет послание Системы индивиду. Бодрийяр в своих прогнозах пессимистичен. Он обнаруживает протестный потенциал, который, к сожалению, в социальном плане деструктивен — немотивированное насилие, избегание, усталость, неврозы, депрессии. Вскоре расцветут субкультуры хиппи и панков. Но что с ними станет потом? Общество потребления и их превратит в знаки, сделает объектами потребления. Общество начнёт потреблять протест, бунт будет отлично продаваться. Социально-экономическая машина, в котлах которой переплавляются и инновации, и культурные, социальные, исторические явления настоящего и прошлого, тотально пронизывает все сферы жизни. Общество потребления не обязательно является образцом развитого капитализма, так как не излишки производства, а трансформация реального в симуляцию, превращение реальности в знак трансформируют общество. Замкнутый круг потребления, где потребление потребляет само себя, мнит себя реализованной утопией человечества, даёт власть угнетения социальному дискурсу, определяющего когнитивные границы общественного мнения.