Читать онлайн Его невольница, или Чартер в преисподнюю бесплатно

Его невольница
Громова Ульяна
Цикл: Криминальная любовь


Глава 1

«Свобода, раз пустившая корни, быстро вырастает»[1]

Турция, Ризе

Я нетерпеливо ждала этого момента. И когда, наконец, мужчина опустил взгляд вниз моего живота, туда, где елозил языком, схватила со столика бутылку и приложила ее о его голову от всей души. Клиент обмяк, ткнувшись носом мне в пах. Я спихнула его на пол и вскочила, мельком увидев, что место удара увлажнилось кровью. Еще пять секунд потратила на то, чтобы проверить его пульс — я не собиралась усыпать дорогу домой трупами, мне на три жизни вперёд хватило клетки на заброшенной чайной фабрике в горах, где меня держали вместе с другими рабынями. Убийство даже в моём случае вряд ли откроет путь на родину, и Месут ни разу не сделал мне больно.

Лихорадочно натянула трусики, схватила его сотовый и бумажник, небрежно брошенный на консоль, и бросилась в другую комнату к шкафу. Мне нужны джинсы, футболка и что-то на голову. Я не впервые обслуживала этого клиента и смогла узнать, что и где в его доме. И что у этого мужчины дочь моей комплекции — тоже. Ее одежду, кроссовки и темные очки я и надела.

Осторожно выглянула в окно во двор — мои церберы торчали за низким выбеленным забором, облокотившись на машину и молча наблюдая за домом. Я бросилась ко второму выходу, выглянула из двери и тихо, пригнувшись и прячась за стриженым кустарником, побежала к забору с другой стороны особняка. Времени до конца оплаченного оставалось всего десять минут.

Понятия не имела, куда бегу, лишь бы выбраться из этого ада. Казалось, у меня на это есть все шансы: я отлично говорю на турецком, прекрасно знаю карту черноморского побережья и срок моего безвизового визита ещё не истёк. Главное — добраться до Трабзона, ближайшего города с русским консульством. Там мне помогут вернуться домой…

* * *

Россия, Москва. 37 дней назад

— Валентина Владленовна Чернова? — раздался приятный женский голос в трубке, когда я ответила на вызов с неизвестного номера.

— Да, слушаю вас…

— Ваше резюме заинтересовало нас. Приглашаем на собеседование сегодня в тринадцать ноль-ноль. Вам удобно это время?

— Да, спасибо.

— Адрес получите в сообщении через минуту. На проходной вас будет ждать пропуск. Возьмите с собой пакет документов. В случае успешной беседы с руководителем оформляем сразу. Не забудьте прививочный сертификат и загранпаспорт. До конца его действия должно быть не меньше четырёх месяцев.

— С этим всё в порядке.

— Хорошо. До встречи, Валентина Владленовна.

Собеседница положила трубку, и на смартфон, не успела я ещё повернуться к сестре, пришло сообщение с уже известным мне адресом турфирмы «Энгнима».

— Ну что, что? Говори скорее! — подпрыгивала на месте Юлька, сверкая зелёными глазищами.

— Пока собеседование, но чует моё сердце, что я его пройду!

— Ааа! — завизжала младшая дочь моего отца — двенадцатилетняя бойкая школьница — и бросилась мне на шею.

Я обняла сестрёнку.

— Ты рано радуешься.

— Ничего не рано! Ты ж не менеджером едешь, а экскурсоводом! Мечта сбывается! Да тебя с твоим знанием пяти языков только конченые кретины не брали! Валька, всё будет чики-пуки!

Я засмеялась. Вера в меня сестрёнки придавала сил и поднимала настроение. А я уже совсем было отчаялась. Турбюро, где работала несколько лет, закрылось, но перевести меня в экскурсоводы за границу шеф так и не захотел, хотя при устройстве на работу этот пункт моей карьеры оговаривался особо. Я больше не верила в обещания и уже почти год искала работу сразу в желанном статусе.

И «Энгнима» — маленькая фирма — стала единственной, где не настаивали на предварительной работе с бумажками в российском офисе. «Вы там будете не одна, и всю специфику работы узнаете на месте. Незачем терять время, у нас горящая вакансия в Ризе» — эти слова звучали песней победы, и долгую неделю я ждала ответа «Энгнимы» после целого тура предварительных бесед, длившегося почти семь часов. Тесты, опросы, ролевые игры, выводящие из зоны комфорта — кандидаты отсеивались со скоростью ударов по аккордовой клавиатуре[2]. В итоге после выматывающего дня осталось трое: я, Светлана и Ольга. Все три — блондинки с длинными волосами, это главный критерий первоначального отбора. «Образ русской девушки в странах Ближнего Востока — русокосая красавица. Турецкий партнёр настаивает на этом типаже».

* * *

Турция, Ризе

Оплаченное время уже истекало, и мои сопроводители вот-вот постучат в дом клиента. Погоня за мной начнётся мгновенно, стоит им узнать, что я сбежала.

Чтобы решиться на это, нужно быть не в своём уме — я видела, как таких смелых ловили и пользовали всем стадом в комнате надзирателей, возвращая в клетку полуживой кусок человеческого мяса. Девушек не били, но имели самыми извращёнными способами сутки и двое — охранявшим нас самцам не разрешалось трогать нас, кроме вот таких случаев. Многих непокорных подсаживали на героин. Но были и такие, кто спустя время соглашался заниматься проституцией, лишь бы иметь более сносные условия.

Меня не устраивала ни одна их возможных перспектив.

Главная трасса D010, разогретая июньским солнцем, прикрылась маревом нагретого асфальта и испариной Чёрного моря, по кромке которого и растянулась. Я видела широкую серую ленту внизу, но выйти на неё сейчас было бы самоубийством. Как и идти днём. Но и оставаться в окрестностях дома Месута тоже нельзя. Нужно где-то затаиться до сумерек, и ничего лучше, чем пробраться в чужой особняк, я не придумала.

Покрытый черепицей трёхэтажный дом заманил меня открытым окном на первом этаже. Я огляделась и быстро перелезла через кованый забор. Прокравшись за олеандрами, прижалась к стене и прислушалась: голоса женщины и двух мужчин доносились с дворика, стало понятно, что люди ужинали на воздухе. Осторожно заглянула в окно — кухня, и в ней никого нет. Быстро запрыгнула на подоконник и перемахнула через него внутрь.

Стараясь не шуметь, кралась в поисках лестницы, оглохшая от бешеных ударов сердца. Ладони вспотели, а перед глазами то чудились чёрные мушки, то вдруг всё начинало дрожать. Тяжёлое дыхание казалось таким громким, что старалась не дышать, но это при таком пульсе было невозможно — я будто выложилась на стометровке.

Мне нужно было подняться на третий этаж и найти лестницу на мансарду — я заприметила маленькое окошко еще когда оценивала дом на возможность проникновения. По логике, люди располагают на первом этаже те помещения, где чаще всего находятся. Второй этаж наверняка занят спальнями. Что на третьем, я не думала, но надеялась, что там мне удастся найти укромный угол и отсидеться до ночи.

Я уже поднялась на один лестничный пролёт, когда услышала шаги сверху и голосок ещё совсем маленького ребёнка. Рванула вниз бесшумно как могла и чуть не описалась, когда краем глаза увидела, как сбоку открывается уличная дверь.

* * *

— Энвер, у нас побег, — докладывал неприятный тип по телефону, быстрым шагом возвращаясь к машине. — Русская Месуту голову пробила.

— Кто?

— Двадцать седьмая.

— Amına koyum[3]! А вы куда смотрели?! — вскипел собеседник горе-надзирателя. — Я тебе твои зенки на шнурок повешаю и на том же шнурке удавлю, götünü sikerim!

— Мы глаз с дома не спускали…

— Что Месут говорит?

— Он не понял, что это она сделала. Утащила его бумажник, в чём ушла — неизвестно, её тряпьё осталось на месте.

— Всё обыскали?

— И кусты прошарили, никто не видели её. Как сквозь землю провалилась.

— Gebertirim seni! Сколько у неё было времени?

— Месут сказал, минут двадцать навскидку.

— Ищите, она не могла за двадцать минут уйти далеко, русские девки слишком заметные! Найдёшь — жду звонка! Kafamı siktin!..

Надзиратель смачно выругался и сплюнул на землю.

— Корай! — позвал он напарника. — Надо пройти по дворам, поспрашивать, она не могла рвануть в горы, а к побережью мимо нас не ушла бы. Если не дура — затихарилась бы в усадьбах.

* * *

Я одним прыжком заскочила в комнату напротив лестницы и едва не упала, споткнувшись о ковёр. С трудом удержав равновесие и потеряв драгоценные мгновения, готова была зареветь от ужаса быть обнаруженной — спрятаться в большой гостиной решительно негде, единственное место — за распахнутой дверью комнаты.

Метнулась за неё, прижалась к стене, вытянувшись на цыпочках в струнку и возненавидев свою дерзко торчащую грудь. Натянула одной рукой футболку вниз, чтобы сжала её пышность, а второй вцепилась в ручку двери.

Господи! Помоги мне раствориться в этой чёртовой стене!

Весь мой мир сузился до размеров узкого вытянутого треугольного пространства. Но в этом доме я не имела права даже квадратный миллиметр. Меня трясло от страха, не могла совладать с частым дыханием, бросило в пот, ноги слабели от напряжения.

Я слышала, как кто-то, спустившийся по лестнице, прошёл в кухню — голосок малыша, ещё не умеющего говорить, доносился теперь оттуда. Неясное женское бормотание заглушалось ударами моего сердца и шумом крови в ушах. Я настолько сильно старалась расслышать, что происходит там, что чуть не вскрикнула и выпустила ручку двери, когда кто-то с той стороны резко потянул её на себя…

* * *

Россия, Москва. 36 дней назад

— Валь, смотри, какой я дом нашла!

Неугомонная Юлька принеслась в мою комнату с очередным проектом усадьбы. Девчонки в её возрасте наверняка не скупают на карманные деньги журналы интерьеров и архитектурных проектов загородных домов. И кукол из старого тряпья тоже не шьют. А моя сестра шьёт и раздаёт их первым встречным детям. У неё не было недостатка в игрушках, но все они ей не слишком нравились. Она говорила, что они мёртвые. Первый раз я услышала от неё это слово, когда ей было шесть лет, Юлька уже в этом возрасте каким-то глубинным чувством понимала потоковое бездушное и ручное одухотворённое. И с журналами она носилась не просто так — мечтала о большом доме где-нибудь в лесу, чтобы можно было создавать свои игрушки.

— Ну давай, показывай, — я вздохнула.

До вылета в Турцию чартерным рейсом всего два дня, мне нужно было успеть сделать кучу дел. И самое главное — отвезти Юльку к отцу. Я боялась, что она не захочет из московской школы переводиться в Подмосковье в сельскую за сто километров от столицы, а отец категорически не согласен бросать своё богатое подворье. Оно и понятно — если бы папа мне не помогал, я бы ни за что не вытянула сестру и аренду квартиры, пусть за МКАДом и маленькую, но от этого не ставшую намного дешевле. Его большая ферма давала стабильный доход.

— Валь, ну не вздыхай! Помнишь, за папкиным полем на опушке леса есть такая бухта — как раз вот под этот проект!

— Юль, бухты в море.

— Ай, не придирайся! Выглядят они что в лесу, что в море одинаково! Короче! Смотри! Вот этот дом просто создан для нас! И от нашей деревни недалеко, и папке не надо будет технику гонять!

— Технику он будет гонять, ты же знаешь — она должна стоять в ангаре, а не под дождём.

— Ладно, — согласилась сестра, — пусть гоняет. Но ты только вспомни ту опушку и представь там этот дом… — Юля мечтательно закатила глаза. — Отпад! — и она подтвердила свои слова, упав навзничь на диван, только голые ноги мелькнули.

Я рассматривала рисунок и планировку дома и понимала — сестра права, это то, что надо. Небольшое крыльцо, симметричная геометрия снаружи, а внутри несколько вариантов расположения несущих стен и переборок. Можно сделать большую гостиную и кухню, а спальни и мастерская для Юли уместятся на втором этаже.

— Да, ты права, этот дом идеальный.

— Я уже позвонила и узнала стоимость проекта! Вот заработаешь в Турции и купим его!

— Ты не забывай, что проект — это ещё не дом. Еще нужны стройматериалы и рабочие. И надо узнавать, можно ли на той земле дом строить. Так что не всё так быстро и просто. И работать мне на него несколько лет, ты уже школу окончишь, замуж выйдешь и забудешь о нём.

— Валечка, ну я забуду, но ты-то нет! Ты же тоже не можешь всю жизнь одна жить. Тебе замуж надо. Я уже не маленькая, даже целовалась с Юркой… — Юлька распахнула большие зелёные глазищи и зажала рот ладошками.

Я изобразила возмущение, демонстративно свернула журнал в трубочку и двинулась на сестру. Она с визгом выскочила из комнаты и захлопнула дверь своей комнаты. Я только улыбнулась. Юрка, значит… Двенадцать лет, а уже целуются. Интересно — как?

Мне даже стало по-хорошему завидно. Сама я рассталась с парнем почти сразу после подачи заявления в ЗАГС. Мечты о празднике и счастливой жизни с Павлом разбились о его измену с моей единственной подругой. Банально до зубовного скрежета.

Жизнь вообще банальна. Всё в ней идёт по пути наименьшего сопротивления. Если судьбе было угодно кого-то разлучить, то ничего выдумывать ей не пришлось. Зачем всякие тайны и интриги? Достаточно столкнуть интимными местами тех, кто подвернулся под руку на ближней орбите жертвы её игрищ.

— Юлька, выходи! Дам по темечку разок, и надо поговорить…

— Знаю я, о чем ты хочешь поговорить! Не переживай, я тебе не говорила, но мне не нравится учиться в этом классе! Они все придурки! Уже третий раз мне бойкот объявляют…

— А ну открывай! — я пнула дверь, в одну секунду превратившись в фурию — за Юльку могу убить. Глотку перегрызть. Землю остановить и поскидывать с неё всех уродов…

* * *

Турция, Ризе

Это были далеко не все промелькнувшие воспоминания за те мгновения, пока дверь отодвигалась от меня. Я видела это словно в замедленной съёмке, казалось, звуки улицы размазались, будто заело магнитофонную плёнку. В эту секунду длинною в жизнь я почувствовала себя голой по-настоящему. Беззащитной, с обнажившейся нервной сетью.

Обвела взглядом комнату и застыла, глядя на большое кресло. Оно стояло в метре от меня спинкой в угол. Но чтобы спрятаться за него, нужно сначала отодвинуть, а у меня на это не осталось ни времени, ни сил. Я уже сжала кулак, чтобы ударить неизвестного человека, но услышала стук во входную дверь.

Мою преграду от внешнего мира тут же отпустили. Я бросилась было к креслу, но в последний момент что-то меня словно дёрнуло, и я выглянула в коридор. Мужчина в легком домашнем костюме шёл открывать входную дверь, а из кухни слышались голоса, но никого не было видно.

И я рванула к лестнице напротив, не думая, что могу напороться на кого-то ещё. Страх и отчаяние гнали наверх. Меня накрыло паническим ужасом, когда внизу раздался громкий голос моего надзирателя:

— Мир вашему дому. Мы ищем девушку со светлыми волосами. Она опасная преступница, может проникнуть в дом…

Я замерла, мир перед глазами кувыркнулся и потемнел…

Вцепилась в перила, чтобы не скатиться прямо в руки моим преследователям, колени подогнулись, но я собрала все силы и сделала ещё рывок по коридору второго этажа, туда, где увидела лестницу на третий. Ещё два пролёта — и я оказалась в пустом квадратном тупике с тремя дверями.

Сердце грохотало, ноги едва держали, лёгкие, казалось, шумно стремились вобрать в себя весь окружающий воздух. Я осторожно повернула ручку центральной двери — просторная ванная с какими-то странными приспособлениями, прикреплёнными к потолку. Подняла глаза — полозья этой конструкции продолжались в тупичке и вели в помещение справа. На ум пришло нечто дикое — это конструкция для перемещения тяжёлых грузов, может быть… наркотиков? Трафик героина через Ризе равноценен трафику российской нефти в Европу — это я знала. Но зачем им быть в туалете? Я потянула ручку двери слева — заперта.

Снизу послышался шум шагов и голосов — похоже, мои пленители попросили осмотреть дом. Уже пожалела, что поддалась показавшейся удачной идее спрятаться в первой подходящей усадьбе. Мне ничего не оставалось, как открыть последнюю дверь.

Закрыв её за собой, я быстро огляделась… и напоролась на взгляд чёрных глаз.

В очень дорогом навороченном инвалидном кресле-трансформере сидел парень. Ему на вид лет семнадцать, но строгий, настороженный и странно спокойный взгляд добавлял года три-четыре. За стеной послышались голоса, я испуганно бросила взгляд на дверь и вернула его к парню. Чувствовала себя снова в клетке. И свисавшие с потолка цепи с ошейниками на круговых карабинах только добавляли чувству безысходности глубины. Я прислонилась к двери и сползла на пол, закрыв лицо руками.

Это конец.

— Ты кто? — прозвучал закономерный вопрос.

Но задан он был таким тихим голосом, что подняла на мальчишку глаза. В голове не умещалась разница его внешнего вида подростка и интеллект умудрённого жизненным опытом мужчины во взгляде.

— Уже неважно, — ответила беззвучно одними губами на русском.

— Лучше мне ответить, — прозвучало так же тихо, но требовательно до мурашек под кожей.

— Рабыня, — ответила и опустила голову, уткнувшись лбом между коленей.

— Занятно. И чья?

Я напряглась, слыша за тонкой перегородкой тяжёлые шаги по лестнице. Вскочила и бросилась к окну, запоздало поняв, что инвалид не остановит меня, если я захочу выпрыгнуть в окно, а другого варианта просто не было.

— Стой, — услышала за спиной и обернулась. Парень повернул коляску ко мне. — Это тебя ищут? — чуть заметно кивнул на дверь. И я кивнула в ответ, нажимая ручку, блокировавшую окно. — Иди туда, — не сводя с меня взгляда, легко кивнул на дверь между столом и креслом.

Услышав стук по входной, я рванула куда показал парень, и оказалась в спальне. Приложила ухо к узкой щели и прислушалась…

— Входите, — сказал парень совершенно обыденно, ничуть не превысив децибелы обычной речи.

Я услышала, как отворилась дверь…

— Уважаемый господин[4], простите, что побеспокоили…

— Вот именно — побеспокоили. Разве я не сказал тебе, Халим, чтобы ты не показывался мне на глаза?

— Простите, господин, эти люди ищу сбежавшую преступницу, и я подумал…

— Чем ты подумал, ослиная голова? — буквально на полтона повысил голос парень, а меня будто закатали в вечную мерзлоту. — Пошёл вон! — добавил даже как-то весело.

Я услышала, как рассыпался в быстрых извинениях ошеломлённым голосом мой надзиратель и тот, кого парень назвал по имени, как закрылась дверь соседней комнаты. И через секунду после этого:

— Иди сюда, — прозвучало спокойно, но так, что стало понятно — эта въевшаяся в голос привычка повелевать появилась неспроста.

Из огня да в полымя. Я еще не знала кто этот парень, но уже боялась его не меньше, чем те, кто боголепно называл его «уважаемый господин».

Вышла из его спальни и замерла, не понимая, что делать. Попытка выпрыгнуть в окно уже не казалась удачной — дом достаточно высок, сломать ноги легче лёгкого. Путешествовать по дому в поисках другого места, чтобы отсидеться несколько часов — совсем плохая идея. А этот «господин» — даже мозг отказывался его так воспринимать — спрятал меня от преследователей. Но что-то подсказывало, что я об этом крупно пожалею, и моя клетка номер двадцать семь на старой фабрике покажется не самым худшим местом.

Парень очертил мою фигуру взглядом, а померещилось, что меловой линией.

— Блондинка… — констатировал буднично: — От Энвера сбежала?

Я кивнула. Никогда не видела главного своего пленителя, но его боялись и уважали те, кто надзирал за нами и возил к клиентам. Они называли его тоже «уважаемый господин», почти все, за исключением разве что того, кто меня преследовал — Толги. Этот сопровождал невольниц в фешенебельный район Ризе — в тот самый, где я сейчас скрывалась.

Богатые белые дома под черепичными крышами цвета лосося, заросли олеандров и рододендронов, эвкалиптовые и кипарисовые аллеи, лавровые кусты и необыкновенные пальмы, море цветов и яркая зелень постриженных лужаек. И дома, пусть мало похожие на дворцы сказочных султанов, но ничуть не дешевле и гораздо стильнее и современнее.

Надо было быть конченой дурой, чтобы забраться в один из них. И я с успехом это провернула.

— Тебе лучше вернуться к нему.

— Лучше чем что? — тихо спросила, чувствуя, как всё внутри сжалось. Парень ничего не ответил, только дёрнулись в мимолётной усмешке уголки губ. — А ты кто такой? — набралась дерзости.

Терять мне уже было нечего. Я каким-то девятым чувством понимала, что моя жизнь сейчас зависит от этого инвалида. От него расходились флюиды смертельной опасности, словно колючки втыкались в кожу и пролазили под неё дурным предчувствием. Мне нужно уходить отсюда, но вряд ли это так же просто, как открыть дверь, спуститься по лестнице и выйти на улицу.

— Кемран, — наконец, ответил парень. — Ты откуда?

— Из Москвы. — Мои слова едва не заглушило ворчание пустого желудка.

Девушек не кормили в те дни, когда они не обслуживали клиентов. А отрабатывать своё «содержание» заставляли — невольницы, и без того обессиленные плохим одноразовым питанием, выносили десятки вёдер с нечистотами из клеток других невольниц, убирались в комнатах надзирателей, иногда их отправляли на чайные плантации, а иногда куда-то забирали и они бесследно исчезали.

Я не ела со вчерашнего дня. Бунт моего организма не остался незамеченным. Кемран пальцем нарисовал полукруг на сенсорной панели на подлокотнике, и кресло с тихим шелестом развернулось на сто восемьдесят градусов.

— Иди сюда. — Он подъехал к столику с фруктами и какой-то выпечкой. — Садись, ешь и рассказывай…


---------------------

[1] Джордж Вашингтон

[2] Стенографическая машина.

[3] Здесь и далее слова без перевода — турецкий мат.

[4] В Турции так обращаются к человеку для обозначения титула, должности и уважения.

Глава 2

Правило идеальной лжи:

говорить неправду и выглядеть убедительным

Россия, Москва. 35 дней назад

Весь следующий день я проносилась: сначала в школу забрать документы Юльки, потом в салон красоты на эпиляцию и долговременную укладку. К вечеру устала и даже не хотела думать о том, что нужно собирать вещи для переезда. Машину вызвала на десять вечера, надеясь, что к этому времени МКАД уже очистится от пробки длинною в МКАД. По пути купила курицу гриль, бутылку фанты и крабовый салат — готовить ужин не хотелось, да и смысла в этом не было. Тяжело вздохнув, вышла из лифта и открыла дверь съёмной квартиры.

И поняла, что в который раз недооценила Юльку.

Обмотанные скотчем коробки с надписями «посуда», «книги», «мелкое барахло», «еще мелкое барахло», «обувь», «какая-то фигня» и прочими громоздились в коридоре пизанскими башнями. Играла музыка, пахло жареным мясом.

Я сбросила туфли и опустилась с высоты каблуков босыми горячими ногами на прохладный пол. Застонав от наслаждения, прошла в кухню, где гремели кастрюли — мой тинэйджер стояла на карачках, почти по пояс скрывшись в тумбе. На столе в кастрюле в отколупанном из морозилки льду торчала бутылка шампанского — неприлично дорогущего, купленного на свадьбу, чтобы выпить с мужем в романтичной обстановке. На плите ещё пыхала жаром свинина с луком и круглой картошкой, а около раковины лежали свежие огурцы и пучок зелени.

Я поставила пакет с едой на стол и села на табуретку.

— Юль…

Сестра дала задний ход и выползла из шкафа.

— О! Чего так пугаешь? Я тебя ещё не ждала.

Она села на пол, её светящиеся малахитовые яркие глаза на чумазой от пыли мордахе смотрелись зелёным сигналом светофора — эта девчонка не реагировала на стоп, но и за рамки своего возраста ни в чём не выходила. Кроме, разве что, слишком высокого ай-кью.

— Что ты там ищешь?

— Нож уронила твой любимый.

— Ясно. Иди в шкаф и без ножа не возвращайся.

Юлька послушно полезла обратно, вывернулась непонятно как и вскоре снова села на полу, держа в руках подаренный отцом охотничий нож с ручкой из эпоксидной смолы, похожей на янтарь. Луч солнца дотянулся до кончика лезвия и стёк по нему, располовиненный.

Уже через минуту остриё так же легко справилось с курицей-гриль.

— Как мы это всё съедим? — спросила, окинув взглядом гору еды на столе.

— Не знаю, как ты, а я справлюсь, — уверенно заявила сестра и подняла стакан с фантой. — За сбычу мечт!

Я подняла свой — тоже с газировкой. Открывать шампанское всё-таки отказалась — вернусь из стажировочной поездки в Турцию, все втроём соберёмся за столом в нашем доме и выпьем за мой успех и новую работу мечты.

* * *

Турция, Ризе

— Экскурсовод? Ты хорошо знаешь Ризе? — спросил Кемран.

— Чисто теоретически. Стажировочную поездку для того и совершают, чтобы увидеть всё воочию, выстроить логистику экскурсии, узнать нюансы, — ответила, доедая твёрдую грушу.

После фруктов и булочек с начинкой из раннего винограда хотелось горячего чаю и выспаться. А ещё позвонить отцу и попросить помощи.

— А что потом?

— Согласовывают финансовую часть, заключают партнёрский договор, — отвечая, я бросала взгляды на дверь, а парень игнорировал моё беспокойство.

— Выходит, ты сама разрабатываешь маршрут, а не приезжаешь на готовый?

Я кивнула.

Наш разговор мог со стороны показаться дружеским, но я думала только об одном — как уйти из этого дома. Кемран держал меня в напряжении одним лишь взглядом. Из головы не выходило обращение к нему мужчин в два раза старше его. «Уважаемый господин». В чей дом меня занесло?

— Зачем ты забралась сюда? — пожалуй, на этот раз в его голосе прозвучал едва заметный интерес.

— Хотела отсидеться до темноты, чтобы меня перестали искать. Не подумайте, я не хотела ничего воровать…

— Энвер не прекратит поиски.

Я вздрогнула и мгновенно вспотела, хотя в комнате было даже прохладно — бесшумно работал кондиционер. Кемран мою реакцию заметил, уголки его губ чуть скривились, он прищурился.

— Откуда вы знаете… — прошелестела тише дуновения воздуха, потеряв голос.

Имя хозяина невольниц внушало мне ужас. Этот человек казался средоточием зла и центром моей боли. Точкой в мишени моей мести. Ещё не знала как, но воображение рисовало самые изощрённые пытки для этого гада. Мне он виделся толстобрюхим и вонючим, с тюрбаном на голове, в полосатом халате и наглой рожей с сальным взглядом. Мстить такому даже в мыслях было отрадно.

— Я помогу тебе… чем смогу. Но за ответную услугу…

Кемран не ждал ответа, просто что-то прикидывал в уме, окидывая меня с ног до головы цепким взглядом. У меня ещё больше пересохло во рту, когда его взгляд сначала задержался между моих ног, потом коснулся груди — так, что от далеко не сексуального возбуждения затвердели и оттопырили тонкую ткань соски — и вернулся на лицо.

— Какую? — просипела и сглотнула вязкую слюну, тут же застрявшую в горле комком.

— Ничего для тебя непривычного, — Кемран впервые улыбнулся, показав острые зубы.

А у меня появилось ощущение, что я стала главным блюдом на каком-то банкете, где виновником торжества был этот странный парень. «Уважаемый господин». Уважаемый моими надзирателями. Нехорошее предчувствие мазнуло по сердцу острыми когтями. Я внимательнее всмотрелась в лицо Кемрана. Несомненно, очень молод, хотя и я в свои двадцать четыре на зрелость не претендовала. Несмотря на инвалидное кресло, тело гармонично сложено, плечи хоть и не широкие, но не худые, руки жилистые, но не тонкие и наличием тугих мышц похвастаться могли. Глаза цвета крепкого кофе меняли цвет от горько-шоколадного до чёрного — небольшая палитра, но гармоничная со скудной эмоциональностью парня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Кто он?

— Спасибо за предложение и спасение… но всё же я не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством… при таких обстоятельствах…

Я совершенно серьёзно собиралась встать и выйти из дома, как все нормальные люди — не скрываясь. Это временное помешательство прошло быстрее, чем я встала с банкетки.

— Не беспокойся об этом, я обещал помочь…

— Но я не смогу оказать ответную услугу, потому что собираюсь вернуться домой, — невежливо оборвала его возражение.

— Как?

И снова ноль любопытства, будто ответ его интересовал в последнюю очередь, будто этот город — та же клетка, и из него не вырваться, если не выпустит хозяин. И будто этот хозяин — этот парень в инвалидном кресле.

На секунду зажмурилась, чтобы отогнать нелепые мысли. Просто я у него дома в очень зависимом от него положении, остальное — бред воспалённого от страха разума.

— Обращусь в русское посольство в Трабзоне, — ответила, собрав всю смелость.

Неожиданный смех Кемрана неприятно кольнул под сердце новым предчувствием. Скупой на эмоции парень развеселился не на шутку. И было в этом веселье что-то зловещее и издевательское. По коже прошёлся мороз, испарина превратилась в тонкий панцирь, что сковал крепче стальной брони.

— Логично. Извини, это был глупый вопрос, — наконец, отсмеялся Кемран. — Ты пешком туда собралась?

— На автобусе.

Это была ложь. После смеха парня мне совершенно расхотелось откровенничать. Я рассчитывала добраться до Трабзона пешком по берегу моря. Сто километров для отчаянной беглянки — не такое уж большое расстояние. Мозг лихорадочно соображал, не взять ли такси и добраться за час, но почему-то я была уверена, что эта затея провальная. А я ещё и привлекаю внимание светлой кожей и волосами — туристы здесь не останавливаются, а приезжают на экскурсии, и точно не топают целенаправленно вдоль государственной трассы. Наверняка мои надзиратели, раз уж сообразили искать меня по домам, додумаются, что я рвану в посольство. Логично предположить, раз я украла деньги, то воспользуюсь машиной, значит, меня могут уже встречать у посольства. И лучше я потяну время и явлюсь туда через два-три дня, когда уже подумают, что я решила добраться до Антальи. Или со мной что-нибудь случилось.

А со мной и случилось. Вернее, случился — Кемран. Он мало говорил и эмоционировал, но каждое дрожание уголков его губ или вспышка в глазах говорили куда больше. Мне уже гораздо страшнее было бы что-то услышать от него, когда даже молчание несло так много информации.

— С туристами?

Да, это плохая затея, соврать не удалось. Не настолько я дура. Туристические автобусы наверняка осмотрят в первую очередь. Или у меня от страха просто стремительно развивается мания преследования.

— Кемран, спасибо ещё раз, но я должна уйти. Не хочу навлечь на вас гнев моих преследователей.

Лицемерие чистой воды, я ведь слышала «уважаемый господин». И парень открыто усмехнулся, давая понять, что прекрасно это знает. Да, стены здесь картонные.

— Так вот об услуге, — лениво начал он. — Я, как видишь, прикован к креслу, и в Ризе видел меньше самого ленивого туриста. Ещё три года назад я мог всё обойти на собственных ногах, но когда всё под боком, всегда кажется, что ничего никуда не денется. Сейчас идея осмотреть достопримечательности в твоей компании кажется мне довольно привлекательной.

Он замолчал, как обрубил разговор. Явно ждал ответа.

— Но я не могу. Я вернусь домой.

— Потом.

Прозвучало уверенно. Сердце забилось сильнее, хотя куда уж больше! Но принимать надежду я не спешила.

— Но нужно время, чтобы разработать маршрут, я должна побывать везде сама, чтобы оценить возможности для… вас.

— Нет проблем.

— Кроме трёх… — Ни один мускул, волосок и пора кожи не дрогнули на его теле, но его вопрос «каких?» я видела буквально. — Я не могу это делать из-за преследования, у меня для этого ни единой возможности, и я не хочу здесь задерживаться.

— Возможности?

Ну да, можно подумать «уважаемого господина» волнует что-то ещё! Дать мне в руки лопату прокопать в горах тоннель к средневековому замку Ризе — это пожалуйста. Остальное — мои проблемы.

— Вы меня не отпустите…

Это было признание поражения. Ему достаточно позвать кого-то из домашних, чтобы у меня был обширный выбор из меню неприятностей: обвинение в проникновении в частную собственность — лёгкое блюдо, причинение телесных повреждений Месуту и грабёж — на горячее, и возвращение в клетку — крепкий алкоголь. А десерт всегда один — меня весело и с превеликим удовольствием попользуют те двадцать охранников, что караулят заброшенную фабрику. Может, их больше. Это я насчитала тех, кого видела.

— Потом, — повторил Кемран.

И что-то подсказывало — мне только что сделали исключение, потому что «уважаемый господин» дважды не повторяет. И что экскурсии — далеко не всё, что хочет от меня этот парень.

— Как это будет выглядеть? Мне надо где-то жить, на что-то питаться и одеваться, мне нужна свобода передвижений и необходимая литература на русском языке — я намного хуже читаю на турецком, чем говорю.

Едва заметный кивок собеседника дал понять, что он всё понимает.

И что выбора у меня нет.

* * *

Россия, Москва — Турция, Трабзон

34 дня назад

Земля, прощай! В добрый путь!

Чартерный самолёт выкатывался на взлётную полосу. Сердце замирало от восторга в предчувствии романтического антуража: глубокое Чёрное море, дайвинг, горячий белый песок, мохито и горячие любвеобильные турки — в свободное от работы мечты время! Душа летела быстрее самолёта!

Я села у окна, рядом в таком же предвкушении сидела Светлана, а через проход — Ольга. За время отбора мы успели немного узнать друг друга, а в предполётной зоне у нас было время познакомиться в неофициальной обстановке.

Светлана внешне походила на всех героинь русских сказок разом: светло-русые вьющиеся волосы в толстой косе ниже попы — чуть растрепавшись, они окружили головку девушки слабым нимбом, вальковые глаза, свежая белая кожа с румянцем, пухлые красиво очерченные розовые губы и зубки, как жемчужинки, голос — звонкий ручеёк, и ямочка не щеке. Белое платье в синий горох облегало красивую высокую грудь и крутые бёдра, длинные ноги в босоножках на невысоком каблучке. На неё можно было бы любоваться вечно. Кровь с молоком, хотя лишних сантиметров не обнаружила.

Ольга показалась мне слегка высокомерной и холодной, держалась отстранённо и претендовала на статус леди и стервы одновременно. Она зачехлилась в стильное прямое омаровое с голубой отделкой платье выше колен и собрала высокий хвост. Чем-то она напоминала щуку. Может быть, длинным лицом и макияжем, и всей фигурой — высокой и слегка худощавой.

А я решила, что в красивое переоденусь в гостинице, и сидела в льняных персиковых брюках и цвета какао футболке с круглым в меру глубоким вырезом. На фоне коллег прилепила себе ярлык — простушка. Не было во мне сказочной красоты и великосветской помпезности. Я просто старшая сестра тире мама для Юльки. Этим всё сказано.

— Слушай, Валь, не помню, чтобы говорили название гостиницы… — нахмурилась Светлана.

— Сказали, нас встретят и отвезут в Ризе, наверное, как раз в гостиницу.

Соседка разглядывала красочный проспект с видами города: побережье серпом, горы с красивыми пейзажами, небольшие чайные плантации террасами на склонах, белые дома и лососевые крыши…

— Я была на собеседовании в другой турфирме, так вот они не в гостиницах селят экскурсоводов, а доплачивают за жильё.

— Но мы же пока в стажировочную едем. Поселят в каком-нибудь недорогом хостеле… — пожала я плечами.

— Наверное, да… — Светлана задумалась, покусала губу и спросила: — А ты знала, что у «Энгнимы» есть ещё бюро зарубежных знакомств для женщин?

— Почему бы и нет? Тем более связи с заграницей уже налажены, — я улыбнулась.

— Не знаю… ладно, не в рабство же нас продадут.

— Ну да, тогда бы вывозили точно не с комфортом.

Самолёт уже вознёсся над облаками, и смотреть в иллюминатор стало не на что. Я отказалась от предложенной стюардом еды и прикрыла глаза.

Едва открыла их в следующий раз, попросили пристегнуть ремни — чартер в рай подходил к концу. И к началу — моя новая жизнь!

Нас на самом деле встретили — молчаливый турок лет сорока держал табличку с нашими именами и неплохо говорил по-русски. Он проводил нас к серебристому пикапу, закинул чемоданы в кузовок и сел за руль. На переднем сиденье сидел ещё один турок, он повернулся к нам, окинул быстрым взглядом с ног до головы и, кажется, остался доволен. А мне показалось, что по телу прокатился ёж, проколов каждую пору кожи нечистыми иглами.

Из международного аэропорта в Трабзоне мы ехали по трассе, повторявшей линию побережья, и уже через полтора часа свернули с неё в горную местность. Светлана нервно покусывала губу, Ольга тоже натянулась струной, когда черта города осталась позади, а за окнами авто раскинулись ряды чайных кустов.

— Куда мы едем?! — не выдержала она.

— Скоро увидите, — бросил, не поворачиваясь, водитель. — Пять минут — и мы на месте.

Девушки немного расслабились. А я, разглядывая красоты заморской страны, даже не успела слишком разволноваться.

Но ровно до тех пор, пока мы не въехали за охраняемые вооружёнными турками ворота какого-то заброшенного производства. Света всхлипнула и сжалась, Ольга задёргала ручку дверцы джипа и возмутилась:

— Какого чёрта? Что это вообще такое? Куда вы меня привезли?!

— Заткнись, — коротко бросил уже нелюбезный водитель и остановился в полутора метрах от железной ошарпанной двери. — По одной заходите внутрь.

— Даже не подумаю! — крикнула Ольга и тут же осеклась, когда на неё тяжело и похотливо посмотрел второй мужчина.

Светлана вышла первая. Ольга слово держала и не выходила. Но недолго — когда мы со сказочной красавицей вошли в двери, её втолкнули следом.

Огромное, по-видимому, складское помещение какого-то завода. Грязные большие окна за решётками, бетонный пол и… четыре ряда клеток с девушками. Я впала в ступор. Разум отказывался принимать очевидное.

Мечта, прощай.

Добро пожаловать в преисподнюю…

* * *

Турция, Ризе

— Живи сегодняшним днём. Если будешь делать, что я скажу, и придерживаться нашего соглашения, это будет в твою пользу.

— Я могу отказаться?

Не могла не задать этот вопрос — мне нужен контрольный выстрел в голову, чтобы убить надежду на побег и обрести другую — что Кемран сдержит свою часть соглашения, никем не подтверждённого, и поможет мне добраться домой. Как — я не представляла.

— Можешь, — ответил спокойно.

А то, что он не сказал, я снова прочитала в повисшей тишине.

Я едва сдерживалась, чтобы не ёрзать, взгляд то и дело ковылял к двери. Казалось, стоит за неё выйти — всё изменится, ослабнет сковывавшее волю влияние этого парня, воздух, наконец, наполнит лёгкие. А день станет ярче и светлее. В комнате Кемрана очень светло, здесь всё от отделки до корпуса ноутбука и плазменного экрана в оттенках белого, но не оставляло чувство, что вокруг него сгущается атмосфера и клубится нечто опасное и послушное лишь ему. Наверное, я научилась чувствовать ауру. Или у него она такая мощная, что не ощутить её нереально. Но она, как смог, и потому рядом с Кемраном находиться неуютно.

— И что теперь? Не сидеть же мне здесь вечно…

— Через полчаса всё решится, — ответил он, достал телефон и отправил кому-то сообщение. — Продиктуй, что конкретно нужно для подготовки экскурсии…

* * *

Полчаса — это целая жизнь.

Я это поняла два раза. Сначала, когда они тянулись бесконечно долго, а разговаривать с Кемраном было не о чем, и я бесконечно крутила в голове воспоминания о том, как устраивалась на эту работу, почему не увидела подвоха. Второй раз — когда в комнату постучали. Я сначала обмерла, потом подскочила, чтобы спрятаться в спальне, но Кемран пригвоздил к банкетке коротким «Сиди». Меня бросило в дрожь, когда он разрешил кому-то войти.

И я чуть не лишилась разума, когда на пороге показался Толга — мой надзиратель и преследователь.

Недолго музыка играла. Недолго фраер танцевал.

— Мир вашему дому, уважаемый господин, — рассыпалась в подобострастии особь, весьма приближённая к Энверу.

Я посмотрела на Кемрана — вот, значит, какая помощь. Он ответил спокойным взглядом и едва дрогнувшим уголком губ. Бесчувственный мерзавец! Встала, нагло взяла из вазы персик, окатила хозяина надменным взглядом и вцепилась в сладкий бок фрукта зубами. Вырвала кусок и выплюнула в Кемрана с ненавистью.

Мне уже нечего терять. Через пятнадцать минут меня растерзает толпа ненасытных вонючих мужланов.

Кемран даже не шевельнулся, а мне хотелось многое ему сказать. Но все мои претензии просто смешны. Он запросто пропустил в выборе блюд для меня и закуску, и горячее, сразу остановился на крепком десерте. Насколько надо быть глупой, чтобы поверить дьявол знает кому?!

Я быстрым шагом пересекла комнату, шибанула двумя руками в плечи стоявшего на пороге Толгу и пошла по лестнице вниз. Внутри всё сжималось от страха, меня трясло от злого возбуждения и решимости толпе скотов живой не даваться. Я дышать перестану, но не позволю им тронуть меня!

На первом этаже я увидела женщину и малыша, чьи голоса слышала. Оба проводили меня полным недоумения взглядом. Ещё двое мужчин — старше сорока лет — смотрели настолько нехорошо, что я бы не хотела ещё когда-нибудь попасться им на глаза. Невольно передёрнула плечами, почувствовав, как сжалось что-то внизу живота и по спине морозно скользнуло беспокойство. Вышла в дверь и сразу увидела на подъездной дороге джип, на котором меня привезли к Месуту.

Корай ждал около машины, и я направилась к ней, держа осанку королевы. Наверное, что-то такое было в моём взгляде, потому что надзиратель смотрел на меня во все глаза с нескрываемым интересом и — на мгновение мелькнула дикая мысль — даже уважением. Он открыл мне заднюю дверцу, я забралась на сиденье и отвернулась, чтобы не видеть эту опостылевшую мерзкую морду.

Толга подошёл за мной минуты через три. Корай уже сидел за рулём и посматривал на меня в зеркало заднего вида. Меня трясло от ужаса от мысли, что меня ждёт, я кусала губы и старалась не разреветься. Сердце лупило по рёбрам, разбрызгивая кровь, она ошпаривала нервы, и я не сразу поняла, что Толга обращается ко мне:

— Где телефон и бумажник Месута?

Молча вытащила всё из заднего кармана и буквально швырнула в мужчину. Он недовольно выругался и припечатал меня злым взглядом:

— Славь Аллаха, наташа[1], что ещё жива.

Надолго ли?

Машина рванула с места, едва не срывая асфальтовое покрытие, запахло горячей резиной. Я кожей чувствовала, как бесится Толга. Корай от него недалеко ушёл, он плевал на всё правила дорожного движения, топил педаль газа и даже не думал притормаживать на поворотах. Мой страх за собственную жизнь возвёлся в расквадрат его гипотенузу! Если мы не перевернёмся в горах, это будет чудом.

Но Аллах милостив к своим детям. А на меня ему плевать. Через двадцать минут мы уже влетели в раскрывшиеся ворота логова, с визгом тормозов взрыли щебень и окатили из лужи бетонную стену и железную дверь.

Толга выскочил, по-моему, на ходу, потому что я ещё не успела отпустить ручку над дверью, как он распахнул её и вцепился в мои волосы. Я зашипела, но не закричала. Даже тогда, когда он потащил меня хвост внутрь, мимо клеток, к железной опасной лестнице с ржавыми ступенями из арматуры, я не проронила ни слова, хотя было очень больно. Толга вцепился так, что казалось, стащит с меня скальп. Наверх он меня буквально заволок, потому что я не успевала наступать на перекладины, оступалась ещё и из-за лившихся от боли и ужаса слёз, ободрала кожу на голени в кровь.

Когда он, размахнувшись мной, как косарь косой, втолкнул меня в длинную узкую, с одним зарешеченным окном каморку надзирателей, прокуренную до тошноты и не меньше провонявшую кислым запахом сумаха[2], немытыми телами и потными ногами, меня замутило. Я влетела головой в металлическую ножку стола и упала. А в следующую секунду уже летела на не застланную койку.

Голова раскалывалась в месте удара, глаза заливало слезами и чем-то тёплым, я не могла открыть их, не успела увидеть, сколько мужиков гоготало надо мной. Меня перевернули на живот, завернули руки и замотали их верёвкой так, что заломило запястья, волосы разметались на лицо, закрывая обзор. Когда с меня сдёрнули вместе с содранной на ноге кожей джинсы, натянутые на голое тело, я закричала.


------------------------

[1] Имя «Наташа» стало в Турции нарицательным обозначением русских, украинских и белорусских женщин — проституток.

[2] Специя.

Глава 3

Бойтесь своих желаний.

Они сбываются.

Россия, Москва. 9 месяцев назад

— Свежее мясо! — зычно рявкнул тот, что сидел впереди на пассажирском сиденье, и я, разглядывая девушек в клетках, не сразу поняла, что это о нас.

Я вообще всегда была немного тормозной или даже туповатой. Потому что не увидеть, что мой жених и лучшая подруга — любовники, могла только безмозглая и безглазая дура. Уже задним умом я поняла все их взгляды и ужимки, постоянные «случайные» встречи, «нам по пути», «я подвезу» и «мне нетрудно». Я не ахти какая богатая наследница и не понимала — зачем Павлу вообще нужна была наша свадьба, если у них так всё отлично с Наташей?

Я поймала их на горячем в его квартире. Мы обменялись ключами уже давно. В тот день я должна была последний раз примерить свадебное платье, но уже по пути к швее она перенесла встречу на вечер. Недолго думая, я дошла пешком до дома Паши. Поднялась на третий этаж и отомкнула дверь. Наташкины сиреневые туфли увидела сразу. Среди тёмной обуви жениха они смотрелись яркой насмешкой — им нечего делать здесь, но они валялись тут как попало, будто их скидывали в нетерпении. Её сумка тоже лежала на полу. Дальше — платье. Ещё дальше — футболка Павла, в которой я любила ходить в его квартире. Шла по следам адюльтера, как Мальчик-с-пальчик по хлебным крошкам.

Они даже не закрыли двери спальни. Я стояла в коридоре, будто впала в анабиоз, и заморожено смотрела на ожившее горячее порно…

Да, у нас с Павлом всё было не так. Как-то… преснее, что ли. Я не была фригидной, но с женихом никогда не взрывалась, не рассыпалась, не растворялась или что там ещё делают на пике чувств. Мне был приятен сам процесс, но его не хватало совсем чуть-чуть, чтобы он завершился яркой точкой.

А у Павла и Наташи, похоже, всё получалось отлично. Когда они дружно застонали громче, явно приближаясь к этой самой точке, я кашлянула… и оставила их с запятой. Павел вскочил с подруги, будто подпрыгнул на батуте, и сразу бросился ко мне.

— Валя!.. Это…

— Не то, что подумала, — завершила за него и бросила взгляд на его голое достоинство.

Оно поникло. Сам жених как-то стал выглядеть жалко. Наташка жалась к спинке кровати, натянув простыню до самых испуганных глаз. Ну хоть понимала, чьи яйца украла. Или как там в поговорке? Про сметану?

Я расхохоталась от своих мыслей до слёз, повернулась уйти, чувствуя, что злое веселье перерастает в истерику, но Павел схватил меня и прижал к себе. Осыпал поцелуями лицо и шею, горячо просил прощения за… то, что я это увидела. Я прорывалась к двери с боем, выпутывалась из его сильных рук, кричала и плакала, пиналась, когда он перехватывал меня и отрывал от пола. Паша молчал, пережидая всё-таки накрывшую меня истерику, не просил простить и не говорил, что очень меня любит, как прописано в законах жанра.

Я всё-таки тогда убежала — во мне оказалось гораздо больше боли, придававшей сил бороться с женихом, чем у него вины меня не отпустить.

Наташа ждала на улице. Я и не заметила, когда она уличила минутку улизнуть из квартиры. Стояла с таким жалким видом и мокрыми глазами, что на мгновение стало её жаль.

— Прости… — прошептала так тихо, что я, скорее, прочитала это по её губам.

— За то, что я это увидела?

По её расширившимся зрачкам я поняла, что права.

Я всё-таки достигла яркой точки в своих чувствах.

Пока шла до дома — от квартиры Павла очень далеко, но мне нужно было это путешествие вглубь себя — не ответила на шесть сотен звонов от обоих. Когда всё-таки решила прервать бесконечную мелодию вызовов, получила сообщение:

«Милая, любимая, родная. Валюша, это на самом деле не то, вернее, то, но смысл не в том. Это просто трах. Ты чистая, особенная, и далась мне невинной, я не могу доставить тебе удовольствие, у меня начались проблемы с эрекцией, когда я с тобой. Прости, прости миллионы раз! Солнышко моё, люблю тебя безмерно. Давай решим эту проблему, прошу тебя. Не могу без тебя. Люблю, люблю, люблю…»

Это было бесконечное сообщение, письмо, трактат, не вместившийся в отведённые знаки и продолжавшийся всю дорогу до дома. От каждого сообщения Паши веяло любовью и виной. Он не обвинял меня ни в чём, но когда я подходила к дому, вымотанная дорогой и стрессом, я уже понимала — Павел прав, нам надо было сразу обсудить это. Но мы не смогли. Я — признаться в том, что не получаю удовольствия, он — что это вызвало у него проблемы.

Да, я бы хотела быть как Наташа — открытой, смелой, горячей. Не дойдя до дома, я завернула в книжный магазин и купила запакованные в целлофановые пакеты книги Эрики Вербицкой в отделе «Эротическая художественная литература».

* * *

Турция, Ризе

Мечты сбываются.

Хотела быть Наташей? Здесь меня иначе и не называли. Хотела стать открытой, смелой и раскованной? Меня научили этому не книги Эрики, а клиенты. Горячий темперамент и любвеобильность турецких мужчин пусть не сразу, но подарили яркие оргазмы. Сначала я плакала из-за этого, забившись в угол убогой постели в своей клетке — позор получать удовольствие от работы проституткой! Но потом они стали желанными. Ярких точек становилось всё больше, появились постоянные клиенты, некоторые встречи больше походили на свидания изголодавшихся любовников.

Кроме вот этой.

Можно сказать, мне повезло, что мужчин было всего пятеро — я это увидела, когда один из них собрал волосы с моего лица и задрал мне голову. Казалось, у меня порвётся горло и сломается шея, я открыла рот, чтобы ослабить напряжение на гортань, и увидела наглую ухмылку надзирателя — он спускал штаны.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Мне раздвинули ноги, грубо воткнули палец в лоно и потёрли между складок. Чьи-то шершавые ладони сжали ягодицы, скользнули по спине и смяли груди, больно сдавив соски. Я чувствовала, как твёрдая плоть упирается между ног, а ещё одна приближается к моему раскрытому рту. Зажмурилась и попыталась выкрутиться, но закричала от боли — меня держали за волосы крепко, кожа под ними уже и до того горела огнём, а теперь, казалось, рвалась. Ногу сильно саднило, начинало болеть вытянутое горло. Боковым зрением увидела, как подошёл третий, ощупал руки, потом ногу, растёр взъём ступни и… всадил в вену иглу.

Сизая головка члена качалась у моего открытого рта, тело лапали большие руки. Оглушённая болью и ужасом, я разучилась понимать человеческую речь — слова звучали непонятной белибердой. Ждала грубого тычка внутрь плоти, сжималась в сплошном спазме всем телом. Когда надзиратель дёрнул меня сзади на себя, зашлась в диком крике от боли и страха — клок волос с каплями крови на вырванных корнях остался в руках того, что держал мою голову. Меня выгнули в пояснице, задрав бёдра, а в следующую секунду мощный шлепок чужого тела о мои ягодицы ударил в голову вспышкой безумной ярости. Я выкрутилась, больше не чувствуя ничего, кроме сокрушавшего рёбра биения сердца, адреналин затопил с ног до головы, липким жаром заливал всё тело, кровавой пеленой застил глаза. Я согнула ноги в коленях и ударила ступнёй в горло тому, кто пристраивался ко мне сзади.

В комнате наступила тишина, только хлюпающий кашель надзирателя прорывался в уши через густой белый шум нёсшегося по крови шока. Я вскочила с не застланной застиранной постели и выкрутила через голову связанные за спиной руки вперёд, едва не вывернув суставы. Но боли не было, лишь зудевшее стремление бежать. Голая, босиком — плевать.

Я рванулась к двери. Двое надзирателей ринулись ко мне в двух сторон сразу. Со мной творилось что-то странное. Будто кто-то спустил с цепи всех моих демонов. Не существовало ничего, кроме этой чёртовой коричневой двери. На ней сошлось клином всё, казалось, стоит прорваться к ней — и больше не будет этого ада, останется лишь белый горячий песок, ласковые волны глубокого Чёрного моря, яркое солнце и свобода…

Один турок — тот, что тыкал в губы свой мерзкий член — отлетел в сторону, только щёлкнуло что-то в руке — или в его челюсти? — когда с размаху ударила сжатыми в кулаки руками. Второй перехватил меня за талию со спины и оторвал от пола, но я била пятками по его ногам так сильно и часто, что он буквально бросил меня.

До двери осталось всего два шага. Потом толкнуть её и бежать. Прятаться. Перегрызть верёвку, когда буду в безопасности.

Я шагнула, но…

…словно иссякла. В одно мгновение комната поплыла вбок, ноги подогнулись. Стало невыносимо тяжело переставлять их, как в дурном сне. Словно какая-то сила включилась и противодействовала любому моему движению. Даже моргнуть стало тяжело — веки не слушались.

Ещё шаг…

Дверь открылась, солнечный луч, невесть откуда взявшийся в этом аду, очертил голову ослепительного красивого черноволосого мужчины лёгким нимбом. В затуманенном разуме мелькнула мысль, что это сам Господь спустился с небес и принёс за собой свет.

Я собралась с последними силами и, казалось, сделала ещё маленький шаг… и упала в руки своему спасителю.

— Спасибо, что пришёл за мной… — прошептала и провалилась в нирвану.

* * *

— Девушка очнулась… — услышала голос женщины, говорившей на турецком.

Вместе с ним пришла боль в правом плече, кистях рук, обеих почках. Голова казалась центром проблем — виски будто простреливало, кожа болела до кончиков волос. Глаза открывать оказалось тоже больно — веки словно наждачкой срывали слизистую. Так же дико сухо было во рту. Карта тела алела перед внутренним взором пятнами боли.

Я с трудом разлепила губы, казалось, кожа на них треснула.

— Где я? — прохрипела едва слышно по-русски.

Рта коснулась мокрая ткань, промочила иссушенную кожу. Надо мной склонилась полная черноволосая женщина в молочно-белом колпаке и таком же одеянии. Держать глаза открытыми не могла — слепило всё белое, ярко освещённое солнечными лучами.

— Что случилось? — прошептала, жадно проглотив капли просочившейся в рот воды. — Пить хочу…

Захотела подняться, превозмогая слабость, но оказалась связанной по рукам и ногам.

— Лежи спокойно, — незнакомка придавила мою руку к постели, и я почувствовала в ней катетер, а с трудом повернув голову, увидела капельницу, и чуть дальше — экран с какими-то показателями. — Уж раз очнулась, всё будет хорошо.

Я закрутила головой — какая-то комната, небогатая, но просторная. Или так казалось после клетки. Я была здесь одна, если не считать не улыбчивой женщины средних лет с крупными чертами лица. Дёрнув ещё раз руками и попытавшись оторваться от подушки, упала в изнеможении. Болело всё, но больше всего беспокоила боль в почках. Холодящая, ноющая, выматывающая и без того хлипкие силы.

— Что со мной случилось? — снова просила по-русски.

Женщина не ответила, только по голове погладила и обернулась на звук открывшейся двери. Я тоже.

На пороге стоял Бог. Красивый до слёз, в самой силе — ему лет тридцать пять, в тёмно-синих лёгких штанах и голым торсом. Ещё Сергей Есенин сказал, что всё начинается с взгляда. Его был проникновенным… до самой глубокой точки моего естества. В груди припекло, словно клеймом: я — его. Могла бы смотреть на этого мужчину, не отводя взгляда круглые сутки всю оставшуюся жизнь, касаться его, не отрывая рук и губ. Наваждение, совершенно несвойственное мне. Дикий магнетизм. Его пять шагов от двери до меня казались медленными. Мы смотрели в глаза друг другу.

— Господин… — произнесла почтительно женщина и оставила нас наедине.

Мужчина разглядывал моё лицо с интересом, молча обошёл кровать и остановился в ногах. Откинул простыню, которой я была накрыта по пояс, и я почувствовала, что он отвязывает мои ноги.

— Зачем меня связали? — спросила на турецком.

Бог беззлобно ухмыльнулся.

Я прислушалась к своему телу, ища следы сексуального насилия. Но там, где по логике должно саднить от сухого вторжения, ничего не беспокоило. Да и во рту не было известного привкуса. Меня не тронули.

— Кто вы?

— Энвер Я'мур. — Бог развернулся и направился к двери. Уже когда положил ладонь на ручку, небрежно бросил: — Лучше меня не разочаровывать.

Оставшись одна, я обессиленно закрыла глаза.

Энвер.

О, Боже…

Даже в самые чрезвычайные моменты он никогда не появлялся на заброшенной фабрике. Хотя, может, смерти невольниц и побеги с гнусными жестокими наказаниями лишь для меня нечто чрезвычайное. А для Энвера такой чрезвычайкой оказалась я. Но почему? Из-за Кемрана? Кто он такой? Почему его интерес ко мне не понравился Энверу? Чем мне это грозит? Почему Кемран вернул меня Энверу?

И, разрази горы камнепад, почему воплотившийся в живого человека ужас оказался настолько привлекательным?! Как может красота внешняя сочетаться с такой чудовищной и бесчеловечной натурой?!

Хотя… Чикатило был примерным семьянином.

Я застонала — жалобно, протяжно, надрывно, выразив в этом душераздирающем выплеске всю боль и страх, что снова скручивали внутренности.

«Лучше меня не разочаровывать» сильно напоминало «Если будешь делать, что я скажу, и придерживаться нашего соглашения, это будет в твою пользу». Вспомнился фильм «Слуга двух господ».

Я снова застонала и услышала, как дверь тихо открывается. Скосила глаза и увидела ту же женщину с подносом в руках. Она отвязала мне руки, помогла присесть и вручила тарелку с кусочками нарезанного отварного мяса и овощами…

* * *

Энвера я не видела больше ни разу, где находилась — не знала. Мои вопросы разбивались о молчание Дамлы — женщины, что приносила еду.

Ещё несколько дней мне ставили капельницы и кормили несолёной едой. Врач приезжал каждое утро, осматривал меня, не задавал никаких посторонних вопросов. Впрочем, ответов на мои тоже не давал. Мужчину неизменно сопровождал турок с маленькими хитрыми глазами. Он садился на стул у двери и таращился на меня, как на диковинную зверушку. Скупые разговоры слушал внимательно, и всё, что писал доктор — рекомендации по питанию и назначение лекарств — читал внимательно и тут же забирал листок. Всё, что узнала — мои почки проявили слабость и не справились с тем наркотиком, что мне вкололи — какой-то солью.

Чем лучше мне становилось физически, тем хуже морально. Когда в один из дней укатили всё, что напоминало медоборудование, я поняла — теперь «лучше не разочаровывать» и «придерживаться соглашения».

Я слонялась по комнате в беспокойном предчувствии — накануне вечером Дамла принесла мне комплект кружевного тёмно-синего белья и белое в матросскую полоску платье прямого покроя. Женщина ничего не сказала, просто положила вещи и ушла. Всю ночь я не могла спать, в голову лезли мысли одна безрадостнее другой.

Еще до восхода я села на постели и тоскливо оглядела тонувшую в предрассветном полумраке комнату, заменившую мне клетку номер двадцать семь, с живописным видом на расщелину с небольшим водопадом и узкую ленту голубой речушки. Красота невероятная! Высота тоже. Никаких простыней не хватит, чтобы спуститься. Штор на окнах не было, яркое солнце освещало квадратную комнату и будило очень рано. Мебели тоже мне досталось минимум: узкая кровать, правда, с ортопедическим матрасом, кресло у почти пустого книжного шкафа — лишь несколько книг как попало лежали в нём, ещё один плательный — в нём чей-то ношеный халат и несколько маленьких полотенец, круглый столик на крестовине с роликами — катай не хочу, и стул у двери. Ванная и туалет, на радость, прилагались, хотя и там всё было скупо — кусок мыла и полупустая бутылка шампуня.

После клетки всё это — невиданная роскошь. Но мысли о том, чем я заплачу за лечение и этот комфорт, пугали до приступов паники. Ждала, сама не знала чего, кутаясь в лёгкое одеяло и поджав коленки к груди. Трясло от неизвестности и непонимания, во что я вляпалась.

* * *

В завтрак с Энвером.

Что я вляпалась в завтрак с кошмаром и соблазном в одном лице, я узнала утром, когда вместо подноса Дамла принесла мне классические туфли на невысоком каблучке.

— Одевайся, господин ждёт в столовой, — сказала женщина и взялась смахивать влажной тряпкой пыль.

А меня будто окатило с ног до головы внутри и снаружи собственной кровью. В голове карусельными лошадками скакали обрывки недодуманных мыслей и ассоциаций: то я вдруг почувствовала себя героиней сказки «Красавица и чудовище», то заволновалась о том, что не представляю, как и о чём говорить с хозяином, то вскинулось возмущение на «господин»… Взять себя в руки никак не получалось. Все четыре конечности тряслись, это выводило из себя. Ползти на полусогнутых побитой собакой к хозяину я не собиралась, но вся эта решимость дальше сознания не распространялась и над телом власти не имела. Хотелось побить саму себя, отхлестать по рукам и ногам, чтобы не подводили, как в бульварном романе.

С трудом справившись с платьем, расчесалась, оставив волосы распущенными, сунула ноги в туфли и пошла с ожидавшей у двери женщиной.

— Да не бойся ты так, — коснулась она моего локтя, — господин сегодня в хорошем настроении.

— Угу, — пробурчала в ответ и поджала губы, стараясь выровнять дыхание и сердцебиение.

Внутри замок чудовища оказался не так высок, как казалось, глядя из окна, но я на самом деле была заточена в башню. По винтовой лестнице мы спустились на два этажа ниже, прошли по широкому коридору, отделанному белыми панелями, застеленному ковровой дорожкой и украшенному репродукциями картин, светильниками и горшечными растениями. Миновав несколько дверей, снова спустились на два этажа по широкой мраморной лестнице с массивной балюстрадой и низкими ступенями. Она тоже была застлана ковровой дорожкой, и я радовалась, что покрытие глушит звук подкованных металлическими набойками каблуков. Снова прошли по коридору, повернувшему вправо, и снова спустились на один этаж, на этот раз первый — в панорамные окна холла я видела подъездную дорогу, скульптуры с фонтанами и узкую тенистую аллею.

Всё, что я видела внутри дома, было массивным, добротным, дорогим и утверждало в мысли, что я нахожусь в реальном замке. Моё платье и два джипа у входа казались здесь чем-то чужеродным, предметами из будущего. Войдя в столовую, я уже чувствовала себя принцессой из сказки про Алладина.

Но когда дверь за моей спиной закрылась, и я встретила взгляд прекрасного чудовища, мгновенно вернулась из спасительных фантазий на землю. Снова задрожали успокоившиеся было колени и руки, которые я тут же соединила в замок и впилась ногтем в кожу.

— Проходи за стол, Валентина, — его бархатный низкий голос огладил кожу колючими мурашками.

Я посмотрела на длинный стол. За ним на массивных стульях с подлокотниками и высокими выше головы спинками разместилось бы человек тридцать, но он был накрыт на две персоны — для сидевшего во главе стола чудовища и меня. Я бы рада была оказаться на другом конце, но мне определили место по левую руку.

Прошла вдоль стола и присела на край кресла, боясь его пододвинуть — такое массивное, казалось, невозможно сдвинуть, а если и возможно, то я точно поцарапаю пол. А мне только не хватало этого ко всем прочим долгам.

Энвер как раз о них и завёл разговор.

— Врач сказал, ты достаточно нормально себя чувствуешь, чтобы приступить к работе.

Я не притронулась ни к чему на столе, и к самому столу тоже. Сидела и держалась за кресло, боясь смотреть на божественного мерзавца. Но когда он упомянул работу, на секунду появилась надежда, что речь идёт о данном Кемрану обещании подготовить экскурсию.

— Но я не могу пока, мне нужно самой побывать…

Осеклась, увидев вздёрнутую бровь и весёлую ухмылку.

— Вот этим мы сегодня и займёмся. Ты кое-кому кое-что задолжала, детка, надо отработать долг по высшему разряду. Ешь, — кивнул он на заставленный едой стол и принялся за мезе.

Я взяла вилку и нож и задумчиво ковырнула яичницу с томатами и беконом совершенно без аппетита, краем сознания понимая, что отказываться точно не стоит — неизвестно, что меня ждёт, сил нужно набираться. Месяц в клетке без движения, а потом и болезнь сильно ослабили. Секс, конечно, хорошее упражнение, но разрабатывает явно не те мышцы.

Энвер ел молча, я чувствовала его изучающие взгляды, но старалась не смотреть на него — так было проще не трястись от предчувствия малохорошего и не поддаваться его бешеной подавляющей энергетике. Не смогла совсем забыть о его присутствии, напряжённо думая о том, кому ещё, кроме парня в коляске и этого демона, я задолжала? Память услужливо подкинула образ турка, которому я… сломала горло?

Я выронила вилку и нож, они скользнули со стола и упали мне на платье. Вскочила, стряхивая на пол кусок жирного белка, но уже было поздно — платье я испачкала. Посмотрела со страхом на Энвера — он уничтожал меня взглядом. Молча швырнул свои столовые приборы на стол, рывком встал из-за стола, схватил меня за горло и резко дёрнул на себя…

Глава 4

Когда глаза оказываются так близко, исчезает все остальное.

Я смотрела в расширившиеся от ярости зрачки Энвера, а в голове все мысли словно вымело ветром. Было страшно. Я уже привыкла бояться. Это стало нормальным состоянием, обязательным и стимулирующим искать выход из постоянного кошмара.

Но я устала. Шарахаюсь от собственных мыслей, вздрагиваю от каждого звука, не могу есть, спать и находиться без движения, будто мои метания по клетке, а потом и комнате, могут что-то изменить.

Как можно бороться с этим чудовищем, вспылившим на ровном месте?

Энвер отпустил так же резко, как и схватил. Отвернулся и вышел, оставив меня в растерянности.

Но длилась она меньше полминуты. Я быстро подошла к двери и выглянула — ни Энвера, ни Дамлы не было видно, скинула туфли и опрометью ранула к выходу из этого логова. Открыла дверь и понеслась по дороге, как подстреленная лань, не замечая, как впиваются в ноги мелкие камешки, как сбиваю кожу о пористый асфальт. Дорога вела под уклон, кипарисы и пальмы проносились мимо с устрашающей скоростью, казалось, задумайся я на секунду, как мне удаётся бежать так быстро, и я запутаюсь в ногах.

Наверное, мой организм устал постоянно вырабатывать адреналин, потому что я быстро устала, закололо бок, и затупила боль в ещё не совсем здоровых почках. Я остановилась отдышаться и тут же сквозь громкую одышку и бой сердца услышала за спиной шелест покрышек. В три шага оказалась за ближайшим кипарисом и опустилась на колени, не в силах держаться на ногах.

Машина остановилась метрах в пяти ниже того места, где я притаилась. Хлопнула дверца.

— Валентина… — раздался голос Энвера. — Найти тебя — дело трёх секунд…

Я задержала дыхание и подняла взгляд — прямо надо мной на тонком изящном алюминиевом фонарном столбе мигала камера.

— Раз… — услышала снова голос своего преследователя уже ближе. — Два… Три… — тёмная тень затмила солнечный свет. — Хочешь поиграть? Давай поиграем, — прозвучало весело, но голос тут же изменился и окатил такой волной холодной ярости, что я вздрогнула, как от удара, которого и ждала. — Пошла в машину!

Он схватил меня под локоть, рывком поднял на ноги и дёрнул за собой к белому джипу. Около него с недоброй ухмылкой стояло двое мужчин. Один открыл заднюю дверцу, и Энвер толкнул меня ему в руки.

— Баха, сядешь с ней, — приказал ему Энвер и устроился впереди.

Турок в светлом костюме втолкнул меня на заднее сиденье. Я отодвинулась от него и наступила на туфли, которые сбросила в столовой.

Машина тронулась вниз по серпантину, и уже через пару минут я увидела, что дорога из райских кущ придворцовой территории превратилась в опасную ленту, огранённую отвесными редко поросшими растительностью скалами — с одной стороны, и бездонным ущельем с голубоватым туманом — с другой. А когда впереди её преградили высокие ворота с вооружёнными турками, поняла, что я бы всё равно далеко не убежала.

Энвер повернулся с ухмылкой на красивом лице:

— Ты так предсказуема, детка…

Он отвернулся, бросив взгляд на моего цербера, и я услышала грубый голос над самым ухом:

— Аф! — Я вскинулась от неожиданности и отпрянула — изо рта турка воняло термоядерной смесью приправ, будто он жрал их столовыми ложками. Мужчина захохотал и скомандовал, бросая мне на колени чёрную маску для сна: — Завязывай глаза, татла[1].

Внутри вскипела злость — всё предусмотрели, не оставили даже шанса понять, где я! Сжав зубы, я рывками натянула маску и отвернулась к окну, будто могла что-то видеть.

— Дикая и соблазнительная козочка… — услышала я и почувствовала, как по голой ноге под платье скользит чья-то рука. — Энвер, пусть она мне отсосёт дым, трубу рвёт от такой красоты.

Я сжалась, когда рука нагло и беспардонно раздвинула мои ноги, и пальцы полезли под полоску кружева между ними.

— Если не боишься, что откусит — рискни, — хохотнул беззлобно Энвер, а я, воодушевлённая его не совсем согласием, двинула локтем туда, где должен быть похотливый урод.

Но или промазала, или он успел отшатнуться, ожидая от меня чего-то подобного. Все трое заржали, а Энвер повторил:

— Предсказуемая до оскомины.

* * *

Слух и обоняние обострились, казалось, до предела. Солёный аромат моря я почувствовала ещё до того, как с меня сорвали маску. Вдохнула полной грудью и поймала пристальный взгляд Энвера. Он посмотрел мне в глаза, чуть прищурившись, отвернулся к волнам, бившимся о пирс, к которому пришвартовалась шикарная трёхпалубная чёрная яхта со спущенными чёрными парусами — Джеку Воробью такая и не снилась. «Чёрная акула» — прочитала я её название.

Вернув взгляд, рабовладелец подошёл очень близко и двумя пальцами приподнял мой подбородок:

— Не знаешь, чья это яхта? — Я отрицательно качнула головой. — Главы муниципалитета Ризе, главного человека в этом городе. Ты ему кое-что не сделала, наташа. А то, что сделала, стоило мне немалых трудов исправить. Ты будешь хорошей девочкой, или я скормлю тебя акулам.

Я оскалилась в хищной улыбке всеми тридцатью двумя зубами. Энвер грубо, схватив меня за локоть, дёрнул к трапу и провёл на вторую палубу.

В шезлонге под зонтом лежал мужчина. Смутное предчувствие царапнуло душу, а под ложечкой засосало — я узнала это тело с татуировкой на груди — окружившую сердце акулу. Когда он повернулся на стук моих каблуков, я чуть не потеряла равновесие, и вовсе не от небольшой качки.

Нам навстречу, одетый лишь в трусы, поднялся Месут — мой постоянный клиент, которому я разбила голову и которого обворовала. Он окинул меня взглядом с головы до ног и прицокнул языком:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Вах, красивая девушка, а так нехорошо с уважаемым человеком обошлась… — он покачал головой, глядя на меня по-отечески укоризненно, но доброты и прощения в его глазах я не видела.

— Простите, Месут…

— Да я не о себе… — перебил он, поморщившись, и махнул рукой. — Ты, татла, господина Энвера подвела, — он обнял меня за бедро и повёл к шезлонгу, — он уважаемый человек, у него дел много. Он тебе доверие оказал, к таким людям — самым богатым в нашем городе, — поднял он палец вверх, — привозил, а ты… Голову мне разбила, бумажник украла, в дом господина Кемрана забралась. Хорошо, живая осталась… — повторил он слова Толги — моего надзирателя, и в груди туго шевельнулось холодной скользкой змеёй понимание, что Кемран может оказаться хуже этих двух вместе взятых.

— Простите, господин Месут, я… — замолчала.

Что я?

Энвер уже устроился на диванчике, широко расставив ноги в белых хлопковых штанах, и закинул руки на низкую спинку. Он опустил на глаза тёмные очки, и я только по самодовольной полуулыбке понимала, что чудовище наслаждается моим мысленно распятым на кресте видом.

— Слова — вода, — покачал головой Месут, «погладив» море ладонью, — ты делом докажи, что понимаешь вину, уважаемым людям помоги да развлеки. И мы с господином Энвером не обидим и прошлое забудем…

Он выжидающе прищурился, а я не знала, что ответить. Взгляд упал за борт отплывавшей от порта яхты, пробежался по тёмно-бирюзовым волнам, с завидной настойчивостью пробивавшим путь в бетонной оплётке берега, вернулся к уже не улыбавшемуся Энверу. В памяти огненными буквами вспыхнуло «Предсказуемая».

Я посмотрела на Месута и выдержала его колкий взгляд.

— Хор… — горло перехватило — давать добровольное согласие на «развлеки» и «помоги» непонятно в чём было выше моих сил. Клетки меняли очертания, становились одна краше и вольготнее другой, но ясное понимание, что на шее затягивается удавка с ядовитыми шипами, становилось физически ощутимым. Я схватилась за горло и бессильно выдавила: — Хорошо.

* * *

Но ничего хорошего быть не могло. Меня привели в небольшую каюту и оставили — «уважаемым господам» нужно было что-то обсудить без моих ушей. Я скинула туфли и залезла с ногами на постель, обняла коленки и уткнулась в них лбом. Качалась в такт яхте и тихо скулила, выпуская в окружающее пространство тупившее мозг бессилие и накатывавшее спасительное равнодушие.

Я устала. Всё ещё искала любые возможности сбежать, но… предсказуемые. Энвер просчитывал мои шаги наперёд… или я не первая невольница, которая использовала для побега малейшую возможность.

Эта мысль окатила сердце горячим липким страхом — что с ними стало? А главное — какие возможности они не использовали? Что не сможет просчитать Энвер? Что ему в этом городе может быть неподвластно, если сам глава муниципалитета у него в друзьях? И наверняка в доле.

Я поднялась и заходила по каюте, бездумно открывая ящики стола, дверь в маленькую душевую и биотуалет и сворки встроенного шкафа. Его содержимое меня порадовало: он был полон женских шмоток, даже несколько бикини лежали ещё не распакованные. А на полках оказалось несколько наборов средств для ухода за телом и, неожиданно, книги — какая-то чушь вроде любовных романов Эрики Вербицкой, которые я взяла с собой и которые остались в клетке на заброшенной фабрике — это единственное, что у меня не отобрали.

Я опустилась на кровать и уставилась в одну точку, покрываясь мурашками от внезапной мысли: в романе Эрики героиня стала заложницей пиратов, она тоже была в безвыходном положении, но сумела влюбить в себя главного негодяя… Это же старо, как мир!

В груди всколыхнулась надежда. Энвер красив, как бог, я ненавижу его всей душой, но телу плевать на неё, оно реагирует на физическом уровне. Усмехнулась, снова вспомнив прочитанные романы: фраза «тело предало меня» всегда смешила до колик. Трахаясь с клиентами, я часто испытывала оргазмы, и предательством это не считала — это данность, секс не равно любовь, и её отсутствие не отменяет удовольствие. Месут тоже мужчина приятной наружности, и трах с ним тоже дарил минуты наслаждения.

Чёрт возьми… Чёрт возьми!..

Я сдёрнула платье и бельё, схватила полотенце и гель для душа с персиковым ароматом и бросилась в ванную.

Cherchez la femme, чудовища!

Когда за мной пришёл Энвер — в одних трусах — я уже переоделась в бикини сливочно-розового цвета и парео, а волосы собрала в высокий хвост и завязала узлом — хватит ненадолго, но оно и не нужно, женщина с длинными распущенными волосами выглядит сексуальнее. Хотя меньше всего мне хотелось соблазнять этих двух мерзавцев в мужском обличье, но мне было необходимо притупить их длительность, и я собиралась быть «хорошей» девочкой.

Энвер, окинув меня долгим взглядом, усмехнулся:

— Надо же, удивила. Трахать тебя никто не собирался, но если ты так хочешь…

Я потеряла дар речи, а с трудом натянутая полуулыбка, призванная сделать меня загадочной, стекла с лица, как капля масла по стеклу — медленно, оставляя после себя мутное отражение напускного спокойствия. Задрожали от ярости руки, сорвался голос, когда я, сжав кулаки, бросилась на Энвера с нечеловеческим не то воплем, не то рычанием.

Мерзавец шагнул мне навстречу, ногой захлопнув дверь, и перехватил мои запястья. Он улыбался катастрофически обаятельно и сексуально, его глаза полыхали желанием. Я буквально уловила запах исходивших от него феромонов и увидела, что он раскрытыми ноздрями ловит и мой. Воздух между нами трещал и голубел статическими разрядами двух наэлектризованных эмоциями тел. И эти эмоции были живыми, настоящими, свежими, как черноморский бриз, они ни капли не походили на болотную похоть клиентов, оставлявшую на теле и в душе мерзкую слизь принудительного соития.

С Энвером всё было иначе. Или я так настроила себя на секс с удовольствием с этими гадами, то ли «тело предало меня», но я выгнулась в его руках, прижавшись к голому торсу мужчины, и впилась в его губы злым поцелуем. Он ответил мне, перехватив и прижав к себе за талию и затылок. Мы не целовались, а убивали друг друга, рвали укусами, состязались языками, как на шпагах, и не могли остановиться. Этот бой продолжался до изнеможения, до почти вывихнутых челюстей и распухших губ, до усталости мышц и последнего бара[2] воздуха в лёгких. В этой битве не было победителей и побеждённых, и её жизненно необходимо было продолжить. Я или он — сейчас решалось всё.

Энвер отпустил меня лишь на мгновение — чтобы одним резким движением содрать с меня бикини и парео. Я вернула долг — рывком спустила с него плавки, присев на колени, и толкнула его на кровать. Упав навзничь со спутанными ногами, он быстро избавился от сковывавшей его одежды и дёрнул меня за руку на себя. Я упала в сильные до хруста рёбер объятия и тут же стиснула бёдра Энвера между ног.

Глаза в глаза. Не разобрать, в чьих дикое пламя, в чьих — катализатор атомного взрыва. Время остановилось, когда мы замерли, изучая лица друг друга, и прыжком сорвалось с космической скоростью, когда Энвер, наказывая, насадил меня на себя яростно, как ведьму на кол.

Всё смешалось и завертелось в вангоговском импрессионизме звёздной ночи, всё потеряло чёткие очертания, кроме Энвера. Его красивые ясные глаза вспыхивали жаром и обжигали жаждой наслаждения, они — глубокое Чёрное море, живое, древнее и беспощадное. Я тонула в них, захлёбывалась, но рвалась на поверхность, безумно желая одержать верх, покорить стихию, умирить, приручить, понежиться в ласковом прибое.

Но нас беспощадно штормило, окатывало солёным потом и закручивало в немыслимые морские узлы дерзких поз под рок-музыку сорванного дыхания, мощных и быстрых ударов сердец и тел, рваных всхлипов и заглушенных убийственными поцелуями стонов.

Шторм набирал силу, а собственные уже оставляли. Но желание сдаться возникает, когда победа уже близка и осталось сделать лишь последний рывок. Жар необузданной страсти просочился под кожу и резво покатился адским огнём к налившейся плоти, как ртутные струйки. Мы пульсировали, боролись до последнего: он — разжимая меня, а — стискивая его в тугом кольце мышц. Это был последний раунд, невидимый судья уже готов был считать до десяти и дать финальный свисток.

И я уже почти сдалась, сдерживая свой девятый вал, когда не выдержал Энвер. Его оргазм был сокрушительным цунами, ревел утробно и яростно, признавая проигрыш, и щедро вливал своё поражение в чашу моего терпения.

И лишь когда он затих, я вцепилась в его ягодицы и прижала к себе до глубокого погружения на самое дно, качаясь на волнах утомлённого Чёрного моря его глаз, наслаждаясь победой, озвученной протяжным сладким стоном превосходства…

Энвер рухнул на меня, едва отзвучали последние аккорды моего оргазма. Его губы ткнулись в основание шеи, и это прикосновение ощущалось благодарным поцелуем, интимным и нежным. Но я не питала иллюзий. И была права — мой лучший клиент встал на дрожащие ноги и утёр со лба заливавший глаза пот. Молча надел трусы и ушёл, не сказав ни слова. Но уже то, что он оставил меня, а не выволок на потеху Месуту, говорило гораздо больше любых слов — было в этом чудовище что-то человеческое. Где-то очень глубоко, что и в батискафе не достичь, но точно было.

Я зверски устала яриться и трахаться, вымоталась морально и физически. Не осталось даже сил пойти в душ. Закрыла глаза и расслабила каждую клеточку тела от кончиков пальцев ног до кончиков волос, как учили на занятиях йоги. Спать сейчас — роскошь, а бессонная ночь и сплошные волнения подкосили душевные силы.

Пятнадцать минут релакса наполнили энергией, пусть недостаточно, но прожить этот день до вечера я надежду питала. Села на кровати и бросила взгляд на разодранные, будто когтистой лапой льва, бикини и парео. Мысли тут же унеслись в воспоминания недавнего секса.

Энвер оказался просто невероятным любовником, но забыть, что этот божественный красавец еще и моральный урод, я не могла… Но и взрывной секс с ним — тоже. Самое страшное и неприятное, что я хотела его повторить. Так остро чувствовать мне ещё не доводилось, казалось, каждая клеточка тела возбуждалась и получала наслаждение, слившееся в один взрыв сверхновой.

Я нехотя отодвинула все эти мысли на дальний план. У меня цель — завладеть телефоном и позвонить отцу. А для этого надо расслабить мужчин, быть послушной и казаться покорившейся обстоятельствам. В конце концов, что страшного со мной сделают? Трахнут вдвоём? Будто за время рабства этого не было. Главное — дать знать, что со мной случилась беда, чтобы папа вызволил меня.

* * *

Энвер полулежал на низком белом диване у бассейна и держал в руке высокий запотевший стакан с каким-то коктейлем. Его загорелое скульптурное тело даже в расслабленном состоянии радовало взгляд кубиками пресса, хотя он не был раскаченным до отвращения. Его сытый ленивый взгляд скользил по мне, пробираясь под новый наряд — белое бикини, на этот раз не прикрытое газовым лоскутом.

— Садись, красивая, — похлопал рядом с собой Месут, и я опустилась на диван напротив своего чудовища.

От мысли, что это чудище — «моё», захотелось заскулить — я уже воспринимала себя невольницей, хотя пока сознание ещё и сопротивлялось, а в душе мгновенно закипал на время притихший вулкан. Я вообще стала неуравновешенной. Никогда не бросалась на людей, а сейчас — запросто, я будто теряла страх и разум, неслась куда-то, совершенно не думая ни о чём, лишь бы почувствовать, что короткая невольничья цепь оборвалась.

— Кушай, детка, — глава муниципалитета широким жестом обвёл низкий, заставленный едой стол. — Не стесняйся… — Он потянул завязку на шее, и два белых треугольничка упали на мой живот, обнажив грудь. — Вах, татла, вах-х… — протянул, покачав головой, приподнял мою грудь, припал к соску и втянул его в рот.

Я смотрела на Энвера. Он смотрел мне в глаза, то и дело роняя взгляд на свободную грудь и своего… друга? Партнёра? Покровителя? Когда Месут дёрнул завязку на трусиках и сунул руку между моих ног, раздвигая их и нащупывая пальцем чувствительный узелок, Энвер сел и, сделав большой глоток напитка, зажал губами кусок льда.

— Вах, хороша, как хороша… — стонал Месут, растирая меня между ног.

А я краем зрения видела на столе два сотовых и с трудом держалась, чтобы не посмотреть на них прямо и не выдать, что у меня на уме. «Предсказуемая…» — вспыхивало неоновыми огнями.

Что бы сделали другие девушки на моём месте?

Месут, наконец, отлип от моей груди и даже отодвинулся на полтела. Я хотела завязать бикини, но он отвёл мою руку и покачал головой.

— Ешь, пей, красавица, — снова предложил и повернулся к Энверу. — Такое тело прятать — великий грех, правда, дорогой друг?

— Выпьем за тело, — поднял стакан с остатками напитка черноглазый бог, почти осязаемо огладив это самое тело жарким взглядом.

— И наше дело, — добавил Месут и впился в моё лицо пристальным взглядом, от которого показалось, что лёд из его бокала с крепким напитком высыпался на меня и мгновенно с ног до головы стянул кожу мурашками.

Я потянулась за куском баранины, стараясь совладать с собой. Ощущение, что я заперта в комфортной клетке с двумя бешеными голодными хищниками, которые соскучились по жестокой охоте и теперь играют со мной, перед тем как растерзать, завладело всем моим существом. Мгновенно пронеслись мысли — почему я одна на яхте? Разве «уважаемые господины» на отдыхе не окружили бы себя несколькими девушками, чтобы насладиться развратом сполна? Или это моё личное наказание за удар по голове?

Я не понимала, что происходит, но тошнотворный запах смертельной опасности сжал внутренности. Я как-то вдруг сразу заметила, что и Энвер не был расслабленным, хотя именно так и выглядело со стороны. Лишь Месут был полноправным хозяином положения. Моего и, как я убедила себя, Энвера.

Возможно, мне просто хотелось верить, что мы здесь почти на равных, но наши взгляды сталкивались на Месуте так часто и высекали такие искры недоверия и напряжения, что я начинала понимать — не Энвер здесь главное зло. А значит, надо выбирать наименьшее.


------------------

[1] Разнообразие сладостей в Турции называют одним словом — «татлы»(tatlı), что значит «сладость, сладкий».

[2] Бар — единица измерения воздуха.

Глава 5

День клонился к вечеру. Мужчины оставили меня одну надолго, но телефоны забрали с собой. Я завязала бикини, наелась и осмелилась поплавать в бассейне. Ни Энвера, ни Месута всё не было. Бродить по яхте было страшно неудобно и неудобно страшно. Когда яркость дня приглушилась, с моря подул усилившийся ветер. А уже скоро небо заволокли кудлатые тучи. Сразу потемнело и посвежело настолько, что я замёрзла.

Посматривала в ту сторону, куда ушли мужчины, и возвращала взгляд на стол — руки чесались всё унести под крышу, и это злило — не хватало ещё мне заботиться об этом! Когда на яхту стеной всё же обрушился мелкий дождь, я быстро покидала в тарелку разной еды и налила в стакан коньяка.

Дорогу до своей каюты преодолела за считанные минуты, всё время боясь, что встречу Энвера или Месута. Но мне повезло. Надев на голое тело чужой махровый халат почти до пят, я почти залпом выпила коньяк и сразу вымыла стакан, чувствуя себя воровкой: сказывалась вина перед хозяином «Чёрной акулы» за украденный бумажник или я уже привыкла быть невольницей — всё равно, но это ощущение без вины виноватой выводило из равновесия. Отменный напиток с привкусом орехов и шоколада согрел изнутри. Я подбила под спину подушку, укутала ноги одеялом, взяла в руки большое блюдо и принялась есть всё без разбора: баранину заедала грушей, сыр — виноградом и снова мясом, нарезанные овощи и зелень — сырокопчёной колбасой, манго заедала креветками… Казалось, я никогда не наемся.

А когда еда закончилась, склонило в сон. Я забилась в угол кровати и прислонила голову к стене. Так и задремала…

* * *

— Татла… — услышала сквозь сон. — Вах, закуталась…

Это «вах» мгновенно привело меня в чувство, сон слетел, будто его и не было. Я смотрела на уже голого хорошо поддатого Месута широко раскрытыми глазами — так крепко спала, что не слышала, как он вошёл и разделся.

— Иди под меня, татла…

Он стянул с меня одеяло и потянул за пояс халата. Я не помогала и не сопротивлялась, послушно спустилась ниже и легла. Если бы можно было просто развести ноги и лежать… Месут был из тех клиентов, кто умел завести и доставить удовольствие, но сегодня я увидела его другим — жёстким и опасным, и уже трудно было забыть это впечатление и развлечь его как прежде — с огоньком.

А для него, похоже, ничего не изменилось. Он, как и всегда сначала, усевшись на постели на колени, дёрнул меня на себя и загнул кверху попой свечкой так, что я упёрлась ступнями в стену за головой. Уже привычно его язык раздвинул нежные складочки моей плоти и облизал клитор, забил по нему кончиком, заставляя моё тело рефлексивно вздрагивать и возбуждаться.

Сегодня Месут был особенно усерден, видимо, потому что пьян. Он тыкался мне между лопаток твёрдым членом, потирался головкой по позвоночнику и стонал, будто уже кончал — ему очень нравилось лизать меня, он делал это с упоением, иногда зажмуриваясь от удовольствия.

Я уже чувствовала это щекочущее приятное ощущение от его ненасытных ласк, а он, чувствуя, что плоть уже налилась, вошёл во вкус и трахал меня языком, жадно облизывая вход и проталкивая язык внутрь лона. Я задвигалась навстречу, застонав от предвкушения оргазма, задрожала и протяжно застонала, пульсируя у него во рту.

— Вах, татла… ах, татла… — довольный собой, прошептал Месут и вылизал меня досуха. — Иди сюда, красивая… — от отпустил меня, давая лечь, и навис надо мной, потираясь членом между разведённых ног.

Это тоже было привычно, всё происходило, как всегда. Он мастурбировал на меня, потираясь головкой о клитор и лаская его пальцем. Ему важно было, чтобы я кончила несколько раз — Месут будто самоутверждался, словно кого-то он удовлетворить не мог. Я привычно ласкала свою грудь, не отпуская его похотливый, подернутый дымкой желания взгляд, облизывала свои соски и двигалась ему навстречу.

Уже скоро мной снова владело возбуждение, но оно властвовало над телом, а сознанием я смотрела на мужчину широко распахнутыми глазами и искала в нём ответ на вопрос — зачем я здесь на самом деле? Он хочет трахать меня долго? Пусть. Надеялась лишь на то, что меня, когда вдоволь натрахаются, не вышвырнут в море на корм акулам, как обещал Энвер. Трудно было расслабиться, я чувствовала себя механической куклой, включенной на нужный хозяину режим.

— Ах…ах… — застонал Месут, отвлекая меня от нерадостных и несвоевременных мыслей. — Трахни меня, татла…

Это часть наших встреч мне всегда нравилась больше всего. Он привычно сел на пол, задрав голову на постель, а я села ему на лицо с широко разведёнными ногами и задвигалась в том ритме, как нравилось мне, прижимая его голову к своей промежности.

Месут любил грязный, отвязный и развратный до беспредела секс. Предсказуемый…

Он терзал в кулаке член и послушно делал всё, что я хотела. И именно сегодня у меня будто сорвало стоп-кран. Хотелось отыграться на нём за свой страх и пугающую неизвестность, унизить его, опустить ниже себя, заставить почувствовать подневольным.

— Хочешь меня? — спросила зло, прищурившись и раздвигая складки, чтобы кончик его языка плотнее ласкал клитор. — Хочешь, грязная собака? — я села плотнее и, не отрываясь от его лица, поелозила по его рту, с удовлетворением слыша мычание, пощекотавшее меня изнутри, и проникший в лоно язык. — Я буду мучить тебя долго, пока ты не запросишь пощады, пёс.

Я приподнялась. Давая ему вдохнуть, и услышала восторженное:

— Вах, татла… такая горячая… ах-ах…

Я и горела. Полыхала адским огнём ненависти, щедро питавшимся моим страхом. Схватила бикини и скомандовала, вставая:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Руки!

Месут сжал кулаки и послушно протянул мне их, сложив запястья вместе, смотрел на меня с обожанием в заблестевших глазах. Я связала его и оторвала вязку от второй части купальника, присела перед мужчиной и перетянула член у основания, чтобы не мог кончить, обняла его ладошкой проверить — он налился ещё больше. Раскатала на нём презерватив, лежавший на столе — Месут всегда клал его рядом перед началом оргий.

В голове что-то переклинило, воображение рисовало самые непристойные позы и слова. Подстёгнутая восторгом «уважаемого господина», я принялась его насиловать и хлестать по лицу, если мне не нравилось, как он ласкает меня языком.

Это длилось, казалось, долго, я снова кончила и уже устала. Запал иссяк, пыл пропал. Сознанием снова овладел страх. Нужно было всё же удовлетворить клиента.

Я встала на карачки — сил видеть исхлестанную красною физиономию турка уже не было — и приказала:

— Трахни меня.

И через несколько секунд почувствовала, как в меня ворвался каменный член. Руки Месута всё ещё были связаны, он перекинул их через мою голову и потянул на себя за шею. Он ещё никогда не трахал меня так яростно, сочно ударяясь бёдрами о ягодицы и бесконечно протяжно ахая от удовольствия. Крепко запахло мужским потом. Повернув голову, через плечо я увидела, как наливается кровью лицо «господина». Потянула за вязку, освобождая его руки, и тут же почувствовала их на своей талии.

Месут будто озверел, вколачивался в меня с такой силой, что кровать, на которую я навалилась грудью, ритмично и быстро стучала о стену. Дотянулась до низа живота и потянула ещё одну вязку, освобождая член.

«Уважаемый господин» захлебнулся собственными охами, стонами, вскриками и вздохами. Ему хватило полминуты — и он затрясся всем телом, кончая с таким криком, будто ему очень больно.

Я, положив голову на постель, ждала, когда он отпустит меня. Но Месут, кончив, развернул меня к себе лицом и, сняв презерватив, возбуждённо схватил меня за подбородок и ткнул член мне в рот:

— Грязная собака трахнет тебя ещё, татла.

В этот раз его глаза горели злостью, и взгляд не предвещал мне ничего приятного…

* * *

Я рыгала уже час. Всё, чем набивала желудок, утонуло в биотуалете, до которого я едва успевала добраться, а потому обессиленно скатилась по стене на пол размазанной каплей. Чуть не задохнулась, когда этот пьяный урод, наконец, кончил мне в горло, глубоко и отвратительно. Он отыгрался на полную катушку и за «грязную собаку», и за всё прочее. В какой момент я перегнула палку? Ведь видела, что ему всё нравилось… сначала. А потом он отымел меня во все дыхательные и пихательные жёстко и безжалостно, ничуть не заботясь о том, что мог просто задушить, порвать… Хотя я же невольница, со мной можно и не так…

Лицо и тело до сих пор горели от его шлепков. Этот урод просто озверел от того, что не мог долго кончить, и посчитал виновной меня, что перетянула ему член, а не то, что перебрал с коньяком. Но моя вина тоже в этом была — перевозбуждение обеспечила ему сама.

Великое Чёрное море! Чем я провинилась в этой жизни и перед кем?! За что мне всё это?!

Спазмы в желудке никак не успокаивались, уже даже пены желудочного сока и желчи не было. Драла горло насухую, сглатывая рыдания, и снова выворачивалась наизнанку от омерзительного привкуса спермы, который, казалось, въелся в меня навсегда.

Когда, наконец, добралась до кровати, свернулась калачиком, задерживая дыхание, и закрыла глаза. Жить не хотелось. Пусть меня скормят акулам — уже всё равно…

* * *

Энвер явился, когда уже опустилась ночь. Я не спала, металась в забытье, снова и снова переживая этот кошмар. Когда мой господин открыл дверь, я сжалась — неужели всё начнётся заново? Им с хозяином этой великолепной яхты стало одиноко и захотелось утех? Я же татла — сладка и белая… как тахинная[1] халва.

— Вставай, — приказал и бросил мне в ноги какой-то свёрток. — Надевай и выходи на корму, на нижнюю палубу. Пятнадцать минут.

Он вышел, а я столкнула ногой свёрток и зарылась лицом в подушку. Смотреть, что принёс этот ублюдок, не хотелось. Костюм зайчика с голой задницей? Или красной шапочки? Хотя откуда им тут о ней знать… Массовики-затейники…

Отодрала себя от кровати с трудом, будто вросла в неё, и чуть не упала, когда потянулась за большим свёртком. Он развернулся, и в руках у меня оказался чёрный полукомбинезон и куртка из парусины со светоотражающими полосками и тёмная байковая рубашка с длинными рукавами. Я смотрела на них и не верила своим глазам — впервые, если не вспоминать украденные джинсы, на мне будет закрытая одежда!

Я немного оживилась — желудок болел, слабость подкашивала ноги, но эти тряпки вдруг вселили надежду, что кошмар не повторится. Натянула своё бельё и эту робу. Грубые швы касались раздражённой кожи на бёдрах, но рубашка хотя бы защищала спину.

Попила воды, чувствуя, как неприятно она катится по саднившему пищеводу в измученный желудок, и вышла из комнаты.

Дождь давно кончился, «Чёрная акула» качалась на волнах в своей стихии. Я шла, держась за стены, в другую от бассейна сторону, спустилась, едва не скатившись с лестницы, на нижнюю палубу. Внешние огни все были погашены. Не корабль — призрак, совершенно невидимый на чёрной воде тёмной ночью с затянутым бородатыми тучами небом. Ни Луны, ни звезды. Лишь вдалеке тонкой нитью огни Ризе… Или нет? Я понятия не имела, куда мы плыли, зачем, и когда этот комфортабельный капкан выпустит меня из своих железных лап…

Но, как выяснилось, если чего-то очень хотеть, желания исполняются.

Я подошла как раз в тот момент, когда расчехлили небольшую моторную лодку — чёрную, без единой надписи. Пока её спускали на воду, стояла, обнимая себя руками, и ёжилась, остатками души желая забиться куда-нибудь в трюм или под такелаж, лишь бы не попадаться на глаза Месуту. Я стала его панически бояться, до полного умопомрачения и животного инстинкта бежать со всех ног…

Было бы куда.

Когда он повернулся ко мне, я готова была провалиться в ад или в чёрную бездну моря, заметалась по палубе взглядом, а потом и всем телом… стоя на месте, словно вросла в тиковые доски.

— Татла… — широко заулыбался он, а я не могла поднять взгляд, тряслась, не помня себя. — Замёрзла? — приобнял за плечи «участливо», неверно истолковав мою крупную дрожь. — Вах, хороша ты, но… вину надо искупить. Ты не откажешь уважаемому господину в просьбе, красавица?..

Я конвульсивно дёрнула головой, но этому ублюдку моё согласие не нужно было ни два часа назад, ни тем более теперь.

— …Вот и хорошо, — довольно похлопал он меня по спине, и я еле устояла на ногах, когда подтолкнул вперёд. — Иди в лодку, татла, глубокое чёрное море ждёт тебя. — Он провёл меня, подталкивая в спину, к опущенной площадке мимо Энвера и обратился к нему: — И ты, дорогой, плыви, проследи, чтобы всё нормально было.

— Мы не так договаривались, Месут. Это не моя сфера, ты знаешь.

— Но девка-то твоя? Не можешь даже за шлюхами уследить? Так мы тоже не договаривались. А может, ты кое о чём забыл, дорогой?

— Это уже не моя девка. Я продал её.

— С сыном я сам разберусь, а ты, дорогой, за бардак ответ должен держать. Иди в лодку, дорогой, иди. Всё будет хорошо, это я обещаю.

Я слышала, как Месут похлопал Энвера по кожаной куртке, а в следующую секунду получила грубый тычок в спину и чуть не рухнула в катерок.

В него что-то грузили в чёрных полиэтиленовых мешках. Рядом с мотором сел незнакомый парень на вид не старше меня. Но лучше бы его не было. От его взгляда становилось очень неуютно. Хотя ночь, неизвестность, жуткая компания и непонятный груз не располагали к тёплой атмосфере. Энвер шагнул в лодку следом за мной, и уже когда незнакомец отталкивался от площадки, я услышала проникновенные слова Месута:

— О Аллах, Ты далек от всех недостатков, и я восхваляю Тебя. О Аллах, прости их, помилуй и защити. Будь щедр к ним. Очисть их от прегрешений, подобно очищению белоснежной одежды от грязи. Дай им взамен обитель и окружение лучшее, чем было…[2]

Дальше я не слышала — урчание мотора и тихий шелест поднимаемой платформы-борта яхты заглушило голос грязной собаки…

* * *

Мы быстро отплывали, плеск волн о борта небольшой лодки заглушал мягкий урчащий звук её мотора. Сидела на скамье спиной к цели движения и смотрела, как, отдаляясь, сливается с ночью «Чёрная акула». Энвер сидел рядом, добавляя тревоги — я чувствовала его напряжённое тело, хотя выглядел он уверенным и даже расслабленным. А незнакомого парня, казалось, вообще не беспокоит ничего, да и вёл лодку он уверенно и без навигаторов, что становилось понятно — не первый раз. Я от нечего делать монотонно считала про себя секунды. На пятнадцатой минуте сбилась, но увидела вдалеке сбоку очертания гор на фоне неба, освещённого вышедшей из-за туч Луной.

Нас уже ждали. Большой тёмный катер без названия и опознавательных знаков, как и наша моторка, с тремя явно мужчинами на борту, колыхался на волнах в тени отвесного берега. Незнакомцам, и без того недружелюбным на вид, камуфляжная форма, подпоясанная портупеями, простоты не добавляла. Мы молча подплыли, и с катера к нам перекинули импровизированный трап — три сколоченные вместе доски. Один из чужаков спустился к нам на борт, окинул меня с ног до головы заинтересованным взглядом:

— Русская… — не то спросил, не то одобрительно пробасил грубым голосом по-русски и схватил меня за подбородок. — Хороша.

Я дёрнулась, высвобождаясь, и обхватила себя плотнее руками. В темноте трудно было разобрать лица остальных, но что этот — не турок, стало понятно сразу. Абхазец — вероятнее всего. А я — в центре кошмара. О плотном наркотрафике из Турции в Россию через Абхазию не слышал только инопланетянин, а я лицезрела то, за что в живых не оставляют.

Наш кормчий и этот пришелец начали передавать мешки двум другим на катере. Меня словно выключило, смотрела на всё это, как 3D-криминальное кино на большом экране с полным эффектом присутствия. Видела, как Энвер уловил момент и вытащил у нашего спутника из-за пояса пистолет. Даже позавидовала немного — этот сможет за себя постоять, а вот я… расходный материал. И привезли меня сюда только для одного — передать из рук в руки новым хозяевам. И что ждёт меня у них — совершенно предсказуемо.

Последний мешок перекочевал в катер. Абхазец повернулся ко мне:

— Вставай, красавица, — дёрнул меня за руку и буквально швырнул на мостик между лодками. Я боялась шагнуть на этот портал в беспросветное будущее, но меня никто не спрашивал. — Живее! И ты, — обратился он к кому-то, — давай за ней.

Меня кто-то сильно толкнул, буквально сметая с досок в чёрное море. Я заорала и ушла с головой под воду, сквозь толщу воды услышала хлопки и не смогла увернуться от кого-то, упавшего сверху. Загребла отчаянно, выпутываясь из-под чьего-то безвольного тела, борясь с желанием вдохнуть. Ещё двое упали в воду, снова погребая меня под собой, когда я уже почти вынырнула. Хотелось орать от страха, я не понимала, что произошло, но всё это крутилось на заднем плане. В глазах темнело, лёгкие жгло, в висках пульсировал ужас. Я замерла на секунду, потеряв ориентацию в тёмной воде, и рванула к поверхности, когда она вдруг забурлила — лодка или катер отплывали, слышно было звук мотора. Вынырнув, схватилась за ручки на борту — это была лодка, на которой мы приплыли. Шумно вдохнув и откашлявшись, попробовала забраться на плававший рядом мостик, но сил не осталось. И лишь мысль, что в воде могут быть акулы, придала мне их, и я с рвущим горло криком подтянулась и с трудом забралась в лодку.

В ней лежал навзничь Энвер. В его левом боку торчал нож, и левое же плечо было, видимо, прострелено — кожаная куртка вся залита липкой кровью.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться. Я не знала, что делать дальше. Хотела свободы? Вот она, черпай пригоршнями! Плыви, куда душа пожелает!

Куда? Я совершенно не ориентировалась. Цеплялась за борта покачивавшейся на волнах лодки, сидя на коленях рядом с телом своего чудовища. Над головой — бездна беззвездного пасмурного неба. Под днищем судёнышка — километры чёрной бездны, кишевшей недружелюбной жизнью. Вокруг — ничего. Только плеск волн о борта и дорисованные воображением акулы где-то очень близко — наверняка мёртвая плоть утонувших наркодилеров щедро наследила кровью, ведь те хлопки — это были выстрелы.

Надо выкинуть из лодки тело, дожить до утра и осмотреться.

Я потянулась и взялась за нож в боку мужчины… и заорала, едва ли заглушая криком бешеные удары сердца — Энвер застонал и пошевелился. Я замерла, не зная, что делать. Утопить его — самый верный вариант. Он меня не пожалел и не пожалеет, а для меня это шанс избавиться от него — море проглотит это молча…

А я?

Энвер снова застонал и открыл глаза. Потянулся в карман, сцепив зубы и рыча от боли, достал телефон и протянул мне:

— Кнопка один… вызов…

Я взяла телефон:

— Зачем мне делать это?! — крикнула, и он поморщился. — Чтобы твои дружки спасли тебя и снова продавали меня? Лучше бы ты сдох! Ненавижу тебя! Ненавижу!

Я кулаком ударила Энвера по ноге со всей силы, он вскрикнул и обмяк, уронив телефон. Из моих глаз брызнули слёзы, я захлебнулась рыданиями, истерика накрыла разум, подпитываясь паникой и пониманием:

— Я не убийца… не убийца… не убийца…

Взяла слабой трясущейся рукой телефон и нажала «1» и вызов. После второго гудка услышала голос Толги:

— Да, брат.

— Это я… Валя…

— Откуда у тебя телефон Энвера? Что с ним?! — чуть не орал мой недавний надзиратель.

— В него стреляли, — всхлипывала я, давясь словами и понимая — я снова возвращаюсь в неволю. — У него нож в левом боку и плечо прострелено.

— Кто стрелял? Месут?

— Нет, он отправил нас на моторной лодке с каким-то парнем в море, мы передавали наркотики, — я всеми силами старалась держать истерику в узде, но вздрагивала от каждого всплеска воды и нервно оглядывалась — мерещилось, что вокруг кто-то плавает, а лодка казалась бумажным корабликом, который вот-вот промокнет и пойдёт ко дну. Я снова разревелась. — Он умрёт! — крикнула и завизжала, когда совсем рядом что-то всплеснулось и ударилось о воду.

Говорить я больше не могла. Уронила телефон и захлёбывалась слезами, крича на русском:

— Мамочка! Мама! Помогите! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Не помня себя, выдрала из пазов весло и начала лупить им по воде, где только могла достать, протыкая море, как ножом, поднимая брызги… или это от резких движений разливались дождём слезы…

Не могла бы сказать, сколько длилась моя агония, пока я вымоталась и положила голову на бедро Энвера, совершенно обессилевшая, сжавшись от страха в комок. Даже не среагировала, когда мужчина слабо коснулся моих волос пальцами:

— Держись… Найди пистолет… не подпускай никого, кроме Толги…

— Как я тебя ненавижу… — прошептала в ответ. — В кино с такими ранами дерутся, а ты как труп лежишь — бери и добивай тебя. А всё строишь из себя крутого мачо. А сам только над невольницами издеваться и можешь. Вот что мне помешает застрелить тебя, а? — спросила и поняла, что Энвер ничего не понял, потому что эту чушь я несла на родном русском. — Да пошёл ты… — психанула на турецком, раздосадованная, что душещипательная речь прошла впустую.

Я снова взяла телефон, чтобы посветить и найти пистолет, и увидела, что вызов не сброшен — на том конце всё ещё слушали. Поднесла телефон к уху:

— Алло…

— Успокоилась? — будто с облегчением спросил Толга. — Кто стрелял и где он сейчас?

— Я не знаю. Трое утонули, кто-то уплыл. Я видела троих на катере, и одного Месут отправил с нами.

— Видишь что-нибудь? Огни?

Я слышала на заднем плане какой-то шум и громкие злые голоса, показавшиеся мне знакомыми. Закрутила головой, вглядываясь в невидимую линию горизонта.

— Нет!

— Найди ракетницу — нужен свет, чтобы найти вас.

— Сейчас сбегаю в магазин! Ты идиот? — заорала.

— Делай что говорят! — заорал Толга, и я услышала хлопок двери машины и визг покрышек — он явно не сидел без дела.

Я начала светить телефоном, открыла какой-то ящик и увидела спасательные жилеты, обычный фонарик и что-то, что с натяжкой можно было бы назвать ракетницей.

— Нашла две трубочки с красным и зеленым ободком. Это оно?

— Да, патроны вставь. Держи телефон рядом, я позвоню скоро.

В трубке раздались короткие гудки, потом экран потух. И на меня снова обрушилась паника, отчаяние и безысходность.


-----------------------

[1] Тахинная халва состоит из семечек кунжута.

[2] Погребальная молитва (Джаназа-намаз)

Глава 6

Лишь через несколько минут до меня дошло, что в моих руках телефон. Энвер лежал с закрытыми глазами, и я набрала по памяти номер отца, боясь ошибиться в цифрах. В трубке ответил безразличный голос: «Международные звонки недоступны. Для более подробной информации наберите…»

Нервы стали ни к черту — слезы снова хлынули из глаз ручьями. Я вдруг почувствовала, что замерзла. Темнота становилась серее, я уже могла различить линию горизонта, хоть и очень условно — летняя ночь сменялась пасмурным утром. Я съёжилась, обняв себя руками, и смотрела в красивое лицо Энвера. Может быть, нужно было вытащить из раны нож и попробовать остановить кровь? Но чем? Подползла к нему и попробовала отогнуть на плече куртку, он застонал и открыл глаза. Но я все равно отодвинула простреленный кусок и… ничего не поняла. Кровь, разумеется, была, но много ее или мало — понять трудно. Я не врач и не киношная героиня, с одного взгляда высчитывающая объём кровопотерь и наличие пули в ране. Я просто смотрела на футболку поло с дырой, в которой темнели сгустки, но кровь не текла. А вот трогать нож не решилась — не знала, можно ли. Не боялась убить этим Энвера, но и боялась тоже — только сейчас пришло понимание, что Энвер должен быть жив, чтобы сказать, что не я это все сделала с ним. Потому что иначе я гарантировано покойник.

— Живи, Энвер, даже не вздумай сдохнуть, понял?! — заговорила, глядя ему в глаза. — Только попробуй, и я скормлю тебя акулам! Ты помнишь, как угрожал мне этим? Так вот не дождешься! Не смей сдыхать, пока нас не найдут! Еще не хватало, чтобы твои ублюдки решили, что это я пристрелила и прирезала тебя!

Энвер слабо засмеялся и застонал, чуть слышно ответив сухими губами:

— Куда… тебе… птичка…

Я тоже засмеялась. Истерично, со слезами, гладя мужчину по волосам и лицу.

— Не смей умирать, мерзавец! — повторяла снова и снова, пока не зазвонил телефон. Я бросила его на корме и поползла через скамью обратно к нему, подобрала и увидела, что вызывает Толга. — Алло! Где вы? — заорала.

— Пусти ракетницу, пока еще темно!

— Сейчас, сейчас… — положила телефон на лавку и лихорадочно полезла в ящик с сигнальным пистолетом. Рядом лежали какие-то цилиндры красного и зеленого цвета. Вставила оба и дернула рычаг, отправив ракету вдоль поверхности воды. Выматерилась и задрала сигналку над головой, зажмурилась и рванула второй рычаг. Зеленая ракета на три короткие секунды осветила небо, я схватила телефон: — Ты видел? Видел?!

— Десять градусов северо-восток, их относит к границе Грузии… — услышала чей-то голос, а следом Толгу: — Ты должна завести мотор и плыть навстречу!

— Я не могу! Не умею!

— Я пушу три ракеты одну за другой, смотри по сторонам!

Через несколько секунд я увидела очень далеко мелкие красные вспышки.

— Вижу! — крикнула в трубку.

— Поверни ключ в моторе. Рядом должен быть рычаг, сдвинь его на один щелчок и держи руль.

Я снова положила телефон и взялась за весло — ракетница вспыхнула сбоку и сзади. Развернула лодку и схватилась за телефон:

— Еще ракетницу!

— Сейчас…

Небо, кажется, уже немного ближе, снова осветила еле заметная вспышка — восход разгорался и глушил яркие цвета.

— Вижу! — Дернула красный рычажок, но мотор не отозвался. — Не заводится! — крикнула и поймала взгляд Энвера. — Держись, миленький, сейчас, за нами плывут… — схватилась за второе весло и уставилась в небо, где видела ракетницу. Гребла изо всех сил и уговаривала: — Ты только не умирай, пожалуйста, потерпи, они совсем рядом. Они спасут нас, только держись…

Слезы заливали глаза, я гребла, как умалишённая. Когда помощь уже была близко, страх, что не успеет, схватил за горло и душил вновь начавшейся истерикой.

Кажется, прошла вечность, пока я увидела летевший к нам большой катер… или маленькую яхту? Отпустила весла и схватилась за телефон

— Это ты? Ты?

Но в трубке была тишина. А белая посудина уже замедлилась и аккуратно приближалась. Но вдруг это не те, кого я жду? Бросилась искать пистолет, но его нигде не было. Яхта развернулась к нам боком, заработал какой-то механизм, рядом опустилась площадка и раздался крик Толги:

— Хватайся за трос!

В лодку упали кольца тяжёлого каната. Я вцепилась в него и сквозь слёзы успела посмотреть на Энвера:

— Ну вот и всё…

И вдруг стало легко, тепло и не страшно — меня накрыло темнотой.

* * *

Казалось бы, можно вздохнуть свободнее. Казалось бы, но что-то в том, что произошло со мной и Энвером, было неправильным, неожиданным даже для него. И наверняка это всё ещё будет иметь последствия, потому что такой важный уважаемый господин, как Месут, просто так погребальную молитву нам вслед не читал бы. Он нас приговорил, а мы выжили.

Сразу с яхточки нас с Энвером увезли в частную клинику к тому врачу, что лечил меня после побега — Толга привёз его с собой, и я даже получила похвалу, что не вытащила нож. День в одноместной палате, полное обследование, горсть таблеток, несколько уколов и литра три горячего чая, которым я не могла напиться — и мой бессменный надзиратель отвёз меня в замок злого чудовища — Энвера. Как выяснилось, именно огнестрельная рана была опаснее. Она прошла навылет через мягкие ткани — что уже было хорошо, но крови мужчина потерял достаточно много, просто я её не видела под ним. И слава всем чертям или святым — я бы сошла с ума.

Хотя я уже сделала это. Иначе объяснить себе желание спасти Энвера я не могла. Просто в голове не укладывалось, что я гладила его по лицу и молила не умирать. «Миленький»… Что случилось с моим разумом?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Дамла встретила, как родную, сразу же отвела меня в комнату. Не ту, где я, как похищенная сказочная принцесса, была заперта на верхнем этаже башни, а на второй этаж основной части замка в просторную спальню, к которой прилагалась небольшая гостиная с выходом на большой балкон и шикарная ванная.

Я лежала в ней уже часа два, подливая горячую воду, и не могла отогреться. Не снаружи, а внутри. Какое-то смутное ощущение потери себя тревожило исподволь, сознание словно двоилось, логически думать не получалось, но всё это улавливалось, как быстро ускользавшая тень какой-то ещё не оформившейся мысли.

На широком бортике мраморной чаши ванной стоял поднос с большим блюдом нарезанных толстыми ломтями сыра и холодного запечённого мяса. Графинчик с манговым соком и большая рюмка водки — это то, что мне прописал доктор в буквальном смысле. Никто не заморачивался моим психическим состоянием, но оборванные истерикой концы нервов решили-таки прижечь крепким алкоголем. Внутри меня всё ещё что-то тряслось и паниковало. Наверное, душа.

Я закрыла глаза, задержала дыхание и погрузилась в воду с головой, хотя ещё в клинике решила, что к воде больше не подойду даже под страхом смертной казни. Мне хватило ее на всю оставшуюся жизнь. Ласковый прибой, о котором я мечтала, когда летела сюда, теперь обрёл другую личину — безжалостного опасного для жизни безмерного пространства, которому нельзя доверять, в котором нельзя быть слабым. Но горячая, насколько терпело тело, вода с ароматной пеной — не морского бриза, ни за что! — не пугала, но и не растворяла мыслей, сомнений, беспокойства…

— Валя, я принесла твои книги! — услышала голос доброй женщины за дверью.

Мои книги? Любопытство подняло голову, но тут же осунулось — нет здесь моих книг. Но безразличие никогда не ютилось во мне долго. Я всё же вылезла из ванны, обтёрлась полотенцем и натянула длинный халат. Подхватила поднос с нетронутой едой и вышла в гостиную.

Дамла разглядывала обложки романов Эрики Вербицкой и вытирала с них пятна и пыль.

— Откуда?.. — вырвался у меня возглас. Я поставила поднос на столик у дивана и быстро подошла к женщине. — Где вы их взяли? — смотрела распахнувшимися от удивления глазами на любимые книги.

— Господин Энвер распорядился вернуть. И сумку с вещами привезли.

Дамла повернулась к двери и махнула неопределённо рукой. Я проследила за жестом и увидела свой небольшой чемодан. В горле застрял ком, слёзы хлынули из глаз — определённо, нервы сдали сильно, чуть что — в слёзы. На короткий миг появилось ощущение, что что-то произошло такое, что повернёт мою жизнь к лучшему, а мои книги и вещи — как глоток свободы, вдруг обозначили надежду на будущее. Даже когда это слабое ощущение перелома развеялось, осталось чувство опоры под ногами.

Я вытерла слёзы, подошла к столику и одним махом осушила стограммовую рюмку, прижала к носу рукав и глубоко вдохнула, чувствуя, как горячо прокатилась в пустой желудок водка.

— Не-ет, уважаемый господин Энвер… — прошептала по-русски, — я ещё не все варианты испробовала. Ещё есть Кемран, он обещал помочь…

* * *

Ночь я спала как убитая — без снов, кошмаров и задних ног. Проснулась почти в два часа дня и поняла почему — солнце прикрыло тучами свои жаркие лучи, и непрерывный ливень баюкал. Я люблю дождь, и всегда, когда он идёт, сплю спокойно и долго. А после всего, что произошло, прохлада стала целительной.

Еще полчаса я лежала в постели, просто давая себе передышку, пока представилась возможность. Мыслями улетела домой, обняла Юльку и отца и…

Вот это «и» пугало пустотой и неизвестностью. Я не знала, что скрывает это «и». Дальше него мысли не пробивались, и это до чертиков пугало — я устала биться, бояться и терпеть неудачи. Лишь увязала хуже, как попавшая в охотничьи силки птица. Но и не биться не могла.

Нужно воспользоваться ситуацией и прощупать границы своей свободы, постараться отыскать телефон или компьютер, связаться с отцом, консульством и Аллахом, чтобы приструнил своих сыновей. Но еще нужно прийти в себя. Во мне что-то закоротило и отвалилось, внося диссонанс в душу и мысли. Какая-то жизненно-важная деталь болталась на хлипкой скрутке и грозила уйти в отрыв с какой-то частью меня. Важной, нужной, незаменимой. Мне просто необходимо немного тишины, пустоты в эмоциях и событиях, чтобы мысли упорядочились, а раскалённые и шипящие, как угли, нервы остыли, все части меня вернулись на места. Пока я чувствовала себя мешком деталей, сваленных как попало, конструктором лего, из кирпичиков которого нужно выстроить себя заново.

И я лежала на большой кровати, вдыхая прохладный воздух полной грудью и пропуская эту неожиданную свежесть через каждую клеточку своего тела. Казалось, сам мир вздохнул свободнее без моего черноглазого чудовища. И я тоже. И это редкое теперь ощущение безопасности и умиротворение затягивало, как зыбучий песок, убаюкивало тихим шепотом, обещало продолжаться вечно…

Села на кровати и потерла лицо — нельзя поддаваться, как бы ни было приятно это затишье. Как бы ни хотелось просто есть, спать и делать вид, что так и должно быть, и верить в это. Нельзя расслабляться.

Великое Чёрное море! Как я хотела упасть в подушки, закрыть глаза и не думать ни о чем…

— Деточка, вставай, я в столовую обед подам, — захлопотала, увидев, что не сплю, вошедшая Дамла.

— Спасибо.

Смахнув несуществующую пыль, женщина ушла, прикрыв за собой дверь. Я отправилась в душ. Смотрела, как стекала по ногам в трубы вода, и мечтала вот так же утечь сквозь пальцы Энвера, раствориться в мировом океане, собраться взбитой тучкой, пронестись над сушей и выпасть осадками в доме отца, окатив их с Юлькой своей любовью.

Всё делала через силу, бросая взгляд на неубранную уютную постель: одевалась, расчёсывалась, выкладывала из чемодана вещи и разглядывала их, будто видела в первый раз. Дежавю возвращало в день сборов в треклятую Турцию, только эмоции были другие. Тогда я светилось радостью и надеждой заработать, а сейчас свечусь от того, что таю, как та надежда. Меня осталось совсем немного. И эту малость надо как-то сохранить, чтобы у страшного «и» было продолжение.

Это разобранное состояние длилось весь день. Я лежала, тупо смотря на дождь, сидела на балкончике, лениво разглядывая тяжёлый туман, затянувший ладью ущелья и скрывший тот водопад, что я видела из башни — окна спальни и здесь выходили на ту же сторону, давая понять, что я «предсказуемая».

Меня хоть и не запирали, но стоило выйти в коридор, Дамла тут же появлялась в поле видимости. До меня не сазу дошло, что «везде камеры», брошенное Энвером, обозначает, что камеры ВЕЗДЕ. Но ведь не Дамла сидит у мониторов, значит, в доме есть охрана, и я всё ещё под неусыпным оком. Из дикого заморского зверька я превратилась в домашнюю кошку? Не слишком большая свобода, но я попробую ей воспользоваться.

* * *

За день я выспалась, и когда Ризе застелила дождливая ночь, лежала в постели и думала, как найти кабинет Энвера, ведь он должен у него быть. Мне очень нужен интернет. Я уже тысячу раз пожалела, что не выучила телефоны русского посольства наизусть. То, что я не могла предвидеть, что попаду в клетку, оправданием не считала — я летела за границу, в мусульманскую страну, экскурсоводом! Да я номера всех послов в Турции должна была знать наизусть! А еще выучить азбуку Морзе, знать приемы самообороны, а не осанны йоги, и уж точно получше изучать методичку по оказанию первой помощи. Я злилась, что когда-то очаровалась романтикой востока, его сладостями и замками. Теперь я сама — сладость, живущая в замке восточного красавца султана с десятками невольниц, но радости от этого не испытывала. Я даже осмотреться не могла в этом дворце как следует…

К четырем утра я искрутилась так, что все белье вместе с махровым наматрасником сбилось в неряшливый ком. Я осмотрела спальню, но ни одной камеры не увидела. Про гостиную ничего сказать не могла, а вот в коридоре они были — как пить дать. Недолго поменжевавшись, решилась на вылазку — надеялась, что охрана в отсутствии Энвера расслабилась, убедилась, что я сплю, и тоже дрыхнет. Надела халат и носки и тихо вышла в коридор. Его освещал тусклый свет двух ночников. Я замерла, не поворачивая головы, осмотрела потолок и притолоку и едва разглядела мелку красную точку — камера. Смело пошла по коридору от двери к двери, уверенно, но тихо открывая их — на этаже оказались лишь такие же спальни. Ничего, что напоминало бы кабинет, не было. Что находилось на первом этаже, я уже знала: столовая, кухня, огромная гостиная, комнаты прислуги и, наверное, охраны — где ей еще быть?

Беспрепятственно поднялась по знакомой уже широкой каменной лестнице на третий этаж, и первая же дверь, которую открыла, вела в библиотеку. За кожаной тройкой — диваном с креслами — с квадратным столом между ними громоздился большой рабочий. И самое главное — на нём лежал ноутбук. Я рванула к нему, подняла крышку и нажала кнопку питания, от нетерпения приплясывая и кусая палец. Наконец, экран загрузки сменился… экраном входа для нескольких пользователей. Я схватилась за беспроводную мышку, не сразу вспомнив, что ее надо сначала включить. Но когда это сделала, матерясь сквозь зубы и прислушиваясь к тишине за дверью, облегчения это не принесло — все пользователи запаролены. Я чуть не плакала, тупо пялилась на турецко-английскую клавиатуру и не знала, что делать. Выключила и закрыла ноутбук, вышла из библиотеки. Следующая дверь была заперта, еще за двумя — спальни, ещё одна вела в комнату с тренажёрами.

Хотелось рвать и метать, неудачная вылазка, которая ещё неизвестно чем мне аукнется, не принесла надежды связаться с посольством. Я уже не таясь возвращалась в свою комнату: если камеры пишут — все равно увидят. Упала ничком на кровать и глотала рыдания — нельзя расширять трещину в психике, я и так уже не узнавала себя.

Потеряла счёт времени, отдавшись воспоминаниям о родном доме, отце и Юльке. Не отреагировала, когда в комнату с чистыми полотенцами вошла Дамла. Ожила, только когда в кармане её свободного платья зазвонил сотовый. Подобралась вся, но виду не подала.

— Доброе утро, — приветливо улыбнулась женщина.

— Доброе, — ответила, садясь на кровати. — Спасибо вам.

— Да что ты, девочка, это работа моя.

— А что вы ещё делаете в доме? — я старалась сдержать в голосе жадное любопытство.

— Да всё делаю, когда уж не успеваю, заказываю услуги. Но господин Энвер живёт здесь один, гулянок не устраивает — хлопот немного.

Дамла дёрнула постельный армагеддон, заставив меня встать, и лихо всё стащила на пол.

— Я сама застелю, — поспешила заверить и бросилась снимать с подушек наволочки, когда женщина достала из шкафа новый чехол для матраса и комплект белья.

— Вот и замечательно, — согласилась она и направилась к двери ванной.

— Может быть, я ещё чем-то могу помочь? — спросила вдогонку. — Можно сойти с ума сидеть без дела… Я уже каждый куст за окном выучила… кажется. — добавила упавшим голосом, пытаясь подавить во всем теле дрожь нетерпения.

— Отчего же нельзя? Пыль надо в комнатах протереть, бельё вот постирать да выгладить — машинки всё делают, но и руки нужны. Да еду приготовить, гость сегодня наведается, Толга предупредил, угостить надо.

— А кто? — вылетело само по себе.

— Да откуда ж я знаю? Но раз Толга предупредил, значит встретить надо. Может, родители Энвера прилетели да в доме остановятся, может, брат его по делам каким — я не лезу в это, и ты не лезь — целее будешь, — доносился из ванной голос женщины.

Она совершенно точно знала, кто я и зачем здесь. Возможно, Дамла какая-то родственница Энверу, потому что каждое её слово подпитывалось любовью к своему господину. Она не станет моей союзницей, но и плохого ко мне отношения не демонстрировала — уже за это я была ей благодарна. Чувствовать себя продажной девкой было выше моих сил, бесило до утробного воя, толкало на что угодно, лишь бы выдраться из этого топкого ощущения. Я простила себе оргазмы, но не смогла смириться с тем, чем меня заставляли заниматься.

— Наше дело — обед приготовить и дом в порядке держать, — закончила Дамла, выходя из ванной с использованным полотенцем.

И это «наше дело» меня порадовало.

Что ж, не принцесса, но золушка. Может, и мне поможет добрая фея, превратит тыкву в карету, которая доставит меня домой…

* * *

Кухня оказалась большой и на зависть обустроенной так, что приготовить на роту солдат даже одному человеку труда не составило бы. Таймеры и датчики температуры, изумительно продуманная планировка и система хранения — всё под рукой и работает, буквально отзываясь на силу намерения — магия!

Дамла, как оказалось, почти на роту и готовила. С десяток пиде с куриным мясом и сыром, штук тридцать курдан кебабов — завернутых в баклажаны котлет, к ним — паста из болгарского перца и орехов, большая супница — персон на десять — заполнилась ароматнейшей шурпой, а вторая — тушёной с финиками говядиной.

Мы уже заканчивали прибираться, вытащив из духового шкафа чем-то напоминавшую русские пончики тулумбу, когда магия перестала меня радовать — в кухню с заднего двора стали заходить мужчины. Они шумно приветствовали Дамлу и вели себя как дома — рассаживались за длинный стол и весело о чем-то переговаривались, рассматривая меня не стесняясь. Из их рассказов я поняла, что это охрана дома Энвера. Вернее, её часть, та, которая заступает на дежурство. Потому что, быстро позавтракав, эта толпа так же шумно растворилась, а через минут десять-пятнадцать ее сменила уставшая с ночной смены охрана. Или с суточной?

Эти были не так веселы, а один смотрел на меня, не отрываясь, его черный взгляд просто прилип ко мне. Я загружала в посудомойку тарелки, отвернувшись от всех, когда почувствовала за спиной чьё-то присутствие и замерла. Через секунду над самым уход раздался тихий голос:

— Нашла, что искала?

Я обернулась и скосила глаза на говорившего, чувствуя его пряное от специй дыхание.

— Если бы… — ответила так же тихо.

— Не советую повторять это сегодня, — беззлобно предупредил он.

В его тоне чувствовалась какая-то подсказка.

— А когда можно? — усмехнулась невесело.

— Я работаю завтра, — еще тише добавил и отошёл, уже громко выговаривая с раздражением Дамле: — Научи девку готовить кофе с яйцом, толку с неё, если попросить ни о чем нельзя!

Он хлопнулся на стул, всем телом выказывая свое недовольство, будто и не было только что почти доброжелательного тона. А я поставила на решётку чашки и повернулась рассмотреть того, с кем разговаривала.

Мужчине уже за пятьдесят, в чёрных глазах — мудрость и строгость, во внешности — собранность и подтянутость даже после ночного дежурства, гладко выбрит и аккуратно подстрижен. Вообще, ни один из мужчин не выглядел горным бараном, и одеты неплохо, по-штатски, но все же этот показался чуточку иным. Я поджала губы, демонстрируя недоверие, но в ответ встретила лишь спокойный взгляд, совершенно не сочетавшийся с высказанным раздражением.

— Диренс, может, тебе его ещё и в постель подать? — захохотали мужчины.

— Айсун тебе дома сварит, — с улыбкой добавила Дамла, разливая по чашкам запашистый чай с чабрецом.

Я невольно потянула носом — дома всегда пила такой, иногда добавляя мяту.

— А садись к нам, красавица, похлопал по сиденью свободного стула один из мужчин, — обесцветь наши тёмные морды, северянка.

Лишь секунду я колебалась и села на предложенное место.

— Молодец, девчонка! Не такие мы и страшные! — подмигнул парень лет тридцати напротив. — Меня Онур звать, а ты кто у нас будешь?

— Валентина, — я улыбнулась, будто попала в давно знакомую компанию и рада всех видеть.

— Чем занимаешься, северянка? — спросил тот, что пригласил за стол, громко отхлебнув чай.

— Да так, по дому шастаю, вынюхиваю, выглядываю, выведываю, — пожала плечами.

Мужчины снова загоготали, а я посмотрела в глаза Диренсу и увидела лишь лёгкую одобрительную усмешку.

— Дамла, да садись с нами, успеешь кастрюльки свои сложить! И северянке чаю налей.

— Да ну тебя, Волкан! — отмахнулась женщина полотенцем, но чай передо мной поставила. — Вы тут не рассиживайте, у меня ещё дел невпроворот! Поели — и домой, домой!

Я старалась запомнить лица и привязать к ним имена. Самый старший — Диренс, молодой — Онур, между ними тот, что называл меня северянкой — Волкан. Имена ещё четверых я пока не знала, но чувствовалось, что лидеры эти твое, а остальные реагировали всегда вслед за ними и в разговор со мной не лезли. Диренс держался особняком, но его демократичный авторитет среди прочих был очевиден.

— Ну расскажи о себе, северянка. Много парней, небось, свела с ума?

— Откуда же мне знать? Сумасшедшим место в психушке, если кого и свела, знать не могу…

Я спрятала лицо за чашкой, быстро оглядывая мужчин. Стать центром их внимания, может быть, не лучшая идея, но мне нужно было узнать всех в лицо, наладить любую связь и понять их характеры. От них исходили флюиды опасности, но в доме Энвера я чувствовала её везде, её средоточием был он, а не эти цепные псы. Они не тронут, пока не будет приказа или я не сделаю чего-то запретного. А я именно это и собиралась делать, и мне нужна брешь в человеческом окружении «уважаемого господина». Видно было, что все знали и понимали, что я здесь вроде бы и никто, но раз живу в доме их хозяина, это что-то значит. Я бы и сама хотела понять — что.

— Нечего тут болтать! Доедайте и уходите, некогда, некогда тут с вами! — поторапливала Дамла. — Мне ещё на рынок надо да к господину в клинику, Озтур уже ждёт.

Женщина прихлёбывала чай, вытирая с разделочного острова. Весь её вид говорил, как ей не нравится моя затея. Похоже, среди всех, кто сейчас находился в кухне, она самый ревностный служитель султану Энверу.

Я виновато развела руками и встала из-за стола, получив в ответ улыбки, пару подмигиваний и заинтересованный взгляд — Онур явно был бы не прочь познакомиться поближе. Окинула его взором с ног до головы и улыбнулась — мы договорились пофлиртовать безмолвно…

Глава 7

Наши гляделки с парнем не прошли мимо глаз Дамлы. Едва мужчины вышли, я упала в её глазах ниже плинтуса.

— Ох, зря господин тебя сюда привёл, ох и зря. Чувствует моё сердце, принесёшь ты ему несчастье. А он еще от того едва оправился.

— От какого?

Зря я спросила… Может, надо было разозлить женщину, она бы больше рассказала, а после откровенного вопроса сразу губы поджала и выстрелила:

— Не твоё дело! Иди-ка ты в комнату да сиди там.

— Я здесь пленница? Мне нельзя никуда выходить?

— Ну почему же, ходи, да не лезь куда тебя не просят.

— Я и не лезу, — едва слышно прошептала и спросила: — На рынок меня возьмёте?

— Если господин разрешит — может быть, — чуть подумав, согласилась Дамла. — Я бы вообще туда носу на казала, мучение одно.

— А как узнать у господина?

— Вот навещу и узнаю, а пока дома будь, пыль вытри в гостиной, раз уж в помощницы набилась.

— Хорошо, показывайте, где у вас тряпки, пылесосы и ключи от апартаментов!

Я заметила, как инстинктивно женщина проверила левый карман платья. А в правом лежал телефон.

— Где закрыто — там я сама приберу.

Она быстро направилась к двери, ведущей на внутренний дворик. Я вышла за ней осмотреться.

Обратная сторона дворца мало чем отличалась от обратной стороны какого-нибудь детсада или больницы: контейнеры с измельчителями для пищевых, пластиковых и других сортированных отходов на небольшой площадке с подъездной дорогой, похоже, той, что огибает дом — я видела её, когда пробовала сбежать. За ней небольшая круглая, как блюдо, подстриженная лужайка, окаймлённая тремя рядами растений: первый — низкий, не выше колена, ровный ряд кустарника с частыми веточками и мелкими, как у брусники, темно-зелёными листочками; второй — великолепные цветущие золотистые рододендроны, ирландское земляничное дерево и брукенталии с похожими на хвою листьями и гроздьями розовых цветов; третий — магнолии с шикарными крупными цветами, церсисы с цветущими стволами, и жакаранды, усыпанные сплошным сиреневым цветом. И за всем этим буйством ароматов и красок — могучие платаны, заматеревшие, со стволами с три обхвата.

Я засмотрелась на эту красоту, окружившую не больше дворовой площадки непонятный пятачок, и не обратила внимания на слившуюся с пейзажем малолитражку сочного цвета зрелой летней травы. А когда увидела, расхохоталась: похожая на жука в выпученными глазами она прекрасно дополняла пейзаж, но куда уместнее смотрелась бы на этой полянке, а не на сером асфальте.

— Это что за чудо? — спросила Дамлу, деловито подошедшую к невеличке.

Я тоже приблизилась и потрогала машинку, больше похожую на мультяшный оживший персонаж, не хватало только нарисованной улыбки. Впрочем, она была, но растянулась на губах молодого парнишки, едва ли лет двадцати, но очень полного. Он сидел за рулём и не выходил явно потому, что этот трюк ему было бы проделать крайне затруднительно. Дамла — женщина тоже в теле, хоть и в меньшем — уже усаживалась рядом с парнем, улыбавшимся мне не только всем ртом, но, похоже, и всем сердцем — просто лучился жизнерадостностью и добротой.

— Под лестницей кладовка, там найдешь, чем пыль смахнуть, если не передумала, — бросила сухо Дамла и захлопнула дверцу. Я проводила заурчавшее довольное чем-то чудо взглядом, пока оно жучком не уползло за поворот дворца, и вернулась в кухню.

Ну что ж, надо как следует поесть и приниматься за уборку. Вернее — обследование замка чудовища на полных правах… золушки.

* * *

Надо было догадаться, что ничего, что бы мне помогло сбежать, я не найду. Разве что метлу, чтобы перелететь через все кордоны и приземлиться прямиком у здания русского посольства. Но та метла, которую я обнаружила под лестницей, русских сказок не читала.

Я прошлась с пушистой метёлкой по всем коридорам и чуть не заработала косоглазие, пока вычисляла камеры — искать их приходилось, не вызывая настороженности у человека перед мониторами. Вошла во все открытые комнаты, но в них камер не обнаружила. Злая, спустилась в гостиную и остервенело махала разноцветной штуковиной по поверхностям мебели, плазменному экрану, фоторамкам… пока взгляд на наткнулся на фото Энвера с какой-то девушкой. Она сидела в кресле совершенно счастливая, а он обнимал её крепко и в то же время, чувствовалось, что бережно, сидя на широком подлокотнике. Белоснежные длинные вьющиеся волосы, чувственные розовые губы, большие распахнутые голубые с бирюзой глаза… Я будто смотрела на себя.

— Что за чёрт? — прошептала по-русски, падая в такое же — или это же? — кресло и ошалело всматриваясь в незнакомку.

Мы могли бы быть сёстрами, и были бы похожи больше, чем с Юлькой. Разве что глаза у меня серо-голубые, а не цвета вечной мерзлоты и моря, как у незнакомки. Я невольно перекинула вперёд собранные в высокий хвост волосы и приложила кончик к фото — даже если цветопередача подводит, белый оттенок того же холодного цвета.

— Вот чёрт…

Пара выглядела счастливой. Нет. Они и были счастливой парой — это читалось в их глазах, в том, как она прижималась к нему, а он не желал выпускать её из рук. В их улыбках — немного глупых, потому что они искренне влюблены.

— Вот чёрт… — вырвалось в третий раз, когда в голове забрезжило ещё не оформившая в слова догадка.

Но одной её тени хватило, чтобы выйти из себя. Я вернула фотографию на консоль и бросилась в свою комнату, чтобы не натворить тут дел. Меня душили злость и обида.

Злость от непонимания — как можно быть таким чудовищем и вот так излучать любовь?! Будущих невольниц отбирали под стать этой девушке?! Зачем? Чтобы найти ей замену? Что он сделал с ней? Она тоже была его невольницей?.. Или она и сейчас его невольница? Почему он смотрел на меня взглядом, как яд, а трахал, как бог? Видел её? Её, а не меня?!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


От этой мысли в груди родился глухой рык, прокатился комом по горлу и вырвался всхлипом той самой обиды, что соседствовала со злостью. Он даже трахал не меня, а её!

Мои намерения влюбить в себя Энвера рассыпались слезами отчаяния.

И, может быть, в другой раз я бы проревела долго, но перепады настроения последнее время случались быстро и для меня самой неожиданно. Слезы иссохли, как колодец в пустыне, я умылась и спустилась в кухню дожидаться Дамлу как раз тогда, когда раскрасневшийся от жары и тяжести своего веса Озтур затаскивал тяжёлые сумки с продуктами.

Дамла шла следом, её руки тоже были заняты покупками. Но я не двинулась с места, просто стояла, опершись бедром на столешницу и наблюдала — после неожиданного открытия прислуживать в резиденции Энвера желание отпало. Тем более толку от этого было ноль. Меня теперь интересовало только два ответа — в какой комнате спит Дамла и запирает ли она на ночь дверь.

— Как Энвер? — спросила женщину, когда она разогрела обед для охраны и спровадила толстячка развозить соты по постам — как я поняла, их всего три: на дороге в город, на заброшенную фабрику и на какой-то горной трассе.

— Уже всё хорошо, полежит, раны затянутся, и вернётся. — Женщина утёрла со лба пот. — Уф, пекло какое… Пойду, прилягу на полчасика…

Я внутренне ликовала: оставалось проводить её до комнаты — и полдела сделано! Мы вышли из кухни вместе, я немного приотстала и лихорадочно соображала, как избежать её вопросов, если она почувствует мой к ней странный интерес. Но всё оказалось проще простого.

— …Пойдём, покажу, где меня искать, если что тебе понадобится.

— А такое может быть? — скептически спросила, мысленно потирая вспотевшие ладошки. — Я думала, вам о моих передвижения докладывают.

Женщина только поджала губы. И я окончательно поняла — между нами мира быть не может. Только не знала, это я ей крепко насолила своим присутствием, или до меня это успела сделать незнакомка с фотографии? И как выжить в этом доме, если один трахает не меня, а вторая ненавидит меня, похоже, именно за это?

* * *

— Валентина, спустись вниз, к тебе приехал господин Кемран, — сухо бросила Дамла, едва появившись на пороге, и тут же вышла.

Чем опять недовольна эта невыносимая женщина?

Я подскочила с кровати, на которой дремала, не выспавшись ночью. Быстро плеснула в ванной в лицо холодную воду, похлопала по щекам, чтобы прилившая к ним кровь быстрее разогнала припухлость ото сна, а волосы трогать не стала — из хвоста выбились короткие волнистые волоски и очень романтично окаймили лицо. Мой длинный белый сарафан в мелкий цветочек со свободной юбкой в пол делал меня похожей на принцессу, заточенную в замке злого чудовища, а Кемран в этом антураже воспринимался принцем, принёсшимся спасти.

Вот только я помнила, что он собственноручно вернул меня в логово зверя, и я едва не стала жертвой группового насилия.

Спустилась вниз с сильно бившимся сердцем, но вид постаралась принять самый отстранённый. И он слетел с меня к чёртовой матери, едва я увидела Кемрана… на ногах.

Это был даже не Кемран, а какой-то киборг. Полукиборг-полуКемран. Я забыла поздороваться, застыла, разглядывая стальной скелет, сковавший парня, стоявшего ко мне спиной. Он, наверное, почувствовал моё присутствие шестым чувством и повернулся, встретив мой ошеломлённый взгляд.

— Здравствуй, Валентина.

— Здравствуй…те… — вымолвила, споткнувшись на слове. — Это… фантастика!.. Неужели уже такое придумали? С ума сойти!

Я разглядывала Кемрана, совершенно позабыв о стеснении, а он впервые искренне улыбался во весь рот и демонстрировал мне возможности экзоскелета, присев на корточки, а потом сделав несколько шагов к креслу и усевшись в него.

— Удобная штука. Жаль, что альпинизм с ним пока невозможен, — сокрушался гость, отстёгивая от рук два полукостыля, на которые он опирался при ходьбе. Поймал на них мой взгляд и просветил, ломая сложившийся о нём стереотип молчуна: — Ещё не вполне освоился с этим роботом.

— Стесняюсь спросить… — Кемран вздёрнул брови, разрешая не стесняться, и я задала вопрос в лоб: — Что с вами случилось?

— Соскользнул со скалы.

— Давно?

— Три года назад.

— Подвела страховка?

Кемран покачал головой:

— Старался удержать девушку. В горах эмоции — первые враги.

— Удержали?

— Давай на «ты», — хмыкнул парень, но на вопрос не ответил.

И всё же я успела увидеть мелькнувшую на его лице тень, а в глазах — застарелую… боль?

— Хорошо, — согласилась и замолчала, давая мужчине право сказать, зачем он явился.

— Как ты тут устроилась? — настала его очередь задавать вопросы.

— Вашими усилиями — как принцесса: личные апартаменты с гостиной и огромным балконом с живописным видом. Вот только ещё не прощупала границ своей территории.

— Они могут хорошо растянуться… — усмехнулся парень. — Но я к апартаментам отношения не имею. Удивлён, что ты вообще оказалась в этом доме. И сразу хочу тебя предупредить — определи для себя: ты хочешь остаться здесь или вернуться домой. Я могу устроить оба варианта.

— То есть «остаться здесь»? Здесь — в этом доме? — я повела руками по сторонам, совершенно не понимая, о чём он вообще говорит?! — Или в Ризе?

— Любой вариант возможен. Но всё зависит от конечного выбора.

— Да какой выбор?! Я хочу домой! У меня там папа, сестра! Да я Ризе видеть не хочу после всего этого!.. — осеклась, вспомнив разговор Энвера и Месута…

— Это уже не моя девка. Я продал её.

— С сыном я сам разберусь, а ты, дорогой, за бардак ответ должен держать.


— Что происходит?.. — прошептала, вглядываясь в лицо гостя.

Энвер продал меня… Кому? Кемрану? Но он к апартаментам отношения не имеет и вообще удивлён, что я не в клетке. Кто тот сын Месута, которому меня продал мой «уважаемый господин»?

— А что происходит? — вздёрнул бровь парень, насмешливо глядя на меня.

— Так, — я растерялась, но постаралась взять себя в руки. — Я хочу домой. Мне не нужен ни этот дом, ни эта страна, ни эта работа. Ты обещал помочь, если я проведу для тебя экскурсию. Я готова начать.

— Я за тем и приехал. В Ризе есть небольшой книжный магазинчик, недалеко от пляжа, там русский эмигрант продаёт литературу для бывших соотечественников.

Мне пришлось опустить взгляд, чтобы скрыть, как загорелись мои глаза — может быть, мне повезёт, и в книге окажутся номера телефонов русского посольства?

* * *

Мы с Кемраном в сопровождении двух охранников, одним из которых был мужчина, которого я приняла за хозяина дома инвалида — Халим, кажется, его имя — медленно шли по полосе рыхлого песка — парню трудно было двигаться по нетвёрдой поверхности, но его целеустремлённость и упорство не уступали моим, когда я пыталась сбежать.

Магазинчик оказался совсем маленьким — просто небольшой контейнер с полками по периметру, коробками с книгами под ними, картами в тубусах, торчавших в зонтнице, и мужчиной в коротких шортах и майке, сидевшим на раскладном кресле рядом со столиком от походного комплекта. Он что-то читал и потягивал через трубочку из высокого стакана воду со льдом и долькой лайма.

— Доброго дня, любезный, — поздоровался торговец с Кемраном, будто знал, что он «уважаемый господин». И лишь потом обратился ко мне: — Проходи, дорогая, что тебе нужно?

Закралось ощущение, что до меня мой «благодетель» тут уже побывал.

— Карту с достопримечательностями и какую-то литературу для туристов о городе. На русском языке, — добавила поспешно.

— Есть такое, есть! — обрадовался продавец и вынул откуда-то из коробки толстое издание в красочной, как сам город, глянцевой обложке. Протянул мне и тут же ухватил из зонтницы один тубус. — А вот и карта, с телефонами и адресами заведений и популярными туристическими маршрутами.

Я очень надеялась, что это будет карта Турции, а одним из заведений — русское посольство. Но, развернув свиток, увидела лишь карту Ризе. Едва сдержалась, чтобы от досады не повело лицо и не вылетели так и стремившиеся с языка ругательства. Пролистала опус на триста страниц крупным шрифтом и расстроилась окончательно — книга с множеством фото тоже не содержала ни одного полезного телефона. Увы.

— А есть другие справочники?

— Мне кажется, этот неплох, — подошёл Кемран и взял у меня из рук книгу. Веером пролистал страницы и вернул мне. — К тому же я знаю, куда хочу попасть, тебе нужно лишь составить маршрут… Берём, — бросил торговцу и направился из лавчонки.

Мне осталось лишь тайком вздохнуть и отправиться следом за парнем, отправившемся не в сторону оставленной на пляжной парковке машине, а к кромке воды.

— Не хочешь искупаться? — спросил, не оглянувшись. — Я себе в этом удовольствии отказывал три года, но с тобой хочется.

— Я слегка не одета, — засомневалась. На мне были лишь кружевные трусики и сарафан, я ведь не собиралась…

— Здесь купаются и топлес, а чуть дальше — нудисты, мы можем пойти туда, — он повернулся ко мне, остановившись у края воды. Прищурился от солнца и совершенно спокойно добавил: — Я хочу увидеть тебя обнажённой…

Ну да, «ничего для тебя непривычного» раздеться догола перед первым встречным. Я должна была догадаться, что одними экскурсиями наш устный договор не ограничится.

Кемран будто прочитал мои мысли:

— …Всё-таки нудистский. Там мы будем в равном положении, — усмехнулся он и пошёл вдоль кромки воды. — У тебя красивое тело, Валя, тебе незачем бояться.

Его тело тоже было вполне себе привлекательным. Не таким, как у Энвера, более худым и не таким мускулистым и широкоплечим, но не хилым.

— А потом мокрые поедем назад? — задала наиглупейший вопрос — под таким палящим солнцем даже трусы покроются ровным золотистым загаром, не то что высохнут за пару минут.

Кемран не ответил, но шестым чувством я поняла, что он предсказуемо усмехнулся.

Охранники шли за нами, ни книги, ни тубуса в их руках я не увидела.

Зато у одного на плече висела небольшая сумка. Из неё и появились на свет покрывало и пара полотенец. Мы устроились на краю нудистского лежбища. До трусов разделись даже охранники, помогли Кемрану снять экзоскелет и устроили его сидеть. Отошли от нас подальше и уселись в тени зонтика в креслах.

— Поможешь раздеться? — спросил парень, расстёгивая хлопковую рубашку. — Только сначала сними своё платье.

Не могу сказать, что я стеснялась. Ничуть. Меня столько незнакомых мужиков распинали во всех позах… Но всё же, когда с голой грудью опустилась на колени, чтобы стянуть с Кемрана штаны и трусы, почувствовала, как от его взгляда по коже поползли мурашки, а соски застыли камешками. Он буквально глотал мою грудь взглядом, чуть не пуская слюну, но не трогал. Турки очень любят тактильный контакт и стараются прикоснуться к собеседнику, и он мог сделать это, но не трогал. Судя по его вполне работоспособному члену, упруго выстрелившему из трусов, он завёлся не на шутку. Я нервно отодвинулась от парня на край покрывала и сдёрнула трусики, проклиная день, когда решила полететь в Турцию. Знойный роман, который я рисовала себе в мечтах, протекал совсем не так скоропалительно и нагло.

— Не сиди, иди, купайся, — он всё-таки протянул руку и провёл пальцами по моему позвоночнику.

— А ты? — повернулась к нему, обняв колени и спрятав грудь от его взгляда.

— Я присоединюсь, — заверил и убрал руку.

В море лучше, чем с ним рядом, хотя эту Чёрную лужу я уже успела возненавидеть. Вырвусь из этого ада и если и буду ездить куда-то отдыхать — максимум на озёра. Хватит с меня морей на всю оставшуюся жизнь.

Я встала и пошла в воду на деревянных ногах — взгляд парня сковывал, будто меня уже насадили на член и долбили от души — так всё сотрясалось внутри от некомфортной компании. Скрылась от чёрных глаз в волнах с великим удовольствием, ныряла и старалась подольше оставаться под водой. А когда в очередной раз вынырнула и смахнула с лица солёные струи, сердце сжалось от дикой картинки — Кемран полз к воде на коленках, а безвольные лодыжки тянулись за ним по песку, оставляя на песке две борозды. Сердце сдавило крабовой клешнёй — жалкое зрелище, даже унизительное. Но, возможно, для него ещё унизительнее просить охранников занести его в воду?

Бросила взгляд на нудистов — никому не было до него дела, да и устроились мы с ним нескольких метрах от редких тел. Встретила его, подойдя ближе, присела к нему спиной:

— Держись, только не задуши.

Сначала пришлось тяжело, но Кемран, поднявшись на колени, сам входил в воду как мог. Потом стало легче — вода растворила тяжесть мужского возбужденного тела — его твердая часть устроилась между моих ягодиц. Игнорировать мысли о том, что наш с ним секс не за горами, было уже почти невозможно. Пламенное тело молодого турка вопило о жажде плоской любви.

Мы вошли уже по грудь, покачиваясь на волнах, когда парень вдруг оттолкнулся от меня рывком, чуть не швырнув в море с головой, и поплыл, размашисто загребая руками. Я вернулась и села на мокрый песок, позволяя волнам ласкать мои ноги, смотрела на далеко заплывшего Кемрана и ждала, сама не зная чего…

* * *

— Поехали, — скомандовал полукиборг, когда облачился в экзоскелет и поднялся с покрывала. — Ночь проведёшь у меня.

Я только бросила на парня быстрый взгляд — кто бы сомневался! Уже мысленно готовилась к тому, что этот возбуждённый мужчина ещё в машине нагнёт мою голову к своим чреслам. Но доехали мы без всяких попыток Кемрана ускорить события.

Странно было вернуться в этот дом. Однажды он показался мне хорошим вариантом затаиться, а теперь я видела в нём один из вариантов удрать из турецкого плена. Мне нужно было лишь кое-что уточнить…

— Кемран, сколько ты планируешь посетить мест, и сколько времени займут экскурсии? — спросила, когда поднялись на его этаж.

Парень открыл дверь на широкую лоджию с длинным узким креслом под разросшейся пальмой с широкими толстыми листьями, бросавшими на лежак уютную тень. Рядом стоял небольшой столик, а чуть дальше был подвешен полосатый гамак.

Кемран немного помолчал, будто только вне этих стен у него открывается разговорный клапан, и ответил возмутительно просто:

— Сколько захочу…

«Заманчивые» условия… Я размечталась потратить максимум неделю на возню с этим «уважаемым господином» и с его помощью — или хотя бы без его вмешательства — отбыть домой. Но это «сколько захочу» прозвучало так, будто…

— …Ты принадлежишь мне. И я получу то, за что заплатил.

— И сколько я стою? — взвилась с кресла, едва присев на него, а в голове лихорадочно прокручивались варианты предложить выкуп за себя.

Папа продаст своё хозяйство, чтобы выручить меня, а оно оценивалось уже года три назад в немалые деньги: десятки гектаров сельскохозяйственных земель и полный комплект техники. Ферма с коровником и свинарником, а птиц — от простых кур до цесарок и страусов — вообще не счесть. Да и квадратный километр теплиц — это не копеечки.

— Денег? Нисколько, — усмехнулся нагло и самоуверенно. — Не всё в этом мире продаётся за деньги.

Я буквально услышала звон рассыпавшейся вдребезги надежды.

— И что же стало платой за мою ничего не значащую персону? — токсично съязвила, внутренне закипев.

— Ты должна знать только одну вещь: степень свободы женщины определяется владеющим ею мужчиной. То есть мной. Остальное тебя не касается.

Он ответил это так спокойно и терпеливо, будто объяснял как пройти в туалет. А я снова вспомнила…


— Это уже не моя девка. Я продал её.

— С сыном я сам разберусь…


Кемран — сын Месута? Отправившего нас с Энвером на смерть мерзавца?!

Что, чёрт возьми, происходит?!

— И почему же я живу в доме Энвера? — спросила задумчиво.

Парень едва заметно пожал плечами:

— Скоро принесут еду, а пока можешь смыть соль в душе.

— С удовольствием воспользуюсь твоим предложением, — снова съязвила и встала, чтобы уйти в ванную.

— Зови меня просто по имени…

Глава 8

«Ничто не делается просто так.

Просто нам не всегда известны мотивы»

Доктор Хауз

Я провела в ванной почти час. Мне нужно было время, чтобы прийти в себя, разобраться в той каше, в которую угодила, и настроиться на ночь с этим чудовищем. Не меньшим, чем Энвер. После случая на море уже казалось — гораздо большим. Все говорило именно об этом.

Кемран вернул меня в клетку, отдав в руки толпе надзирателей, а его папаша вообще обрёк на участь ещё более ужасную — в этом не сомневался даже Энвер, иначе бы не затеял ту заварушку. И совершенно не факт, что Кемран не имел к этому отношения, хоть Месут и говорил «с сыном я сам разберусь».

Хотя нет, зачем покупать невольницу, чтобы потом убирать её? Парню явно нужно что-то от меня, и экскурсии — это ширма, за которой скрывается… что?

Я запуталась. Чем больше думала, тем больше крепло подозрение, что Энвер… жертва? Как и я? Почему он забрал меня в свой дом и даже подлечил?

Что, чёрт возьми, происходит?! И что меня ждёт? Кемран разделит меня с отцом? От этой мысли стало совсем плохо. Воображение рисовало, как папаша и сынок распинают меня на двоих в самых немыслимых вариациях.

Я ушла под воду с головой и не сразу услышала стук:

— Ты не утекла ещё в канализацию, моя прелесть? Ужин остыл.

Утекла бы, будь она побольше, а я поменьше…

— Уже выхожу, — буркнула и вылезла из остывшей пенной воды.

Обтёрлась полотенцем и натянула свой сарафан. Но когда вышла, Кемран протянул мне чистую тунику:

— Надень это.

Взяла из его рук тонкую тряпицу и вошла в комнату.

Столик у кресла ломился от обилия еды, сразу побежали слюнки — аромат неземной. Я всё никак не могла наесться, и один только вид и запах пищи заставлял меня трепетать от голода.

Сдернула с себя сарафан и натянула чью-то выстиранную и отглаженную очень просторную тунику. Спрашивать, чья она, не было никакого желания — наверняка той женщины с ребёнком. Мы не встретили никого в доме, когда возвращались, и я от этого даже вздохнула свободнее.

Села в кресло и молча принялась за еду. Нарезанная тонкими пластиками бастурма вприкуску с острым томатно-куриным остывшим супом, пирзола — особым образом приготовленные на гриле куриные голени — прекрасно сочетались с салатом табуле, а халва и холодный чай довершили трапезу.

— У тебя хороший аппетит, — заметил Кемран, всё это время что-то писавший в планшете.

Почему-то была уверена, что он общается в какой-то соцсети или в мессенджере.

— Не поешь с моё… — ворчливо парировала, втайне стараясь поддеть парня.

— В Турции есть легальная проституция, если тебе интересно… — начал, не поднимая головы, но я перебила.

— Не интересно.

— Тогда тебе не интересно будет знать, что тебя должны были вернуть не в клетку, а в хостел.

— Именно поэтому пятеро мужиков собирались меня изнасиловать?

— Если бы собиралась — непременно сделали бы это. Но я такой команды не давал, — парировал спокойно, а у меня земля перевернулась — так от этого откровения закружилась голова.

Почему он? Не Энвер? Ничего не понимая, я молча уставилась на парня в коляске — он уже выгребся из экзоскафандра и босой сидел в своем инвалидном кресле с голым торсом в легких штанах из мягкого хлопка.

— Это тебя тоже не касается, — ответил на мой немой вопрос, наконец, оторвавшись от гаджета и отложив его на стол. — Ты выполняешь, что я прошу, и я помогу тебе вернуться.

— Когда?

— Когда ты станешь стоить дороже, чем я заплатил.

Где логика?

— И что тебе помешает продать меня кому-то ещё?

— О нет, моя прелесть, после этого я не хочу видеть тебя в Турции. Ты станешь в этой стране персона нон грата.

— С удовольствием! — воскликнула, вновь на секунду поверив, что Кемран вернёт меня домой.

— Удовольствие… — и тихо протянул парень, окидывая мои голые ноги взглядом, — именно удовольствия я хочу от тебя в первую очередь. Всё, что ты будешь делать, должно приносить мне только удовольствие, — ещё тише и как-то зло, с потаённым смыслом говорил парень. — Заставь меня поверить, что любишь меня.

— Я плохая актриса, — сглотнув страх и неприятие, слабо протестовала.

— Не думаю, что ты хочешь знать, как в цирке животным прививают послушание и артистизм.

Я опустила голову.

Сейчас я бы просочилась даже в узенькое отверстие канализации.

* * *

Но в меня весь вечер и всю ночь спускал себя Кемран. Так много и часто, что я чувствовала себя унитазом под диарейной задницей. И еще четыре раза принятая в моменты передышки ванна не спасала от гадкого самоощущения.

Трахался Кемран с огоньком и задоринкой, словно решил за ночь испытать все грани сексуального наслаждения. Лишь оставшись на несколько минут наедине, я могла соскрести маску райского наслаждения и повыть вполголоса, расслабляя мышцы лица и тела.

— Ахр-р-р-р… — в очередной раз уже утром хрипло стонал Кемран, когда я выписывала языком круги на головке его члена — среднестатистического и кривого, как турецкая сабля. — Ах, моя прелесть… — стонал почти жалобно с одышкой сладострастия, собрав мои волосы кулаками в два хвоста и натягивая мой рот на свои чресла. — Ещё, Валя… ох-хр-р-р… — Прижал мою голову плотнее, заставляя глотать его. — Как ты это делаешь? — простонал и погладил меня по голове, подтянул к себе и откинулся в подушки. — Поскакали, моя прелесть…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Я опустилась на член и сжала внутренние мышцы, плотнее обхватывая его, задвигалась неторопливо вперёд-назад, волной пуская мышцы живота. Парень терзал мои соски пальцами, сжимал грудь и обжигал взглядом, словно брызгал на кожу серной кислотой, а не вспышками похоти.

Заученно трахала своим телом чужое, словно забивала молотком гвозди в крышку лакированного роскошного гроба с мягким уютным наполнением из молочно-белого атласа. Каждый сочный шлепок влажных от пота и смазки бёдер — злой удар, гарантированно избавлявший меня от несчастья быть невольницей теперь уже Кемрана. Вбивала его в себя, насаживаясь всё быстрее и быстрее, будто это как-то приближало моё освобождение, прошивала его пулемётной очередью в мыслях, и наяву — хлёсткими коротким ударами плоти о плоть, вымещая всё, что закипело и пригорело в душе за прошедший вечер и эту короткую южную ночь.

Отрешилась от собственного тела, отгородилась и сдала в пользование — уже было плевать. Я готова была отдаться и тем пятерым надзирателям, лишь бы точно знать, что после меня ждёт дорога домой. От тела не убудет, а душа зацементирована, она вне зоны доступа. Лишь на губах застыла улыбка, лишь язык пошло облизывал губы, лишь глаза потухли от безысходности.

Я — маятник, качающийся на члене своего господина. И казалось, что это навсегда…

— О… о… о-о-о-о! — вырвал из развала жизни протяжный стон Кемрана. Он вцепился в мои бёдра и возил меня по себе, изливаясь внутрь моей плоти, размазывая семя по нашим бёдрам. — Это был лучший раз за всю ночь, моя прелесть… — шептал в губы и целовал, прижав меня к своему потному телу. — Ты просто находка, Валя, с тобой секс — чистый приход, как от накура.

— Ты накуриваешься? — зачем-то спросила.

— Уже нет, но кайф помню. Ты — лучше. Героин высший класс!

Как тот, что мы отбуксировали абхазцам в ту ночь?

Голову рвали мысли, невозможно думать ни о чём другом, когда чувствуешь себя марионеткой и не знаешь, где та центральная нить, оборвав которую, отпустят и другие.

Но отпустили меня пока только в душ.

— Иди, и тебя отвезут, — оттолкнул меня от себя, и я рада была скрыться в ванной, а потом и уйти из этого логова.

* * *

Вытраханную до пустоты внутреннего мира, меня привезли в резиденцию Энвера. Вернее, сдали на руки охране дома на контрольном участке. Я даже почувствовала облегчение, когда увидела Онура и Волкана — совсем забыла, что наступил новый день, и сегодня дежурит Диренс, а значит, этой ночью я могу пробраться в комнату Дамлы, не опасаясь, что меня остановят. Ведь на это намекал мужчина с сочувствующим взглядом? Верить было страшно.


Хочешь поиграть? Давай поиграем…


…застыло в памяти, сказанное Энвером с хищной усмешкой. Может быть, это сочувствие ко мне из-за моей невольной роли таракана на тараканьих бегах? Не стану играть по правилам — превратят в слякоть одним движением тапка. Только правил я не знала, инструкция не прилагалась, а комплект мужчин, которым что-то от меня надо — пачка. На всю оставшуюся жизнь хватит.

Небольшой домишко из белого кирпича с зелёной покатой крышей пристроился в тени ясеней, будто отвоевал себе пятачок открытого пространства у буйной заросли дикой природы. Оба мужчины встретили меня с улыбками, как старую знакомую.

— Северянка! — оживился Волкан. — То-то тебя не видно было утром!

Мужчина коснулся моей руки, как до бриллиантовой статуэтки под сигнализацией. Меня это даже немного удивило и навело на мысль, что трогать меня категорически запрещено. Хотя ничего удивительного — я же собственность Кемрана, даже не Энвера. Ещё бы знать, как я связываю этих двух чудовищ.

Меня покоробило от того, как спокойно я воспринимаю свою принадлежность кому-либо, кроме себя. Но тут же возникла шальная мысль…

Я улыбнулась, развернулась и пошла прочь по дороге туда, куда уехал привёзший меня водитель Кемрана. И даже прошла метров десять, пока Волкан не нагнал меня:

— Северянка, нельзя уходить, — покачал с сожалением головой.

— Я пленница?

— Господин Энвер распорядился до его возвращения вас не выпускать. Но его поместье очень обширно, вы можете гулять сколько угодно.

— И как же я узнаю, где его границы? В лесу, например? Или на этой скале? — кивнула на отвесную гряду, подступившую к дороге.

— Это просто, — улыбнулся Волкан и жестом пригласил меня вернуться. — Если дойдёшь до неё — поймёшь, — пообещал турок.

Что ж, по крайней мере, репрессий мне не прописали, и на том спасибо. Меня крепко держат за горло шёлковыми перчатками, значит, я вполне могу попробовать устроить бархатную революцию.

Я бросила тоскливый взгляд на уходившую вниз дорогу, вздохнула, изображая вселенскую скорбь, и пошла мимо молчавшего, не сводившего с меня взгляда Онура мимо домика, но, уже немного отойдя от него, обернулась и встретила взгляд парня — я явно ему нравилась. На несколько секунд замявшись, обворожительно улыбнулась и спросила:

— А чаем напоите?

Улыбку, неуверенно растянувшую губы молодого турка, можно было сравнить с замедленной съёмкой распускавшегося бутона цветка. Правда, не розы или пиона, а росянки. Но всё же парень был рад, что и озвучил с готовностью, приправленной росой неверия:

— Конечно, и халва есть к чаю.

— Отлично! Очень люблю халву!

Я ехала сюда сонная, а сейчас свет, лучившийся в глазах Онура, показался путеводным лучиком из мрака неволи на свободу.


Давай поиграем…

* * *

Разговор не склеился. Онур вскипятил воду, пока Волкан курил, сидя прямо на земле напротив дома на другой стороне дороги, а я сидела и водила пальцем по контуру узора на клеёнке в ожидании чая. Горка халвы, толстых овальных пластиков сырокопчёной колбасы, сыр и погачи[1] с разными — по уверению парня — начинками занимали рот куда лучше разговоров.

— Дано ты тут работаешь? — всё же спросила Онура, когда все допустимые временные интервалы молчания уже трижды превысили нормы приличия.

— Нет, не очень, несколько месяцев.

Жаль, а я хотела спросить о той незнакомке на фото.

— А до этого чем занимался?

— Да разным, — пожал парень плечами. — А ты откуда?

— Из Москвы. Вернее, деревни под Москвой.

— А сюда как?

Вопрос прозвучал с подтекстом, но я прикинулась дурочкой:

— Самолётом.

— И дальше что? — настаивал Онур.

— Тебе лучше знать.

Мы как-то резко ступили на скользкую почву.

— Откуда? — натурально удивился он, и я почти поверила в его искренность и ограниченный словарный запас.

— Так узнай, — как можно равнодушнее бросила и встала. — Спасибо за чай, мне пора.

Забрала книгу и карту, которые, которые, когда вошла, бросила в кресло, и пошла к выходу.

— А если узнаю? — услышала в спину.

Усмехнулась, вернула маску равнодушия и повернулась:

— Думаю, всё произойдёт раньше, чем ты это сделаешь, — пожала плечами и вышла из домика.

— Уже уходишь, северянка? — поднялся Волкан, отряхнул штаны и подошёл. — Проводить? — Я посмотрела на припаркованную в тени платана машину и на приличный подъём дороги. Мужчина без слов достал из кармана ключи и пикнул сигналкой. — Садись, тут шесть километров в гору.

— Спасибо.

Я устроилась на заднем сиденье. Мужчина погнал по серпантину, обвившему горы, вдоль ущелья. Дорога немного выровнялась лишь вблизи дома, а ущелье и горы свернули в разные стороны, уступая место зарослям.

— Красиво тут, — восхитилась.

Это ущелье я вижу из окна своей гостиной и спальни, в него обрушивается серебристый водопад, питающий растительность на склонах.

— Это малый дворец султана, стоит ещё со времён османской империи. Место здесь такое, что никуда не убежишь, — охотно поддержал беседу Волкан и взглянул на меня в зеркало заднего вида.

— А там река? — поинтересовалась, кивая в сторону водопада.

— Нет, горное озеро, узкое, очень глубокое и прозрачное, как слезы, стены его — скалы отвесные, как зеркало гладкие. Оно питается несколькими подземными источниками. А чтобы прийти к нему и живым остаться, жертву нужно принести, или оно само её выберет. К нему так просто не подступиться, только издалека полюбоваться. Если в воду сорвёшься, одна дорога останется — Дьявольская: в водопад и на алтарь — гладкую плиту, о которую поток жертвы разбивает. Высота больше двадцати пяти метров, без шанса выжить. Много веков вода алтарь бьёт, а в нём ни щербинки, ни ямки, и жертвы всегда словно жрецом уложены — ровнёхонько, как на столе.

— Интересно.

— Не ходи туда. Если господин Энвер разрешит, покажу издалека, — предложил мужчина и тут же добавил: — Хотя не разрешит.

— Почему?

— Озеро уже забрало дорогую господину жизнь.

— Вот как… А кто тот султан господину Энверу?

— Предок. Семья господина древние корни имеет, но род распрями ослаблен последние два поколения.

— Никого не пощадила современность…

— Любовь. Женщины. Все беды от них. Вот и от тебя ничего хорошего ждать не приходится, непростая ты… — Волкан остановил машину у самого входа во дворец. — Онуру мозги не крути, северянка, себя пожалей.

— Первый раз кто-то обо мне подумал, — усмехнулась.

— Онура на другой объект отправят, а с невольницами у господина разговор короткий…

Не длиннее члена — знаю.

— …и дорога тебе потом только в один конец — на алтарь. Иди, северянка.

Волкан отвернулся и, стоило мне выйти и захлопнуть дверцу, едва не порвал шины об асфальт.

* * *

Вечер просочился в комнату приятной прохладой. Вернувшись в средневековый замок потомственного султана, я попросила накрыть мне в столовой, погремела серебряными приборами по фарфоровым тарелкам, сидя на стуле-троне, промокнула губы после смены пяти блюд белоснежной салфеткой, небрежно бросила её на стол и высокомерно прошла в свою комнату, где плюхнулась на постель кверху попой совсем не царственно, и опрокинулась в сон мгновенно.

Мысль «ни фига себе куда я попала!» крутилась во сне сказочными видениями костюмированных балов, импозантных мужчин, барышень с веерами, фаршированных лебедей и зажаристых бычков на серебряных подносах, реками изысканных вин и лавиной эмоций. Я была не невольницей, а принцессой с окутанным любовью молодого красавца султана сердцем. Он купал меня в горячих лучах своих влюблённых взглядов, нежил ладонь лаской и трепетными поцелуями и выполнял все мои капризы. Я блистала нарядами, украшениями и улыбкой и порхала, как бабочки в животе.

А когда проснулась на огромной кровати, под стать дворцу из сновидения, еще долго не отпускала от себя ту эйфорию и ощущение невесомости и счастья. Первый раз за всё время, пока в Турции, я выспалась и чувствовала себя спокойно и уютно.

Но недолго. Едва остатки сказки развеялись прохладным дыханием подступавшей к земле с небес ночи, я вспомнила, что сегодня должна своровать телефон Дамлы. Перевернулась на спину и уставилась в потолок. Я просто рецидивистка. И какая из пока тщетных попыток связаться с русским консульством окажется успешной — уже не могла представить. Сильно было желание не биться, а плыть по течению в ожидании «низкого берега». Беречь себя и силы для главного рывка. Самый кошмар остался позади, можно ведь просто есть, спать, гулять… У меня даже султан свой имелся, правда, раненный и в больнице, но его добро сказанное «держись» так констатировало с тем, что творилось до того, что между нами произошло в каюте на яхте Месута в ту роковую ночь…

— Чёрт! — вскочила, кривясь от мгновенно испорченного из-за возникшего в памяти имени несостоявшегося убийцы. — Чтоб ты… хорошо жил! А я трижды лучше! — пожелала в сердцах, припомнив закон бумеранга.

Налила ванну и окунулась в пену с головой, немного понежилась, вытерлась и надела домашний костюм — шорты и майку на тонких бретелях.

Очень хотелось есть. Чего-нибудь основательного, мясного, жирного. И кофе. Я спустилась в кухню, открыла шкаф, достала банку молотого кофе и поставила на огонь турку, радуясь, что провела здесь с Дамлой день не зря и теперь легко ориентировалась. Положила на тарелку три фаршированных сыром и орехами куриных голени, горку салата с горчично-масляной заправкой, сварила кофе — самую большую кружку, какую нашла — и унесла все это к себе. Уютно устроилась на балконе и жадно накинулась на еду.

Забираться в комнату Дамлы было еще рано — время только приближалось к полуночи, несколько часов надо было чем-то занять. Я взяла купленную на пляже карту, развернула её и увидела, что несколько достопримечательностей обведены маркером и пронумерованы, а между ними проложены маршруты с отмеченными клубами, магазинами, кафе и другими заведениями. Удивилась — зачем Кемрану, например, ювелирный магазин или стоматологическая клиника? А молодежный клуб? Представить инвалида танцующим, даже в его экзоскелете, я не могла, хотя тектоник в этом стальном полускафандре получился бы отменный. Но Кемран без дополнительной опоры не передвигался.

Вспомнила, как он голый полз в море, и сердце сжалось от жалости — бедный парень. Когда возможности ограничены, остается строить из себя всемогущего. Но кто он такой? Одинокий молодой человек, у которого отец — сволочь, управляющая городом. И все возможности Кемрана — лишь его деньги. Захотел себе живую игрушку — купил меня. Наверное, ему просто хочется окунуться в атмосферу веселья, где проводят время его сверстники, потому и отмечен по пути клуб. Да и все остальные отметки наверняка имели логическое и самое простое объяснение.

А что Месут хотел убрать меня, так ведь не Кемран. Наверняка его отец просто не желает, чтобы сынок разбавлял одиночество общением с проституткой, которую сам же и трахал. А я себе уже напридумывала… Похоже, Кемран просто хочет жить, как все в его возрасте, и решился на это недавно — даже экзоскелетом ещё не до конца овладел. Глядишь, и тектоник в клубе не за горами… «Не так страшен чёрт, как его малюют» — всегда говорил отец. Может быть, как раз Кемран и заставит отца помочь мне вернуться домой? Чего не сделаешь для сына инвалида…

Эти рассуждения успокоили, я открыла книгу на странице с описанием первой отмеченной достопримечательности…

* * *

К четырём утра, начитавшись, освежая память о том, что и до прилёта в Турцию знала, я зевнула и потянулась — тело затекло, ноги, под себя подобранные, занемели. Встала, зашипев и пережидая, пока кровь разойдётся и тысячи иголочек перестанут колоть, почувствовала, что замёрзла. Самое время в горячую ванну с кружкой обжигающего кофе — лучше даже с коньячком — и под тёплое одеяло, уютно устроиться и сомкнуть веки. Внутренний голос уговаривал так и сделать, но я сопротивлялась — украду телефон, позвоню на экстренный номер в посольство, и тогда уже понежусь. Только бы найти этот номер. Но я надеялась, что у Дамлы на сотовом работает интернет. Мне и надо всего пять минут на всё.

Из комнаты вышла не таясь — Диренс ведь намекнул, что препятствий чинить не станет. Сбежала вниз по лестнице босая, подошла к двери комнаты женщины, приложила ухо к двери — не слышно ничего. Жаль, не знала обстановку внутри, но лунный свет сочился в окна ярко, должно быть и в комнате не темнее, чем в коридоре с небольшим окном в конце.

Сцепив зубы, приоткрыла дверь и снова застыла, прислушиваясь. Потом еще чуть-чуть, пока смогла заглянуть, просунув голову. Полоса света из коридора пролегла до кровати, на которой угадывалось под одеялом крупное тело. Только темень стояла — хоть глаз коли: окно плотно зашторено тёмной тканью, ни искорки внутрь не проникало.

Я скользнула внутрь угрем, оставив тоненькую щель, подошла на цыпочках к кровати — по логике телефон должен лежать рядом на маленьком колченогом столике, там же, где угадывались очертания не то вазы, не то графина. Протянула руку, пальцами осторожно нащупывая нужное. Сердце билось так, что заглушило бы рёв турбин «Боинга», этот шум в голове очень мешал, я не слышала шорохов, которые по всем законам физики должны быть, не слышала дыхания спящей женщины. А глупое сердце загремело ещё сильнее, когда я коснулась прохладного гладкого предмета, на ощупь похожего на телефон. Схватила его и опрометью бросилась из комнаты в коридор.

Белый лапоть был не тем, что мне нужно — я видела у Дамлы старенький сотовый с узенькими кнопочками и маленьким экраном. Но всё же это был смартфон. Трясущимися пальцами я нажала на кнопку сбоку корпуса, экран ярко засветился заставкой, провела по нему пальцем, вошла в меню и чуть на сматерилась — всё на турецком, и если иконки «LG» я могла понять и не читая надписи, то высветившаяся рядом со значками двух сим-карт аббревиатура сотовой сети мне была неизвестна. Я поискала значок гугла, но нашла лишь глобус встроенного браузера. Хотелось выть, потому что, включив wi-fi, телефон выдал лишь одну доступную сеть и попросил ввести пароль.

Вся моя затея с треском лопнувшего терпения провалилась.


-----------------------

[1] Погача — турецкий закусочный пирожок.

Глава 9

Любил, как Бог.

Ебал, как жизнь.

Я швырнула телефон об стену и сползла по другой, взвыв, не заботясь о том, что разбужу Дамлу. Плевать! Я устала! До чёртиков устала ловить возможности и раз за разом терпеть неудачу!

Истерика накрыла разум тёмной пеленой, я ревела и орала, что-то кричала выскочившей в ночной рубахе женщине, выбивалась из рук какого-то мужчины, невесть откуда взявшемся, материлась, кусалась, царапалась… ослепла и оглохла от отчаяния и беспомощности. Если бы меня не держали, всадила бы себе в живот нож, прыгнула бы с балкона на камни, выгрызла бы себе вены — что угодно, но это лучше, чем вот так каждый раз мимо, потому что…


…предсказуемая…

* * *

Новый день занимался розовой зарёй. Тёмная бирюза покрытых лесом гор, припудренных тонкой дымкой, раскрасилась неоном рассветной палитры. Я сидела в кресле на балконе и безучастно смотрела, как солнце выкатывалось жирным блином из-за гор и выжигало красный, розовый и омаровый сначала мандариновым, а потом и жёлтым светом. Считала цвета, как в детстве на нарисованной радуге, и не думала ни о чём.

Я была истощена, опустошена и ничего не хотела. Марионетка, не послушная даже своему господину.

Кемран приезжал пару раз за эти дни, но разговор не клеился. Врач тоже был, что-то колол мне в вену, заставлял глотать какие-то таблетки. Дамла кормила с ложки, и я послушно открывала рот. Дай мне ложку яду — выпила бы и не поморщилась.

Но сегодня что-то изменилось. Это был первый рассвет, который запечатлела память. Первое, что сменило ту ночь, когда я выдохнула последний воздух из лёгких и вдыхать больше не хотела. Если бы можно было перестать дышать… Я не помнила, как оказалась в этом кресле, когда вдруг пришла в себя.

— Валя…

Вздрогнула и ожила, приходя в себя окончательно от окатившего внутренности кипятка. Медленно встала и повернулась на голос на слабых ногах и с дрожащими губами.

— Энвер… — еле слышно вымолвила, пуская имя красивого мерзавца вперёд себя.

Шагнула к нему, не понимая чего хочу: ударить или свалиться в его объятия. Он смотрел странно, будто видел меня первый раз, ощупывал взглядом не похотливо, а словно проверял, цела ли, и я ли перед ним. Чуть улыбнулся, и я захотела экзоскелет для себя, чтобы не подкашивались ноги и не тряслось у меня всё, что покрыто кожей. Он оказался рядом со мной в два шага и поймал, когда… тело предало меня.

* * *

Два серо-голубых озера разъедающей душу кислоты, опушённые тёмно-серыми ресницами с выгоревшими светлыми кончиками. Смотрел в них и тонул, то погружаясь в боль, то глотая свежий воздух на мелководье. Глаза этой русской девчонки просто невероятные. И пенным прибоем в них штормил страх и вызов — дикая комбинация.

Эта невольница — моя головная боль. Уже две недели она не отпускала мои мысли. Невероятно красивая, необычная, сочная и… до безумия знакомая: белая кожа, белые волосы, которые, казалось, светились и принимали на себя все оттенки окружающего мира. Платиновые дерзко вздёрнутые брови, тонкий нос и светло-розовые губы. И этот нежный розовый повторялся на её сосках и между ног — сливочно-клубничный мусс, от вида которого выделяется слюна и ломает пах эрекция.

Две чёртовы недели я видел её во сне каждую ночь, и тот взгляд…


— Спасибо, что пришёл за мной…


Словно услышал голос другой, сорвавшейся в бездну.


— Я приду за тобой…


…обещал ей в тот день. И опоздал. А за Валей пришёл вовремя. И злился, потому что она необъяснимо похожа на другую, ту, что впечаталась в сердце и душу таким же распахнутым и полным доверия взглядом.


— У тебя есть полчаса. Не опоздай, брат[1], — позвонил Кемран в тот день.

— Что за игры ты снова затеял? — зло процедил сквозь зубы.

— Тебе понравится, обещаю! — заговорщически прошептал в трубку этот недоносок. — Подержи мою игрушку у себя, но смотри — не потеряй, — он зашёлся в каком-то зловещем хохоте. — А я тебе за усердие пару фото отдам, — добавил примирительно и оборвал звонок.


Если бы я знал, что увижу, открыв дверь в комнату охраны на фабрике невольниц, я бы никогда…

Я бы всё равно поехал туда. Потому что выбора у меня уже давно нет…

* * *

Не сразу заметила, что Энвер держит меня одной рукой, сильно прижимая к своему телу, и немного морщится, держа левое плечо неподвижно.

— Болит? — спросила и отстранилась.

Что на меня нашло? Бросилась в объятия этому мерзавцу, как влюблённая дура! Лицо вспыхнуло, будто вся кровь прилила к нему, и я поспешила отойти от мужчины, что снился мне каждую ночь в сюрреалистических кошмарах — ни наш с ним секс, ни та смертоносная ночь в Чёрном море ни оставляли мысли ни на минуту, как я их ни гнала. Они перемешивались в ванильно-перечных сновидениях, доводя то до крышесносного оргазма, то до удушающей паники. Энвер занимал мое сознание и подсознание, а тело реагировало на него. Я боялась признаться себе, что хочу быть… его невольницей.


В груди припекло, словно клеймом: я — его. Могла бы смотреть на этого мужчину, не отводя взгляда круглые сутки всю оставшуюся жизнь, касаться его, не отрывая рук и губ. Наваждение, совершенно несвойственное мне. Дикий магнетизм.


Хочу тонуть в чёрном море его глаз. Между нами снова, как в ту ночь…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


…воздух трещал и голубел статическими разрядами двух наэлектризованных эмоциями тел.


— Если не напрягать — терпимо, — наконец, ответил божественный мерзавец. — Как чувствуешь себя?

— О-о, мой господин интересуется?! — повернулась к нему, иронично вскинув брови и пытаясь выдать румянец волнения за краску праведного гнева. — Так отпустите меня, и я почувствую себя лучше, чем кто-либо на планете!

— Я не держу…

— Да что вы говорите?! Но за врата этого рая не выпускаете!

— Это для твоей безопасности. Или к тебе тут плохо относятся? — недобро прищурился он, и по спине скользнула холодной змейкой мысль, что пожалуйся я на кого-то — и тому несдобровать.

— Нет-нет! — поспешно заверила. Мне действительно не на кого жаловаться. — Но нельзя быть в плену счастливой, неужели это нужно объяснять такому взрослому и умному человеку?

— Валя… — Ноги подогнулись, когда он мягко назвал моё имя, а сердце дрогнуло в порыве несказанной нежности в ответ на скрытую в его голосе. — Здесь единственное безопасное для тебя место.

Я хмыкнула, борясь с невыносимым желанием поверить ему и снова оказаться в его руках. Он — мой господин. И с этим невозможно что-то сделать. Эта страсть кипела в крови и долбила мозг молоточками, била под колени и лишала воли… хотя куда уж больше. Но эта совершенно дикая и неуместная тяга к нему не давала сбоя и не имела тормозов. Мне вдруг захотелось сказать:

— Энвер-р-р…

И в следующую секунду я уже поняла, что это было самой большой ошибкой в моей жизни.

— Никогда не произноси так моё имя… — процедил, снова мгновенно прижав меня к себе и глядя в глаза с глухой болью и полыхающим огнём.

— А то что? — задрала дерзко подбородок, прочертя взглядом глубокую рытвину на его лице от губ до глаз.

И он словно почувствовал боль от этого ранящего прикосновения характеров, сжал меня так крепко, что не могла вдохнуть, и… выпил оставшийся в легких воздух яростным поцелуем.

Мир перевернулся, подстелив под спину мягкую вытянутую лежанку-кресло, и накрыл крепким телом божественного мерзавца. Разлетелась по сторонам одежда, и снова схлестнулись с громким рыком наши тела. Энвер сцепил зубы, убивая чёрными молниями бушевавшего в его глазах цунами, но я не сдавалась, принимая его и постепенно уступая дикому напору.

Фейерверк порвал реальность в лоскуты, сжёг дотла снопами вспыхнувших искр, просочился в каждую клеточку тела и согрел до выступившей испарины на лбу и груди. Нега растеклась горячей влагой по бёдрам, прижатым последним мощным рывком к обитому велюром лежаку.

Ещё звучали в теле остатки страстной канонады, когда сквозь их затихавшие разряды я услышала:

— А то вот что…

Энвер встал, с трудом натянул штаны, и ушёл, оставив меня в полном раздрае.

Наше общение с божественным мерзавцем каждый раз складывается дико и непонятно. То ему в руки падаю я, то его жизнь зависит от меня, но неизменно все заканчивается безудержным сексом, полным гармонии в каждом движении и желании. А после него чудовище уходит, оставляя меня сожалеть о том, что поддалась его чудовищно-мощному магнетизму. Лежала голая на топчане, пока голову не прошила мысль — здесь ведь стоят видеокамеры! Как ужаленная, подскочила и лихорадочно принялась натягивать на себя халат.

— Вот гад, а! — чуть не плача, подвывала, кидаясь взглядом из угла в угол в поисках чего-нибудь, похожего на видеонаблюдение. — Сам голой задницей сверкает и меня на всеобщее обозрение выставляет! Вот урод, а! Ненавижу… ненавижу!

Слёзы катились из глаз помимо моей воли. Было так неприятно и обидно, что хотелось убить этого потомственного султана. Бросилась в душ, чтобы смыть с себя его прикосновения, поцелуи и сперму, тёкшую между ног. Тёрлась мочалкой с остервенением, рыдая и всхлипывая, уже не понимая, что задело больше: что меня могли видеть голой охранники или что Энвер трахнул, будто стакан воды выпил, и ушёл? Хотя глотал он меня, не смакуя каждый глоток, а хватая всё и сразу, будто дорвался в пустыне до оазиса и наслаждался жизненно необходимым… а потом, наевшись песка, понимал, что это был лишь мираж…

Но я — не мираж, чёрт его возьми! Не подпущу больше! Чёртово тело! Ну почему оно делает на него влажную стойку и сочится мёдом, привлекающим этого мерзкого шмеля?!

Дёргаясь, как расстроенная и протестующая против чего-то Юлька, я переоделась в трикотажный домашний костюм и не успела задуматься, чем заняться, как вернулся Энвер.

Он тоже принимал душ, судя по влажным волосам. Вёл себя как султан — по-хозяйски, язык бы не повернулся спросить, чего он припёрся. Я не могла поднять на него глаза, чувствуя себя униженной, кусала губы и не знала, зачем мне руки — они мешали, будто только что выросли, и я к ним ещё не привыкла.

— Валя, что обещал тебе Кемран?

Неожиданный вопрос просвистел пулей прямо в мозг, чуть не сшиб с ног и обдал кипящей кровью виски.

— Почему ты решил…

— Потому что он ничего не делает просто так. Меньше всего на свете я хочу иметь с тобой дело, но… — он оборвал фразу на самом интересном.

— Но? — потребовала я продолжить важную для понимания своей роли в не моей истории мысль.

— Так сложились обстоятельства. Благодарен тебе за… ту ночь…

Прозвучало обобщающе. За тот девятибалльный секс — тоже?

— Он сказал, что… нет, постой, а с чего я должна тебе это говорить?! — взбунтовалась дерзко…

…и получила в ответ чёрный пронзительный взгляд, на дне которого что-то ещё не отболело.

— Не смогу помочь тебе, если не буду этого знать.

Я расхохоталась. До злых слёз, издевательски. От всей души.

— Ты? ТЫ?! Мне? Помочь?! — подскочила к нему и ткнула в грудь пальцем, ничуть не заботясь о том, что сделала это больно.

Я нарочно сделала это больно, потому что мне тоже было больно. Когда выламывала суставы в плечах, выкручивая из-за спины вперёд связанные руки, когда меня волокли по арматурным ступеням, сдирая на ногах кожу, когда меня бесконечно долго трахали во все дыры несколько пьяных клиентов, когда меня продавали, наплевав на то, что я — человек! Да никакая пуля в плече и нож в селезёнке не причинят столько боли, сколько я вытерпела! Никакая его боль и близко не похожа на ту, которая изрешетила мои разум и душу унижением, омерзением к тому, что делали со мной и с чем я должна была смириться. Только я не смирилась! Не дождётся!

— Я знаю, как это выглядит…

— Ты? Как это выглядит? Тебе показать, как выглядит, когда тебя ебут четверо сразу? Тебе показать, как выглядит, когда тебя так распинают, что рвут связки? Или показать, как выглядит красивая девушка, подсаженная на героин? Или как выглядят те, кого пускает на десяток кругов твоя свора бандитов? Не надо мне рассказывать, как всё выглядит! Пошёл вон отсюда! Ненавижу!

Я ударила его кулаками в грудь, но промазала и попала как раз по ране. Энвер сильно побледнел, но стиснул вмиг обескровившие губы, пошатнулся и схватился за плечо. Ему понадобилась минута или больше, чтобы совладать с собой, его глаза залились сплошной болью, а потом вдруг будто опустели, сохранив лишь тень его самого. Он очень тихо сказал:

— Обед через полтора часа…

…и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

* * *

До самого обеда я психовала и злилась, кусала губы, грызла пальцы и еле сдерживалась, чтобы не начать крушить комнату. Почему-то была уверена, что Энвер и это стерпит. Что-то изменилось в ту ночь, за которую он благодарил меня. Но она не могла стереть из памяти факт, что по его вине я прошла девять кругов ада и оставалась невольницей.

Любил, как Бог, ебал, как жизнь — это о нём. И этим всё сказано.

В столовую я спустилась с опозданием на десять минут — долго боролась с желанием встать в позу и объявить голодовку, но раскрасневшееся от ярости лицо, припухшие от укусов губы и злой блеск в глазах, едва ли не похожий на молнии громовержца, напомнили…


Cherchez la femme, чудовище!


К столу я явилась в нежно-сиреневом шёлковом платье в крупную белую ромашку, с запахом на груди и спине и струившейся по бёдрам юбке. Это платье — чистая провокация: потяни с плеч — и половинки лифа спадут по рукам, оставляя меня по пояс обнажённой… с капелькой лунного камня на тончайшей цепочке, скрывшимся между грудей.

Энвер прекратил жевать, ощупывая меня взглядом так, что я испугалась, не отобедает ли он сейчас мной на этом длинном столе. Щёки снова зарделись от злости на собственное тело, мгновенно отозвавшееся на зов мужских феромонов — соски застыли камешками и торчали вызывающе, не отпуская взгляда божественного мерзавца.

Он даже не встал отодвинуть мне стул, прилип глазами и тянул, словно на аркане. Когда я наклонилась, садясь, и лунная капля выскользнула, звонко стукнувшись о хрустальный бокал, Энвер отмер и разжал пальцы. Вилка из его руки упала на тарелку со звоном таким оглушительным. Что я вздрогнула.

— Ты, часу не прошло, как обвиняла меня во всем смертных грехах, а сейчас явилась… полуголая! — он задохнулся, будто его держали под водой или он не дышал, пока я шла к столу.

— Зато красивая, — спокойно ответила и улыбнулась, откинув распущенные волнистые белые пряди от лица за плечи. — Добро пропадает, хоть где-то поносить. Я ведь, когда сбегу отсюда, не потащу с собой чемодан, а платье покупала специально для этой поездки…

— Рот закрой и ешь… — нажимно процедил сквозь зубы Энвер, снова хватая вилку, оставившую на белой салфетке уродливую жирную каплю.

Он больше не взглянул на меня ни разу, расправился с бараньей ногой в считанную минуту, буквально отрывая от нее куски и глотая их, как изголодавшийся хищник, потом встал, схватил похожий на кубок бокал, залпом осушил вино и быстро вышел из столовой.

Я проводила его долгим взглядом, выдохнула напряжение и налила себе сухого розового «Морканта де Сальери».

— За меня! — подняла и большими глотками выпила. — Еще ни один мужчина не выиграл у женщины, тем более у русской, загнанной в угол. Держись, уважаемый турецкий господин, я выхожу на тропу войны…

Глаза разбегались от разнообразия яств, просто пир горой: кебабы с гранатовым соусом, баранина с мятой, запечённая с лаймом и барбарисом сёмга, фаршированный мидии и запечёный молодой картофель, обложенный десятком пиал с дополнениями к нему от мелко рубленных трав и соусов до нарезанной тонкими вермишелинами красной рыбой и микроскопическими маринованными грибочками, жареные королевские креветки и розы из жареных артишоков, салаты в дольках авокадо и запечёный с йогуртом сладкий перец, копчёное мясо с клубникой с французской горчицей и орешками, а сладостей и нежных десертов… Это бы хватило накормить десяток человек. И бутылка в ведёрке со льдом, и хрусталь с серебром, и нарядные салфетки на столе, и букет ароматных цветов явно из сада — всё говорило о том, что Энвер решил отпраздновать своё возвращение домой. Или его так встречала боготворившая своего господина Дамла. Но я на этом празднике жизни пленница.

Глаза разбегались и ели всё и сразу — оказывается, я жутко голодная. Аппетит у меня всегда был хороший, а после клетки мозг будто сошёл с ума и толкал меня переедать при каждом удобном случае.

Я придвинула блюдо с салатом с клубникой и положила сбоку большой кусок баранины. Втянула ноздрями запах еды и на пять минут забыла обо всём на свете, наслаждаясь пищей. Второй бокал вина и несколько креветок почти примирили с действительностью — всё-таки не зря перед подписанием важных договоров деловых партнёров ведут в ресторан и не скупятся на лучшее угощение, а после подписания еще закрепляют результат банкетом.

После такого обеда я тоже готова подписаться под чем угодно и даже простить Энверу что-нибудь не слишком значительное.

Не успела я об этом подумать, черноглазый мерзавец вернулся в столовую.

— Мы не договорили, — бросил сухо вместе с картой, которую купил Кемран. Сел напротив меня, развернул её ко мне фасадом и спросил: — Что это?

— Карта Ризе, не видишь? — ответила, демонстративно отправляя в рот ложку салата с авокадо.

— Вот это что такое? — удивительно терпеливо повторил вопрос, пальцем показывая на проложенный маркером маршрут.

— Вы, господин Али-баба, продали меня господину Кемрану, все вопросы задавайте ему. А я ем!

Я воткнула вилку в кебаб…

…и взвизгнула, вскакивая — Энвер взвился, а через секунду всё, что стояло на столе, полетело на пол, сшибая его кресло во главе стола, от одного взмаха его руки.

На голый стол передо мной легла карта, султан ткнул пальцем в первый попавшийся нарисованный кружок и спросил обморозительно спокойно:

— Жду ответ на вопрос.

Я медленно подняла кулак, наклонилась через стол и выпрямила средний палец, чуть не ткнув его в лицо мужчине.

Показалось, его взгляд налился кипящей лавой. Энвер схватил меня за сжатые пальцы, его ноздри раздувались, а желваки рвали щёки. Он вдруг резко рванулся и… вцепился зубами в мой торчащий палец.

От резкой боли я заорала, но ударить не успела — он оттолкнул меня в кресло, свернул карту, обошёл стол, сгрёб на спине моё платье и выдернул меня с сиденья, как пушинку. Почти за шкирку быстрым шагом протащил через столовую и холл на улицу, открыл переднюю дверцу серого цвета мокрого асфальта джипа и швырнул меня внутрь, как блохастого котёнка. Захлопнул дверцу и сел за руль.

— Пристегнись, — бросил спокойно, будто не кипел несколько секунд назад, сверился с картой и рванул с места так, что показалось, дорога под колёсами собралась гармошкой. — Не хочешь отвечать — поедем изучать.

Я гладила палец со следами зубов божественного гада и украдкой поглядывала на его красивый профиль. Смелости поубавилось, он мог сделать со мной что угодно.

— Открой ворота, — сказал в рацию и, не поворачиваясь, спросил меня: — Нравлюсь?

Я фыркнула и отвернулась в окно, поглаживая укус — что это, вообще, было?!

Мерзавец будто читал мысли:

— Хотел сломать. Очень.

— Откусить, скажи лучше. Придурок… — пробурчала оскорбление по-русски очень тихо и потеряла дар речи, услышав на родном языке с сильным акцентом:

— Язык тоже могу вырвать…

Энвер летел по серпантину, едва притормаживая на поворотах, заставляя меня съёживаться внутри себя от страха — казалось, не впишется, и вылетим с дороги в ущелье.

— Ты был в России?

Он ответил не сразу.

— Нет.

— А откуда знаешь русский?

Он отвернулся от дороги, награждая меня задумчивым взглядом. Я тоже смотрела на него, не отрывая взгляда, пока боковым зрением не увидела, что впереди зияет пропасть. Но даже не успела испугаться — Энвер спокойно вошел в последний завиток перед воротами и пролетел мимо них, не притормаживая.

— Хочешь все обо мне знать? — спросил, наконец.

— Врага надо знать в лицо.

Он ухмыльнулся и ответил:

— Если ты умеешь читать по нему.

— Слушай, что тебе от меня надо, а? — вспылила я.

— Что от тебя хочет Кемран?

— Да экскурсию ему устроить по достопримечательностям! И маршрут вон почти нарисовал! — я ткнула в карту.

Энвер помолчал и тихо, будто сам себе, сказал:

— Лучше него этот город не знает никто…


---------------------

[1] Принятое в Турции уважительное обращение мужчины к мужчине, старшему по возрасту.

Глава 10

Штормило. Не только море и небо, но и меня, и Энвера. Этот шторм — как отголосок наших встреч, всегда заканчивавшихся стихийным девятым валом.

После той автоэкскурсии по отмеченному маршруту он привез меня в свой замок, развернулся и уехал. Я не видела его уже два дня. Кемран тоже не появлялся. Но я о нем вспоминала с досадой и глубинным неприятием. С досадой — потому что время шло, а ничего не происходило, а значит и не приближало меня к возвращению домой. С неприятием, потому что… Я гнала от себя эти мысли. Потому что секс с Кемраном — чистая проституция. За его обещанную помощь я продавала ему свое тело, получая хлипкие оргазмы просто потому, что оно привычно отзывалось на привычное.

И тяжелее всего было осознать, что после внезапного исчезновения Энвера я слонялась по замку с тоской, то и дело, спускаясь в холл и вглядываясь в ведущую через десяток метров под уклон дорогу. Я ждала мерзавца. Свое чудовище. Божественно красивого гада с магнетизмом, которому не могла противостоять. И… не хотела.

Но все это перекрывали его злодеяния, я не могла забыть клетку, похоть клиентов закрепившуюся за Энвером славу главного злодея — мистического, потому что его никто не видел на заброшенном заводе, похитителя русских девушек.

Сегодня впервые я не хотела есть. Больше на столе не было вина и столь богатых блюд, все завтраки, обеды и ужины были вкусными, но обыденными. Ни салфеток, ни хрусталя, ни серебря… ни Энвера.

На третий день, когда, спустившись к завтраку, не увидела его, я развернулась и со злыми слезами вернулась в свою комнату и ничком рухнула на постель, снова вспоминая то, что случилось в развалинах древнего маяка, рядом с которым оказался последний пункт проложенного маршрута — частная кофейня на скале под открытым небом…


— Ну и зачем тебе это было надо? — иронично спросила, ежась от прохладного сквозняка, гулявшего в каменной скошенной трубе с остатками винтовой лестницы.

Ветер завывал, как зверь, протяжно и тоскливо, задирал мне платье и лапал холодными пальцами спину. Энвер смотрел на черное с бирюзовой каймой и пенным кружевом море, украшенное золотой дорожкой, клином ведущей к заходящему солнцу.

— А тебе зачем? — спросил после минуты молчания, не оборачиваясь.

— Чтобы вернуться домой… — Я осеклась, потому что мерзавец обернулся со странной гримасой на лице — не то сарказм, не то сожаление. Или все вместе. — Что ты так смотришь на меня? — спросила с вызовом, снова поежившись от слишком настырной прохлады.

Шелковое платье остыло, и от этого мне было еще холоднее.

Энвер подошел ко мне, и я отпрянула к щербатой стене, мерзавец сделал еще шаг, и я прижалась к холодному камню, мгновенно покрывшись крупными мурашками.

— Замерзла… — сказал так мягко, что в животе что-то встрепенулось.

Он положил руки мне на шею, согревая ее своим теплом и глядя мне в глаза. Встал так близко, что жар его тела окутал меня вместе с его запахом — разогретый мед с перцем и шоколадом. Мне пришлось немного запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза мужчине — дьявольскую черную бездну. Энвер обнял мое лицо ладонями, огладил скулы и подбородок большими пальцами, рассматривая мое лицо, будто изучая. И не оставил мне шанса сопротивляться, когда зафиксировал голову, держа за затылок и подбородок, и накрыл мой рот осторожным поцелуем.

Нежное прикосновение лишало воли, а его дыхание, как поток теплого течения, скользнуло внутрь и разошлось по артериям, венам, капиллярам, оживляя кровь, устремившуюся в низ живота и защекотавшую внутри набиравшем силу вихрем. Энвер спеленал меня руками, оторвав от холодящей спину стены, и целовал, закрыв глаза, упоительно и до дрожи проникновенно.

— Я весь день хочу сделать это… — прошептал в поцелуе, чуть отстранился и…

…мягким медленным движение провел ладонями по плечам и рукам, спуская лиф платья, оставляя меня по пояс обнаженной. Он смотрел на мою грудь, и взгляд его заволокло туманом. Энвер подхватил меня под бедра и прижал к стене. И теперь ее холод был желанным — так мерзавец распалил меня одними лишь поцелуями. Я застонала и захлебнулась этим стоном, когда мужчина сначала согрел окаменевшие соски дыханием, а потом и ртом. Покрывал поцелуями груди и шершаво дразнил вершинки и ореолы цепочкой, подцепив ее языком. Я запрокинула голову, держась за его широкие крепкие плечи и шею, выгибаясь навстречу ласке, как похотливая кошка.

Энвер опустил меня на ноги. Прижимая к себе, словно снял тонкую стружку сдержанности, когда платье задралось, а я почувствовала силу его желания. Руки сами освободили ее средоточие из плена легких джинсов и скользнули по всей длине к самому основанию.

Но смотрели мы только друг другу в глаза.

Я не решалась сделать то, к чему склоняли подгибавшиеся ноги, а он давал выбор.

И я повиновалась ненавязчивому желанию моего господина. Спустилась к его ногам вместе с его штанами и, не отпуская черный с дымкой предвкушения взгляд, накрыла губами головку, чуть потянула в себя, ссасывая упругую каплю желания, и туго, впустила в рот член, вызывая у сладкого мерзавца сокращение мышц и стон от удовольствия. Энвер не настаивал, не доминировал, не подталкивал, не врывался, не насаживал и не трахал.

Он отдался.

Мне, моим губам и языку, моему желанию и моей воле. Я не чувствовала себя его невольницей. Он был моим невольником, и наслаждался тем, что я ему давала. Лишь когда его удовольствие стало нарастающе-острым, он, выскользнув из плена моего рта, поднял меня, поцеловал, разделяя со мной вкус своей плоти, и снова подхватил под бедра. И снова за спиной стена, уже не пугавшая холодом, потому что я его больше не ощущала. Я отдалась совсем другим ощущениям, когда мой господин отодвинул трусики и опустил меня на себя, осторожно проталкиваясь до плотного контакта бедер. Платье оберегало мои ягодицы от шершавой стены, а спину горячим коконом опутали сильные руки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Теперь я вся была во власти Энвера, горела от его рта, хватавшего соски, шею и губы, от его рук, двигавших меня навстречу его неторопливому глубокому ритму. Он изводил меня нежностью, подводил к грани и… замирал, давая схлынуть жару, заставлявшему меня пульсировать и сжиматься вокруг его плоти кольцами мышц. А потом он начинал сначала, и каждый раз мы были чуть ближе к желанному финалу.

Ветер усиливал звуки нашего единения, втирал в древние стены запах нашей сдержанной страсти, метался вокруг, завывая с унисон стонам и сбившемуся дыханию.

Мне никогда еще не было так хорошо с мужчиной. Мы растворились и слились, неутомимо стремясь друг к другу, как капли ртути. Вибрировали на одной волне, потеряли контроль над своими телами и отпустили их, бросив поводья сдержанности. И на самом пике одного на двоих оргазма впились в губы друг друга жадным поцелуем, трахая рты языками, продлевая невыразимое блаженство и оттягивая тот миг, когда жажда любви схлынет, а желание не видеть этого божественного мерзавца возьмет верх.


А потом Энвер молча привез меня домой и исчез, оставив в душе и теле бурю, разросшуюся до вселенских масштабов.

Штормило. Море, небо. Меня штормило сильнее.

Я села на постели, потёрла лицо и пошла к своему чемодану. Юлька настояла, чтобы я взяла тёплую кофту и спортивный костюм из плотной ткани. Натянула их на себя, достала из пакета новенькие кроссовки — ещё одна покупка перед поездкой.

Уже через две минуты, собрав волосы в высокий хвост, спустилась вниз и вышла из дворца. Дождь закончился, но небо всё ещё было тёмным, казалось, на улице не позднее утро, а глубокий вечер. Я не знала, куда пошла и зачем, просто не могла больше сидеть на месте. Обогнула поместье, прошла через задний двор мимо круглой площадки неизвестного назначения и пошла куда глаза глядят.

Дождь омыл сад и дорожки, мир не сверкал, но обострился яркими красками. А мне на всё это было плевать. Я шла целенаправленным шагом, но не имела цели — просто беспокойство внутри гнало куда угодно, лишь бы подальше от пустой столовой, пустого дворца, пустой себя.

Как пуст становится мир с уходом всего одного человека…

Не удивили и не обрадовали ровные ряды виноградной лозы и персиков, и клубника не привлекала. Я просто шла по асфальту вглубь владений моего султана и уже не понимала себя.

Я влюбилась в Энвера. В божественного мерзавца. В гада, который лишил меня воли и семьи. В ублюдка, которого всем сердцем ненавидела. И всей душой влюбилась, едва увидела. Разумом отказывалась от этих чувств, а душа стенала, заключённая в клетку из упругих прутьев жажды мщения. Меня разрывало от этих эмоций, внутренний диалог разума, сердца, души и тела не стихал, лишь набирал обороты и становился громче, а аргументы каждой части меня — убедительнее.

«Он поработил тебя! Живого человека, подданную другой страны! Да как это вообще возможно простить?!» — вопил разум.

«Нельзя» — соглашалась я.

«Он спас тебя той ночью, помнишь?» — спрашивало сердце.

«Помню», — соглашалась я.

«Он трахает тебя, когда ему вздумается! — бушевал разум. — Как уличную потаскушку! Трахает и уходит! Ты — татла, наташа. Кто угодно, но не ты! И это он во всём виноват!»»

«Да», — соглашалась я.

«Но как он нежен… Ты нравишься ему», — тихонько шептала мечтательная душа.

«Да…», — соглашалась я, трогая низ живота, где что-то начинало щемить и трепетать.

— …она похожа на ту русскую, Озтур говорил, — ворвался во внутренний диалог звонкий женский голос.

— Горазд хозяин таскать себе девок из борделя, — ворчливо ответил какой-то мужик.

Я бросилась за кусты омелы и присела на стриженой мокрой траве, уже понимая, что речь обо мне и той девушке с фотографии, но не видела ещё, кто говорит. Голоса приближались откуда-то сбоку.

— И эта сгинет, Дьявольские врата пройдёт, — проворчал мужской голос.

— А может, и нормально всё будет. Озтур говорил… — начала звонкоголосая девушка, но ее перебил ворчун.

— Откуда Озтур твой что знать может?

— Так сын Дамлы всё-таки! А та всё знает. Не нравится ей эта новая. Говорит, братья снова из-за русской ссорятся. Яхта дяди Энвера два дня назад взорвалась, хорошо он сам в муниципалитете в это время был.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что хозяин родню устраняет? — спросила третья — женщина постарше, повысив голос. Ей явно не нравился подтекст. — Ты за языком то следи, а то сама Врата откроешь!

— Пошли уж скорее, дождь опять собирается, — торопил мужчина всё так же ворчливо. — Пять километров до дома топать скользкими козьими тропками. Не дай бог гроза в горах застанет…

Голоса удалялись по дорожке в сторону ущелья, я осторожно выглянула и увидела спины трех людей в простой одежде.


… Пять километров до дома…


В горах есть проход?


… скользкими козьими тропками…


Я должна проследить за ними и узнать — может быть, моя дорога на свободу лежит не по широкой асфальтовой трассе, а по скользкой дорожке?


Два дня назад взорвалась яхта дяди Энвера?


Не могут же слуги обсуждать другого Энвера? И тот, чья яхта взорвалась, был в это время в муниципалитете…

Меня передёрнуло.

Вот почему Кемран так по-свойски попал в дома Энвера — он брат хозяина и, видимо, частый гость.

Братья снова ссорятся из-за русской…


Из-за меня. Снова — значит, была другая. Не та ли, что на фотографии в гостиной?..

Почему-то перехотелось нестись козьими тропками неизвестно куда.

Стало совсем темно и мокро — чёрное море и небо будто поменялись местами, и вдруг вслед за хлёсткой молнией и устрашающим раскатом грома сверху полилась сплошной стеной вода. Я бегом бросилась к кухне замка, но дверь была заперта. Выругавшись, побежала вокруг к парадной, уже совершенно мокрая. Я хотела бежать из логова чудовища, но в такой дождь и темноту в горы…

В комнату вернулась, оставляя после себя мокрую дорожку — со штанов буквально бежало. Скинула одежду, налила в ванную воду и опрокинулась в неё с головой, полной занимательных мыслей. Ответы рождались сами собой, кое-что становилось понятно, но появлялись и новые вопросы.

Если Месут, Кемран и Энвер — родственники, за что дядя решил угробить племянника? Ответ напрашивался самый простой: Месут — мой клиент, я человек без будущего, татла, какой папаша захочет такую девушку для своего сына? Избавиться от меня — самый простой вариант. Но почему просто не отпустить?

И на этот вопрос имелась догадка, которую я гнала прочь и которая гнала прочь из Ризе меня — я слишком много знаю: кто стоит за похищениями девушек из России, где их держат, теперь и где живёт Энвер, кто лечит его и невольниц. Знаю, кто его родня. Глава муниципалитета. Города. Мэр. Я знаю много имён, и что Месут — звено наркотрафика из Турции в Абхазию. А оттуда героин идёт в Россию. Потому мне домой дорога закрыта. Раз и навсегда.

…Место здесь такое, что никуда не убежишь…


Я заперта в Ризе, и никогда меня отсюда не выпустят. Живой.


— Ты выполняешь, что я прошу, и я помогу тебе вернуться.

— Когда?

— Когда ты станешь стоить дороже, чем я заплатил.

— И что тебе помешает продать меня кому-то ещё?

— О нет, моя прелесть, после этого я не хочу видеть тебя в Турции. Ты станешь в этой стране персона нон грата.


Когда я сделаю то, что хочет Кемран, меня… отпустят. Наверное, в море кормить собой акул. Или просто посадит на героин. Хотя в этом случае я загнусь практически сразу — почки до сих пор беспокоили меня, но я не обращала внимания, всё равно никому нет до них дела, а мне, если не выберусь их Турции, будет уже плевать есть у меня вообще почки или нет их.


— Тогда тебе не интересно будет знать, что тебя должны были вернуть не в клетку, а в хостел.

— Именно поэтому пятеро мужиков собирались меня изнасиловать?

— Если бы собиралась — непременно сделали бы это. Но я такой команды не давал.


Зачем Энвер забрал меня к себе? Потому что похожа на ту — другую, с кем он был счастлив?


…Озеро уже забрало дорогую господину жизнь…


…братья снова из-за русской ссорятся…


…Ты принадлежишь мне. И я получу то, за что заплатил…


Обрывки фраз и куски разговоров вспыхивали в сознании простреливающими до боли молниями. Слова Кемрана и Месута и действия Энвера обретали иной смысл. Теперь я чётко понимала, что стала игрушкой «уважаемых господинов».


…Ты должна знать только одну вещь: степень свободы женщины определяется владеющим ею мужчиной…

…Не думаю, что ты хочешь знать, как в цирке животным прививают послушание и артистизм…


Всё со мной ясно. Но я не понимала, почему Энвер сказал, что продал меня Кемрану? Если охрана невольниц подчиняется инвалиду, причём здесь мой божественный мерзавец?


— И сколько я стою?

— Денег? Нисколько, — Кемран усмехнулся нагло и самоуверенно. — Не всё в этом мире продаётся за деньги.


У турков очень развита семейственность. Наверняка и криминальный бизнес у троицы общий, возможно, разделён: Энвер отвечает за невольниц, Месут — наркотики, а Кемран…

Сдавило внутри грудь и перехватило дыхание, когда пришло понимание: главный — Кемран. Парень, на которого никогда не подумаешь. Затворник на третьем этаже дома без охраны.

Неужели нет никакого выхода? Мозг отказывался принимать безысходность, трое, ушедшие по тропе в горы, словно путеводные звёзды, так и стояли перед глазами. Я уже была рада, что не поддалась порыву бежать за ними следом. Никуда они не денутся, пойдут той же дорогой и завтра, и через два дня. А мне надо подготовиться.

Я вышла из ванной, надела чистое бельё и домашний трикотажный костюм, спустилась в кухню и погремела крышками кастрюль, дверцами духовок, микроволновки и холодильника, наложила себе огромное глубокое блюдо еды, залезла в винный шкаф и взяла первую попавшуюся бутылку вина, прихватила вилку и штопор, сунула под мышку высокий бокал и в двери кухни столкнулась с Дамлой.

— Я могла бы накрыть стол… — недовольно пробурчала она, неодобрительно взглянув на Эверест в тарелке и алкоголь.

— Люблю есть в одиночестве.

— Пить тоже, — кивнула женщина.

— Лучше самой себя компании у меня всё равно нет. Хотя можете присоединиться. Посидим, поболтаем по-женски, вы мне о девушке с фотографии расскажете, и зачем я нужна Энверу…

— Ещё чего не хватало! — со злым сарказмом выплюнула привратница. — Я в хозяйские дела не лезу и…

— Мне не советуете — слышала. Но раз вы так любите своего господина, не логичнее ли мне рассказать всё, что знаете? Мне не нужен ваш Энвер, я хочу домой. Помогите мне, добрая женщина — дайте телефон позвонить отцу в Россию и в русское посольство… — я протянула раскрытую ладонь, чуть не уронив бокал.

Но женщина ответила:

— В поместье нет сотовых с международной сетью, только с внутренней. А у охраны только рация.

— Значит, Диренс просто подшутил надо мной… — прищурилась, а Дамла отвела взгляд. Но сейчас меня это не волновало. — Хорошо. Купите сим-карту с международной связью, вы же ездите на рынок. Или дайте мне выйти в интернет, ведь ключи у вас. И от кабинета Энвера тоже. — Я так и не опускала ладонь. — Или здесь видеокамеры?

Окинула взглядом потолок и стены.

— Только в коридорах и холле, — вдруг призналась женщина. — И вдоль главных дорог.

— Уже кое-что. Так что с ключами? И я хочу посмотреть комнату, где жила та девушка. Как ее звали?

— Ты суёшь нос, куда не следует.

— Дубль три. Впрочем, ладно, я сама всё узнаю.

Я снова подхватила бокал и повернулась выйти, но меня настигло и ударило в спину:

— Она хотела сбежать, как и ты, и господин убил её. Она оба её любили, но у господина с его невольницами разговор короткий…


…предсказуемая…


— …с невольницами у господина разговор короткий…

Не длиннее члена — знаю.

— …и дорога тебе потом только в один конец — на алтарь…


Я медленно, словно в спину вонзилась стрела и причиняла боль и неудобство, снова повернулась к женщине.

Энвер убил ту, которую любил? Ведь любил? Иначе зачем хранить её фото? Иначе почему так счастлив на нём?

— Энвер?.. — голос треснул и рассыпался в горле песком.

— Кемран Кара, — ответила Дамла почти одними губами, словно у стен есть уши, и добавила: — Интернет работает только когда в доме хозяин.

Она отвернулась от меня, давая понять, что больше не скажет ничего. Но она и так сказала многое, даже больше того, на что я рассчитывала. Хотя я, признаться себе, вообще ни на что надеялась. И на спонтанный побег теперь тоже.

* * *

Энвера не было еще несколько дней. Я не пыталась бежать, и не из-за дождя. Однажды мелькнувшая мысль, что Энвер тоже жертва каких-то обстоятельств, прочно обосновалась в голове. Я изучала карту Ризе с лупой, найденной в библиотеке, искала замок, таинственное озеро и тропу в горах — нужно понять, куда она выведет и как оттуда выбираться. Вспоминала поездку с Энвером по маршруту и жалела, что была невнимательна к деталям. И ещё одна догадка не давала покоя — что-то с этим маршрутом не так. В памяти набатом били слова божественного мерзавца:


…Лучше Кемрана этот город не знает никто…


Так зачем эта «экскурсия»? Ризе — небольшой городок, при желании обойти его пешком за день не составит труда, а мы крутились в одной части в недорогом, судя по постройкам, районе на побережье. Я читала об этих местах, но всё было в путеводителе для туристов, некоторые отмеченные на карте заведения были рядовыми и ничем не примечательными. Как ни пыталась, не находила между ними связи, не видела логики в расставленной очерёдности — маршрут можно было сделать гораздо удобнее.

Каждый день я ждала Кемрана с содроганием. Не представляла, как теперь вести себя с ним, как не дать ему понять, что его ложь разгадана. А самое главное — как трахаться с ним. В том, что это придётся делать, я ни мгновение не сомневалась. Он волен держать меня у себя, сколько ему захочется, и вряд ли Энвер чем-то ему сможет помешать. Да и не захочет. Кто я ему? Татла, похожая на его девушку.

Только почему она хотела сбежать? Дамла сказала, оба чудовища любили ее. Не в этом ли ответ? Бежала от навязчивого внимания Кемрана? Я повторяю ее путь?


…на алтарь…

Глава 11

Несколько дней назад

Эта девушка просачивалась под кожу, забивала поры и мысли. Но однажды я уже попался на толстый крюк мстительного брата, и больше не допущу этого. Этот ублюдок пошёл не в нашу мать, а в своего отца — такая же мразь, даже хуже. Границ его цинизма и бесчеловечности просто не существует. Кемран не привык себя ограничивать ни в чём, тем более в удовольствии изведываться над близкими. И хотя так говорить — гневить Аллаха, но лучше бы он погиб тогда…

К брату я приехал злой, как цербер. Во мне кипела кровь и злость, казалось, они пробивают кожу гейзерами и выплёскиваются в пространство, искажая его в дикой ухмылке. Эту ухмылку хотелось стереть с лица земли раз и навсегда. Но это не решит ничего.

Эта ухмылка встретила меня на лице Кемрана, едва я пинком открыл дверь в его комнату.

— А я тебя ждал! — скалился он белыми зубами, сидя в инвалидном кресле в одних трусах.

Наверное, он должен был вызывать жалость, но он даже слова такого не знает и не заслуживает ничего, кроме ада. И я приехал его ему устроить.

— Дождался… — ответил я спокойно, вложив в одно слово всё, что горело внутри долгие годы, всю боль, что пережил после смерти Насти.

Кемран никогда не был дураком. Он был гением. Злым гением. Абсолютным злом во плоти. И то, что крылось в подтексте, понял мгновенно. Усмешка не сползла с его лица, оскал стал острее, будто пасть раскрыли разом все адские твари. Ярость обезобразила красивое лицо младшего брата до отвращения и неузнаваемости. Я разжал кулак, которым пришёл окрасить белозубую лыбу в кровавый предвестник начало его конца — это слишком мелко и ничего не решит.

Ни для убитой им Насти. Ни для моей матери. Ни для меня. Ни для Вали.

— Я сделал верную ставку на русскую блядь, — отчеканил он, словно ударил топором по жести.

— Верную, — согласился просто и в противовес ему спокойно.

Потому что девушка с серыми с голубыми лучиками глазами, напомнившая Настю, упорная в попытках вырваться, боровшаяся за себя бесстрашно, стала катализатором для меня самого. Та наша страсть в каюте на яхте Месута перемолола меня в атомное крошево, а ее самоотверженное стремление спасти меня — поработившее ее чудовище, как она уверена до сих пор — сломило меня окончательно.

Валентина могла просто убить меня, вытолкнуть из лодки. Её бы прибило к морской границе Грузии, ей бы помогли вернуться домой. Это был её шанс. Но я не сказал об этом, потому что… не мог её отпустить. Эгоистично, не по-мужски. Она стала мне нужна как воздух. Воздух свободы, которой у меня не стало несколько лет назад. И я просто влюбился в эту девушку. Юную женщину, клетка которой гораздо уютнее, чем моя собственная.

Да, Кемран сделал верную ставку на Валентину. И проиграл.

— Я предложил ей жизнь, — прозвучало, как признание в любви.

Он способен только на такую — больную, беспощадную, циничную, убийственную.

— Надо было убить сразу, а не менять на двух других. Ты заигрался.

Если бы брат не решил воспользоваться сходством Вали с Настей, её бы ждала толпа охранников, героин и быстрая смерть — ее нездоровые почки не справились даже с лёгкой солью, гораздо легче экстази, не вызывавшей привыкания. Можно сказать, Кемран пожалел её, хотел, чтобы насилие охранников принесло ей удовольствие. И будь так, ничего бы не изменилось.

Но он предложил мне игру в обмен на свободу двух девушек на мой выбор. Я пришёл забрать их и ту, кому он отвёл роль игрушки.

— Посмотрим, — недобро прищурился брат. Его гениальный мозг генерировал варианты развития событий. Я же видел лишь один. — Я предложил ей жизнь, — повторил брат. — Она будет моей, а ты сойдёшь с ума от любви и ревности.

— Наркодилера и проститутки? Именно поэтому ты разработал для неё маршрут? Со школой, детской больницей и клубом?

— Причастность к преступлению делает человека покладистым, разве нет? — ухмыльнулся Кемран. — Она так привязана к младшей сестре, грех не подсадить на наркоту детвору ее руками, — он рассмеялся, довольный собой.

Так он сделал покладистым меня. Шантажируя, вынудил возить девушек к клиентам и заселить его добровольными русскими проститутками половину моих хостелов. И я даже больше чем сам Кемран стремился отрезать им возможности побега и связи с внешним миром.

— Она поймёт и не станет это делать.

— Ничто не помешает мне привезти в клетку номер двадцать семь малышку Юлю. Всегда есть варианты, — пожал он плечами.

Лимит гибкости моего позвоночника уже исчерпался. Но, вопреки желанию злого гения, я обрёл силу выпрямиться, а не сломаться. Перед глазами всегда стояла она — девушка, которая даже на пути к свободе не пошла к трупам. Возвращаясь на исходную точку, она снова рвалась бежать, используя малейшую возможность, чем и бесила, и восхищала. Я любил Настю, но Валю полюбил сильнее. За то, что она вернула мне меня.

— Всегда есть варианты, — согласился с братом, думая о женщине, которая наверняка воспользуется моим отсутствием, чтобы бежать.

Диренс ей не позволит. Толга вычислил подкупного в моём окружении, но я не подавал вида, что знаю. Ещё рано и для побега, и для разоблачения — руками Кемрана я обеспечу ей безопасность, а Волкан присмотрит за обоими. Главное — занять брата и дядю делами поважнее. Моё светловолосое и белокожее с серыми глазами вдохновение подарило мне шанс на нормальную жизнь. И я сделаю всё, чтобы вернуть ей такую же.

Видит Аллах, как я не хочу отпускать её. Но у нас с ней нет будущего.

* * *

Я бросил джип у мечети, прошёл по пляжу пару километров и сел в машину с транзитными номерами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Энвер, это конец, — серьёзно посмотрел на меня Толга, сидевший за рулём.

Я скупо кивнул.

Это конец.

Через полтора часа я уже был в аэропорту, а ещё через шесть часов уже был в Анкаре и на такси за двадцать минут добрался до офиса PR-агентства «Digital», принадлежавшего моей матери. Она специализировалось на пиаре высокопоставленных лиц.

Безупречный внешний вид матери и — особенно — безупречная репутация — основа ее успеха и гарант безупречной репутации того, чью кампанию она готовила.

Я прилетел уничтожить ее безупречную репутацию и привычную жизнь.

Она поняла всё по взгляду, когда увидела меня в дверях своего роскошного современного кабинета.

— Энвер… — вместо приветствия выдохнула, на несколько секунд заостряя на мне внимание, и что-то тихо сказала своему секретарю.

— Пройдёмте в конференц-зал, продолжим работу там, — пригласил за собой клиента мужчина примерно моего возраста.

Мама отзывалась о нем как о возможном приемнике имиджмейкерского бизнеса, потому что меня он не интересовал вообще. Мне хватало сети хостелов, но я уже запустил маховик, который перемелет мою семью в мелкое крошево. И мясорубка уже сделала свой первый оборот.

— Будешь кофе? — тихо спросила мать.

— Пожалуй, — согласился, устраиваясь в кресле, понимая, что ей нужно несколько минут собраться с силами и мыслями — не каждый день пускаешь под откос свою жизнь. — После кофе мы едем в представительство Европейского полицейского агентства, — озвучит как жирную точку, давая понять, что решение неизменно.

— Почему сейчас, сын? — спросила она, когда между нами на столик встали две маленькие фарфоровые чашки с ароматным напитком.

— Потому что Кемран окончательно сошёл с ума…

Она молчала. Лишь слишком блестящие глаза выдавали ее волнение. Безупречная во всём до последней нитки на невидимом шве строгой юбки, женщина со звериным чутьём и хваткой… Ей пришлось стать такой после случившегося двадцать лет назад. Выдерживать пресс мужа — моего отца — и его родного брата Месута она бы иначе не смогла. Я поддерживал как мог, пока всё это не коснулось лично меня. Но ту, ради которой уже делал попытку порушить всё, созданное ублюдками родственниками, убил один из них. А вместе с ней прессинг на мать усилился, и я отступил.

Теперь в моё сердце пришла Валентина. А с ней и решимость на этот раз довести дело до конца. И сделать это мы могли только вместе с мамой.

— Хорошо, — решительно кивнула она, ласково растрепала мои волосы и понимающе улыбнулась: — Cherchez la femme.

Я поймал и благодарно поцеловал ее руку. Валентина похожа на Настю, но ещё больше она похожа на мою мать, на женщину, чья сила духа от страха лишь крепнет, на ту, которая ради тех, кого любит, способная на многое…

* * *

Следующий раз кофе мы пили уже в кабинете следователей Европола. Только он не лез в горло, потому что слушал показания матери, в деталях описавшей масштабы преступной деятельности брата и дяди и своего принудительного участия в нём…


Запись показаний Ариши Я'мур на диктофон

в кабинете следователя Европола

Месут Кара еще с института был слишком амбициозен и беспринципен. Он и его брат учились в одном университете на разных факультетах. Оба ухаживали за мной, но замуж я вышла за Кемаля. Мой супруг — известный человек с тяжелым характером…

— Кемаль Я'мур — совладелец автомобильного конгломерата «Ford Otosan»? — уточнил следователь.

— Он, — согласилась мать.

— Почему у братьев фамилии разные?

— Месут взял девичью фамилии после нашей с Кемалем свадьбы. Он был очень зол на меня, до последнего ждал, что я приму его предложение. Ему не удалось расстроить нашу свадьбу, но он испортил ее как мог: раскроил Кемалю щеку, разодрал мне платье, вылил целый Ефрат грязи на брата, а когда его выдворяли из ресторана, кричал, что кара настигнет меня. Через месяц, когда мы с супругом вернулись из свадебного турне по Европе, он пришёл к нам в дом извиниться и преподнёс свадебный подарок — оформленный в виде досье фотоальбом с нашими личными и совместными снимками. На фото мы были запечатлены не в самые лицеприятные моменты студенчества, — мама напряжённо улыбнулась. — Тогда мы и узнали, что он взял фамилию матери — на последней странице альбома была вклеена копия его паспорта и дарственная подпись: «Живите в любви, иначе вас настигнет Кара».

— Как дальше складывались отношения вашей семьи с братом мужа?

— Пять лет мы о нём слышали только в новостях по телевизору. Он занялся карьерой госслужащего и руководил центральным штабом Республиканской народной партии. Первый раз он появился на четвёртый день рождения Энвера совершенно другим человеком: уверенным в себе, спокойным, дружелюбным и общительным… Тогда он уже был мухтаром[1].

Именно таким я и помнил дядю из детства.

— …Он просил прощения за глупую выходку с подарком и за всё прочее и стал практически членом нашей семьи. Мы в то время жили в Стамбуле — муж быстро пошёл в карьерный рост, а я работала в пиар-агентстве и получала второе высшее образование. Десять лет всё было хорошо. Муж стал совладельцем конгломерата, я открыла своё имиджмейкерское бюро, и немало помог нам обоим Месут — мне с уставным капиталом, а Кемалю связями и тоже внесением доли в уставной капитал, который позволил сразу стать мажоритарием[2]. Сейчас он владеет контрольным пакетом.

— Вы знаете источник доходов Месута Кары, который позволил оказать такую помощь?

— Месут тоже быстро двигался по карьерной лестнице в муниципалитете и партии, но уже в Партии справедливости и развития — он ушёл из РНП после моей первой успешной кампании в агентстве «Дижитал», где я работала пиар-технологом. Именно доходы от неё дали мне возможность открыть своё бюро.

— Вы вернули Месуту сумму уставного капитала?

— Он отказался забрать одолженное, а я после нескольких успешных кампаний внесла более значительную сумму в уставной капитал и переоформила долг в миноритарный пакет акций[3] для Месута.

— Кемаль Я'мур поступил точно так же?

— Нет, муж вернул брату долг частично банковским переводом, частично новыми моделями автомобилей.

— То есть у вас с супругом нет финансовой зависимости от Месута Кары на сегодняшний день?

— Финансовой — нет.

— Продолжайте, прошу вас.

До сих пор мама чувствовала себя уверенно, а теперь я видел, что она занервничала.

— Дайте, пожалуйста, воды, — попросила она, посмотрела на меня, улыбнулась и будто обрела второе дыхание…

* * *

Доконало. Поплыву по течению жизни,

пока не прибьет к очередной возможности

Турция, Ризе

— Валентина! — окликнула меня Дамла, и я вздрогнула. — Я еду на рынок, ты хотела тоже…

— Да, с удовольствием! Только переоденусь!

Я встала с дивана и выключила телевизор. Энвера не было уже пятый день, Кемран тоже не беспокоил. Моя жизнь превратилась в существование ленивого обывателя: сон, еда, телевизор — по кругу в разных пропорциях. Я слушала новости, почему-то ожидая какой-то сводки с участием братьев, но их имена не упоминались ни разу. Слабо тешили лишь неприятности, свалившиеся на голову Месута: погром в здании муниципалитета, пойманная на торговле наркотиков его дочь… Я даже вскочила, внезапно вспомнив, что у Энвера и Кемрана есть сестра. Похоже, в ее вещах я дефилировала на яхте ее папаши.

Странно, но девушка не вызывала симпатии. Совсем. Не могла найти в себе даже крошечки этого чувства. Почему-то невольно между Энвером и этими тремя — Месутом, Айей и Кемраном — я прочерчивала границу. Мой божественный мерзавец был на моей стороне, а эти трое заплыли далеко за буйки.

— Надень свой длинный сарафан и кофту! — вдогонку крикнула Дамла, когда я понеслась в комнату переодеваться — дома я ходила в шортах и топе, вызывая неодобрительный взгляды женщины.

Через пять минут я уже садилась в машину, но не в зелёного жучка, а в чёрную «Мазду» Волкана.

— Привет, северянка, — улыбнулся он приветливо, но в глазах затаилось что-то жесткое и настороженное.

— Привет…

Дамла села впереди, а я устроилась на заднем сиденье. Невесть какой, но выход в город… глаза б мои его не видели. Расщелина, по краю которой мы спускались к границам владения Энвера, уже не завораживала, лесистые горы с другой стороны дороги — ничего необычного. Я насмотрелась на заросли с балкона, а на сад — гуляя по нему в ожидании случайного разговора работников об Энвере. Но, увы, они собирали плоды, болтали о чем угодно и на меня посматривали настороженно.

Мой взгляд то и дело обращался в сторону горной тропы, но я оставила этот вариант на крайний случай. Меня все доконало. Я просто плыла по течению жизни в ожидании новой возможности и моего божественного мерзавца.

И каждый день ждала Кемрана. С замершим сердцем дёргалась на каждый звук в коридоре и когда меня звала Дамла. Не представляла, как изображать перед ним неведение и полное доверие. А узнавать, как плохим актрисам прививают послушание и артистизм, я не желала.

— Как жизнь, северянка? — разбил тишину на колючие осколки Волкан, глядя на меня в зеркало заднего вида.

Я вперилась в его глаза в легком замешательстве — легкомысленный тон не вязался с серьёзным выражением лица.

— Что воля, что неволя — всё равно, — ответила словами Марьи-искусницы, пожав плечами.

И это была правда. Меня уже не пугал переворот в сознании и то, что чувствовала к Энверу. Не могла пожаловаться на жизнь, если сравнивать ее с жизнью любимой жены султана. Восточный менталитет совершенно иной, и со многими восточными женщинами даже законные супруги обходятся гораздо хуже, чем со мной мой потомственный шейх. На задворки сознания отошло все, что произошло, до момента, когда я поняла и получила подтверждение, что корень всех бед невольниц — Кемран Кара.

Я не сбегу от Энвера, не поговорив с ним. Я должна знать. Я не хотела и не могла больше думать и запоминать его плохим человеком. Пусть у нас нет будущего — я не представляла его с такими родственниками мужчины, которому симпатизировала сильнее, чем должна была бы. Но и мерзавцем его теперь назвать могла только с нежностью.

— Всё будет хорошо, северянка, — Волкан подмигнул и улыбнулся, а Дамла сидела, отвернувшись к окну, и делала вид что не слышит нашей странной беседы.

Я пожала плечами и отвернулась.

Через полчаса мы уже спустились с гор на побережье и остановились в уютном спальном районе. Я вышла из машины и осмотрелась: вытянутое здание гостиницы, от которой к пляжу протянулся узкий парк, сбоку — небольшая мечеть и элитный торговый центр с заманчивыми витринами книжного и сувенирного магазина, дальше — арочный вход на рынок, а напротив вдоль крайней парковой аллеи — красивые усадьбы из белого кирпича с крышами цвета лосося и живой цветущей изгородью. Очень уютный городской микрорайон, я бы жила в нем. В парке детская площадка и много народу, среди которых наверняка есть и русские туристы.

В другой раз я бы воспользовалась возможностью…

Взглянула на Волкана, он кивнул на удалявшуюся к рынку спутницу.

— Пойдём, северянка.

— А можно потом в книжный зайти?

— Можно. Дамла после рынка уходит на полчаса в мечеть. Хочешь что-то купить?

Мы уже шли с ним по аллее и, наверное, со стороны смотрелись как хорошие знакомые, неспешно гуляющие по живописному месту.

— Вряд ли там есть книги на русском.

— Есть, — спокойно возразил мужчина, — эта гостиница популярна у твоих соотечественников, в ней живут русские экскурсоводы и группы туристов. Здесь всегда много русских.

— Да? Ты меня дразнишь или подбиваешь на побег? — удивилась я.

— Чем тебе помогут туристы?

— Ну, например, передадут весточку отцу или в посольство.

— Это тупиковый вариант.

— Почему это?

— Зачем расстраивать отца, если консулы не станут мешать господину?

По позвоночнику холодной змейкой прокатилась капля пота. Я прекрасно понимала, о каком господине он говорит и говорил, когда увозил меня в замок.


…с невольницами у господина разговор короткий…


— Ты хочешь сказать… — от догадки перехватило дыхание.

— То, что тебе нужно было услышать. — Волкан дал мне минуту отдышаться от шока и приобнял за плечи: — Верь мне, северянка — всё будет хорошо, — он снова подмигнул и отпустил меня.

Яркие краски рынка прошли мимо моего сознания смазанными пятнами. Ни Арараты спелых фруктов и ягод, ни Качкары красивых овощей, ни разноцветные, похожие на китайские или перуанские, горы запашистых специй не вызвали отклика в душе или желания их попробовать. Я шла рядом с Волканом за Дамлой, чувствуя тепло его тела и странную сопричастность мне. Он осторожно брал меня за локоть, чтобы тихонько подтолкнуть в нужный проход между шумными рядами, удерживал за руку, когда я в тупом онемении шла дальше мимо нашей спутницы с телегой, задержавшейся у очередного прилавка.

И когда мы вышли из щекочущей ноздри атмосферы рынка в парк, я всё ещё рисовала себе масштабные картины зловонной грязи, в которую вляпалась, и осознавала неизбежность провала всех своих надежд. Даже если бы я добралась до посольства…

В горле пересохло, голова закружилась, а кровь отлила от лица и сердца. Меня проще пристрелить при попытке к бегству. Зачем Энверу возиться со мной? Где он?

— Где он? — повторила вслух вопрос Волкану.

— Разбирается с семейными делами. Через пару дней вернётся, — ответил мужчина, укладывая в багажник машины сумки из телеги. А когда закончил, и Дамла отправилась в мечеть, спросил: — Идем?

Я шагнула к нему и взяла под руку — по коже катались неприятные мурашки, коловшие неясным предчувствием. Быстро развивалась паранойя, казалось, зоркий глаз брата Энвера везде, и верить ничему нельзя, а Волкан почему-то внушал уверенность. Я хотела верить ему и серьезно сказанному всё будет хорошо, северянка. Лишь бы наше с ним понимание, что такое хорошо для меня, совпадало.


------------------

[1] Мухтар (избранник) — избирается населением, имеет полномочия муниципального служащего.

[2] Мажоритарий — акционер, сконцентрировавший в своих руках значительный пакет акций, которые играют существенную роль в жизнедеятельности компании.

[3] Минорита́рный акционе́р — акционер компании, размер пакета акций которого не позволяет ему напрямую участвовать в управлении компанией. Такой пакет акций называется «неконтролирующим».

Глава 12

Книжный магазин — любимое место из прошлой жизни. Той, где я дома, где на душе хорошо, а дома незамутнённо уютно. Я всегда заходила по пути в любой книжный, куда бы ни направлялась, и просто бродила между полок, открывала привлёкшую внимание книгу и прочитывала пару строк, абзац, страницу, вторую… Всех книг, которые хочется, не купишь, но я всегда уносила с собой хорошее настроение и жажду нового: знаний, впечатлений, приключений, историй… Влюблялась в героев, рисовала в воображении свой идеал, сравнивала с ним знакомых мужчин…

Вздохнула, медленно проходя мимо полок. Волкан остался где-то в ряду детективов, а я шла бесцельно, обходя людей, пока взгляд не упёрся в стеллаж с романами любимого автора. Удивительно было увидеть один из них в руках молодого мужчины. Я встала рядом и взяла в руки книгу с яркой пометкой «Новинка», прочитала аннотацию и пролистала несколько страниц.

— Она вышла совсем недавно, но уже стала бестселлером, — завязал разговор мужчина на русском.

— Да? — удивилась я, скорее, этому, чем его сообщению.

— Ничего удивительного, — улыбнулся незнакомец, — Эрика пишет с натуры.

— Разве книги пишут с натуры?

— На Земле семь миллиардов людей, у каждого своя история любви, и не одна. Вы только представьте, сколько можно написать замечательных романов! — воодушевленно с мечтательной улыбкой убеждал меня парень.

— Вы как будто сами пишете, — улыбнулась я.

— Да так, балуюсь на досуге, — засмущался он.

— О чём балуетесь? — спросила я и увидела в проходе Волкана — он рассматривал корешки книг, не нарушая моё личное пространство, его будто не заботило, что я разговариваю с русским туристом.

— Всем понемногу: каплю триллера, ложку криминала, толику любви, обоз эротики…

Я засмеялась, чем и привлекла внимание своего спутника. Он оторвался от изучения ассортимента на полках и посмотрел на меня с интересом. Мой собеседник уловил наши с Волканом взгляды и тихо спросил, наклонившись ближе к уху:

— Это ваш мужчина?

— Нет, но мы вместе.

— А вы в «Чёрном острове» остановились?

— Нет, я… невольница султана, — усмехнулась нерадостно.

— Да ладно?! — чему-то обрадовался парень и захлопнул книгу. — Выпьем кофе? Тут за углом чудо какой уютный кафетерий, я угощаю! Очень интересно послушать вашу историю.

— Я же говорю — невольница, — грустно улыбнулась парню.

— Меня Эд зовут, — потирая в раздумьях лоб кончиками пальцев, вдруг представился парень.

— Валентина… — начала я и поперхнулась от внезапно осенившей мысли: — Валентина Владленовна Чернова, запомните, пожалуйста! — взмолилась я тихо. — У вас есть ручка?

— Да, разумеется… — полез в карман джинсов собеседник и извлёк бумажник.

— Запишите телефон, позвоните моему отцу… — зашептала горячо и поспешно продиктовала номер. — А где можно прочитать ваши книги? — спросила обычным голосом, маскируя только что родившийся заговор.

— Что случилось? — на грани слышимости поинтересовался парень и подыграл мне: — Вот здесь, — он обвёл рукой романы Эрики Вербицкой, снова вызвав мой смех.

— Да вы знаток женской психологии! — воскликнула я, иронизируя над тем, как молодой человек примазывается к яркой славе любимого автора, и добавила тихо: — Скажите, что агентство «Энгнима» не трудоустраивает, а продает девушек в рабство. Их держат на заброшенной фабрике в горах недалеко от восточной окраины города…

— Вы оценила, да? — с напряжённой улыбкой продолжал поддерживать роль Эд и почти неслышно поинтересовался: — Мы для него театр устроили? — скосил взгляд на Волкана.

Я кивнула.

— А вы уже читали этот роман? — раскрыла книгу, ища глазами нужные слова в тексте, но ничего не находила, а Волкан приближался, ему вот-вот станет слышен наш шёпот. — Запишите имена: Кемран и Месут Кара, Энвер Я'мур… Спасите…

— Тебе что-то понравилось, северянка? — подошёл Волкан и заглянул через плечо.

— Да, я хотела бы эту книгу… можно? — добавила, бросив быстрый испуганный взгляд на Эда.

— Конечно, — легко согласился турок и взял меня под локоть, разворачивая к выходу. — Дамла уже должна ждать нас.

— Извините, — обратилась я к русскому собеседнику упавшим голосом и отвернулась.

Эд остановил меня, взяв за руку:

— Стойте! Дайте вашу книгу. — Я протянула ее, он что-то размашисто написал на развороте и вернул мне со словами: — Через два месяца состоится презентация новинки в «Книжном городе» на Кутузовском, приезжайте…

— Это невозможно, — покачала я головой виновато. — Передайте Москве, что я очень ее люблю.

Волкан расплатился на кассе, пока я ждала немного в стороне, и мы вышли на улицу.

— Зря ты отца беспокоишь.

Меня будто скрутило в узел холодными пальцами, я чуть не согнулась от сковавшей живот боли от ужаса.

— Зачем же ты дал мне это сделать? — спросила помертвевшими губами. А новая догадка расплавила лёд в животе и груди крутым кипятком: — Ты специально это сделал?!

— Пустая затея. Он и не вспомнит о тебе уже вечером.

* * *

В замок возвращалась, кусая губы и сгорая в огне нетерпения — теперь, когда передала весточку отцу, я была уверена, что скоро выберусь из неволи. И что Эд позвонит родителю, внутренним чутьем знала точно, иначе зачем бы он написал в книге «Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть, когда в стране любимой такие люди есть». Я видела в этих словах столько смысла и понимания Эдом моей ситуации, что только что не перебирала лапками в нетерпении.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Лишь одно саднило сердце, царапало его, обливая кровью, и сдавливало грудной клеткой — что будет с Энвером? Он виноват, но так ли сильно?

Разум напоминал и «предсказуемую», и «попробуй, если не боишься, что откусит», и как отвез меня на яхту Месуту в лапы, и как торговал мной вместе со своим помощничком Толгой. А душа противилась и напоминала, что Энвер забрал от толпы насильников, подлечил и почему-то злится на меня из-за Кемрана и на Кемрана из-за меня. А наш секс с Энвером… Никогда я не была продажной девкой больше, чем отдаваясь добровольно Кемрану, и никогда и никто не заставлял меня так трепетать и исходить нежностью и страстью, как в руках божественного султана. Я желала наказать его, но не сильно, как наказывала маленькую Юльку — сначала ругала и разок шлепала по попе, а через минуту прижимала к себе и зацеловывала больше обидное, чем болезненное наказание, гораздо сильнее злясь на себя и чувствуя виноватой за несдержанность и нетерпимость к опасным и недозволительным шалостям.

Сам Аллах привел меня в тот книжный к русскому парню. С ним я связывала все уже почти оставленные надежды вернуться домой, вела бесконечный внутренний диалог, едва не начиная говорить вслух.

Всю дорогу до своей роскошной темницы бросала взгляды на Волкана. Он вел себя так, будто я и не собиралась бежать. Так же спокойно помог выгрузить и занести в кухню сумки, взял персик, подкинул его и неожиданно предложил:

— Северянка, завтра могу показать тебе горное озеро.

— Серьезно?!

Трудно было поверить в это предложение, особенно после его же рассказа, что кто то озеро видел, тот живым не возвращается. Забыть, что непослушным невольницам одна дорога я не могла. А после попытки связаться с родными это выглядело совсем плохо.

Я усмехнулась, прищурившись и встречая лукавый взгляд Волкана.

— Серьезно, — согласился он обыденно, откусив плод. — Возьмем с собой мясо, приготовим чокмалу, полюбуемся озером и закатом.

— Звучит красиво, — кивнула, — но как-то… ненормально.

— Другой возможности не будет, — пожал плечами мужчина. — Опасное может быть безопасным, таинственное понятным, а невозможное возможным. Отдохни этой ночью хорошо, Валентина… — Я вскинула голову от удивления, не услышав от него уже привычное «северянка». — Завтра тебя ждут чудеса.

Он взял еще один персик и вышел из кухни. Я повернулась к Дамле, раскладывавшей продукты в холодильниках.

— Что это значит?

— Что надо замариновать мясо к утру и испечь сырные лепешки.

— На мои поминки?

— Тьфу на тебя! — в сердцах всплеснула руками женщина. — Человек к тебе с душой, а ты поминки! — передразнила она меня и выгнала из кухни.

* * *

Спать я легла еще засветло. И не потому, что Волкан сказал выспаться, а потому что хотелось сократить время до своего спасения. Уснуть и проснуться уже в самолете, летящем в Москву.

Снилась плачущая Юлька на моей шее и хмурый отец с блестящими глазами. Я рассказывала ему все, что произошло со мной, плакала и обнимала его, и благодарила своего спасителя Эда — он тоже снился мне в диком эротическом продолжении длинного сновидения. Я сходила с ума от его прикосновений и поцелуев, льнула к нему всем телом и принимала всего с щемящей нежностью и благодарностью.

Проснулась слишком рано от того, что плоть пульсировала от оргазма. И это было дико. Лежала и смотрела в балдахин с влажным тяжелым жаром между ног, с дрожавшим от сладкой истомы телом и полная недоумения, с чего мне приснился мужчина, которого я знала пять минут? А чувствовала к нему столько, будто мы знакомы сто лет и нас соединяет столько событий, что на две жизни хватит.

Я скучала по божественному мерзавцу Энверу, но между нами не было, нет и невозможно единение душ, какое я чувствовала с совершенно незнакомым мне Эдом. Наваждение какое-то…

Я пролежала в постели еще час, пока успокоилось заполошное нереальной любовью сердце, пока не остудила разум единственно возможным объяснением: просто моя надежда — русский, близкий мне по менталитету мужчина, а я слишком с вечера была взбудоражена встречей с ним. Как давно я вот так просто не общалась с земляками, не слышала русской речи, не надеялась обрести свободу. Я была безумно благодарна этому человеку уже за то, что он выслушал без насмешек и подарил надежду.

«Я знаю — город будет, я знаю — саду цвесть…»

Никогда не любила топорную поэзию Маяковского, но теперь эти пионерские строчки пылали в сознании лозунгом. Я снова и снова повторяла их про себя и вслух, когда принимала душ; пела, когда расчесывалась и одевалась; прокручивала в голове, когда завтракала, и даже шагала в такт речитативу.

Мысли о незнакомце по имени Эд вытеснили все остальные, я даже засмеялась от вспыхнувшей в памяти шутки что теперь, когда он меня так натурально трахнул, он просто обязан на мне жениться.

Волкана я встретила в хорошем настроении и спортивном костюме, готовая созерцать обещанное чудо. Он тоже был одет в удобную трикотажную одежду и, когда я спустилась в кухню, куда меня позвала Дамла, наливал в канистру холодную воду, а в термос кипяток. На столе стояла уже собранная сумка с лепешками, мясом, решеткой, овощами и чем-то еще. Я окончательно успокоилась, что убивать меня не собираются, а кормить — очень даже.

— Как спала, северянка? — с улыбкой спросил Волкан, окидывая меня взглядом.

— На спине, на боку, на животе, — ответила ему, загибая пальцы, припоминая, в каких позах наслаждалась во сне Эдом.

— Занятно, — усмехнулся.

— Не то слово!

— Тогда поехали.

Я с готовностью вышла за ним и удивилась, увидев, что он убирает сумку и канистру в багажник своей машины.

— Мы разве не пойдем пешком? — повернулась к ущелью с водопадом. — Тут же идти километр от силы…

— Безопасные пути всегда длиннее.

* * *

Запись показаний Ариши Я'мур на диктофон

в кабинете следователя Европола

— Двадцать лет назад Кемаль открывал филиалы «Ford Otosan» в Европе и США, его не было дома больше года. В тот год как раз проводились выборы в парламент, куда избирался Месут, а я успешно провела его предвыборную кампанию…

Я в то время учился в Лондоне в колледже и дома не бывал. Меня устраивали студенческая жизнь и общество русской бабушки по линии матери. Она очень любила меня и во многом потакала, нивелируя этим крутой нрав отца, который отвечал на все мои просьбы и желания «нет» еще до того, как слышал их. Моя мать похожа на свою — такая же светловолосая, с мягкими славянскими чертами лица. Её необычной для турецких женщин красотой восхищались многие, за ней пытались ухаживать, она всегда была в центре внимания. И потому восторженные взгляды дяди не казались чем-то необычным.

— …мы отметили победу традиционным банкетом в агентстве, и Месут повёз меня домой. Две или даже больше недели прошли как в тумане. Он чем-то меня опаивал, насиловал, снова опаивал, я засыпала, он уходил по делам своей новой должности, а когда возвращался, будил меня, снова чем-то поил и тащил в постель. Я была совершенно безвольной.

— Вас не хватились в агентстве? — спросил следователь Европола.

— Нет, у меня в то время открывались филиалы в других городах Турции и в европейских странах, я часто улетала без предупреждения.

— Понятно, продолжайте.

— Однажды Месут не пришёл, и я как будто очнулась. Но тогда мне хотелось, чтобы этого не случалось — он подсадил меня на какую-то наркоту, меня ломало так, что не хотелось жить. Я звонила Месуту, он приехал уже совершенно другим человеком — таким же циничным, жестоким, беспринципным и безжалостным, как был когда-то. Он показал мне видео, как я умоляю его спать со мной и жадно глотаю какие-то растворенные в напитке порошки, но смонтировано было все так, что его голоса и лица не видно. А после видео показал мне положительный тест на беременность. Я не помнила даже, когда делала его, но Месут дал мне новый и я его повторила. Результат подтвердился. Я была беременная от Месута…


— А-а, это ты… — вальяжно бросил четырнадцатилетний пацан, открыв мне дверь. Он жил через пару усадьб от своего отца с домработницей и охраной. — Ну проходи, — его губы скривила циничная усмешка.

Я медленно вошёл в трехэтажный дом с мансардой, прошёл в гостиную и сел.

— Значит, ты мой брат? — спросил зачем-то, разглядывая мальчишку с ног до головы и особенно вглядываясь в его лицо.

Он оказался похожим на мать чертами, но взгляд колючий, ненавидящий, очень злой и совсем не детский. Его тело тоже было крепким не по годам: развитая мускулатура намекала на то, что брат занимался спортом. Он мог бы дать фору мне, а я был старше него на семнадцать с лишним лет.

— Невелика честь, — снова скривился парень в ухмылке и сел в кресло напротив, вольготно развалившись. — Зачем пришёл?

Я не такого приема ждал, потому уже и не знал, что ответить. Было очевидно, что обо мне Кемран прекрасно знал и родственными чувствами не пылал. Скорее, глубоко наоборот.

— Мне жаль, что так случилось… — начал было я.

Но он жёстко перебил:

— Что я родился? — такой злой уверенной злорадной усмешки не мог бы изобразить даже дьявол. — Ну, ты не мамаша, с тобой я могу и подружиться… — Его двусмысленная ухмылка покоробила. Мне уже не нравилась эта идея. Но… — Я тут подумал отдельный от отца бизнес устроить, вот ты мне и поможешь, — прищурился пацан.

— Что за бизнес?

— Похищение девок из России для проституции, — сказал братишка так легко и даже весело, будто мы о катании на каруселях говорили.

— Забудь, — категорично отказался я.

— И чтобы все блондинки, как мамаша. А я буду их трахать! — зло веселился младший, игнорируя мой отказ.

Я смотрел на него и не верил ни глазам, ни ушам. Всё казалось каким-то нереальным.

— Тебе лечиться надо.

Я встал, чтобы уйти.

— А ты не торопись, я ведь и надавить могу…

— Давилка не отросла.

Я настойчиво двигался к выходу, когда услышал:

— Тогда конец нашей мамочке, братишка…


— …Месут уже тогда развил наркосеть и требовал, чтобы я перевозила крупные партии наркотиков в другие страны, угрожая, что пустит то видео на центральных каналах телевидения и в государственных СМИ — он запустил свои щупальца, как спрут, везде: у него уже были карманные СМИ и каналы — он мог лишить их лицензии, да они бы и без угроз раздули скандал — такой инфоповод… В жандармерию я тоже не могла жаловаться — он имел и имеет компромат на всех мало-мальски значимых людей, вплоть до иностранных послов. Я не могла допустить обнародования из-за партнеров мужа — дела у конгломерата шли тяжело, а они вливали большие деньги на приемлемых условиях. Но даже это было не так страшно… Я занималась пиар-компанией действующего президента и не только его — мои бюро работают только с очень высокопоставленными и влиятельными людьми, чьи требования к репутации агентства очень высоки. Меня бы просто уничтожили физически… наверняка не меня одну…

Мама тревожно взглянула на меня, я взял её за руку, поддерживая.

Следователь попросил продолжать.

— Я родила сына через семь месяцев втайне от мужа в Ризе, в семейном поместье Я'мур. Акушерка, что принимала роды, на следующий день попала под машину. Но я знаю, что это Месут убил ее. Он забрал сына, и в то время я была даже рада этому. Казалось, кошмар кончился…

Но он только начался…

* * *

Турция, Ризе

Так и вышло. Путь к озеру, стекавшему водопадом в шаговой доступности, оказался столь же длинным, сколь живописным. А спутник словоохотливым. Я даже засомневалась в своих способностях быть экскурсоводом — Волкан, мне показалось, знал каждый камень в городе, историю каждой постройки и семьи, легенды о каждом цветке или дереве.

Дорога в итоге заняла больше трёх часов, и на место мы приехали ближе к полудню. Погода радовала: солнечные лучи приглушило облачное покрывало, а земля после дождей уже просохла и не парила духотой.

— За сиденьем ботинки, а в пакете комбинезон — переодевайся, дальше пешком, — удивил Волкан, остановившись у какого-то двухэтажного дома за чайной плантацией.

Пара ребятишек возились около входа в постройку, и бросились к моему спутнику, едва он вышел из машины.

— Дядя Волкан! Мама, дядя Волкан приехал!

Из окна второго этажа высунулась молодая женщина, а через минуту она уже выбегала из двери небогатого дома.

— Не ждала тебя сегодня… — с улыбкой встретила поцелуй мужчины в щёку и тут же тревожно спросила, оглядев меня мою голову с распущенными вьющимися длинными волосами цвета извёстки. — Случилось что?

— Непредвиденные обстоятельства, но всё к лучшему, — ответил Волкан.

Я — непредвиденное обстоятельство?

— Пойдёмте в дом, — пригласила женщина. — Я Сайжи, — она протянула мне руку.

— Валентина, — ответила на рукопожатие. — Очень приятно, — я не лукавила, хотя ни черта не понимала. Всё к лучшему?

— Не забудь пакет и ботинки, — напомнил мне Волкан.

Я послушно достала их и, направившись с мужчиной в дом, куда уже вернулась хозяйка, спросила:

— Непредвиденное обстоятельство? Что-то случилось с Энвером?

— Смотря что ты подразумеваешь под «случилось», северянка, — улыбнулся спутник. — Признайся, вчера ты была уверена, что после твоего послания я повезу тебя скидывать на плиту Дьявола?

— Было дело, — согласилась, — а ты бы что подумал?

— Так почему поехала?

— Ты вдруг заговорил как нормальный человек… — начала я, но замолчала, пережидая вспышку весёлого смеха собеседника. — Что смешного? — хотелось обидеться, но это было бы глупо.

— Чем я заслужил славу ненормального? — всё ещё улыбаясь поинтересовался Волкан и легонько подтолкнул меня в спину, когда я замерла, разглядывая простую, но добротную и уютную обстановку внутри дома.

— Нормальные люди на мерзавца работать не будут.

Волкан не ответил на мой выпад, лишь завёл меня в комнату и, закрывая за спиной двери, поторопил:

— Переодевайся. Свои вещи сложи в пакет и в машину. Заходить на обратном пути сюда не будем.

Он оставил меня одну в растерянности. Впрочем, наверняка ненадолго, поэтому я прошла к дивану и быстро переоделась в синий с красным комбинезон из плотной ткани с тонкой подкладкой, приятной телу, и в лёгкие с вездеходным протектором и парусиновым верхом на липучках высоки ботинки, больше похожие на сапожки. Одежда оказалась удобной, упруго тянулась, давая полную свободу движениям. Запихнула кроссовки на гладкой подошве и тонкий трикотажный костюм со штанами чуть ниже колена в пакет и вышла из комнаты как раз тогда, когда по лестнице со второго этажа спускался Волкан.

— Волосы собери, — протянул мне резинку для волос и бейсболку, кивнув на зеркало в прихожей.

— Мы будем покорять Эверест?

— Качкар, — кивнул мужчина.

— Я не альпинистка.

— Будет только один спуск с горы к руслу, ты справишься, — успокоил Волкан. — Или нам придётся идти километров сорок.

— Стоило покупать костюм ради озера какой-то невольнице?

— А тебе как будто нравится ею быть? — в его голосе зазвучала недовольная претензия и даже злость. Я посмотрела на мужчину, выгнув бровь и чуть прищурив глаз, но в ответ он просто пошёл к двери на выход.

Я положила пакет на заднее сиденье и захлопнула дверцу машины.

— Надень, — скомандовал Волкан, протягивая мне широкий ремень с фляжкой на поясе. — Десять километров подъём, пей по глотку, так легче идти.

— Разберусь, — буркнула, — вот делать больше нечего было, как тащить меня в горы в полной экипировке.

— Не полной, — усмехнулся, надевая рюкзак и показывая мне глазами на такой же, но поменьше — размером с ранец для первоклассника. — Там есть камера, если захочешь поснимать.

— Пф, — фыркнула, — и что я буду делать с фотографиями?

— Покажешь родным, — ответил, вызвав у меня возмущение, которое я не высказала, прикусив язык.

«Покажешь родным» — звучало слишком обнадеживающе.

Глава 13

Кто, чёрт возьми, такой это Волкан?

Эта мысль не давала мне покоя всю дорогу. Фотоаппарат я достала уже через пять минут пути — открывшийся вид на горные террасы с чайными плантациями завораживал, а дикие растения, каких не увидишь в Москве, вызывали любопытство и желание запечатлеть их. Я сильно замедляла нас, но мой спутник молчал, останавливался, ждал, когда я нащёлкаю кадров вдоволь и продолжал путь.

Я уже скоро оценила удобство комбинезона с немного скользким верхом и ботинок, ставших продолжением ноги: тропа местами была узкой, я скользила по щербатому боку горы, не цепляясь плотным синтетическим покрытием ткани, а нога вставала уверенно даже на каменное крошево — в кроссовках на тонкой подошве я бы шла будто босиком и изодрала свой спортивный костюм в лоскуты.

— Спасибо за экипировку, — благодарила мужчину от чистого сердца, когда он устроил для меня привал. — Но это ведь личные расходы, которые я не оплачу.

Он пожал плечами и приложился к фляжке с наслаждением. Я заметила, что за всю дорогу он не сделал ни одного глотка, в отличие от меня — я выдула воду на первых двух километрах.

— Может, ты мне всё-таки объяснишь, что всё это значит? — потребовала, когда он утёр губы и наполнил наши фляжки из канистры, которую нёс.

— Может быть, — согласился он. — Нам туда, — кивнул вниз.

Мы сидели на небольшом выступе горы, у подножия которой текла быстрая шумная речушка, столь бурная, что определить глубину на глаз не представлялось возможным. Но буруны и водовороты намекали, что утонуть в ней можно. Она скрывалась в зарослях, но вдоль неё можно пройти.

— Спустимся по распадку до места, — продолжил Волкан, — там отдохнем. Оттуда уходить будем низами. К полуночи доберемся.

— Темно же будет в горах… — Мне не нравилась перспектива.

— У тебя фонари в мешке и местность там хоженая. Пойдём по кругу — дольше, но идти всё время вниз. Мост бы перейти посветлу.

— Понятно… — зачем-то сказала, хотя всё было непонятно.

Я тяжело вздохнула. Занятия йогой воспитали во мне выносливость, но тело в неволе ослабло. Живя у Энвера, я набрала вес до прежнего, что был до заточения в клетку, но с ним будто приобрела бессилие — вдруг вернувшиеся килограммы ощутимо отяжелили. За сегодняшний затяжной подъем три тысячи раз пожалела, что не практиковала осанны всё это время затишья.

— Устала? — сочувственно спросил Волкан и ошарашил неожиданной лаской — провёл по щеке костяшками пальцев, очерчивая скулу.

Я смахнула его руку, взглядом выражая протест — ещё не хватало! Вдвоём в горах, я от него завишу… Что это было, разрази его молнией?!

* * *

Анкара, офис Европола. Днём раньше

Цинизм следователей международной организации зашкаливал — им плевать на девушек, главное — накрыть всю сеть Месута и Кемрана. Это и в моих интересах тоже — иначе нам с матерью и Валентине не видать спокойной жизни, но отсюда я не мог помешать мразям родственничкам добраться до ясноглазой русской. Что она стала открытой мишенью, после моих показаний понимали даже следователи Европола… и разводили руками — все их действия координировались из центрального офиса в Гааге, а команды спасать одну русскую девчонку и жертвовать успехом всей операции никто не собирался.

Я ломал голову, как обыграть и Кемрана, и Европол. Валю нужно было уводить из замка — я не думал, что всё так затянется, когда ехал сюда. Мать продолжала ходить на работу, а я безвылазно сидел в гостинице под собственной фамилией — давать повод для беспокойства Месуту раньше времени не следовало, но душа разрывалась от мысли, что Валю вот-вот навестит мой братец. Уж он оторвётся…

Ни организованный моими ребятами налёт на здание муниципалитета, ни взорвавшаяся от якобы случайного столкновения со скутером во время заправки яхта Месута, ни организованный побег невольниц от клиентов, ни «внезапное» нашествие проверяющих органов на мои хостелы, из которых братцу приходилось вывозить добровольно-принудительных русских проституток — ничего из этого надолго от моей Валентины Кемрана не отвлечёт. Я чувствовал предел его терпения и жалел, что не имею столь извращённого ума, чтобы планировать и доставлять ему и дядьке неприятности. У меня были только Толга и Волкан — всего двое, кому я мог доверить девушку. Но Толга улетел в Россию — я подозревал, что угрозы Кемрана привезти сестру Вали не пустые, нужно было подстраховать девочку. А Волкан…

Он единственный в охране дома, кто не подкуплен Кемраном. И на него, судя по всему, не удалось накопать досье. Брат цедил его имя сквозь зубы, а Месут смотрел как на врага народа — уверен, парень перед ними и законом был чист. Чем и снискал моё уважение и доверие. Волкан работал у меня полгода. Отморозка и извращенца Онура пару месяцев назад приставил к нему мой братец, в который раз вызывая у меня бессильную ярость. Я уже серьёзно вынашивал идею просто пристрелить кровного ублюдка, но что бы это по большому счёту решило?

Звонок Волкана звонко разбил тишину гостиничного номера.

— Слушаю.

— Приезжали парни Кемрана, крутились с Онуром, о чём-то беседовали. Слышал только, что о твоей гостье. Мне не доверяют, — он хмыкнул.

— Amına koyum! — выругался я, вскочив и вцепившись пятернёй в волосы. — Увози её!

— Не вопрос. Дамла, как ты и приказал, отправила сына к родне в Туглалы, работников рассчитала. Кемран снял охрану с дальнего проезда — девушек из хостелов свозят на фабрику. Диренс там завтра устанавливает по периметру камеры.

— Самое время.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Да, ты неплохо расчистил дорогу, — усмехнулся Волкан.

— Старался.

— Есть ещё один момент — Валентина передала весточку родным через русского туриста.

— Это уже ничего не решает. Паспорта девушек Кемран наверняка уничтожил, живыми он их не оставит. А европолиция не чешется. Мне кажется, они собираются её пустить живцом в посольство в Трабзоне с прослушкой.

— Чтобы её передали Месуту и вернули на фабрику, — он озвучил мои догадки. — Им нужна вся цепочка от послов до шестёрок — это понятно. Как и то, что её там ждёт.

По коже прокатился мороз, а перед глазами всплыл тот день, когда я приехал на фабрику за Ольгой и Светланой — девушками, которые прилетели с Валентиной и меньше других пробыли в неволе. И как Валя упала в мои руки, до смерти напуганная и отчаявшаяся, я тоже помнил и видел в кошмарах. Волкан тогда увёз девчонок в частную клинику к моему врачу. Это был первый и последний раз, когда мы были на заброшенном заводе. Как мог, я дистанцировался от делишек брата, «щедро» по-братски разделившего со мной невольниц — Валя попала в число тех, кто приносил деньги на мой нетронутый счёт. Он уже арестован, как и движимое, и недвижимое имущество. Лишь замок испокон веков принадлежал моему отцу, никак не замешанному в наших с матерью преступлениях, и потому он остался вне интересов Европола.

— Когда привезу в Анкару — позвоню.

Волкан отбил звонок, а я тут же набрал номер Дамлы:

— Завтра Волкан заберёт Валентину, и ты…

* * *

Турция, в горах Трабзона

Дорога мне показалась слишком уж длинной. В следующий раз привал сделали через час, в живописном месте на берегу реки. Волкан развёл бездымный костёр и вытащил пакет с маринованным мясом. Сложив из камней небольшой очаг, разложил его на решётке и поставил жариться.

Я сидела, сбросив ботинки и скинув верхнюю часть комбинезона. Когда мужчина решительно подошёл ко мне с ножом, вскочила.

— Не трону я тебя, повернись спиной.

— Зачем это? — я устала и спорила лишь из чувства самосохранения, уже раз триста пожалев, что согласилась на эту затянувшуюся экскурсию.

Он сбросил на камни свою штормовку, развернул меня к себе спиной и снял кепку. Потом спустил немного ниже плеч резинку с хвоста и… одним рывком отрезал волосы.

— Закопай под камни, — протянул мне вьющийся пучок.

Я открыла рот и буквально задохнулась от эмоций.

— Да… Да ты при…

Он закрыл мне рот ладонью:

— В горах нельзя кричать. И я не понимаю по-русски, — добавил, улыбнувшись, и спросил: — Поняла? — Я кивнула. — Не будешь кричать? — Я замотала головой, и он меня отпустил. — Закопай.

— Ты что творишь? — зашипела я на него, задыхаясь от слёз — было безумно жаль любовно отращённые волосы, а обида и ярость добавляли соли. — Ты совсем? — я покрутила у виска, одной рукой ощупывая голову. Ей — голове — стало непривычно легко, но лимит моей выдержки эта несусветная наглость исчерпала. Я заплакала, зло размазывая слёзы по щекам. — Что вы все за уроды?.. — стенала, не в силах успокоиться. — Что вы за звери?..

Не унималась ещё долго, потихоньку исчерпывая запас эпитетов, которые раздавала всем встретившимся мне туркам. Волкан не отвечал — он не понимал по-русски, просто дожаривал тонкие ломти мяса. Когда оно было готово, достал контейнер с овощами, купленными накануне на рынке, и разлил в кружки от термоса уже некрутой кипяток.

— Поешь, пару часов отдыха и пойдём дальше.

— Где это чёртово озеро?! — психовала я бессильно. — До него идти было всего ничего, а у меня чувство, что мы весь Ризе прошли…

— Так и есть, северянка, — серьёзно ответил мужчина, усаживаясь рядом и вытягивая ноги. — Мы уже проходим Трабзон.

— Чего?! — Я чуть не выронила из рук бумажную тарелку, на которую Волкан наложил мясо горкой. — Ты куда меня ведёшь?!

— В Анкару. Ешь. Дотемна надо мост перейти… — настаивал Волкан, размешивая в кипятке кофе из магазинных пакетиков. — Его и днём-то трудно пройти.

— Ты кто такой вообще? — прищурилась я.

Мужчина дотянулся до своей штормовки, распахнул её, заставив меня похолодеть от страха — из застёгнутого на пуговицу внутреннего кармана торчала рукоять пистолета. Из кармана пониже вынул удостоверение и протянул мне.

— Серхат Катлама, майор Национальной полиции Турции…

Взять кружку с кофе он не успел — я, едва не бросив тарелку, обрушилась на его шею с дикими слезами. Так ещё никогда не ревела, заливала его слезами не хуже недавнего ливня, целовала лицо и обнимала за шею, не давая вздохнуть. Льнула, как к щиту от всех напастей, едва ли ощущая его руки на спине и слыша глухой с улыбкой голос:

— Ну-ну, задавишь ведь, северянка…

— Но как… почему? — спрашивала раз за разом, заглядывая в его глаза и ища в них ответы на миллион вопросов.

— Дай хоть поесть, — Волкан отцепил мои руки со своей шеи и усадил меня рядом — я и не заметила, как запрыгнула ему на руки. Стало стыдно, мокрые щёки залились жаром. — Потом кое-что расскажу…

* * *

Рассказ не слишком затянулся, но то, что я узнала, реабилитировало Энвера в моих глазах. Я ведь чувствовала, что он тоже невольник, как и я. Волкан — никак не могла называть его настоящим именем — рассказал, что мой божественный мерзавец даёт показания в Европоле вместе с матерью. Всё радовало, кроме одного…

— …Толга присматривал за девочкой и отцом, незаметно, чтобы не напугать.

Меня трясло от паники — что может один против… Черт его знает скольких. Воображение рисовало сцены одну страшнее другой: то Юльку запихивают в большой черный джип и увозят, как меня, чартером в клетку; то насилуют, то… убивают. От мужчины не укрылось моё состояние, он присел рядом и провёл костяшками пальцев по скуле, едва касаясь кожи:

— Не волнуйся, северянка, Европол сотрудничает с ФСБ, и моё ведомство тоже связалось с вашей службой безопасности, с отцом и сестрой ничего не случится.

— А я? Когда я попаду домой?

Волкан нахмурился.

— Не скажу точно, придётся немного подождать.

— Ты скажешь ему?

— Представлюсь по форме, — улыбнулся мужчина, понимая, кто владел моими мыслями последние полчаса, — но роль отыграть надо до конца. Так что вставай, северянка, надо идти. Ночью мы должны добраться до Анкары.

— Пешком?! Я ноги стёрла… — повернула к нему пятки с большими водяными мозолями, — носки не спасли.

Мужчина прицокнул языком, раскрыл походную аптечку и обмотал мне ноги бинтами, сверху намотал портянками ловко разрезанное кухонное полотенце, в которое Дамла завернула сырные лепёшки. Носки закрепили перевязь, и ботинки сели по ноге плотно.

* * *

Дорога к свободе не показалась легче — я вымоталась с непривычки так, что могла бы уснуть даже на острых камнях. Ноги казались налитыми свинцом, а остальное тело ватным, хотя я шла налегке. Бросив после спуска снаряжение за ненадобностью, Волкан уложил в свой рюкзак пару оставшихся лепешек и кусков жареного мяса, и двухлитровую канистру с остатками воды — набирать из, казалось бы, хрустально-чистой реки отказался, сказав, что выше в нее могут сливать сточные воды с чайных плантаций. Я держала в руке фонарик, а снова быстро опустевшая фляжка болталась на поясе, раздражая неподъёмной тяжестью. Всё мешало и вызывало желание заныть. Но я кусала губы и переставляла ноги с упорством фанатика, взбиравшегося на Афон — путь домой оказался не таким, как я его себе рисовала: дяди в чёрных костюмах, бойцы спецназа, завёрнутые за спины руки моих обидчиков, я с триумфальным взглядом в чёрной машине, мягкое кресло самолёта и…

— Привал, — прервал моё единственное развлечение на пути Волкан — фотографировать я уже ничего не хотела, а воображение скашивало тяготы.

— Даже не знаю, рада ли я… — Привалилась к скале боком, с сомнением смотря на тропу. — Боюсь, я уже не встану.

— Немного осталось, — сочувственно успокоил сотый раз за сегодня мужчина, наполняя мою фляжку. — Прислушайся — автобан уже близко. Ниже метров сорок канатный мост…

Я со стоном сползла по щербатой стене и вытянула ноги поперёк тропы — я на земле-то едва держала равновесие. Снова хотелось заплакать, снова прикусила губу.

Закатное солнце заливало посеревший мир нежно-розовым с золотыми переливами перламутром. Вершины гор загорелись кострами уходящего дня, завораживая взгляд.

— Сфотографируешь? — Волкан сидел рядом и смотрел туда же.

Я сняла с шеи фотоаппарат — показалось, что сбросила кирпич — и сунула в руки мужчины, замотав головой, разминая словно затёкшие от ремешка мышцы.

— Откуда ты эту тропу знаешь? Нельзя было как-то цивилизованно, что ли…

— Нельзя было. Тебя хватились уже несколько часов назад, а я сегодня вроде как на выходном, как всегда уехал на машине домой и к твоему исчезновению отношения не имею. Мало ли что тебе взбрело в голову, — усмехнулся он.

Я повернула к нему эту самую голову, иным способом не в силах выразить ироничное недоумение. Впрочем, Волкан всё понял:

— Охрана делала ставки на тебя, когда сбежишь в следующий раз и как. А Дамла распустила слух, что ты интересовалась горной тропой, по которой уходят работники… Ведь интересовалась?

«Предсказуемая…» — всплыло в памяти.

— У Дамлы нет, но да — были такие мысли, — призналась, теперь точно зная, что отвела меня от этой затеи рука Всевышнего — не иначе.

— Так что вставай, северянка, мост пройдём, там до автобана сто метров, ещё километр ниже есть заправка и небольшой маркет. Будем превращать тебя в турчанку. Выбирай имя, пока идешь.

* * *

Турция, Анкара. «Deeps Hostel»

Дверь распахнулась без стука, в номер уверенным шагом, как к себе домой вошёл Месут, окинул взглядом комнату с двуспальной кроватью и выходом на балкон, скривился в злорадной ухмылке:

— Надо было прибить тебя самому вместе с этой девкой. Где она?

— Под кроватью, — ответил, закрывая журнал и закидывая ногу на ногу. — Проверь, если не веришь… дядя.

— Скалишься, щенок? — недобро прищурился пришелец из прошлой жизни. — Ну скалься, пока зубы целы. Я тебе их с челюстью вырву!

Я был спокоен — ждал визита. Правда, был уверен, что приковыляет в своём суперскелете Кемран, но видимо, ему всё ещё не до меня. Это плохо. Он может нанести визит «вежливости» позже, когда здесь будет Валя.

Демонстративно оскалился и резко выпалил, подавшись вперёд:

— Аф!

Месут нервно дёрнулся и, наградив убийственным взглядом, хлопнул дверью так, что на люстре зазвенели подвески, а сама дверь отпружинила и ударилась о стену. Я расхохотался, зная, что дядя, идя к лифту, слышит.

Но смеяться долго не приходилось. Закрыл дверь, игнорируя любопытство пары выглянувших из своих номеров постояльцев, и взял в руки телефон…

* * *

Турция, Трабзон.

На автозаправочной станции в супермаркете.

— Айла.

— Отличное имя, тебе идёт, — одобрил Волкан. — Иди в кафе, заказывай еду, я куплю кое-что.

Он сунул мне в руки свой рюкзак и прошёл турникет супермаркета, расположившегося на обочине государственной трассы. Вытянутые в линию забегаловки дразнили запахами, я подошла к стойке той, напротив которой меня оставил мой спутник. Глазами съела бы всё, но устала так, что могла заснуть лицом в тарелке. Взяла кофе, пару салатов и что-то первое попавшееся мясное Волкану. То и дело искала его взглядом между торговых рядов, но, разумеется, безрезультатно.

Он вернулся через несколько минут с большим пакетом. Положил его на стул рядом. Ели молча, когда я допила большой стакан двойного кофе, отправил меня в туалет:

— Направо за кафешками. Переоденься и вымой голову — там тоник, — кивнул на покупки.

— Какой-то дешёвый детектив… — запротестовала я, но встала.

— Выйдешь к заправке, попробую найти попутку…


В пакете оказалось прямое платье в стиле сафари с ремешками, клепками и карманами, босоножки на плоской подошве, небольшой фен, тоник для окраски волос в тёмный шоколад — под цвет платья — и заколка. Ночью в маркете было немноголюдно, а в туалете совсем пусто. Я переоделась в кабинке и вымыла голову. Нужно было подождать хотя бы минут двадцать и лишь потом смывать, но просидеть на крышке унитаза — чтобы не привлекать внимание какой-нибудь случайной посетительницы странными манипуляциями, я выдержала от силы десять минут — считала секунды, загибая минуты пальцами, и засыпала на ходу. Одно радовало — в этой одежде стало легко и не тёрло больные мозоли.

Смыв тоник, я вышла на заправку и поискала глазами Волкана. Он был уже в легких спортивных брюках и светлом лонгсливе[1] — под стать моей одежде — и разговаривал с каким-то мужиком у кассы в павильоне оператора. Когда вышел и увидел меня, окинул взглядом:

— Неплохо.

— Почти угадал: платье немного велико, но ноги не трёт. Мог бы взять лейкопластырь, — поморщилась.

— Не подумал… — Он забрал у меня пакет с ботинками и комбинезоном и зашвырнул его в мусорный бак сбоку. Вернулся ко мне, взял под локоть и сообщил: — Нам повезло — через три с половиной часа будем в Чоруме, а оттуда на такси до Анкары. — Он взглянул на часы. — Одиннадцать. Даже раньше, чем я рассчитывал с поправкой на тебя.

Водитель, с которым разговаривал Волкан в павильоне, наконец, вышел и, увидев меня, окинул взглядом.

Через минуту мы уже выезжали на автобан. Мой спутник сел впереди, а я устроилась сзади, прислонив голову к прохладному стеклу. Закрыла глаза, улыбнулась мысли, что пусть тяжёлая, но это — дорога домой…

* * *

Турция, Анкара. «Deeps Hostel»

В Анкару приехали засветло. Автобусы уже вышли на маршруты, и до нульзвездночной гостиницы мы добрались на общественном транспорте — Волкан просто мастер путать следы. Он поглядывал на часы, видимо, куда-то торопился.

Когда, тихо о чем-то объяснившись на ресепшне, провёл меня на второй этаж и остановился у двери с табличкой «№ 17», у меня замерло сердце — сейчас я увижу своего божественного мерзавца.

Волкан постучал, за дверью раздались шаги, она открылась и…

…я чуть не свалилась на пол — ноги подкосились, когда взгляд Энвера безошибочно в первое же мгновение врезался в мой взгляд. Будто он через дверь видел, где я стою за ней, и смотрел в мои глаза, еще не открыв её.

— Валентина…

— Энвер…

Волкан кашлянул и подтолкнул меня за локоть вперёд, прямо в руки постояльцу.

* * *

Не сразу заметил, что у Вали короткие и какие-то блеклые зеленовато-коричневые волосы. Обнимал её, чувствуя тепло прижатого к себе дрожащего тела и думать не мог ни о чём. Хотелось её целовать и любить. Мою русскую предсказуемую дурёху.

Мир, будто замер для нас, но в движение его тут же привели уже знакомые интонации, как у следователей Европола, прозвучавшие в голосе Волкана:

— У меня от силы час, а поговорить есть о чём.

Он прошёл в комнату мимо нас с Валей, повернулся к нам, подождал, пока я закрою дверь, и вытащил из кармана спортивной куртки удостоверение, раскрыл и протянул Энверу:

— Серхат Катлама, майор Национальной полиции Турции. Энвер, у меня много вопросов и мало времени…


-----------------

[1] Лонгслив — спортивная легкая куртка свободного кроя с капюшоном.

Глава 14

Худой мир лучше доброй ссоры.

О чём разговаривали мужчины, я не слышала — нежилась в ванне, наслаждаясь горячей водой, лишь изредка морщась от щиплющей боли в содранных-таки мозолях. Слышала приглушённые голоса, но не прислушивалась, отдаваясь оптимистичным мечтам.

Я больше не его невольница. А он больше не мерзавец. Хотя мерзавец, конечно, но… любимый. Теперь я могла дать волю своим чувствам без того, чтобы не винить себя в привязанности к чудовищу. Сейчас настроение не омрачало даже то, что у меня нет паспорта, и я не знаю, когда меня отправят домой. От понимания, что это неизбежно, стало грустно. Теперь, когда всё почти хорошо, хотелось побыть с Энвером подольше. Но если Эд передаст весточку отцу… Нет, нельзя задерживаться… А если Волкан прав, и парень просто махнёт рукой на странную девицу в турецком магазине? Но зачем тогда писал в книге обнадёживающие строки?

Закрыла глаза и ушла под воду с головой. А когда вынырнула и вдохнула, убирая с лица волосы и воду, увидела в ванной Энвера.

— Никак не избавишься от замашек рабовладельца? — недовольно выдала неожиданно для себя, видимо, по привычке — ещё пока трудно ему простить все свои злоключения.

— Соскучился, — улыбнулся он. — Но не буду мешать…

Он уже нажал дверную ручку, но я остановила:

— Энвер…

Он повернулся, встречая мой взгляд. А я не знала, что хотела сказать, зачем позвала. Ждала действия от него. Но он оставил меня одну.

Ненадолго.

Когда через несколько минут я вошла в комнату, обнаружила его в льняных тонких шортах и с голым торсом. На сервировочном столике на колёсиках, придвинутом к кровати, стояла бутылка настоящего французского шампанского. Фондю в серебристой расклетнице, слегка обжаренные с чесноком кусочки булочек, ореховая разносортица, янтарный мёд с пиалах, белые грибы и богатая разнообразием мясная нарезка дополняли сервировку.

— У нас сегодня праздник? — озадаченно поинтересовалась.

Но ответ на вопрос прозвучал совсем не тот, что я ожидала. Энвер подошёл ко мне так близко, что касался голой кожей халата, который я нашла в ванной и натянула на себя за неимением смены одежды. Дыхание мужчины дразнило чем-то сладким и острым. Он положил руки на мои бёдра и склонился ко мне, давая возможность оттолкнуть, отойти — хоть как-то выразить протест. Но я смотрела в его глаза, как заворожённая змеем добыча, и была бы рада быть проглоченной им.

Постулат «Молчание — знак согласия» сбоя не дал. Энвер скользнул ладонями по изгибам моего тела к талии и груди, поднялся к плечам и обхватил лицо. Я закрыла глаза, послушно под лёгким давлением его пальцев приподняв подбородок. Услышала ошеломившее «Люблю тебя, моя предсказуемая…» и не успела ничего ответить — губы обожгло терпким поцелуем со вкусом кайенского перца и горького шоколада. Из глаз брызнули слёзы, перехватило дыхание, учащённо забилось сердце — и я не могла сказать от чего: от горечи, вдруг сменившейся сладостью с пикантным острым привкусом, или от его признания.

Когда эта сладость обволокла нёбо спасительным послевкусием, я поняла: вот так все началось — вышибло дух горечью и вылилось слезами, постепенно сменяясь терпкостью… и вот теперь я вкушала сладость.

Когда он отпустил мои губы, я ответила своей откровенностью:

— Ненавижу тебя… мерзавец.

— Я чувствую это, — серьезно ответил божественный гад.

— Что ты ещё чувствуешь? — с вызовом спросила, сложив на груди руки, отгородившись не от него — отгородив его от себя, от своего смятения и вдруг взметнувшегося в душе смешанной с негодованием радости. Любит… — Ты такой простой, как две монеты, — прищурилась я. — «Люблю» сказать, как бокал шампанского выпить?

Я и сама готова была признаться ему в этом же. Тело предало меня, едва я увидела Энвера. Но это химия, и с разумом она ничего общего не имеет. Мне нужно договориться сначала с ним, иначе меня будут рвать противоречивые чувства. Они уже раздирают.

— Я однажды не успел сказать всё, что хотел, тянул время… Усвоил урок и больше не могу терять время…

Его голос звучал ласково, а ладони на моём лице согревали теплом. Мы упёрлись лбами, как два упрямых барана, смотрели друг другу в глаза и говорили телами и взглядами больше, чем мог произнести язык.

— Хочешь рассказать мне о ней? — спросила очень тихо.

Наверное, мне этот рассказ был нужен гораздо больше, чем ему. Я уже научилась обвинять Энвера во всех своих проблемах и даже сейчас спихивала своё желание в зону его ответственности. Настоящий мужчина поймёт.

Энвер оказался настоящим мужчиной. Или я действительно настолько предсказуемая, что не понять причину моей завуалированной просьбы он не мог — мне нужно окончательно очеловечить его, позволить себе простить ему всё, что натерпелась в неволе, почувствовать, что он не тот, кем привыкла его считать и представлять.

Имя хозяина невольниц внушало ужас. Этот человек казался средоточием зла и центром боли. Точкой в мишени моей мести. Ещё не знала как, но воображение рисовало самые изощрённые пытки для этого гада. Мне он виделся толстобрюхим и вонючим, с тюрбаном на голове, в полосатом халате и наглой рожей с сальным взглядом. Мстить такому даже в мыслях было отрадно.

А он оказался божественно красивым молодым мужчиной, статью мог затмить Апполона. Но… центром моей боли и ужаса быть не перестал. Пусть приглушены эти эмоции, но у нас с ним не было возможности и причин поговорить по душам. Может быть, удастся сегодня? У меня к нему слишком много вопросов, а мысли о нём всё ещё отбрасывают яркую острую тень недоверия.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Это была не слишком длинная история… — Энвер отпрянул от меня, взял за руку и подвёл к кровати. Усадил на неё, в сам сел напротив в кресло. — Мы познакомились с Настей банально — она отдыхала в Турции, а в Ризе приезжала с группой туристов на экскурсию…

— Курортный роман… — перебила рассказчика.

А я почему-то считала, что девушка из невольниц. И что эпитет «предсказуемая» я заслужила именно благодаря ей.

— Я же и говорю — банально, — дрогнули в грустной улыбке уголки его губ. — Она остановилась в Анкаре, и я приехал к ней сюда. Мы провели вместе десять дней…

— А у тебя уже был тогда невольничий бизнес?

— Не у меня, Валя, но да… я уже был в нём, — с горечью и упреком ответил Энвер. Ему явно не нравилось это обвинение, мгновенно воздвигшее между нами стену. А мне нравилось, что он признаёт вину. Мстительная бяка внутри меня радовалась и даже готова была его расцеловать за эти муки совести. Наверное, мою счастливую улыбку он расценил как идиотскую, но я ничего не могла с ней поделать. — Потом Настя улетела домой, и вернулась через месяц, чтобы работать в Турции.

— Кем?

— Она была косметологом, и прилетела в Турцию не только отдохнуть, но и подыскать работу.

— Какая предприимчивая девушка, — иронично брякнула я — бяка внутри меня оказалась ещё и ревнивицей. Теперь она хотела мстить за ту любовь, что сверкала счастьем в глазах этого мужчины на той фотографии из гостиной в замке. — Здесь своих косметологов мало?

— Понятия не имею, — дёрнул плечом Энвер. — Многие русские находят работу в Турции.

— Так что всё-таки произошло с ней? — мне совсем не хотелось слышать историю его любви. Гораздо интереснее было узнать, причём тут Кемран.

— Я познакомил ее с мамой, она тоже блондинка — моя бабушка русская.

Вот, значит, откуда эта тяга к русским белоснежкам.

— Всё равно не понимаю, причём тут Кемран… — Энвер порывисто встал, и я поняла — вот кто центр боли самого Энвера. Его брат. — Он родной тебе? — спросила, повинуясь мелькнувшей и пропавшей догадке.

— Сродный. Месут мой дядя…

— О как! То есть твоя мама с ним…

Я отшатнулась, когда Энвер одним лишь разворотом тела уничтожил три разделявших нас шага. Думала, самое малое — ударит. Но он лишь схватил меня за ворот и процедил таким холодным тоном, что заиндевели стены и потрескался фондю:

— Всякому терпению есть предел. Не надо его нащупывать так грубо. Ты девушка, Валя, тебе не к лицу…

— Ох, вы только посмотрите! — крикнула я, оттолкнув его от себя. Столик опрокинулся вместе со всем, что на нём стояло, напомнив мне, как Энвер смахнул в замке обед из пятнадцати блюд. Дамла позже упрекнула меня, что я должна быть как минимум сдержаннее, как максимум — умнее, и уважать труд других людей — она с раннего утра по просьбе хозяина готовила для нас романтический обед, за которым Энвер собирался со мной откровенно обо всём поговорить. — Мне к лицу только раздвигать перед тобой ноги?! Ах, ну да! Ведь у невольниц путь короткий — на член своего хоз…

Я не договорила — задохнулась… от руки не шее. Энвер не сжимал пальцы, мне не было больно. Но жест давал понять — я перешла какую-то невидимую мне черту. А ещё — пришло запоздалое понимание — прямиком ткнула во второй, основной центр боли — в его мать.

— Мне нужно пройтись… — тихо сказал божественный мерзавец, отпустив мою шею.

Я всё равно не могла сделать вдох, хотя лёгкие уже кололо. Но гораздо слабее, чем его взгляд: влажный от собиравшихся слёз; бездонный, как отражение его боли; горячий, как лава эмоций, громко отбивавших быстрый ритм его сердцем.

Он молча оделся и вышел из комнаты, даже не хлопнув дверью. Лишь тогда я смогла вдохнуть. Но этот вдох не принёс облегчения.

Кажется… я снова всё испортила.

* * *

Быстрым шагом шёл куда глаза глядят. Валентина права во всём: в своём стремлении узнать всё прежде, чем принять меня с мешком грехов, а не щедрых подарков; в желании знать, что случилось с моей прошлой девушкой; в отчаянной потребности понимать, что будет дальше с ней; в необходимости решить, надо ли ей вообще связываться со мной, когда за моими плечами маячит призрак Кемрана и Месута. Я не имел права срываться. Но…

После показаний матери в Европоле наша семья быстро развалилась. Просто стремительно. Отец прилетел ровно на один день, чтобы развестись и лишить меня права на наследство. Все наши счета арестованы, аудиторская проверка Европолиции проводится в бюро матери и филиалах отца. В одночасье мы остались ни с чем и нигде. У нас с мамой был выбор: оставить всё как есть или как мы сделали. Ещё после убийства Насти мама предлагала этот, теперь реализованный, вариант, она тоже до чёртиков устала бояться быть пойманной с героином или что меня поймают на торговле сексуальными невольницами.

Но сеть Месута идеальна, он закрывал нас от всех случайностей с завидной прозорливостью, будто предвидел будущее. Он выстроил свой успех на пепле, тлене и костях наших с мамой надежд и желаний, гениально встроил отвергнувшую его женщину в свой бизнес-план. Я попал туда случайно — мать дорого платила за моё право быть свободным от той грязи, с какой смешали её собственную жизнь. Но я влез, чтобы вытолкнуть мать, и лишь потянул её ещё глубже.

Жаль, что Валентина не дослушала нашу с Настей историю. Она бы в любом случае не окончилась хеппи-эндом. Потому что в нашей паре любил я, а Настя позволяла себя любить и ничего не знала о той грязи, в которой я по уши утоп. Кемран назло мне добивался её любви, всё свои мерзости приписал мне. Это было легко — собранного братом компромата на меня хватило бы на пятерых мерзавцев.

Настя больше не хотела быть со мной, но отвергла и Кемрана. Уверен, что он неслучайно раскрыл всё мои неблаговидные тайны, увлекая девушку к озеру легендой о кознях Дьявола — он сразу собирался убить её, если не примет его «щедро» предложенного ей сердца. У него не было шансов, а его «откровенность» стала её приговором. Кемран воспитан дядей в любви и ненависти к матери, психика брата настолько изувечена противоречивыми установками, что он становился опасен для любой девушки, на которую падал его взгляд. Настя его интуитивно опасалась, но и подумать не могла, что вожделенный ею дворец султана — очаг мерзости и порока. А я оттягивал откровенный разговор и тянул с предложением руки и сердца, потому что сначала хотел вырваться из преступного бизнеса родственников. Но не успел.


Однажды не успел сказать всё, что хотел, тянул время… Усвоил урок и больше не могу терять время…


Я больше не хотел никого терять. И мама всё поняла верно.


Cherchez la femme…


Валентине нужно время, чтобы решиться быть со мной. А мне нужно море терпения, чтобы это решение далось ей легче и быстрее.

Но у нас слишком мало времени…

* * *

Худой мир лучше доброй ссоры…

Жаль только, что к нам с Энвером эта истина неприменима. Волкан своим рассказом его реабилитировал, но это не значило, что я его тут же простила. Память мне не отшибло.


Лучше меня не разочаровывать…


Ты достаточно нормально себя чувствуешь, чтобы приступить к работе. Ты кое-кому кое-что задолжала, детка, надо отработать долг по высшему разряду…


Из горла вырвался вопль и рык, я пнула бутылку шампанского, валявшуюся на полу, и вцепилась в волосы. Сердце билось так, что лёгкие не успевали насыщать кровь, я хватала воздух сухими губами, а мысли… игнорировали глас памяти и были заполнены только одним: «Где же ты, Энвер? Вернись, не оставляй меня одну!»

Этот раздрай выматывал, обида и недоверие мешали любить. Нам надо было поговорить с моим чудовищем. Он и пытался. Снова.

Села на кровать, уперев локти в коленки, и уставилась невидящим взглядом на валявшуюся на ламинате еду. Хотелось разобраться в своих порывах, понять, чего я хочу от Энвера — любви или чтобы оставил меня в покое. Я обо всём забывала только в моменты нашей близости. Но ведь так нельзя.

Спустилась вниз на административный этаж, поискала дверь с табличкой «Служебное помещение», громко и требовательно постучала.

— Что вы ищите, девушка? — услышала из конца коридора недовольный голос женщины.

— Мне бы совок, веник и тряпку, — виновато попросила. — В семнадцатом опрокинули стол с едой…

— Скоро приду, уберу. Ждите, — отчеканила дородная тётка и скрылась в какой-то комнате.

Передразнила её нервно и поднялась в комнату Энвера.

Хостел оказался простым общежитием с равнодушным администратором на ресепшне. С виду здание из красного гранита с опоясывающим второй этаж балконом, разделённом лишь низкими переборками, с графитно-серой черепицей, французскими окнами и яркой витриной ресторанчика на первом этаже внутри оказалось облезлым дешёвым общаком с мизерным набором услуг неприветливого, равнодушного к постояльцам персонала. Как сюда попал Энвер, я не знала, а столкнувшись с ущербной реальностью сейчас, задалась этим вопросом. Не могли же его лишить всего? Волкан говорил о конфискации имущества как меры пресечения преступной деятельности и возмещения ущерба, но ведь это должно соответствовать степени вины…

Я снова оправдывала Энвера. Находила аргументы, выступала его адвокатом перед самой собой с внутренним очень убедительным монологом, звучавшим громче гласа памяти и…ревности.

Что дико ревную его к покойнице, поняла не сразу. Слишком оба счастливы на фотографии, она просто врезалась мне в память.

Невозможно затмить память — уж теперь-то я точно это знала. А значит и затмить в памяти Энвера его когда-то любимую Настю тоже не смогу. Трудно тягаться с покойницей.

И слишком скоро и резко Энвер сменил «наташу» и «девку» на «птичку» и «Валентину».

Вот это всё и не давало покоя, изводило и вызывало протест — я не верила в «Люблю тебя, моя предсказуемая». А Энвер мог бы это понять, я ведь…


…предсказуемая до оскомины…

* * *

Энвер вернулся, когда я уснула, подобрав ноги к груди под полу халата и скрыв лицо шалевым воротником. Я слышала, как он вошёл, щёлкнул замком и тут же притих, увидев меня на кровати. Я проснулась, но не ничем этого не выдала, потому что не знала, как теперь себя с ним вести. Глупо. По-детски. Но ничего не могла с собой поделать. Хотелось выпрямить ноги и потянуться всем телом, но терпела, собравшись в комок и ожидая, что будет делать Энвер.

Он прилёг рядом со мной, полминуты помолчал и сказал:

— Ты так громко храпела, когда я входил, а теперь лежишь тихо. Не спишь ведь…

В его голосе слышалась улыбка. И желание вскочить и возмутиться просто пружинило всем моим телом, но я мужественно сжималась, хотя почему-то разбирал смех. И не меня одну. Энвер рассмеялся и вдруг схватил меня, рывком уложив на себя.

Пришлось размотаться, и я сделала это с наслаждением — потянулась всем телом прямо на нём, упершись оголившейся грудью в его обнажённый торс — когда только успел раздеться до трусов? — и поелозила, тут же ощутив его напряжение между моих ног. Сглотнула, уже не соображая, что делать — так и торчать вытянутой в струнку и соприкасаясь лишь туловищем, но очень плотно, или всё же расслабиться…

Энвер решил задачку за меня — развернул на мне и развязал пояс, вытянул его и распахнул халат, стаскивая его с плеч и запелёнывая мои руки за спиной. Я испуганно дёрнулась, но больше от того, что память услужила снова — подсунула фантомную боль в запястья и плечи, запечатлённую, когда на выплеске адреналина я чуть не вывернула себе суставы. Но вряд ли Энвер об этом знал. А его тихий шёпот бархатом пробежался по коже мурашками:

— Тшш… я покажу тебе, что быть моей невольницей — очень приятно…

Он стянул с меня халат, и я перекатилась с него на постель, тут же оказавшись под его сильным телом. Энвер связал мне руки впереди — не туго, оставляя путь к спасению, если мне захочется.

А мне не хотелось. Энвер сейчас брал на себя ответственность за всё, что с нами произойдёт, а мне это было нужно больше всего на свете. Чтобы он решил все мои чертовы дилеммы и проблемы, спас от самой себя и помог научиться доверять ему.

Я не была готова принять его, но он сдвинул полоску трусиков вбок и вошёл в меня, медленно, словно лишая девственности, с лёгкой болью в лишь немного увлажнившейся плоти. Но ощущение тёплой распиравшей наполненности быстро переросло в чувство, что Энвер наполнил собой не только лоно, но меня всю. Моё тело слушалось его, будто родное, пальцы на ногах поджимались от его, ставшего и моим возбуждения. Мы будто срослись: он неторопливо вытягивал себя из меня, а я стремилась за ним, не отпуская; он возвращался в глубину моего естества, и я следовала туда же за яркими ощущениями, завладевавшими мной все больше.

Перекинула связанные руки ему на шею и закрыла глаза. А когда его губы коснулись моего рта…

…раздался стук в дверь. Требовательный, громкий и долгий. И, может быть, мы бы оба проигнорировали его, но за дверью раздался раздражённо-злой голос Кемрана:

— Я видел, как ты возвращался сюда, братец. Открывай, или я снесу эту фанерку к чертям собачьим!

* * *

Валя сжалась подо мной в комочек нервов и выскользнула юркой змейкой. Расширенные от ужаса глаза блестели вонзавшимися мне под сердце лезвиями. Она заметалась, хватаясь то за платье, то рванула на балкон. Я сам не понял, как перехватил ее поперек груди и молниеносно унес в душевую кабину, поставил и сдернул с нее трусики.

Кемран бесчинствовал — орал и беспрестанно долбил в дверь. Я ливанул на себя воды и вручил лейку Вале:

— Не поворачивайся что бы ни услышала. Ни в коем случае, пока я сам не поверну тебя. Поняла? — держал её за затылок и смотрел в уже мокрые глаза. Её трясло от паники, зубы стучали, а ноги подкашивались. Я чувствовал себя не лучше — боялся за нее и того, на что готов сейчас ради этой девушки. — Ты поняла? — тряхнул ее.

Получив едва заметный кивок, отвернул ее спиной к стене и захлопнул стеклянные створки кабины. По пути подхватил халат, натянул на себя и, лениво — чего мне стоило напустить на себя высокомерную вальяжность! — завязывая пояс, открыл дверь:

— Ты лишний раз подтверждаешь аксиому, что ты урод, Кемран.

Я отошёл от двери, впуская брата в инвалидной коляске, и, отвернулся, подходя к столику с одинокой бутылкой шампанского. То, что младший явился не в киборг-комплекте, было только на руку — навороченное кресло только-только проходило в проём входной двери, а узкая дверь ванной станет для него препятствием. Если хочет посмотреть, почему там шумит вода — пусть ползёт.

— Где она? — зло и громко спросил братец.

— Кто она? — вздёрнул я брови в недоумении. — Мама?

— Не делай вид, что ничего не знаешь! — шипел и чадил смрадом неприкрытой ненависти и ярости брат.

— Я твой умственный судоку разгадывать не намерен, — повысил на него голос. — Пошёл отсюда вон, полоумный придурок, — добавил уже с улыбкой и кивнул на дверь. — Ты мне мешаешь.

— Валя сбежала, и я уверен — не без твоего участия, — со слюной вразбрызг через зубы выцедил Кемран.

— Меня не волнует, куда она сбежала. Я сам убрался подальше от её общества, не собираюсь прыгать твоей марионеткой.

В ванной что-то звонко упало, и у меня зашлось в дикой скачке сердце — лишь бы Валя не потеряла сознание. В таком состоянии, в каком я ее оставил, это было бы естественно. Я держал себя на месте, сжимая в руке бутылку шампанского, которую собирался открыть, и сдерживал дыхание, чтобы не выдать волнение. Кемран подкатился к двери ванной и вдруг повернулся, роняя взгляд на пол, подкатил коляску немного в сторону и за чем-то потянулся. Мне хотелось опустить бутылку ребром пунта[1] на его голову, когда увидел в его руке Валино платье. Братец пару секунд покрутил его и, прижав к лицу, вдохнул запах. Моё сердце чуть не выпрыгнуло, но он отшвырнул вещь обратно на пол и дёрнул дверь ванной. Она упёрлась в его ступни, грохнув об угол подножки.

— А ты туда сползай, Кемран, — подначил я его, срывая с пробки мюзле[2] с самым спокойным видом, какой смог принять. — Как ты ползал с голым задом по пляжу. Я с удовольствием пну тебя, чтобы вылетел, как… — я долбанул по дну бутылки, и пробка вылетела, ударившись в стену у двери ванной, — Промазал, — улыбнулся я виновато, — а можно было бы списать на несчастный случай.

Кемран заржал, как конь, запрокинув голову и раскрыв рот. Но злое веселье прекратилось так же быстро и внезапно, как и началось.

— Я ведь знал, что ты приставил к ней своих шкур…

— Моих шкур? — наморщив нос и лоб, я ткнул себя в грудь пальцем. — Ты серьёзно? Кто из десяти — «моя» шкура? Онур — которому расчленить ребёнка, что разделать курицу? Диренс — который дрочит на невольниц, когда они сидят на своих вёдрах? Или Баха, который трахает всех собак в округе? Или, может, педофил Корай? Ты собрал цвет нации, хоть сейчас на эшафот.

— Значит, у вас гораздо более доверительные отношения с Валей, чем ты хочешь показать… — Слышно было, что у Кемрана перехватило дыхание — он ревновал.

Я налил в бокал шампанское, выдерживая многозначительную паузу, взял свой айпад и открыл страницу интернета. Протянул телефон брату и сделал большой глоток вина — оно согрелось, но будучи в напряжении, я этого не почувствовал, радовался, что намочил голову, и вода стекала с волос, маскируя капли выступившего на лубу и висках пота.

— Gebertirim seni! — в сердцах выматерился Кемран и отшвырнул мой телефон в кресло. — Убью тварь!

Кто-то снял ползшего по песку Кемрана. И, судя по ракурсу, этот папарацци находился сзади и чуть левее. По реакции брата я понял, что он даже догадывается, кто это. Эти кадры мне показал несколько часов назад Волкан, и, как оказалось, весьма кстати.

— Вот и займись привычным делом, — снова подначил я абсолютное зло.

— Так где она? — проигнорировал мой призыв гость и откатил кресло в сторону от двери ванной. — Там? Она там? — в голосе снова слышались ревность и волнение.

— Она? Там, — кивнул с готовностью. — Да можешь сам убедиться… — Я подошёл к двери, взялся за ручку и взмолился Аллаху, чтобы Валя послушала и не повернулась… если это вообще не она упала. Ка бы мне ни хотелось рвануть к ней, я должен был держать себя в руках. Открыл дверь и внутренне выдохнул: девушка стояла спиной к двери в душевой кабине, намыленная с ног до головы. Струи воды били в дверцы, скрывая очертания её тела, но не мешая разглядеть тёмные короткие волосы, смазанные дымкой от горячей воды, затянувшей стекла. — Смотри на здоровье.

Я искреннее улыбнулся от того, что Валя, похоже, взяла себя в руки и попыталась хоть так защититься — мне бы не пришло в голову открыть дверцу, пока в неё хлещет вода. Кемрана это бы не остановило, но его вздох облегчения, почти неслышный, стал для меня гимном победы.

— Не она, — будто выпустил не меньшее, чем моё, напряжение брат.

Даже жаль его стало, хотя это скупое и тщательно спрятанное проявление чувств вызывало нешуточное удивление — неужели Кемран — Кемран! — на самом деле смог полюбить кого-то?!

— Ты только за этим прикатил?

— Она сбежала в самый удобный момент, и я полагаю, что ей помог Волкан.

Я пожал плечами:

— А мне-то что? Твоя невольница — твои проблемы. Потерял — ищи. И давай, до свидания, кати отсюда. Меня девушка в душе заждалась…

Я вытер рукой стекавшую по лицу тонкую струйку не то воды, не то пота и взялся за поручень кресла. Но оно сразу же выдралось у меня из рук — брат развернул его резко и прошипел:

— Я в твоих услугах не нуждаюсь.

— А я себе ее оказываю, — ухмыльнулся и открыл дверь в коридор.


-------------------

[1] Пунт — вогнутое дно бутылки.

[2] Мюзле — проволочная уздечка, удерживающая пробку на месте.

Глава 15

Ничто так не покоряет женщину,

как мягко насаждаемая твердая мужская воля...

— Ты сумасшедший! — выдохнула, все еще стараясь унять нервную дрожь от рассказа Энвера. — Это было… это… — пропавший дар речи лишил возможности выразить эмоции словами.

— Это было единственное, что можно было сделать, Валя. — Энвер сидел рядом, он вдруг погладил меня по волосам и встал: — Собирайся.

— Куда? — вытаращилась на него.

Мой мир сжался до размеров этой комнаты. Казалось, стоит высунуть нос даже на балкон, и все — я попаду в лапы Кемрана. Я все еще чувствовала панику, от которой в душевой кабине уронила лейку из онемевших от нервного холода рук. Как бы ни крутила кран, вода не согревала, тело снова подвело меня — не смея лишиться чувств от ужаса, я лишилась чувствительности, и как не сварила себя заживо, просто не понимала.

— Ты не можешь оставаться со мной, — ответил Энвер, подавая платье. — Я снял тебе номер в гостинице. Но перед этим надо привести в порядок твои волосы.

Он был сотню… сотню тысяч раз прав, но у меня мгновенно развилась паранойя. Когда Волкан в горах рассказывал о преступлениях Кемрана, казалось, что меня это уже никогда не коснется. Я мужественно терпела мучительный поход, зная, что это путь к свободе, дорога домой. Но услышав голос чудовищного преступника там, где не ожидала и даже мысли не допускала, показалось, я снова невольница и только Энвер может меня защитить. Но он был прав — мне нужно бежать отсюда. От него. Подальше. Домой.

Я медленно и не сразу, но поняла, что не смогу быть с Энвером. Мрачный образ его брата всегда будет стоять между нами густой тенью. Рядом с моим божественным красавцем всегда будет его антипод — дьявол во плоти.

Я больше не задавала вопросов, надела платье и босоножки и… застыла на пороге, не в силах заставить себя сделать за него шаг.

— Не бойся, мы пройдем через третий этаж в соседнее здание — новый корпус хостела. Салон красоты через пару домов за ним. А гостиница в центре Анкары. — Энвер взял меня за руку и вытянул за дверь. Лестница на третий этаж оказалась в конце коридора за прикрытой дверью. — У меня было время все тут исследовать, — объяснил мой спутник, — я ждал тебя, — добавил таким ласковым тоном, что защемило под сердцем, — и готовился. Визит Кемрана стал неожиданностью, но больше я такого не допущу. Тебе не о чем беспокоиться… — он осёкся и повернулся ко мне. Стоял на ступеньку выше и смотрел на меня так горячо и виновато, что стрелы Амура в сердце безжалостно провернулись, терзая наконечниками до жалобного всхлипа. Только жаль было его, а не себя. — Что я несу?.. — добавил тихо. — Тебе надо улетать отсюда. Тут тебя везде ждёт опасность.

Умеет он вселить надежду…

* * *

От парикмахера вышла, чувствуя себя странно — короткое каре и крашенные в очень тёмный коричневый, почти чёрный цвет волосы, делали моё отражение не моим. Я никогда… ни разу в жизни не красила волосы, мне нравились упругие белоснежные волны. Они придавали образу лёгкость и ощущение беспорядка, делая меня обманчиво доступной. Хотя, подумав об этом, я мгновенно смирилась и с вытянутыми горячим утюжком прядями, и с густой чернотой. Завершили преображение искусственный загар и линзы, сменившие цвет глаз с серо-голубого на зелёные. Осталось переодеться — сменить имидж так же кардинально.

Это было трудно. Руки тянулись к любимой классике, к простым, но стильным вещам, а Энвер снимал с вешал плечики с непривычными мне фасонами и цветами. Я воспринимала себя светлокожей блондинкой и растерялась, стоя перед рядом одежды для девушек осеннего типа. Приглушённые песочные, кирпичные, кофейные и оранжевые тона вводили в ступор.

— Иди в кабинку, примерь всё. Я пока принесу обувь.

Он вручил мне минимум десяток моделей и развернул лицом к примерочной. Я сделала шаг и почувствовала лёгкий шлепок по попе. Улыбнулась. Нас так беззастенчиво оторвали от приятного занятия…

Зашипела на себя — разум и сердце оказались по разные стороны адекватности. Разум подсказывал, что я имею право любить и быть любимой, что Энвер — не чудовище, даже Волкан, не отрицая его вины, сочувствовал ему и готов был помочь в рамках служебных полномочий. Так кто я такая, чтобы осуждать его? Всё, что я о нём думала — правильно и неправильно одновременно, и решиться быть с ним мне мешало только одно… Вернее, один — Кемран. Одно его имя, вспыхивавшее в памяти, затмевало белый день и обрушивалось стихийной паникой на этот самый разум. А вот сердце…

Оно уже рвалось от мысли, что нам не быть вместе, обливалось горячей кровью от его нежности и пронзительного взгляда. Это не тот Энвер, которого я увидела в начале. Это совершенно другой человек. Он будто скинул тяжёлые мешавшие ему латы вынужденности и вёл себя теперь раскованно, на его лице можно было прочитать всё, что он чувствует. И то, что я расшифровывала, грело душу, томило тело и заставляло трепетать от ответных эмоций.

Я перемерила все вещи, составившие готовый продуманный гардероб, но разве мне надо их так много? Оставила брюки и тунику, тонкий кардиган на ветреные вечера и платье совершенно простого кроя. Улыбнулась, когда в кабинку просунулась рука, и на крючке оказались три вешалки с комплектами нижнего белья. Кружевной белый схватила сразу — приложила к себе и заулыбалась — на загаре он будет смотреться свежо. От чёрного отказалась — и так его у меня теперь слишком много, а второй хлопковый — с шортиками и лифом-маечкой персикового цвета со смешными коричневыми сердечками — решила взять для сна.

— Ты даже не показалась мне, — укоризненно склонил набок голову Энвер, когда я вышла и бросила дежурившей у кабинок девушке охапку ненужным вещей. — Это всё?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Мне не нужно много вещей пережить время до возвращения домой. Хотя я вообще не понимаю, почему не могу улететь сегодня. Где мой паспорт и другие документы? Банковские карты?

— Я никогда не держал в руках документы девушек, — нахмурился Энвер. — Они должны быть у Кемрана, я думаю. По крайней мере, документы Ольги и Светы мне отдал он.

— Кого? — я повернулась к нему всем телом, не веря своим ушам. — Светы и Ольги? Это какие…

— Они прилетели с тобой. Я обменял у Кемрана их свободу на тебя… Прости.

Мне было трудно определить, что взбесило больше: что мои подруги по несчастью уже дома ценой моей — практически — жизни или что мужчина, которого я люблю, так поступил со мной. И никакие доводы разума, что тогда ещё нас с Энвером ничего не связывало, не охлаждали того, что кипело и клубилось в душе. Хотелось швырнуть ему эти тряпки в лицо, надавать по нему посильнее и бежать без оглядки. Слёзы рождались не в глазах, а где-то в солнечном сплетении. Они выжигали что-то во мне, и от этого всё внутри нервоточило.

Как деревянная я подошла к кассе и аккуратно, едва ли не разглаживая каждую складочку, ровненько положила друг на друга то, что оставила купить и вышла из магазина. Увидела скамейку в скверике рядом и пошла к ней, оглушённая и ослеплённая тем, что творилось в голове и в душе.

Энвер очень быстро оказался рядом со мной, сел и молча взял мою ладонь.

— Валя… тогда это было правильным решением…

— А сейчас? — повернулась к нему. — Сейчас бы ты сделал то же самое?

Он сглотнул и ответил:

— Да.

И больше ничего не собирался объяснять. Отпустил мою руку и откинулся на спинку скамейки, закинув на неё руку. А потом мягко притянул меня к себе.

Мы сидели молча долго. Я справилась со слезами — не дала им просочиться наружу. А Энвер обнимал за плечи и не оправдывался, доказывая этим, что действительно снова обменял бы две жизни на одну.

И он был прав. Но почему-то было больно.

— Пойдём, надо купить тебе сотовый и сумку… — Он прижался к моему виску губами и тут же отпустил. — И… — показалось, Энвер набрал в лёгкие побольше воздуха, — …я хочу пригласить тебя на свидание.

— Энвер… — недоумённо вскинула на него взгляд, — ты нормальный человек?

Он оглядел себя с ног до головы, шутливо ощупал нос, уши и… между ног, и, нахально улыбаясь, ответил:

— Нет, не нормальный. С виду только. А что?

— А ничего, что я обиделась?! — спросила возмущенно и хлопнула его по руке на моём плече.

— У тебя примерно полчаса, пока мы едем на такси до гостиницы. Хватит для праведной обиды?

От его обезоруживающей улыбки я рассмеялась. Обруч, сковавший внутренности обидой и злостью, чуть отпустил, давая сделать вдох. И поток свежего воздуха, омыв вскипевшую было кровь, вылетел с глубоким выдохом, вернув мне способность мыслить здраво. Я перестала смеяться, серьёзно посмотрела на мужчину:

— Ты мерзавец, — сказал просто, будто попросила стакан воды, беззлобно. — Но от свидания не отвертишься.

* * *

Сотовый я взяла дрожащими руками. Сим-карта турецкого оператора «Vodafone» уже легла в гнездо, а щелчок закрывшейся крышки означал, что я могу позвонить. Отцу. Юльке. Кому угодно. В «Энгниму», чтобы обматерить. В ФСБ. В МИД. В приёмную президента России. Но я держала его, и просто смотрела на Энвера. Если бы он только понимал, что для меня это значило…

Наверное, он понимал. Мы сидели на заднем сиденье такси, мужчина не выпускал меня из объятий.

— Сейчас не стоит звонить, ты слишком волнуешься, — погладил меня по руке и вернул ладонь на плечо. Он был прав. Теперь, когда все позади, не хотелось волновать отца. Хотя я уже должна была вернуться из стажировочной поездки, и дома меня точно хватились. — Давай сегодня побудем вдвоём, а завтра, пока я буду в Европоле, ты позвонишь домой. Может быть, у меня будут какие-то новости. Тебя не должны тут держать.

— Поэтому ты не хочешь терять время? — я вздохнула и опустила голову ему на плечо. Опять он прав. Меня должны допросить и отправить в Москву. — Может быть, мне тоже надо пойти в Европол?

— Я скажу о тебе завтра, уверен, за тобой пришлют.

— Буду ждать.

Да, так лучше. Определённо, после показаний меня вернут домой. Даже паспорт, я думаю, не потребуется. Во всяком случае, это не мои теперь проблемы. Я облегчённо вздохнула и прикрыла глаза.

* * *

Гостиница оказалась трёхзвёздная, здание ничем не выделялось — обычная пятиэтажная коробка с просторным светлым холлом, небольшим рестораном и фитнес зоной. Номер оказался снят на незнакомое женское имя.

— Мамин секретарь постарался, — объяснил Энвер.

— Так ты утром ушёл не чтобы побыть одному, а устроить меня?

— И это тоже. Почему тебя это удивляет?

«Потому что ты — хозяин невольниц, рабовладелец», — хотелось ответить. Я всё ещё отказывала Энверу в нормальных человеческих качествах и удивлялась любому их проявлению. А он и не старался форсировать события, просто делал что должен, старался защитить меня.

— Не знаю, — пожала плечами.

Почему-то сказать ему, что думала, это оказалось тяжело. Не хотелось обижать. А ведь совсем недавно не щадила его чувств.

— Третий этаж, номер триста тридцать один. Коридорный проводит вас, — повёл рукой в сторону лифтов регистратор и уткнулся в свои бумаги.

Нас проводили в номер.

Не такой ощипанный, как у Энвера, вполне уютный, нейтральные цвета в отделке без ярких пятен, обычная обстановка: обычная полутороспальная кровать с тумбочкой, шкаф, стол и стул, телевизор на стене, телефонный аппарат для внутренней связи. На консоли и на подносе с высокими бортиками чайник, заварник, сахарница и чашка с блюдцем. За дверью — совмещенный санузел с ванной. Окна выходили во двор и были плотно зашторены.

— Думаю, это ненадолго, — сказал Энвер, оглядывая моё пристанище.

— Ты не был здесь? — спросила с удивлением.

— Не было необходимости. Да и нет у меня денег, Валя. Все мои счета арестованы.

— А как же покупки?

— Статья «прочие расходы» в бюро матери.

— Вот как… — я села на кровать. — И как ты теперь?

Энвер пожал плечами и присел передо мной на корточки, взял мою ладонь:

— Меня ждёт суд, мне долго ничего не понадобится.

— И ты так спокойно говоришь об этом?!

— Это гораздо лучше, чем то, как я жил последние годы. Я всё равно чудовище, всё равно виноват, потому что был малодушным. Ты сама всё ещё мне не доверяешь — я это вижу. Смотришь на меня так, будто я сатана, прикинувшийся ангелом… Хотя так и есть… — Он встал, отошёл к окну и, не оборачиваясь, продолжил: — Мне бы хотелось многое тебе объяснить, но я не чувствую твоего желания выслушать меня. Да и, честно сказать, пока ещё не совсем готов к длинной истории.

— Когда ты будешь готов?

— Когда ты будешь готова, — он повернулся. — Ты ещё долго будешь сканировать меня недоверчивым взглядом, препарировать все слова и отталкивать меня. Исповедь не имеет смысла, если её заранее воспринимают скептически.

— Ты мог бы дать понять хоть как-то, что мне не стоит тебя бояться, а вместо этого ты… в машине тогда…

— Я не мог.

— Но почему?! — я встала с кровати и не знала, куда деть себя.

— Из-за той роли, что отвёл тебе Кемран.

— Экскурсовода?

Энвер не посмотрел на меня, но его короткое молчание заставило почувствовать себя дурой.

— Наркодилера, — наконец, ответил. И что-то подсказывало, что он не то хотел сказать. — Переоденься, мы опаздываем на наше свидание, — сменил Энвер тему, добавив в интонацию лёгкости.

— Куда мы пойдём?

— Посмотрим на национальный вид спорта — киркпинар, и поужинаем на открытом воздухе.

* * *

Впервые слышала название этого вида спорта и уж точно первый и последний раз смотрела столь странную борьбу. Облитые маслом мужчины с прекрасными атлетическими телами, все как один в штанах из шкур буйволов, тоже скользких от масла, изо всех сил пытались повалить друг друга на траву.

— Это национальная борьба… — рассказывал Энвер, пока я морщилась от того, что видела — некоторые зачем-то засовывали противнику в штаны руки.

— Зачем ты привёл меня сюда? — я снова поморщилась. — Не самое приятное свидание… — пробурчала я.

Но Энвер услышал:

— Я думал, девушкам нравится смотреть на сильных мужчин.

— Ты насмотрелся фильмов о боях без правил? Или хотел показать мне, что тебя, как ты не ускользал, Кемран взял за причинные места так же, как эти «спортсмены»… — я пальцами заключила слово в кавычки, — …друг друга?

Всё так и выглядело. Скользкое тело и штаны из грубо выделанной кожи не позволяли противникам сделать это как-то иначе, а как объяснил Энвер, соперника нужно уложить на спину и удержать. Не скажу, что борьба не увлекла меня, но смотреть, как мужики лезут в штаны друг другу, поначалу было неприятно, и то как морщились, сцепляя зубы, поверженные, вызывало спазм внизу живота, будто это мне что-то там скрутили.

И всё же зрелище увлекло и меня. Не сразу, но я выбрала спортсмена, за которого стала болеть. Молодой, юркий мужчина выскальзывал из захватов более мощного соперника словно угорь. Мой голос слился с хором других, я визжала и прыгала, когда парень, вымотанный так, что едва держался на ногах, к концу тридцать восьмой минуты — а поединок длился долгих сорок — поднял соперника на плечи и уложил на лопатки без притязаний на его тестикулы.

— Эти штаны весят тринадцать килограмм, — просветил Энвер. — Есть легенда об этом спорте, а первая запись о нём датируется 1346 годом. Тогда мужчины боролись без правил абсолютно голыми. Победитель становился обеспеченным человеком до конца жизни и обучал этой борьбе неофитов.

— Впервые слышу о киркпинаре, — поддерживала я беседу, когда мы уже уходили с поля.

— В других странах этот спорт не распространился.

— Та вы всему миру показываете, что у вас стальные в прямом и переносном смысле… — я осеклась.

Энвер улыбнулся:

— Можно и так сказать. Но тебе ведь понравилось… — утвердил он.

— А какие титулы получает спортсмен? — не хотелось признавать очевидное.

— В киркпинаре нет проигравших, одинаково чествуются оба соперника. Но победитель получает сто тысяч долларов.

— О-о, хорошие деньги, ради этого стоит вертеться как уж на сковородке, — засмеялась я.

Энвер поймал такси, и сидя на заднем сиденье в его объятиях я прокручивала в памяти эпизоды поединка, признаваясь себе, что первое впечатление быстро уступило место азарту. Такой мощный выплеск адреналина я последний раз испытала, выкручиваясь из рук насильников на заброшенной фабрике, но удивительно было то, что вспомнила об этом лишь сейчас. Новые хорошие впечатления затмили старые неприятные, а запоздалый ответ Энвера на мой вопрос, когда мы вышли из такси и направились в ресторанчик на открытом воздухе, меня удивил:

— Ты напомнила мне этих парней, Валентина, твоя воля к победе восхищает. Ты уложила на обе лопатки нас обоих, и обязательно должна получить свой приз.

— Обоих? — повернулась я к нему, остановившись.

— Да. Пойдём, вижу свободный столик, — увлёк меня за собой мой бог, не вдаваясь в подробности…

* * *

Удивительно, но в этот день я чувствовала себя счастливой. Будто и не было неволи, будто еще недавно я не ненавидела этого божественно красивого мужчину, будто я приехала сюда отдыхать и делала это всей душой.

А тело предавало на каждом шагу. Каждое, даже мимолётное прикосновение Энвера, хотелось запомнить, и я запоминала, отпечатывала на сердце и в душе всем ворохом чувств, что они вызывали. Понимала, что нам не быть вместе, и верила, что больше ничего плохого со мной не случится, пока рядом он — любимый мерзавец. Простила ему всё, в чём считала виноватым передо мной, хотя никогда ничего не забуду.

Это день стал особенным для нас обоих. Впервые мне не хотелось цеплять Энвера, я нежилась в его нежности и внимании. Я чувствовала, что он любит меня. Видела другого Энвера — настоящего. Ему очень шло быть весёлым и ироничным, шутить и смеяться, подхватывать меня на руки и целовать, хотя это не принято в Турции. Но он ловил подходящие моменты и не упустил ни одного, чтобы не окатить лаской. Я купалась в его любви, она прокатывалась по телу томительными будоражившими волнами и согревала теплом. Это просто невероятное ощущение, которое ни с чем не спутаешь.

— Люблю тебя… — повторял он в такси, когда мы возвращались уже затемно в мою гостиницу. — Люблю… — шептал и прижимал к себе, пока его вписывали в список посетителей на ресепшне и совал деньги, чтобы его не выгоняли до утра. — Не знаю, как буду жить без тебя… — признавался с болью в голосе, когда целовал в лифте и нёс по коридору в номер. — Моя любимая… — не переставал говорить, когда раздевал, сгорая от нетерпения.

А я молчала, таяла в его руках, закрыв глаза и отдаваясь ему, подчиняясь его воле. Хотелось плакать от счастья и того щемящего чувства в груди и животе, которые никогда ни с кем больше не повторятся — я была в этом уверена. И уже понимала, что жениха и не любила по-настоящему, и выйти замуж за Павла было бы самой большой ошибкой в моей жизни.

— Люблю тебя… — шептал Энвер на ухо, прижимаясь животом к моему, кожа к коже.

Ничто так не покоряет женщину, как мягко насаждаемая твердая мужская воля.

Он проявлял её весь день, а всю ночь укреплял, оплетая моё тело поцелуями, обвивая объятиями и согревая дыханием самые сокровенные места. Только с ним секс приносил мне неземное наслаждение, только с ним единение было настолько гармоничным, что каждое прикосновение и движение дарили одновременно и жажду, и насыщение. Я балансировала на стыке эти ощущений, отдаваясь ему всем предательским телом, всей душой, тянувшейся за своим сосудом, всем трепетавшим сердцем — неугасаемым очагом возгорания любви к этому мужчине.

Тонкие стены номеров в гостинице не были помехой — мы не срывались в неконтролируемый страстный шторм, мы качались на волнах неги и невысказанного блаженства. Твёрдая воля Энвера вторгалась глубоко и настойчиво, устраивая шёлковую революцию в моём отношении к нему. Власть его диктатуры окончательно окрепла к утру, когда я стонала в его руках, сгорая дотла от беспощадной любви, почти плакала от затопивших меня эмоций. Зарываясь в его волосы пальцами, прижимала к груди его голову и подавалась навстречу ритмичным ударным движениям. Он мягко, но настойчиво таранил всё плохое, что между нами было, смывал тёмные пятна нашей истории оргазмами и неустанно повторял и закреплял достигнутый результат, приучая меня к себе такому — любящему, сопереживающему, искреннему и любимому.

Слова любви рвались наружу, но я молчала, заменяя их откровенными стонами и улыбками в ответ на его бесконечные признания. Уже ранним утром, когда он устал опутывать меня паутиной нежности и ласки, я взяла верх над ним и сказала всё губами, ласкавшими напряжённый очаг нашего наслаждения, дыханием, скользившим по его коже в компании крупной дрожи и мурашек предвкушения… Я вернула ему всё, что он дарил мне всю ночь, а он принимал так жадно и отзывчиво, что хотелось повторять, упиваясь властью над моим господином.

— Ты невероятная, Валя… — шептал он мне благодарно, опустошённый до слабых коленей и дрожащих рук. — Моя любимая…

Глава 16

Из моих рук ранним утром Энвера выдрал звонок его телефона.

— Да, Толга… — сел на постели мой мужчина, вслушиваясь в слова собеседника долгую минуту или две. — Фото есть?.. Хорошо, возвращайся, найдёшь меня в «Презентале» в Анкаре, семнадцатый номер…

Мне не нравился Толга. Я помнила, как он тащил меня по арматурной лестнице в каморку несостоявшихся насильников. Он никак не сочетался с тем Энвером, какой был сейчас рядом со мной. И их связь испортила мне настроение и снова заставила сомневаться в божественном мерзавце. Я встала и ушла в ванную принять душ, чтобы не слышать их разговор и взять себя в руки. Не доверяла Толге и не понимала, почему ему доверяет Энвер.

А он появился в душе спустя еще пару минут, голый и прекрасный. Встал сзади и прижался всем телом, скользнув рукой вниз моего живота. Его пальцы ласкали кнопочку запуска удовольствия, палец соскальзывал внутрь едва остывшей от ночи плоти. Лёгкие укусы острых зубов проложили дорожку от шеи по плечу и вдоль позвоночника, по раздвинутым ягодицам. Язык мужчины скользнул между ног и забегал по складочкам, вычищая плохие мысли. Я выгнулась, поставляя себя под его ласку, задвигалась, насаживаясь на два пальца, пока Энвер оглаживая языком второй вход в море наслаждения. Когда Энвер сел на бортик ванны и притянул меня к себе, опуская попой на крепкий член, я уже была на грани феерического оргазма. Но заботливая осторожность мужчины, его сначала неглубокие поступательные движения, всё глубже заводившие в омут страстного секса, чуть отсрочили экстаз. Но совсем ненадолго — Энвер распалился быстро, его стоны и просьбы «Ещё, моя девочка… Сожмись…» заводили и меня. Или это делали два пальца внутри лона и один, яростно массировавший налившийся клитор? Несколько минут громко шлёпавшей кожа о кожу страсти вспыхнули яркими разрядами одновременного оргазма. Его вспышки ослепляли, вышибали из разума всё плохое и заставляли прижиматься и сокращаться на пальцах и члене мужчины. А он чуть не кричал от удовольствия, прикусив кожу между лопатками и источая в меня свои жизнетворные соки.

— О, Аллах всемогущий… — прошептал мне в спину, щекоча частым отрывистым дыханием, — хочу любить тебя вечно…

— Аллаха? — уточнила я, не спеша вставать — ощущение наполненности ещё не оставляло, Энвер всё ещё был крепок и стоек.

— Тебя, русская дурочка, — с улыбкой опроверг мои домыслы и укусил за шею.

— Ай! — вскрикнула и дёрнулась, но сильные руки не дали соскочить с него.

— Я ещё могу… хочу выдохнуться, прежде чем уйти.

— Сбереги желание до встречи, — обернулась к нему через плечо и встала, расцепляя наши тела. — Зачем звонил Толга? — спросила как можно более отстранённо, Снова беря в руки душевую лейку.

Но сдержать в голосе недовольство и даже претензию не удалось, да и обида прорывалась — плохой из меня притворщик.

— У твоего отца был гость, но вроде бы встреча не носила неприятный характер.

— А Юлька? — вырвалось у меня.

— С ней всё хорошо, никто на неё не покушается. Толга прислал фото визитёра, если тебе интересно.

Я вскинула на Энвера возмущённый взгляд, и он засмеялся:

— Телефон на кровати, можешь посмотреть.

Меня из ванны словно ветром сдуло. Мокрыми ногами голая я пронеслась по линолеуму, едва не поскользнувшись пару раз, плюхнулась на кровать и взяла айпад. Экран загорелся, едва коснулась его, а на нём сразу высветилось фото: папа и Эд. Оба улыбаются и пожимают друг другу руку. Не похоже, что визитёр был с дурными вестями от меня. С одной стороны меня взбесило такое самоуправство, а с другой — я ведь доподлинно ничего не знаю, вдруг он всё же передал мой призыв о помощи. Но почему папа так лучезарно улыбался?..

— Знаешь его?

— Знаю. Вернее, имя знаю, — вздохнула я, положила телефон и рассказала о нашей встрече в книжном. — Так и не поняла, почему Волкан дал мне передать весточку.

— Он же не из людей Кемрана, ему нет смысла препятствовать тебе. К тому же он прав — шансов, что тебя не примут за сумасшедшую, было мало. Но и тут… — кивнул на снимок и озвучил мои мысли: — не скажешь, что он принёс плохую весть.

— И я не понимаю, хорошо это или плохо.

Энвер отбросил полотенце, которым вытирался, разговаривая со мной, и сел рядом. Обнял за плечи и вздохнул:

— Мне пора уходить. Поспи, думаю, скоро за тобой уже пришлют из Европола.

— Я позвоню отцу, — нахмурилась. Итак не знала, как построить разговор с ним и объяснять моё молчание, а теперь совсем все запуталось. — Или нет, сделаю, как ты говорил — сначала дождусь, что решит Европол.

* * *

За мной действительно прислали в тот же день. И он стал похож на следующий и еще несколько других. Ночь я проводила в объятиях Энвера, мрачневшего всё больше и пытавшегося это скрывать, но я видела набегавшую на его лицо тень, когда он не замечал, что я наблюдаю за ним, он неохотно отвечал на звонки и слушал собеседника настороженно. Мне казалось, что он находился в напряжённом и выматывающем ожидании чего-то неприятного. И можно было догадаться чего.

За ту неделю, что ходила на допросы и опознания, я начала понимать масштабы сети, сплетённой Месутом. Европол совместно с национальными полицейскими управлениями и службами безопасности близлежащих и европейских стран арестовывали дилеров, накрокурьеров, устраивали облавы. Но всё это было не то.

— …Практически невозможно подобраться к верхушке, Месут гениальный преступник, — сокрушался Энвер, когда мы остались одни после очередного допроса. Нам с ним сегодня провели очную ставку, я так и не поняла зачем — обвинять Энвера в чём-то я больше не хотела и не собиралась.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Как и Кемран.

Из вопросов и обрывков случайно подслушанных разговоров, из наших с Энвером разделённых на двоих впечатлений от очередной встречи со следователями Европола я сделала выводы, что можно обрубить концы сети Месута, но к нему самому не подкопаешься: не замечен, не бывал, не трогал, не делал, радом не стоял… Чист как стеклышко после «Мистера Пропера», чтоб гада приподняло и неровно опустило.

— Где Месут хранит компромат на членов правительства и послов разных стран — неизвестно, а без этого предъявить нечего. К тому же Национальная полиция подчиняется премьер-министру, а тот тоже на крючке и стопорит дело. Вчера начались кадровые перестановки, отставки, проводы на пенсии. Не удивлюсь, если пройдёт волна сердечных приступов… или лихорадки Эболы, — горько усмехнулся.

Энвер мерил шагами комнату, и они уже исчислялись тысячами, а меня передёргивало от прогнозов, которые совсем не казались нереальными и легко могли коснуться и нас троих: Энвера, его мать и меня. Осознание, какое шершневое гнездо он с матерью разворошил и в чьи лапы я угодила, пугало до чертиков, я притихла и боялась каждого шороха. Через два дня меня обещали отправить в Россию, я не знала, как дожить до этого момента и дико боялась за жизнь Энвера. Его и его мать, наконец, включили в программу защиты свидетелей, и он уже утром должен был исчезнуть, сам не знал куда.

— Валя… — присел передо мной на корточки, сжал ладони и уронил голову мне на колени. — Как я буду жить без тебя… — это был не вопрос, а плач души и сердца.

— Я не знаю… — прошептала, отвечая на этот же вопрос, заданный мысленно ему.

Я не знала.

Снова накатило то неуютное ощущение от загадочного «и»…


Мыслями улетела домой, обняла Юльку и отца и…

Вот это «и» пугало пустотой и неизвестностью. Я не знала, что скрывает это «и». Дальше него мысли не пробивались, и это до чертиков пугало — я устала биться, бояться и терпеть неудачи.


Теперь я понимала, что то «и», родившееся от сомнений в успехе очередного побега, сменилось другим, более весомым «И» — что будет с нами? Со мной и Энвером. Наши отношения странные, какие-то… рваные… как раны на сердцах.

Я склонилась и положила свою голову на его, смотрела в угол отсутствующим взглядом и почти не обращала внимания, что Энвер целует мне колени и руки — он устроился у моих ног, как преданный пёс.

У нас осталась всего одна ночь…

— Мне как-то тревожно… — сказала тихо, на самом деле мучаясь нехорошим предчувствием. — Зря ты отказался от охраны. И Толга…

— Я доверяю ему. Он, может быть, не слишком хороший человек, но обязан мне самым дорогим, а ему знакомо понятие чести и достоинства.

— Зачем он звонил снова? Ты после разговора мрачнее тучи.

— Кто-то уже пару дней шастает вокруг замка и фабрики, — нахмурился Энвер.

— Европол? Нацполиция?

— Нет, я спрашивал сегодня. Они заинтересовались, уже наверняка выясняют. Не это меня беспокоит… — он поднял на меня полный боли взгляд. — Ещё два дня оставлять тебя здесь… я сойду с ума.

— Я тоже боюсь, Энвер. Сначала я привыкла бояться тебя, а теперь — остаться без тебя.

— Валя… это надолго. Это не два дня без меня… Это, наверное, несколько лет.

Я только покачала головой и зажмурилась, пытаясь сдержать слёзы. Но не смогла, расплакалась и тут же оказалась на коленях Энвера. Он молча прижимал меня к себе, а сердце его металось под рёбрами, словно лев в клетке.

— Прости, — всхлипнула я, — не так всегда представляла наше прощание.

— А как? — улыбнулся Энвер. — Наверное, что-то из разряда показать средний палец и сбежать автостопом или в багажном отделении?

— И такие варианты рассматривала, — согласилась, вымученно улыбнувшись. — А потом… последние дни… представляла, как ты провожаешь меня на самолёт…

Нас прервали неожиданно и очень грубо.

Дверь номера распахнулась, и на пороге появился Кемран в своем недоскафандре в сопровождении трех мужчин с недружелюбными взглядами.

— Ну здравствуйте, лебеди.

* * *

Показалось, я обнимаю пустоту — так сжалась от страха Валя, что я потерял ее на собственных коленях. Она ткнулась мне в плечо лицом и задрожала. Ее страх перед моим младшим разозлил, я обнял ее в попытке дать хоть каплю ощущения безопасности, но кого я обманывал? На меня смотрели два взведенных ствола.

— Отбегались, любовнички, — злобно процедил сквозь зубы Кемран. — Финита ля комедия, — добавил, неотрывно и с отвращением глядя на короткие темные волосы девушки, уложенные в гладкую прическу, словно раз за разом делал контрольный выстрел в затылок.

— Ну продолжай-продолжай, — подбодрил я брата, положив на затылок девушки ладонь — нелепая попытка защитить. — Толкай речь, как в плохом боевике.

Видимо, я попал в точку. Судя по тому, как захлопнулась пасть младшего, изменился его взгляд и заходили на лице желваки, он на самом деле собирался разыграть дешевую драму.

— Ну что ж, — с кривой ухмылкой согласился, — сократим сюжет до смысла. Выводите их, — чуть дернул в нашу с Валей сторону подбородком и отступил в коридор…


Кемран хорошо изучил гостиницу и постояльцев, похоже, наладил контакты с персоналом — это стало понятно, когда должные быть закрытыми двери служебных переходов оказались открытыми, а на глаза никто из обслуги не попался.

Зато у микроавтобуса стоял Толга. Ни один мускул не дрогнул на его теле и лице, когда я вынес Валю на руках, чувствуя упиравшиеся в бока стволы. Девушка не могла стоять на ногах, она была в сознании, но без него — полное принятие неизбежного и апатия, абсолютное безразличие, безвольное тело и пустой взгляд. Мой любимый боец, уже вернувший себе ощущение свободы и радости жизни, одной ногой ступивший на путь домой, сдался. Моя девочка сломалась.

Шесть часов до заброшенной фабрики в Ризе показались в одно мгновение сжавшейся вечностью — я готов был держать Валю на руках всю жизнь, чтобы дать ей хоть каплю защиты, но дорога словно только началась и сразу кончилась, а не смог сделать ничего.

Кемран сидел напротив молча, играя скулами и сцепив зубы от отвращения к темным волосам девушки. Пару раз мой взгляд упирался в Толгу, но он был так же неподвижен, как и остальные трое боевиков и водитель. Высшая степень напряжения, когда даже люди Кемрана боялись шевельнуться и получить пулю в лоб. Кемран мог. В его глазах бесновалось неконтролируемое безумие.

Валя будто очнулась, когда я нёс её мимо клеток. Её с номером двадцать семь, пустовала, а дверь была гостеприимно распахнута. Девушка задрожала в моих руках.

— Всё будет хорошо, верь мне, — шепнул ей, коснувшись губами виска с мелким бисером пота от страха.

Сам я в это не верил — от объятого ревностью и яростью безумца ничего хорошего ждать не приходилось. Но в отношении нас с матерью программа защиты свидетелей заработала сегодня утром. И где-то здесь мог быть Серхат Катлама, майор Национальной полиции Турции.

Поставил девушку на ноги перед арматурной узкой лестницей, но крепко держал за руку. Нас завели в комнатку без окон рядом с каморкой надзирателей. Впервые я пожалел, что не уделили заброшенной фабрике должного внимания, надо было изучить её вдоль и поперек, предусмотреть возможные ситуации… Хотя вряд ли это помогло бы в чем-то раньше, и уж точно не сейчас.

Толга завернул мне руки за спину, надел наручники и ударом по ногам заставил встать на колени. Дуло его пистолета уперлось мне в голову. Кемран стоял напротив с сочившейся серной кислотой улыбкой и держал Валю, прижимая к себе за талию. Я окинул его взглядом с ног до головы, пытаясь оценить, сможет ли хрупкая испуганная и сдавшаяся на волю судьбы девушка сбить его с ног. Он не чувствует их уже на ладонь ниже колена, его держит лишь экзоскелет с «ботинками», плотно фиксирующим нечувствительные голени и ступни — устойчивая конструкция, в которой брат уже чувствовал себя уверенно и больше не опирался на палки-костыли. Кемран не держал в руках оружие, ему было достаточно трёх боевиков — один стоял у закрытой двери, второй напротив нее справа от меня в трёх шагах.

— Детей обманывают конфетами, а взрослых клятвами, — сказал Кемран громко в самое ухо девушки, неотрывно смотря мне в глаза. — В чем он поклялся тебе, Валя? Что все будет хорошо?

* * *

Его жаркое отрывистое дыхание лизало шею, будто языками пламени разверзнувшегося перед глазами ада. И единственным якорем в этом материализовавшемся кошмаре был Энвер.

Он стоял на коленях с упертым в голову «верным» помощником, знавшем, что такое честь и достоинство, дулом пистолета. Как же ошибался в нем мой неповерженный мужчина с прямой спиной и спокойным взглядом, будто впитал утёкшие из Толги эти самые честь и достоинство. Энвер ни слова не сказал ему за всю дорогу, но едва слышно шептал мне «всё будет хорошо, верь мне».

Но я не верила — предательство Толги подкосило больше меня, чем того, кому он «обязан самым дорогим».

— В том, что люблю ее, — услышала любимый голос несломленного. — А что сделал ты? — с неприкрытым вызовом спросил Кемрана.

— А я предложил ей жизнь! — процедил сквозь зубы, прыская слюной, как бешеный.

— Какую, Кемран? Ты же трус! Забился под крышу своего дома, как паук, и только и способен, что пить чужие жизни! Ты урод, Кемран! Как становятся уродами те, кто ест человечину и пьет кровь людей! Ты см…

— Я предложил остаться здесь и жить! — завопил инвалид.

С ужасом поняла, что он инвалид не телом — оно лишь закономерно отражало уродливую душу и исковерканную психику. И никакие титановые подпорки их не заменят и не исправят.

— Зачем, Кемран?! — напирал на брата Энвер. — Почему?

Он был спокоен и уверен в себе. Воплощение достоинства. Настоящий султан, который не боялся взбесившегося пса и оставался человеком, невзирая на обстоятельства. Я впервые видела его таким. В нем словно воплотилась наследственность древнего рода, говорили накопленный опыт и мудрость многих поколений славных правителей великих империй.

— Я убью тебя! — рыкнул Кемран в ответ.

Энвер ничего не боялся. За нас обоих боялась я. А он…

— В этом я никогда не сомневался. И знаешь почему, Кемран? — Энвер ждал ответа, будто вызвал к доске двоечника и ожидал от него хоть какого-то проблеска разума.

— Меня не интересуют твои ожидания!

Кемран чувствовал превосходство брата, и это злило его, как и собственная беспомощность перед человеческим достоинством и бесстрашием.

— С каких пор, Кемран?

Мой султан держал внимание брата, постоянно называя его по имени и задавая вопросы с непонятным мне подтекстом. Но его отлично понимал человек-инвалид.

— Тянешь время? На что ты рассчитываешь?

За дверью послышался шум, я повернулась на звук открывшейся двери и вздрогнула от двух выстрелов, слившихся в один, краем глаза увидев, как лицом в пол упал Энвер.

Мой истеричный вопль «Не-ет!» оглушил меня саму, отбился от стен тяжелым эхом и рухнул на плечи неподъемным грузом, заставив упасть на колени. Мир замер, замер в воздухе дымок — выдох пистолета Толги, убившего человека. Замер мой султан, мой божественный мерзавец, господин моего сердца. Замерло всё: звуки, запахи, люди, события, мысли. Лишь одна билась диким пульсом, ломая височные кости — «Верь мне… Всё будет хорошо…»

* * *

Вопль Вали резанул по сердцу хлыстом, от удара головой о торчавшие из бетона камешки я вырубился — Толга слишком сильно толкнул меня, выводя из-под выстрела охранника Кемрана. Когда привел в чувство, девушка уже мелькнула в дверях, уводимая крупным парнем в форме штурмовой группы нацполиции. Вытер ладонью кровь с рассечённого лба и поднялся на ноги.

Серхат — Волканом называть этого человека больше язык не поворачивался, теперь видно было, кто он на самом деле — снял охранника Кемрана, стоявшего у двери, когда брат — вернее, я — ломал комедию, нагоняя на пустой трёп несуществующего смысла. Второй человек Кемрана лежал с простреленной головой — Толга не зря коротал часы, расстреливая всевозможные мишени, выпуская пар. Он всегда знал, что этот день настанет.

— Энвер, твоя мать открывает клетки. До подрыва… — бросил взгляд на часы Серхат, — четыре минуты.

Майор Национальной полиции Турции исчез практически мгновенно, едва договорил. Его зычный голос удалялся, слышались только команды — знавший, что здесь и как офицер принял командование полицейским подразделением. Толга повернулся ко мне, но промолчал и пулей выскочил в дверь. Я не был так резв — кровь сочилась и заливала глаз, жутко болела голова. Едва вышел из двери, услышал выстрелы и звон железа — времени отмыкать клетки не осталось, замки просто отстреливали, и испуганные освобожденные невольницы бежали в микроавтобусы нацгвардии. Я спустился вниз, бросив быстрый взгляд в опустевшую каморку надзирателей, где впервые увидел свою любимую женщину, мою милую русскую дурёху, девчонку-бойца. Страшно представить, что она сейчас переживает, но пусть лучше оплакивает мою смерть, чем носит передачи и тратит свою жизнь на труса, каким я был все эти годы.

Я не планировал это, но так даже лучше.

* * *

Всё произошло неожиданно и быстро, казалось, я даже ни разу не вдохнула. Чьи-то сильные руки подхватили меня, и над ухом прогремел знакомый голос:

— В автобус её! — командовал Волкан, буквально впихивая в крепкие руки человека форме и с закрытым маской лицом.

Меня буквально вынесли, прижимая к себе за талию и даже чуть отрывая от пола, за считаные секунды. Не помню, как спустилась по лестнице — кричавшие в клетках девушки, метавшаяся от одной к другой, открывая, с вязкой ключей светловолосая стройная женщина, арестованные бандиты, десятка два полицейских… На секунды адская какофония затмила боль потери, но стоило оказаться в автобусе с тонированными стеклами — и вдох дался с таким трудом и резью в сердце, что я согнулась пополам и разрыдалась. Никому не было до меня дела: ни водителю, казалось, готовому сорвать с места машину, ни быстро заполнившим сиденья взбудораженным, теперь уже не невольницам, ни бойцам национальной полиции, уже на ходу вскакивавшим на подножки и ловившим за руки друзей, затягивая их в салон. Им не было дела до меня, а мне до них. Я даже не думала о том, почему так рвут с места, сверкая покрышками, пока…

…не загремели один за другим взрывы, обрушивая заброшенную фабрику грудой бетонных перекрытий, кирпичных стен и железа, похоронивших под собой оставшихся внутри…

Глава 17

Россия, Москва. 2 дня спустя

Международный спецрейс приземлился в Шереметьево. Я ступила на родную землю, к которой так стремилась. Столько пережила в ожидании этого мгновения, а теперь…

— …слышите, девушка? — потрясла за плечо бортпроводница, участливо заглядывая в мои заплаканные глаза. — Вы только остались, идёмте…

На несколько секунд насильно выдернутая из своего горя, снова с головой окунулась в него, бездумно спускаясь по трапу. Лишь одно влекло меня сюда — отец и Юлька. А больше мне здесь делать было нечего. Без него. Без Энвера. Без моего любимого султана.

Не хотелось ничего, я не восторгалась видом на Москву с высоты птичьего полёта, не искала взглядом подмосковный поселок, где стоит дом отца — вообще не смотрела в иллюминатор, хотя села к нему сразу, просто, чтобы забиться в угол и поплакать.

В автобус вошла последняя, кто-то зашипел на меня «Как будто ее никто не ждет, одну тут ждем!», но мне было все равно. Я понимала этих девушек, бывших невольниц, и их нетерпение после допросов и опознаний в Европоле поскорее оказаться дома. Я же не могла туда появиться в таком скорбящем виде — не могла бы вынести расспросов, хотя и папа, и сестра обладали тактичностью. Но хватало одной мысли о том, что они молча будут ждать моей исповеди, чтобы появилось желание снять номер в гостинице. Мне было очень жаль, что не позволили переболеть эту боль в Турции, оставить ее там, а не везти за собой, протягивая ниточку между мной и этой страной. Теперь казалось, что она никогда не оборвется, будет тянуть туда, возвращать снова и снова в самые несчастные и самые счастливые дни моей жизни.

То самое «И» так и не обрело четкости, потому что не было желания обустраивать свою жизнь с кем-то еще, не волновали неизбежные поиски работы — упаси боже от турагентств! — не так уж и сильно ощущалась связь с семьей. Да, отец и Юля — моя семья, и надо бы держаться родных, но моя непонятно почему вспыхнувшая любовь к преступнику, пусть и невольному, после всего, что я пережила и по его милости тоже — это они вряд ли поймут, потому что я и сама не понимала — как могло такое случиться со мной? И я уже тихо радовалась, что нет больше у меня подруги, и некому будет рассказывать о том, что два с половиной месяца в чужой стране сделали меня совершенно другим человеком, перевернули всю мою жизнь и отношение к ней и к людям. И самое главное — к себе.

Теперь мне было плевать, кто, что, где, зачем и как. Все в моей жизни — лишь эпизоды. И только Энвер был самой моей жизнью.

— Валя! — услышала я смутно знакомый голос, но не могла вспомнить, кому он принадлежит.

Остановилась на секунду, но подумала, что зовут не меня — мало ли Валентин в огромном аэропорту! Но едва сделала два шага, снова услышала этот голос уже совсем за спиной, а в следующую минуту на плечо кто-то положил руку. Я дёрнулась, как от удара, скидывая теплую чужую ладонь, и повернулась с возмущением… которое застряло во рту комом ваты, когда увидела Эда.

— Здравствуй… Я не узнал тебя сразу…

Он бросил мимолетный взгляд на мои крашенные короткие волосы со светлыми корнями, вьющиеся из-за нежелания вытягивать их — зачем? Кемрана увели, закованного в наручники и с черным мешком на голове — как объяснил Серхат, так уводят главарей, чтобы не подавали возможные условные знаки и не имели возможности оценить обстановку для побега.

— Здравствуй, — улыбка вышла кривой на один бок, но мне было плевать.

— А… багаж? — растерялся парень.

— Всё со мной, — ответила равнодушно и застыла, не зная, о чем еще говорить, и не желая никаких бесед.

Но Эд был рад меня видеть, улыбался искренне.

— Пойдём?

Я осмотрелась, вдруг подумав, что, наверное, и мои родные должны быть здесь. Хотя девушек тоже не встречали. Спецборт вылетел первым свободным коридором на много часов раньше рейсов пассажирских авиакомпаний. Я должна была прилететь лишь поздно вечером, а прилетела, едва налился августовский рассвет. А я в последнем разговоре с отцом сообщила ему время прилета. Откуда мог знать о прибытии сцецборта Эд?

Я пожала плечами на этот возникший вопрос — не все ли равно? Мне это неинтересно. Я задала другой вопрос:

— Куда?

— Прости за самодеятельность, но я — наглая рыжая морда… — Взглянула на парня и чуть улыбнулась — на его лице редкие веснушки и темные каштановые волосы действительно отливали благородной густой темной рыжиной. — …не сообщил твоему отцу о рейсе, хотел пригласить тебя в ресторан…

Все-таки спросила:

— А ты откуда знал?

— Так мне Горыныч сказал. Это же он тебя вытащил… — Я остановилась и уставилась на Эда. От моего вопрошающе-непонимающего взгляда он растерялся и развел руками: — Вернее, его ребята, конечно, сам он и не полетел бы… — Замолчал и пробормотал: — У меня такое глупое чувство, что меня где-то надули…

— Нет-нет, продолжай. Ху из Горыныч? — решила не разубеждать парня, уже понимая, что произошло — мгновенно в памяти всплыл мой первый звонок отцу…


— Пап… — я так и не придумала, что сказать, и волновалась так, будто сотворила что-то страшное, а не это самое страшное сотворили со мной. — Я… прости, что не звонила… — так и не смогла крикнуть «Спаси меня!», потому что уже спасал Энвер, уже почти спас Волкан.

— Валюша, солнышко моё! Очень рад тебя услышать! — голос отца поразил незамутненной радостью. — Эдуард передал, что местная связь очень дорогая, а ты потеряла телефон. Как дела у тебя?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Все хорошо… — еле слышно прошептала, не понимая, зачем Эд сделал это…


Я звонила отцу еще раза три, но так и не смогла рассказать о том, что со мной сделали. А глядя на этого совершенно незнакомого человека, вдруг осознала, что он проникся моей бедой, но уберег от знания о ней моих родных. Слезы невольно навернулись на глаза, когда следом пришло понимание, что и неведомый Горыныч тоже был призван им вызволить меня из беды, и за мной даже послали каких-то «его ребят», которых я не видела. Потому что я не видела больше ничего, кроме встревоженных лиц дознавателей Европола.

— Вот я бы и хотел пригласить тебя в ресторан, чтобы познакомить вас… да и поговорить с тобой хотел…

— А есть о чём? — сама себя не узнавала — колола взглядом, щипала словами.

И все потому, что было глубоко плевать на все. Потому что это была уже не я.

— О тебе… — он вдохнул, замер, напрягши шею и шумно выдохнул. — Я, конечно, мерзавец… — Я вздрогнула так, он Эд выставил обе ладони в защитном жесте. — Нет-нет-нет, если ты не захочешь, мы не будем говорить о…

— О том, как меня трахали? Продолжай, меня это больше не… — пугает… Я хотела сказать — «меня это больше не пугает», и испугалась этих слов. — Со мной больше этого не случится, уж я постараюсь. А вот другим было бы полезно знать, к чему приводят мечты, — жестко добавила и чеканным шагом пошла на выход из аэропорта.

Нас — невольниц — должен был ждать выделенный специально, чтобы развезти по домам, автобус, но я, похоже, задержалась за разговорами с Эдом, и на этот раз меня никто не ждал. Это обозначило дальнейшие планы, тем более что домой я еще не готова вернуться.

Ирония жизни.

— Я набросал тут… почитаешь? — Эд протянул мне распечатанные листы, убранные в папку, подписанную «Чартер в преисподнюю».

— Что это?

— Моя новая книга.

— Так ты действительно писатель?

Эд состроил смешную рожицу и снова развел руки. Его глаза блестели, я чувствовала, что нравлюсь ему, но это не задевало.

— Грешен, — приложил руку к груди, — каюсь, — склонился в неглубоком поклоне.

Я усмехнулась — мечты сбываются. Снова. И снова странным образом. Никогда бы не подумала, что столь знойную и пикантную эротику пишет мужчина. А ведь когда-то я тайком мечтала познакомиться с Эрикой Вербицкой и стать с ней подругами, чтобы как-нибудь узнать у нее тайны чувственной страсти. И вот пожалуйста — мы с Эдо-Эрикой, похоже, подружимся. Только все нюансы эротики — и даже порно — я познала совершенно другим образом.

— Этот грех я могу тебе отпустить сама, — сухо бросила, окинула взглядом стоянку и вернула взгляд парню: — На такси?

— Я за рулём, — улыбнулся Эд и нажал кнопку на брелке.

Рядом моргнул фарами огромный цвета мокрого асфальта внедорожник, рождая ощущение дежавю — такого же благородного цвета джип был и у моего султана. Сердце тоскливо сжалось, а на глаза снова навернулись слезы.

— Тогда до ресторана избавь меня от необходимости говорить. Я хочу побыть одна, — потребовала, открывая заднюю дверцу машины, не дожидаясь помощи спутника.

* * *

Это оказался совершенно обычный, хотя и по-домашнему уютный ресторан: столики с белыми скатертями и бордовыми салфетками, икебана и специи на столе, два удобных кресла с подлокотниками, цветы и деревца повсюду, тихая музыка, приглушенный свет и услужливый персонал. Кухня показалась обычной. Или я привыкла у другой еде, к той, что готовила Дамла, щедро приправляя необычными для русской кухни специями и травами? Но стейк из семги с лимоном и салат со свежими огурцами меня вполне устроил. Как и бутылка сухого белого, которую я опустошала одна. Эд думал, я праздную возращение домой, а я только кивала, не разрушая его иллюзию исключительно от того, что мне было все равно, и поминала своего любимого.

Энвер ни на миг не выходил из головы. Я искала его взглядом, ждала, что вот-вот увижу его, но обрывала эти подсознательные поиски, опуская себя с небес еще одной мечты — увидеть его живого и невредимого — в мой личный ад, полный боли и крови.

Эд не лез в душу, по крайней мере, пока, хотя я поняла уже, что его интересует моя история от и до. И я готова была ее рассказать, но не сейчас — еще свежи раны в душе, еще нервоточило сердце, еще все тело сжималось внутри себя в ком от безысходности. Когда поела, стало клонить в сон, но звонок телефона Эдуарда спугнул напавшее расслабление.

— Да, Яков Петрович… На месте, ждем… — убрал айфон в карман джинсов и просветил: — Неожиданно заинтересовался тобой, — поджал губы, нахмурившись — явно ему этот интерес незнакомца ко мне не нравился до зубовного скрежета. — Надеюсь, ты не против?

— Отчего же? Надо же поблагодарить спасителя, — пожала я плечами равнодушно.

А когда через пару минут Эдуард упер взгляд в движущуюся за моей спиной мишень, поняла, что этот загадочный человек приближается к нашему столику. Обернулась.

Еще недавно, увидев братка из девяностых — а это просто из всех швов элегантного костюма и из каждой клеточки холеной внешности подошедшего торчало и вопило — я бы растерялась и наверное испугалась. Но не теперь.

Волосы — пепел, фигура — а-ля Аполлон, рост — исполинский, деловой костюм цвета яшмы, во взгляде — иллюзия добропорядочности, в походке — ленивая спесь.

Он пожал Эду руку, поцеловал протянутую мою, заякорившись на моих глазах, отодвинул стул на добрый метр и сел, откинувшись на удобную спинку. Только что ногу не закинул на колено, продемонстрировав подошву. А этот жест так и напрашивался.

— Валентина, Яков Петрович, — представил дежурно Эдуард. — Кофе, коньяк? — спросил мужчину, внимательно меня рассматривавшего.

Мне не было от его взгляда не по себе, я рассматривала его точно так же откровенно, с тусклым интересом.

— Нет, благодарю, — отказался бандит — сомнений в этом не оставалось.

Закон притяжения подобного.

Я никогда не считала себя плохой девочкой. Заменила Юльке мать, была послушной дочерью, успешно окончила университет, занималась йогой, следила за собой, много читала, да и жила «по понятиям», принятым в обществе. Мой бывший жених Павел выбирался мной по тем же понятиям: я ставила галочки напротив его недостатков, с которыми могла бы мириться, и плюсики напротив тех качеств его личности, которые однозначно одобряются окружающими.

Но почему-то неизменно притягивала к себе плохих мальчиков с разной степенью тяжести их нехорошести. Сильные чувства испытала впервые к Энверу. Они накатили неожиданно, как шторм в море, завертели утлое судёнышко моей положительности, перевернули и поглотили меня с головой — не вздохнуть, не выплыть. Да и не хотелось. Я, вдруг перемолотая в кровавое колкое крошево, стала собой. Потеряла страх и осторожность, обрела уверенность в себе и какое-то злорадное ощущение безнаказанности, будто все то, что случилось со мной, давало право если не на все, то на очень многое.

И из этих двоих, будь мое сердце свободно, я бы, скорее, выбрала Якова Петровича — мужчину, который опасность выдыхал, будто его легкие — фабрика по переработке хорошего в то, чего стоит это лицемерное общество. А Эд… однозначно положительный герой: грудью на танки, бисером перед женщинами, героем на коне, когда со шпагой наголо во имя любви, чести и достоинства. И интересным его делало лишь это не вязавшееся с его образом знакомство с Горынычем.

Наше взаимное сканирование закончилось, мужчина скрыл усмешку в уголках губ, а я вообще осталась равнодушна к его волчьей натуре.

— Буду обязан, если расскажете всю историю от и сих пор.

— Чем обязаны? — закрепила долг за ним. Еще не знала зачем, но чувствовала, что внутри меня что-то зреет, и когда вырвется — такие должники пригодятся.

— Чем смогу.

Я кивнула — подходит. Может он однозначно многое.

— Вам с какого момента начинать? С тех пор, как покупала платья в дорогу, или уже как заперли в клетку? — зло спросила — злилась не на него, это начинало говорить то самое — недозревшее.

— С платьев, — серьезно ответил собеседник и поднял ладонь, явно давая знак официанту. Когда перед ним безмолвно встал запотевший от кубиков льда низкий стакан с виски и пепельница, добавил обманчиво простодушно: — Кто вам выписал билет в один конец?

Это был тот самый вопрос, который упал динамитом в жерло готового взорваться вулкана…

* * *

— Дело ясное, что дело темное… — протянул задумчиво Яков Петрович и снова задымил сигариллой[1] с орехово-кофейным ароматом. — Слишком мало нужной мне информации… — добавил и встал. — «Энгнима» на Осенней, говоришь… ну-у… наведаюсь…

Он развернулся и сделал первый широкий шаг к выходу, когда я взвилась из-за стола и крикнула:

— Я с вами!

Мгновенна забыла об Эде и распечатке его книги, обо всем на свете забыла, потому что в груди клокотала ярость и пульсировала боль, и если кого-то я и могла призвать к ответу за то, что чувствовала, если на кого-то и могла выплеснуть все это, чтобы вернуться домой не комком оборванных нервов, то это турагентство, устроившее мне чартер в преисподнюю.

— На моей машине, — услышала твердый голос за спиной.

Я чуть ли не вцеплялась в Якова Петровича, непонятно почему испугавшись, что этот опасный джентльмен наведается так, что мне не останется даже дохликов, чтобы высказать все, что я думала о них при их жизни.

Эд подошел и взял меня под локоть, решительно уводя к своему внедорожнику. Уже когда сел за руль и выехал на дорогу, сказал:

— Валя, не нужно тесно контактировать с Гориным. Это не менее опасный человек, чем Кемран… — Голос парня звучал мягко и расстроенно, но я прекрасно понимала его настроение — видела, как он шевелил губами, повторяя мои слова про себя, как менялось его лицо, и взгляд, и поза, когда он слушал новые ужасающие подробности о невольницах. Он сопереживал глубоко и искренне, и этот тон желавшего уберечь от новых напастей недавнюю рабыню тронул меня. Я уже и разуверилась в таких простых чувствах, отказала в них людям. — Я уже пожалел, что попросил его о помощи, но не было никого, кто бы мог помочь. Я ведь сунулся с твоим рассказом в консульство в Трабзоне, но когда меня твердо послали в полицию Ризе, и я понял, что помощи не будет. Другого варианта, кроме Горыныча, у меня не было. И отцу твоему я не мог сказать ничего, он бы в тех же людей в посольстве и уткнулся. Наверняка прилетел бы за тобой. Сам виноват… прости… но я… — он сжал мою ладонь, — рад, что ты здесь живая и… В общем, не думаю, что нужно ехать в эту турфирму…

Он посмотрел вопросительно, даже перестроился в правый ряд и стал притормаживать, надеясь на мое благоразумие, не иначе.

* * *

Но там, где было благоразумие, поселилось безумие. Это я продемонстрировала неожиданно даже для самой себя, когда мы все-таки приехали в «Энгниму».

Меня затрясло еще на подъезде к зданию турфирмы, входила в офис я уже стихийным бедствием. Здесь снова шел отбор — девушки сидели с полными надежды глазами, все как одна модельной внешности, с пакетом документов наготове и заполненными подробными анкетами о себе неповторимых. А за стеклянной перегородкой я ожидаемо увидела ту, что вещала «…возьмите с собой пакет документов. В случае успешной беседы с руководителем оформляем сразу. Не забудьте прививочный сертификат и загранпаспорт. До конца его действия должно быть не меньше четырёх месяцев…», но главные слова били в виски колоколами: «Образ русской девушки в странах Ближнего Востока — русокосая красавица. Турецкий партнёр настаивает на этом типаже».

Наверное, кругами расплывшаяся перед моими глазами, наложившаяся на лицо менеджера со сладким голосом менеджера по загранперсоналу мишень жгла ей кожу, потому что когда я рывком, оттолкнув настойчиво пытавшегося удержать от необдуманных поступков меня Эда, открыла и грохнула о стену стеклянную же дверь, женщина подскочила и уронила стул. А я распростерла объятия и надвигалась на нее неумолимой стеной с лучезарной и яростной улыбкой, такой, что от ее широты рвались уголки рта и болели скулы:

— А иди-ка сюда, рыба моя, отблагодарю тебя от души за то, как ловко ты в рабство меня и других девчонок продала!.. — женщина закричала «Охрана!», но это не помешало мне перевернуть ее стол и швырнуть стул о стену. — Иди сюда, тварь! Я тебя сейчас…

Помню, как бросилась в завизжавшей женщине, и меня затопило невменяемой истерикой. Помню, как кто-то хватал за руки, заворачивал их, как пинала все, что видела сквозь сплошной поток жгучих, как перец, слез. Как рвалась к этой даме, не представляя, как буду жить дальше, если не убью ее. И я бы убила, но постоянно кто-то или что-то мешало: то вода, плеснувшая вдруг в лицо, то стеклянная стена, которая со звоном разлетелась от брошенного в нее стула, то настойчивые руки хватавших меня мужчин, которым я вышвыривала в лицо папки с документами из шкафа, а потом просто свернула его между собой и двумя амбалами…

Потом был голос Эда и стакан водки, которой я поперхнулась, потом еще чьи-то голоса и хлопки дверец машины, размеренное покачивание и мучительное состояние между кошмарным забытьем и не менее ужасной явью. Меня рвало, слезы лились, в груди пекло от неудовлетворенной жажды убивать всех тварей, что сделали со мной такое, со всеми, из-за кого погиб мой божественный мерзавец, мой любимый султан. Лежала и шептала его имя, снова и снова вспоминая, как упал, и струйку крови из-под его ткнувшегося в бетон лба…

Села на заднем сиденье, еще не понимая, что не так в этой картине. Но опоенное крепким алкоголем и вымотанное вспышкой психической энергии сознание соскальзывало в темноту.

— Домой… — просипела, будто ошкуренным наждачной бумагой, горлом — саднило от водки и рвоты.

— В таком виде только родных пугать… — возразил мягко Эдуард, на миг обернувшись.

— Ты еще будешь меня неволить? Много вас таких, я посмотрю!

— Все-все, Валя, едем домой, — не сопротивлялся парень.

Я подождала, пока он выедет на МКАД, едва не соскальзывая в бессознанку, и сдалась, когда увидела указатель с километрами до моего поселка…

* * *

— Что… что с ней случилось? Дочка… Валенька… — слышала, как сквозь вату, встревоженный голос отца.

— Я не знаю, имею ли право… покажите, куда ее положить… я думаю, нам надо поговорить… — знакомый приятный голос — вроде Эда, но какой-то словно стиснутый, тяжёлый и рваный.

— В ее комнату… Сюда… Юля! — суетился отец, и я узнала его натруженную сухую ладонь на щеке. — Господи, она пила?

— Это я влил в нее водку… пойдемте, я все расскажу… — уводил отца Эд. — Только умыть бы ее…

И так хотелось его успокоить, но не слушались ни неподъемные веки, ни будто опухший язык. Тяжело ворочая его, я прошептала:

— Папа… папочка… все хорошо… я всех убью… за Энвера…

А когда лба коснулись всегда прохладные ладошки Юльки, с трудом улыбнулась и вздохнула — я дома.


--------------------

[1] Сигариллы — курительные трубочки, свёрнутые из табачного листа и начинённые резаным табаком, выглядящие как тонкие сигары. Тление сигарилл температурно ниже, чем у сигар, что позволяет добавлять в их состав ароматизаторы: ваниль, вишня, какао, кофе, яблоко и др.

Глава 18

Проснулась от пения соловья. Лежала неподвижно, наверное, как уложил меня вчера Эд. Не снилось ничего, видимо, подсознание давало психике отдохнуть от всех потрясений. Я искала в себе проблески радости и не находила. Не такое фееричное возвращение домой я представляла. Хотела ведь скрыть все от отца и Юльки, а теперь…

Смутно вспоминалось, как Эд хотел поговорить с отцом. И от осознания — о чем, буквально подбросило меня на кровати. Как отец?! Голова кружилась, тело норовило выползти из-под влияния моей воли, но встала и бросилась в ванную. Собственное отражение в зеркале напротив двери напугало: черные круги вокруг опухших до китайского разреза глаз — аллергия на крепкий алкоголь дала знать; волосы как разрушенная бобровая хатка, у лица слипшиеся от тошнотворной массы пряди; кожа сухая и тусклая.

— Господи… — бросилась к раковине, потом спохватилась и лихорадочно засуетилась, снимая платье и белье, чтобы наскоро принять душ — сильно волновалась за отца, ведь если я правильно поняла, и Эд рассказал все, что знал…

Через три минуты, остервенело раздирая мокрые волосы расческой, я надела первое, что нашла в шкафу, и быстро спустилась в столовую.

Папу я увидела там, где и ожидала. И что он так и не лег — было очень видно по нему. Он встал с кресла, увидев меня, раскрыл объятия и сделал шаг навстречу. Молча подошла и обняла, прижавшись к нему, как маленькая девочка. И слезы хлынули из глаз сами по себе. И у него тоже.

— Папочка…

— Прости меня, дочка, не уберег тебя… — он зарыдал, всхлипывая и разрывая мне сердце. Тяжело опустился назад в кресло. — Прости, милая…

— Ты не виноват, пап. Никто не виноват… кроме этих… — сжала плотно губы, чтобы не обозначить точными словами всех мразей во главе с Кемраном. — Эд все рассказал?

Отец не мог ответить, лишь кивнул и потянулся к столу, на котором стояли аптечные бутыльки. Я налила полную чайную ложку пустырника и дала отцу, от задержал настойку во рту, пока наливала столько же валерианы, и выпил смесь одним глотком — убойная доза, но действенная, правда, от вызова скорой помощи не освобождающая.

— Все рассказал, дочка… так рассказал, что я бы этим гадам… — он сжал кулак, но тут же прижал его к груди и снова заплакал, да так тяжело, что я не знала, что делать.

Своя боль будто растворилась, я боялась за отца. Сама натворила дел, не нужно было ехать в это турбюро, чтоб его взорвало! Нашла телефон отца и набрала номер, но он не дал вызвать врача:

— Не надо, Валюша, я там раньше сдохну… — потянул меня за руку на колени и прижал к себе, как в детстве. — Ты, главное, забыть попробуй, дочка, не сразу, но легче станет…

— Пап, ты лучше о себе подумай. Все кончилось, я не хотела, чтобы ты знал… — В душе закипала ярость на Эда — не мог придумать что-нибудь?! Обязательно надо было язык распускать?! Хотелось убить его первым! — Я там встретила хорошего человека. Мерзавец он, конечно, но если бы не он… Хочешь, я расскажу о нем?

— Хочу, конечно, хочу, милая.

— Ну, слушай…

* * *

Юлька сбежала вниз по деревянным ступенькам, громко топая голыми пятками. Мы с отцом сидели за столом с кружками остывшего чая, к которому оба так и не притронулись. Я знала темперамент сестренки, поспешно встала, чтобы она не смела на своем пути стол, и едва устояла на ногах, когда этот почти тринадцатилетний подросток оказался в моих руках, душа за шею и крепко обвивая бедра ногами. А от ее радостного визга еще долго звенело в ушах.

— Ва-аля-я-а-а! — тискала меня в объятиях, снова заставляя почувствовать себя ее мамой, а не старшей сестрой. — Наконец-то ты приехала!

Я через ее плечо вопросительно посмотрела на отца, и он отрицательно покачал головой — Юлька ничего не знала. Я вздохнула с облегчением.

— Я больше не уеду… — успела только сказать, как этот неугомонный подросток уже таращился на меня широко распахнутыми глазищами и вопрошал:

— почему? Там плохо было? Тебе не понравилось?!

Я покачала головой, точно повторяя жест отца:

— Мне там без вас совсем плохо было, больше не поеду. Не хочу такую работу. Я лучше буду в школе здешней английский преподавать. — Кажется, в этот момент страшное пустое «И», наконец, обрело хоть какие-то перспективы.

Юлька радостно завизжала, снова заставляя нас с папой затыкать уши, запрыгала и понеслась, пританцовывая, наверх переодеваться.

— Валюша, в столе у тебя письмо из Турции. Наверное, от того, о ком ты рассказывала.

Улыбка сползла с моего лица. Зачем Энверу писать мне? Холодок прошелся по коже. Я поспешила в свою комнату, резко выдвинула ящик письменного стола и увидела сверху обычный конверт. Прочитала отправителя и рухнула почти мимо кресла, больно ударив бедро о подлокотник.

Трясущимися руками достала послание и распечатала, еще минуту собираясь со смелостью открыть его. Почему-то ждала неприятных строк.

Но в руки выпала банковская карта и сложенный вдвое лист…

«…этого мало, но сколько бы ни было — не искупит мою вину и не расскажет о величине моих чувств к тебе. Люблю тебя, моя предсказуемая русская девочка» — дочитала последние строки, хлюпая носом.

Но снова волю чувствам дать не получилось — папа постучался в комнату и принес мне вызов в кабинет следователя на Лубянку в Москве. Похоже, даже если я захочу забыть, мне еще долго не позволят сделать это…

* * *

Отвезти меня в город я попросила Эдуарда. Было плевать, что ему придется пилить на машине за мной больше ста двадцати километров от Москвы, потом назад, и повторить трюк, чтобы вернуть меня обратно. Гонять отца туда-сюда я категорически отказалась, хотя он настаивал. Во-первых, ему нужно самому выспаться, во-вторых, его душевные разрывы были свежи, а я с ролью невольницы уже обжилась и переживала не от этого, а потерю любимого мужчины и за папу, который старался делать вид, что сердце его уже не беспокоит. Садясь в машину Эда, попросила Юлю не оставлять его надолго даже спящего и позвонить, едва проснется — я все равно собиралась вызвать скорую помощь, потому что пары настоек и таблеток слишком мало, чтобы быть спокойной за него.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


А вот душевное равновесие Эдуарда меня не трогало вообще.

— Слушай, умник, тебя кто просил рассказывать все отцу? Ты же убить его мог! Кто тебе давал право лезть в мою жизнь, а?! Что ты вообще носишься со мной?

— В тот момент мне казалось это правильным решением. Прости, Валя, я виноват, — искренне переживал парень.

И это подкупало. Он охладил мой запал, не дав ему сдетонировать. Но я все равно насупилась и отвернулась в окно, не прощая самодеятельности малознакомому человеку. Эд тоже молчал пару десятков километров, потом спросил:

— Как он?

— Не знаю. Спит, но скорую все равно вызову. У него так-то не больное сердце, но слишком убийственные откровения ты ему живописал.

— Нет, Валя, ничего такого! Я рассказал ему едва ли десятую долю от того, что вчера услышал сам! — запротестовал парень. — Никаких подробностей. Я рассказал, что ты разнесла офис фирмы, через которую попала в неприятности в Турции. Да, про сексуальное рабство сказал, но ни о фабрике и клетках, ни о всех тех кошмарах ни слова! За кого ты меня принимаешь?! — возмутился Эд.

— Правда, что ли? Совсем ничего-ничего? — все же допытывалась я, уже понимая, каких ужасов папа за ночь, пока я спала, напридумывал себе сам. Хотя вряд ли ужаснее, чем была бы правда.

— Ну конечно правда! Неужели я настолько плохо выгляжу, чтобы можно было подумать так обо мне?

— Ты стрелки не переводи, — отрезала я, строго и твердо глядя на него. Он повернулся, посмотрел на меня внимательно, прыснул смехом и отвернулся. — Что смешного?

— Да к слову о выгляжу… — заулыбался, а потом рассмеялся. — Ты бы хоть предупредила, что на крепкий алкоголь у тебя такая живописная реакция.

— А, ну конечно! Прости, я забыла! Слишком увлеклась! — всплеснула руками, шлепнув себя по ляжкам.

— Да уж, увлеклась, так увлеклась! Шкафы и столы что перелётные птицы порхали, — он уже откровенно хохотал, и я тоже рассмеялась. — А стулья как воробьи перед глазами: чирик — только осколки сверкали, чирик — девчонки, которые там сидели, как горошины рассыпались. Рембо! А с виду — колибри!

Я смеялась до слез над тем, как он весело описывал то, что я там творила. Правда, мне было еще и стыдно.

— Наверное, на меня там накатали заявление… — прикусила губу — стало не до смеха.

— Горыныч решил все, не парься. Водку, кстати, он в тебя совсем не дурную влил. Не видел бы — подумал, что сивуха какая-то была.

— Я не пью выше двенадцати градусов алкоголь — не переношу крепкий спирт.

— Буду знать. — Я только фыркнула и вздохнула — мы уже сворачивали на Лубянку, а через несколько минут Эд нашел, куда припарковать внедорожник. — Я попишу пока, — достал парень планшет и откинул списку своего сиденья. — Все сроки горят… — услышала, когда захлопывала дверцу.

Перешла через улицу и на входе столкнулась — глазам не поверила! — с Ольгой. Я как-то забыла о своих подругах по несчастью, совсем вылетели из головы после признания Энвера, что обменял мою жизнь на ее и Светланы.

«Жизнь двух дороже жизни одного, тем более когда я знал, что позабочусь о тебе», — сказал он, когда моя обида немного схлынула. И он был прав. И сейчас, глядя на девушку, я немного чувствовала свою причастность к ее счастливому возвращению домой. Но что она делает здесь?

— О-о, Валя! Ты тоже вернулась?

— Как видишь. А Светлана… ничего о ней не знаешь?

— В реабилитационном центре для наркоманов, под Москвой. У меня телефон ее есть, но сейчас не дозвониться, только в воскресенье ее домой отпускают. Там очень строго.

— Дашь номер? — я достала Юлькин телефон — мой, купленный Энвером, так и остался в гостинице в Анкаре вместе с другими вещами.

Ольга продиктовала свой и Светин номера, мы договорились созвониться и встретиться, и я, взглянув на часы, поторопилась войти внутрь…

* * *

Меня задержали на два с половиной часа. Я устала снова рассказывать всю эту дикую историю от момента, как вошла впервые в «Энгниму», до того, как вышла из самолета в Шереметьево. Умолчала лишь о письме.

— Вы не знаете, что с ним? — спросила с надеждой, когда речь зашла о роли Энвера во всех моих бедах.

Я рассказывала мужчине в строгом костюме о моем султане, то и дело натыкаясь на старательно прятавшуюся в глазах едва уловимую лукавую улыбку. Поймала себя на мысли, что то и дело повторяю «он не хотел, но…», «у него не было выбора…», «его заставил Кемран…» и все такое. Я стремилась оправдать Энвера, хотя ему это уже было не нужно. Это нужно было мне — чтобы о нем думали как о смелом достойном человеке.

Фээсбэшник с Лубянки не ответил на мой вопрос, лишь засыпал своими, а под конец подписал вызов и попросил сообщить ему мой номер телефона, когда куплю сим-карту. А еще попросил не уезжать из города, пообещав, что пока всю сеть Месута не накроют, нам предстоит встретиться еще не раз. Он поставил меня в тупик этим требованием, на минуту снова почувствовала себя запертой в городе пленницей. Вспылила:

— Да с какого перепугу я должна сидеть в вашей сраной Москве? Я живу вообще-то за сто километров отсюда! Я только вернулась домой и…

— И уже наворотили дел на статью о разбойном нападении, — парировал гад в шикарном костюме и задал неожиданный вопрос: — Как вы познакомились с Гориным Яковом Петровичем?

— А это тут причем?! — снова села я, вылупившись на мужчину. — Он не имеет отношения к этой истории вообще никакого!

— Тогда как вы объясните вашу с ним связь в первый же день прилета в Москву из Турции? Валентина Владленовна, Горыныч — криминальный авторитет, очень опасный и скользкий человек, и вдруг такое к вам участие.

— Так вас не интересовала история моих злоключений в Ризе, вам нужно было узнать, как связаны мы с Гориным? — по глазам собеседника и по тому, как он откинулся на спинку офисного кресла и покрутил в пальцах ручку, я поняла, что попала в цель. — Вот уроды… — прошептала и затрясла головой, чтобы не выпустить наружу защипавшие глаза слезы. — Да вы… вы… чудовище! Вам бы по живому резать! Плевать вы хотели, что там со мной и другими делали! Вам было интересно послушать?!

— Нам интересно установить факты! — перекрыл мой возмущенный вопль хорошо поставленным спокойным голосом мужчина и отложил ручку. — Не уезжайте из города, иначе мне придется взять с вас подписку, — проникновенно посмотрел на меня мужчина. — И жду сегодня от вас звонка с вашего номера сотового. Постарайтесь не слишком задерживаться с покупкой сим-карты. — Он подписал мой вызов, взглянул на часы на запястье и поставил время, подтолкнул бумажный прямоугольник ко мне и встал: — Идемте, провожу вас до дежурного.

Садилась в машину Эда я уже вся в слезах, глотая сопли и ком в горле, чтобы совсем не расхлябаться, и повторяя только одно: «Уроды… вот уроды… ненавижу…»

— Что случилось, Валя? — спросил Эдуард, когда мы тронулись, и я немного взяла себя в руки.

— Им Горыныч нужен. Прости, но я рассказала, что ты нас познакомил.

— Правильно сделала. Это же правда. Не волнуйся.

— Что у тебя с ним за дела?

— Он мой фанат.

— Чего?! — вытаращила я глаза на Эда, потеряв челюсть. — Этот… — нарисовала в воздухе брутальную человеческую глыбу, которую собой представляет Горин, и продолжила: — …сверхчеловек читает женскую эротику?

Эд пожал плечами, мол, не вижу ничего особенного, и добил:

— Ну я же ее пишу. Почему ему ее не читать?

— А тебя-то как угораздило? Почему не детективы? Не боевики или фантастику?

— Так у меня сплошь фантастика и есть, — засмеялся парень. — Где ты видела в жизни такие истории о принцах и золушках? Мои книги — чтиво на вечер для мечтательных особ.

— То есть, кроме того, что он твой фанат, вас ничего не связывает? — уточнила я.

— Связывает, конечно. Но не я не пью кровь девственниц и не приношу в жертву младенцев, если ты об этом.

— А о чем я?

— У тебя наверняка есть какие-то дела в городе? — соскочил с темы парень.

— Есть. Мне нужен банкомат и салон сотовой связи.

* * *

Я чуть не упала, когда увидела сумму на счету, которая высветилась на экране банкомата. От страха хлопнула на монитор ладонь и оглянулась — дать по голове и отобрать карту за такие деньги — сам дьявол велел. А уж выбить из хрупкой девушки пин-код — делать нечего.

Совершенно ошалевшая, сняла тридцать тысяч рублей и, по-моему, так ни разу и не вдохнув, на негнущихся ногах прошла в салон сотовой связи. Сотовый, гарнитуру и сим-карту, купленную по временному паспорту, оплатила картой, ожидая, когда скажут, что она заблокирована. Но нет. Ноутбук тоже приобрела без проблем и лишь тогда поверила, что это не дикая фантазия, не видение и не сон, а реальность.

С такой суммой на счету можно не думать о работе не только мне, но и Юльке, а отцу продать хозяйство. Заманчивая перспектива из деревенской недофермерши стать мажоркой. Но заманчивая лишь на первый взгляд. От безделья можно превратиться в ту самую мечтательную особу, что читает романы Эда. Они хороши, и я их очень люблю, но лишь как изюминку к обычной жизни, а не как главный наполнитель.

Так и сидела ошалевшая от миллиона перспектив, которые подарил мне Энвер, но отметала одну за другой: кругосветное путешествие всей семьей, покупку острова в Атлантическом океане, государственный переворот, киллер для российских консулов в Ризе… Среди прочих затесалась и мысль о благотворительности, но фантазия крутилась только вокруг детдомов и фондов помощи больным людям. Все не то. Может быть, центр реабилитации наркозависимым вроде того, в котором сейчас лечится Светлана? Ведь это ближе к грехам Энвера. Еще ближе — помощь проституткам, но я не представляла, что это может быть… пока взгляд не наткнулся на нагло припаркованную на газоне иномарку с яркой наклейкой на стекле «СтопХам».

— Стой! — крикнула неожиданно даже для себя и испугалась, когда Эд ударил по тормозам и чуть и не спровоцировал аварию.

Но он быстро сориентировался, а я заметалась на сиденье, оглядываясь, пока парень искал, куда припарковаться, и не задавал вопросов. Когда он нашел местечко, я выскользнула из машины и понеслась назад, туда, где стояла иномарка. Добежала и уставилась на наклейку. Отодрала ее и бросилась назад к Эду. Он молча взял яркий символ движения против хамства на дорогах и выразительно посмотрел на меня.

— Эд… мне нужно встретиться с Гориным. Срочно. — Уставилась в его глаза, уже абсолютно ярко представляя, куда я потрачу все эти бешеные деньги Энвера.

* * *

— Все это, конечно, интересно, и ты права в том, что есть у меня некий интерес в этом деле, о котором тебе не нужно знать, — согласился Яков Петрович, когда я доходчиво, хоть и сбивчиво, изложила ему свою идею. — И я даже могу понять тебя, но, во-первых — это сиюминутный порыв, тебе кажется, что все это будет легко и просто. А во-вторых — ты можешь представить, во что выльется одна такая спасательная операция?

— У меня есть деньги… — пыталась я выстоять под напором тяжелого взгляда криминального авторитета.

Он улыбнулся снисходительно:

— Деньги… Тут нужны не деньги, Валя, а… — он поднял указательный палец и изрек: — ДЕНЬГИ! У тебя их быть не может, даже продай ты все фермерское хозяйство отца… — Я округлила глаза — откуда столько глубоких знаний о моей семье? — Да-да, я не лезу в пекло просто так, сначала препарирую того, с кем или ради кого работаю.

— И? — вопросила и спохватилась, что столь глубокомысленные вопросы можно задавать подружке о новом ухажере, сидя за рюмкой кофе, а не человеку, от чьей воли зависит успех моей задумки. — Я стоила того, чтобы меня спасать?

— Сама по себе — нет. Этого стоит Эдуард, — спустил меня с небес на землю Горыныч. — Нет, я не говорю, что ты не стоишь уважения или хорошего отношения, но я не Робин Гуд.

— А по-моему, именно это вы мне и говорите. Мне назначали цену, когда возили к клиентам. Когда меня продавали, оценила в две чужие жизни. И теперь вы оцениваете меня. Знаете, а вы правы — я сама себе назначу цену. Глупо было приходить к вам, просто мне показалось, что вы еще не завершили свои дела, о которых мне знать не надо. Но я справлюсь без вас. Простите, что потратила ваше время.

Я встала, чтобы уйти, но телохранитель Горина надавил мне на плечо — видимо, я вела себя слишком вызывающе, но мне было плевать. Во всей истории со мной жаль только отца и Юльку, а все остальное — жалкое приложение к жизни, которой я больше не дорожила. А потому смотрела на мужчину в светлом сером костюме с вызовом.

— Я позвоню тебе сам через какое-то время. Будь готова предоставить мне дорожные карты и ответить на мои вопросы.

Трудно было поверить, но… он согласился! Конечно, я знала, что будет миллион вопросов, и еще не знала на них ответы, и Горин понимал это, но давал мне шанс убедить его.

— Спасибо, — кивнула сухо, скрывая ликование в глубине души. Я буду ждать звонка. До связи.

На этот раз телохранитель не удерживал меня в кресле. Когда я уже взялась за ручку кабинета Горина, он спросил:

— И как бы ты назвала это?

Я взглянула на наклейку, снятую с машины, которую комкала в руке все это время. Помолчала секунду и ответила:

— СтопРаб. Стоп рабству.

* * *

Эд протирал лобовое стекло своего джипа, когда я вышла от Горина. Стояла на пороге офисного здания в центре Москвы, а казалось, что на пороге новой жизни. И ничего в ней не было от той — прежней, которой жила до того, как чартер в преисподнюю расчертил небо инверсионным следом на «до» и «теперь». И я уже не была той Валентиной. Та сломалась, растворилась и канула в небытие. Эта проросла на пепелище и кровище, и ей был не страшен сам чёрт.

Набрала номер фээсбешника с визитки, которую он дал, продиктовала свой телефон и сказала, что еду домой, потому что я не арестована и не преступница и не собираюсь сидеть в городе. Он не возражал, видимо, понимал, что перегибает палку. Но предложил мне встретиться с психологом и пройти курс реабилитации для жертв насилия.

Я только фыркнула и отбила вызов. Я точно знала, что имею право подумать в первую очередь о себе. Проект дома, который понравился Юльке, наверняка сохранился. А еще мне нужно получить права и купить машину — хоть просить Эда о помощи как-то получалось само собой, но я чувствовала, что мое «И» обрело конкретные очертания: я не мама для Юли, я не хорошая девочка, я не жертва.

Я — Чернова Валентина. У меня отныне новый имидж — черные волосы и зеленые глаза. И я точно знала, что буду делать и как хочу жить.

Глава 19

Прошло почти два года

Время, занятое активно действующим движением СтопРаб, летело молнией. Я ходила по острию лезвия, разрабатывала и проводила такие авантюрные и опасные операции по спасению невольниц из арабских стран, что сам Горыныч хватался за изрядно поседевшую голову. Теперь ее украшал не вулканический пепел, а почти сплошное серебро.

— Ох, ты доиграешься! — ругался он, но помогать не переставал.

Оказалось, что я очень упертый и не слишком законопослушный человек.

Эд выдержал траур по моей любви чуть больше года, а три месяца назад сделал мне предложение стать его женой. Недолго ждал после того, как мы оказались в одной кровати после возвращения из очередной мусульманской страны, откуда я вернула домой несколько русских заложниц. Иногда в этом помогали российские консулы, но тот случай был иным — время критически поджимало, все прошло на грани фола, и вернулась я в Москву поздней ночью перевозбужденная.

Эд забрал меня из съёмной под перевалочный пункт квартиры, и той ночью я впервые спустила пар не на встрече со Светой и Ольгой в клубе, а на его члене. Это была дикая ночь, продлившаяся чуть ли не двое суток. Я соскучилась по мужской ласке, тело трепетало в умелых руках Эда, он трахал меня, а я хотела его так, будто он лишь дразнил и не давался, а не насаживал меня на себя уже который раз с неутолимой жаждой.

Мы и после этого остались таким же друзьями. Но однажды он признался мне в своих чувствах и в том, что уже почти устал ждать, пока в наши замечательные отношения придет и эта приятная грань. Он никогда не стремился превзойти Энвера, не пытался сделать так, чтобы я его забыла. Он дал этой боли выболеть, а шраму затянуться. Эд ждал, когда я смогу увидеть в нем мужчину, и в награду получил меня — я согласилась выйти за него замуж. Этот шаг был настолько естественным, что я не колебалась ни минуты, и не сделай он его первым, я бы сама предложила ему жениться на мне. Кто еще мог бы стать моим супругом, как ни человек, который знал обо мне все, принимал такой, какой я стала, помогал в моем деле и оставался настоящим другом и мужчиной. Даже секс с ним сразу стал чем-то неотъемлемым, мы настолько не имели тайн друг от друга в жизни, что их не возникло и в спальне в двухуровневой огромной квартире в старом доме на Фрунзенской набережной. Эд питал любовь к всему, что касалось начала девятнадцатого века и обставил дом антикварной мебелью и почти неотличимым от нее новоделом. Эта кровать с балдахином напоминала ту, что была в моей комнате в замке Энвера. Когда я откровенно сказала об этом, Эд ответил просто:

— Значит, именно здесь мы и займемся любовью. Если ты будешь видеть во мне и представлять на моем месте Энвера — прекратим. Но кровать менять я не собираюсь. Либо ты сама изгоняешь призрака из нашей спальни, либо ничего у нас не получится.

У нас получилось. Когда Эд, уложив меня на спину, вторгался в мою плоть, я кричала его имя, потому что хорошо мне было именно с ним. С Эдом. Всегда. Везде. Во всем. С самой первой нашей встречи. Он очень легкий человек, хоть и во многом принципиальный.

Сегодня я ленилась. Лежала на кровати, листая новостные сайты, и не поднялась, даже когда хлопнула входная дверь, звякнули брошенные на консоль в прихожей ключи, хлопнула дверца винного холодильника в кабинете Эда, хлопок пробки и звук наливаемого в бокалы шампанского. Когда раздались шаги к спальне, я закрыла ноутбук и села на постели, не обращая внимания на распахнувшийся халат и оголившиеся грудь и бедра — я не носила дома белье.

— Иди ко мне, моя вольная птичка, — позвал любимым прозвищем мой будущий муж. — Это случилось. Самая тяжелая книга за всю мою писательскую карьеру. Послезавтра прямо на свадьбу доставят авторские экземпляры. Тебя ждет сюрприз.

Я прищурилась:

— Там не может быть для меня сюрпризов.

Черновик, который по возвращении из Турции сунул мне прочитать Эд, претерпел не одну нашу редакцию. Мы шлифовали книгу, пока она не стала захватывающей документальной повестью. Все нюансы наших отношений с Энвером были описаны со всей откровенность, как, впрочем, и все, что касалось Кемрана и Месута. Для меня до сих пор оставались на истории двух братьев и их матери темные пятна, и эти места в книге нам давались тяжелее всего. Мы строили догадки, спорили, выдвигали гипотезы, воссоздавали тайну личности Месута по крошечке, по словечку. Обкатали книгу на портале самиздата, и она стала бестселлером в электронном виде. Мне было интересно читать комментарии, где меня называли то дурой, то умницей, где верили, что Кемран поможет, а Энвер — неисправимый негодяй. Мне приписывали стокгольмский синдром. Я этому ничуть не удивлялась, но только махала на это рукой — меня не мучил Энвер, не издевался, не причинял физическую и моральную боль. Он был гайкой в механизме Кемрана, и сделал все, чтобы его разрушить ради хорошей девушки Вали.

Но я никогда в глубине своего «я» не была хорошей, сама могла замучить кого угодно и практиковала это, заключая в клетки тех, кто неволил девушек. Запирала без еды и воды, как это делали они, и оставляла вместо невольниц, которых увозила домой, в Россию. Я стала международной преступницей, я нарушала множество законов и поступала бесчеловечно, вершила самосуд с холодной головой. Не убивала, но не могла поручиться, что никто не высох от жажды, запертый в клетках.

— Вот увидишь, — заверил Эд и протянул мне бокал. — За тебя, моя жена.

— Еще не жена, — улыбнулась я и сделала глоток.

— Что может случиться после всего такое, чтобы ты ею не стала? — Я повела плечом. — Вот именно — ни-че-го. За СтопРаб и за тебя, моя жена.

Опустевшие бокалы дружно упали на толстый ковер, а мы синхронно уничтожили разделявший нас шаг. Мой халат слетел с плеч, обвив щиколотки, а спущенные джинсы Эда сковали его ноги. Я обвила шею будущего мужа и обхватила ногами его бедра, а он перешагнул штаны и опустил меня на постель.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— Хочу сзади…

Уложил меня на живот и дернул бедра на себя, поставив в бесстыдную позу. Первый рывок внутрь моего лона вызвал протяжный стон, а уже скоро мир крутился калейдоскопом, взрывался фейерверками, рассыпаясь на яркие осколки, и затапливал тело сокрушительным сладострастием.

— Люблю тебя… — шептал Эд, сжимая меня, наполненную его семенем до краев, — иногда не верю в свое счастье…

— Мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас, — искренне заверила я Эда. Хоть и не любила его так, как Энвера, но знала, что это обещание сдержу. — Ты собираешься устраивать мальчишник?

— Мы с ребятами просто посидим с коньячком тихо, мирно… А вы уже выбрали место, где предадитесь разврату? — поиграл бровями Эд. — Какой-нибудь стрип-клуб или пенная вечеринка?

— Не, Ольга завтра дебютирует в библейском шоу, так что мы со Светой будем смотреть любительский спектакль в небольшом клубе.

— Она будет змеем искусителем?

— Нет, всего лишь Евой.

— Голый спектакль?

— Типа того — в костюмах, имитирующих обнаженное тело.

— Если человек хочется оголиться перед публикой, он найдет возможности для этого, — Эд откинулся на спину.

Он не любил Ольгу за то, что спустя полгода она уже добровольно стала проституткой. Я тоже была поначалу шокирована этим, но потом узнала, что кое-кто из спасенных мной из неволи девушек начинал заниматься этим спустя некоторое время после возвращения. Горыныч таких прибирал в свои притоны — это частично компенсировало ему расходы на мои вылазки, а я долгое время чувствовала себя сутенершей. Но если девушкам так нравится — не мне их судить.

— Ты умеешь принимать людей с их недостатками, а ее никак не можешь, — заметила я.

— Но это не должно мешать вашей дружбе.

— И нашей с тобой, Эд, — я легко коснулась его губ.

— Дружить с тобой мне мешает только твоя нагота, — провел он ладонью по моей груди и огладил живот — мне казалось, он все ждет, когда в нем забьется махонькое сердечко.

— Кстати! Хочу показать тебе платье, которое надену завтра!

Я вскочила с кровати, отчего-то чувству неловкость от того, что не хочу ребенка. С такой жизнью какая из меня мать? Да и устала я быть ею для Юльки, и основой нашего брака станет дружба и его любовь, а я… как выскобленная, не влюбившаяся в него и не готовая связать себя пелёнками.

— Ну-ка, ну-ка, давай! — с загоревшимися глазами он, не стесняясь своей наготы, подбил под голову все четыре подушки и потребовал: — Еще шампанского и зрелищ!

* * *

— Слушай, ну просто невероятно, как тебе идет! — крутила меня Света, восхищенно разглядывая ультрамариновое с серебряным пояском платье чуть выше колена, с пышной юбкой, открытой спиной и лифом на не слишком жестком, но хорошо подчеркнувшим грудь корсете. — Не люблю черные колготки, но с твоими волосами просто отпадно смотрится. А туфли!..

— Эд сказал, что отобрал их у Золушки.

— Это точно!

На высоченном тонком каблуке полностью покрытые стразами Сваровски туфли дополняли пояс и собравшую волосы в высокую прическу заколку. Пожалуй, этот наряд был даже лучше платья невесты, в котором я завтра собиралась идти под венец. Я чувствовала себя центром Вселенной и была уверена, что это мой счастливый наряд. Сегодня моя жизнь круто изменится. Хотя что может измениться, если мы с Эдом фактически уже несколько месяцев живем как супруги?

Ни-че-го.

— Ну хватит меня кружить, уже подташнивает! — засмеялась я и грациозно села на низкий диванчик.

Окинула взглядом небольшое уютное помещение со сценой, и взгляд ненароком зацепился за вошедшего в зал черноволосого коротко стриженого мужчину. Его походка казалась смутно знакомой, он внимательно осматривал гостей шоу, пока его взгляд не остановился на мне. Мне стало немного неуютно, по коже прошли мурашки от пристального изучающего мое лицо внимания незнакомца. Он был очень мужественен: широкие плечи, узкие бедра, немного тяжеловесный подбородок с модно оформленной щетиной и чуть островатые скулы. Его взгляд поднимал во мне шторм, будоражил кровь и заставлял дрожать от непонятных мне эмоций, всколыхнувшихся где-то на глубине. Мне казалось, они давно слежались в твердый каучук, и добыть их оттуда не сможет даже глубоководная нефтяная качалка. Передернула плечами, прогоняя наваждение, и облегченно вздохнула, когда взгляд незнакомца соскользнул на Светлану. Легкая улыбка едва заметно мелькнула на губах мужчины, и он опустился в кресло у маленького столика. К нему тут же подошёл официант с бокалом шампанского и ассортиментом канапе. Я наблюдала за мужчиной, притихнув, растеряв настроение веселиться.

Слушала веселую болтовню подруги, то и дело кидая быстрый взгляд на этого мерзавца, ломавшего мою уверенность в правильности завтрашнего дня. Казалось, закованное в толстый лед море похороненных чувств вдруг взбунтовалось и разбивало гулкими ударами сердца и горячей кровью твердый панцирь бесчувственности. Шрам, уже смягчившийся и порозовевший, вдруг закровоточил и забеспокоил, раскрываясь и выпуская наружу, казало бы, давно отжившую свое боль.

Я не могла рассмотреть в полутьме черт незнакомого лица, не перекинулась с ним ни одним словом — да и вряд ли перекинусь, но он уже завладел моими мыслями и… телом. Пальцы не слушались, не лежали спокойно, немели и не могли держать бокал, теребили край выреза, царапая кожу на груди. Я вдруг почувствовала лишними ноги, стали раздражать колени, которые, как мне теперь казалось, из-за низкого дивана торчали излишне высоко. Стали неудобными «алмазные» туфельки, а резинка колготок передавила живот. Я не знала, как сесть, куда девать руки, ноги и как отвернуться от этого мужчины, сбившего мне дыхание и сорвавшего в галоп сердце одним только взглядом.

Когда началось представление, и в зале на минуту погас весь свет, знаменуя начало начал — животворящую тьму, я зажмурилась и затрясла головой, выгоняя из головы другой образ — моего божественного мерзавца, моего любимого султана. Его взгляд, глубже Черного моря, восстал в памяти так ярко, что я мелко задрожала ослабевшим, как всегда рядом с ним, предавшим меня телом. Я, казалось, чувствовала его энергетику кожей, его дыхание становится ближе.

Когда стало совсем невмоготу от яркости ожившего перед внутренним взором образа, два взгляда черных глаз наложились друг на друга. Невольно сжался живот, и тело забила крупная неуправляемая дрожь.

— Энвер-р-р… — громко прошептала я и уже дернулась к тому столику, но… за ним никого не оказалось.

А в следующую секунду шею опалило горячее терпкое дыхание, а уха коснулось нежное:

— Я здесь, моя предсказуемая…

* * *

— Какого чуда ты… — задохнулась я от поцелуя, оказавшись в его руках уже спустя несколько секунд.

Темнота на сцене растворялась первым заревом первородного света, знаменуя начало новой эры жизни. И это было так символично…

— С ума сходил без тебя… — шептал Энвер, покрывая мое лицо и шею поцелуями, а я не могла понять — снится мне это или все наяву. Ощупывала его лицо и не узнавала. — Шедевр пластической хирургии. Семь кругов ада и несколько сломанных и наращенных костей. Но это я, хорошая моя…

Этот оживший мерзавец в два шага, оторвав меня от пола и не прекращая целовать, оттащил меня в альков за нашим со Светой диванчиком. Я не знала, видела ли она Энвера и то, что между нами происходило, но ее не было слышно. Оказавшись за бархатными занавесями, мой султан, казалось, сошел с ума: я уже не могла различить границы наших тел, отделить бой своего сердца от его, наше дыхание смешивалось возбуждающим коктейлем, прикосновений казалось мало, но они клеймили меня снова, как когда-то: я — его невольница. И не хочу ничего другого.

— Я выхожу замуж… — нашла момент выдохнуть в его жаркие губы.

— Я согласен… — улыбнулся лукаво и заглушил жадным поцелуем мой слабый протест.

Собравшись с силами, оттолкнула его, разделив его и свою грудь двумя кулаками.

— Ты не можешь вот так взять и…

К черту! Он мне все объяснит потом! Нас опять нещадно штормило, накрывало цунами концентрированных эмоций, раздирало на молекулы и сцепляло в одно целое. Горячая кровь моего султана заставляла мою пульсировать и рваться вниз живота. Это просто безумие!

— Могу… — развернул меня к себе спиной Энвер.

Задрал платье и скользнул рукой в трусики, туда, где уже кипело и дрожало от предвкушения. Я зашипела, когда он пальцами размазал щедрую влагу по набухшим складкам и забил короткими ударами по твердому средоточию сладких ощущений. Целовал, чуть прикусывая шею, рвано и тяжело дышал, крепко обхватив сильной хваткой под грудью, и продолжал доводить меня до взрыва, подчиняя своей воле и устанавливая на меня свое право. А я билась в желанном плену птицей, выгибаясь и двигаясь навстречу его руке, то поднималась на цыпочки, то елозила попой по его паху, чувствуя словно окаменевший член, хватала воздух и дрожала от перевозбуждения, пока предательское тело, вспомнив хозяина, не затрепетало от нараставшей лавины сокрушительного оргазма.

Когда лоно сжалось вокруг его пальцев, Энвер выпил мой протяжный стон поцелуем, слизал с губ его слабые отголоски и нехотя отпустил мою плоть, все еще держа меня в объятиях.

— Ты не забыла, моя девочка…

— Не забыла, — прошептала, прикрывая глаза и откидывая голову ему на плечо. — Это фееричное возвращение. Ты превзошел даже меня, — слабо улыбнулась.

— Расскажешь?

— Не сомневайся.

— Поехали отсюда, — развернул к себе лицом и снова заключил в кольцо объятий. — Нам много нужно сказать друг другу.

— Это точно. Ты ведь не услышал — я выхожу замуж.

— Это вряд ли, — усмехнулся Энвер.

— Он замечательный человек… — возразила я.

— Иначе и быть не могло, Валя. Но ты насквозь моя. Если это не так — я исчезну, но мне надо кое-что тебе рассказать…

Я приложила палец к его губам:

— Я предупрежу Свету, что ухожу.

— Поймаю такси, — кивнул Энвер, и через мгновение я почувствовала холод — он отпустил меня и исчез из алькова, будто его и не было, а я мгновенно замерзла без него, хотя в зале было даже душно, а уж в этом маленьком закутке — тем более.

Оправила платье, распустила и снова заколола волосы, исправив растрепанную прическу, и вернулась к подруге.

— Свет, я ухожу… — начала я, но когда подруга повернулась, увидела, что ее глаза уже совсем пьяные — не в силах излечиться от героиновой зависимости, она замещала наркотики крепким алкоголем.

На столике перед ней стояла бутылка коньяка и блюдо с парой оставшихся канапе. Шпажки от уже уничтоженных валялись по всему столику.

— Ммм? — сфокусировала на мне взгляд подруга. — Ты что-то сказала?

— Нет, ничего. Вставай, поехали домой. — Оставить ее здесь я просто не могла, хотя было совсем не до нее.

Но почему-то ощущение, что мне лишь приснилось то, что было минуту назад, не оставляло. Казалось, Энвер — плод моего воспаленного накануне свадьбы воображения.

Но он реально был здесь, я не сошла с ума. Стоял на улице у машины с шашечками и ждал меня. И почему-то ни капли не удивился, когда я вывела, поддерживая изо всех сил, подругу.

— Я не…

— Не объясняй, я вижу, — оборвал оправдания Энвер и помог усадить девушку на заднее сиденье. Я села рядом и назвала адрес подруги. Светлана уснула, положив голову мне на плечо, уже через минуту. — Предсказуемая… — услышала нежное и увидела улыбку любимого мужчины.

Осознание, что это он, приходило медленно, но неумолимо. Меня трясло, как пропойцу после запоя. Мысли спутались, как линии в детском задании, да я и не могла ни о чем думать — только смотреть на новый профиль, привыкать к тому, что Энвер здесь. Он вернулся. Лихорадило от неправильности случившегося: разве так встречаются люди после того, что было с нами? Разве занимаются сексом за шторкой в театре? Разве разговаривают, будто виделись только вчера и ничего не разрушило жизни обоих? Разве говорят эти слова?

Но самое главное — разве я не должна чувствовать себя виноватой перед Эдом?

Но я не чувствовала.

Ни-че-го.

* * *

Энвер на руках поднял Свету до квартиры, а когда ее мать открыла дверь, унес ее в комнату и положил на диван. Я объяснилась с ее матерью, и мы с призраком прошлого вернулись на улицу.

— Мы поедем ко мне, — заявила тоном, не терпящим возражений. — И объясни, как ты меня нашел?

— Мы поедем к тебе, и ты все узнаешь, — улыбнулся Энвер.

И только сейчас я поняла, почему все не так — мы изменились. Он не смотрел на меня с постоянно проскальзывающим во взгляде сожалением и виной, он пришел за тем, что принадлежит ему, и ни годы, ни расстояние, ни обстоятельства не могли ему помешать. Но и я больше не была той невольницей, пусть строптивой и отчаянной, но слабой, испуганной и себе никогда не принадлежавшей. Нас по-прежнему колбасило от близости друг друга, но эта химия не отражалась на всем остальном. Этот диссонанс между тем образом, что хранила и романтизировала память, и тем, кто стоял передо мной теперь, вибрировал, как натянутая струна. Увы, но даже Эд, описывавший в своих романах реалистичные истории, не мог бы предугадать такого. Даже внешность Энвера требовала привыкания, от того любимого мерзавца остались лишь глаза и голос. Даже походка его стала тверже и уверенней, он будто, наконец, обрел почву под ногами, а не ходил по шаткой досточке, как бычок из детского стишка… Хотя разве в этом есть причина сомневаться? Он, как и я, освободился и уже освоился с этим. Он теперь — настоящий потомок древнего рода, и его достоинство и сила теперь сочились отовсюду: от улыбки и ухмылки, из его напористости завоевателя и повелителя, от его расправленных плеч и поднятого подбородка, от каждого его движения и слова, от блеска в его невероятно глубоких глазах…

— Я не знаю тебя таким, Энвер…

— И ты больше не напуганная безысходностью девочка, — вернул мне сомнительный комплимент, — теперь ты подчиняешь себе обстоятельства и людей.

— Боишься быть подчиненным? — усмехнулась я.

— Боюсь, что разлюбила, — серьезно посмотрел на меня. — Я пойму это, хотя тело говорит обратное…

— Это всего лишь тело. Оно всегда отзывалось на тебя неадекватно, — возразила, сама не понимая, что несу.

— Наша общая беда, — согласился Энвер и задал вопрос, на который я не знала ответа: — Ты выйдешь завтра замуж?

Я промолчала.

Я не выйду завтра замуж, потому что теперь отчетливо понимаю — не смогу. Пусть Эд ненавидит меня, но хотя бы не будет каждый день смотреть в мои глаза, понимая, что призрак моего прошлого жив и владеет моими мыслями, желаниями, памятью.

Но Энверу об этом знать пока не нужно.

— Я все понимаю, — так же спокойно и серьезно продолжил Энвер, не требуя больше ответа, — мы можем разойтись по континентам, но это ничего между нами не изменит. Ты можешь всю жизнь притворяться хорошей женой, а можешь быть ею.

Я вздернула бровь и уставилась в его глаза.

— Это…

— Предложение.

— Вот так сразу?

— Я ждал почти два года.

— Кто мешал тебе сократить этот срок?

Она на пару секунд задумался и покачал головой:

— Ничего.

Ни-че-го.

Глава 20

Ничего… Это слово я изучила вдоль и поперек, пока мы ехали в подмосковный поселок в дом моего отца. Ничего — должно означать пустоту, но для меня это слово было переполнено смыслом. Оно стало отправной точкой, началом неизвестности, в которой мое уже обретенное «И» снова стало туманным.

С Эдом мне всегда было легко. Но, похоже, эта легкость пропала в тот момент, когда я увидела черноглазого незнакомца в маленьком зале любительского театра.

С Энвером мне всегда было сложно. И легче не стало.

Легкость в общении с Эдом, его замечательный характер и наши проверенные всем, чем можно и нельзя, отношения, компенсировали отсутствие любви к нему.

Но сердце рвалось к Энверу. Тело снова жило своей жизнью, вызывая недоумение разума — да что же ты творишь, ненормальное?! Но и душа — чего скрывать — ликовала: он жив! Он — мой. И это неизлечимо.

Было еще не поздно, когда мы приехали. Я позвонила отцу, и он удивил меня тем, что не удивился моему внезапному приезду в такое время. Это могло означать, что что-то случилось, но папа ни вопросом, ни интонацией не выдал своего волнения.

Все объяснилось, когда мы с Энвером вошли в дом.

— Я уж думал, не приедете, — бросил папа с улыбкой, придержав пса, чтобы не тронул Энвера.

— Вы что, уже знакомы? — с недоумением спросила, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Энвер обнял меня за плечи и повел в мою родную кухню. Но не это удивило, а Юлька, до сих пор не улегшаяся в постель и сбежавшая по лестнице с веселым топотом.

— Валя!.. — возбужденный крик прервался восхищенным: — Ва-ау-у! Вот это прики-и-д! Дядя Энвер, правда, моя сестра самая красивая девушка на свете?!

— Несомненно, — улыбнулся мерзавец, почти чисто сказав это на русском.

— И когда это ты успел тут всех очаровать?

— Я прилетел утром.

— Нечестно разговаривать по-турецки в обществе больше двух! — завопил тинэйджер.

— Я с тобой утром поговорю, предательница, — прошипела ей на ухо беззлобно и шлепнула по попе, — марш спать!

— Простите, но я вынуждена покинуть вас, — чопорно отвесила Юлька неуклюжий реверанс и увернулась от моего подзатыльника, с хохотом бросилась вверх по лестнице.

— Очаровательный ребенок! — засмеялся Энвер и сел за стол, как будто всю жизнь здесь прожил.

— Пап?.. — вопросила я.

Отец только развел руками:

— Ты много рассказывала об Энвере… — Я глубоко вздохнула и сдалась. — Я уже лягу, почитаю… — предупредил отец и оставил нас одних.

— Мне кажется, в твоей комнате уютнее…

— Но сначала расскажешь, как ты выжил. Я… — горло сдавил спазм, я еле сглотнула, — …видела, как Толга выстрелил тебе в голову…

— Он стрелял не в меня…

* * *

Утро застало нас все еще в кухне. Энвер рассказал мне многое, не оставил в давней истории и ее продолжении ни единого пятна, но принес и плохую весть:

— …Месута так и не нашли. И, думаю, не найдут. У него несколько паспортов, гражданство во многих странах, подозреваю, что не все его счета арестовали. Да и компромат на высокопоставленных лиц тоже не обнаружили — он может спокойно жить и в Турции.

— И ему ничего не мешает создать новую сеть…

— Это вряд ли. Ту, что была, он выстраивал годами. Ему бы в шахматы играть…

— Тем лучше. А что Кемран? — меня передёрнуло, и это не осталось незамеченным.

Энвер взял мою руку и сжал ее:

— Его признали психически ненормальным и оправили на принудительное лечение. Но недавно он сбежал.

— Как?.. — отпрянула я с ужасом.

На секунду в глазах померк свет. Показалось, личный ад, дьявольская бездна, разинула пасть, чтобы поглотить меня и мою из щепок восстановленную жизнь.

— Айя. Ее вещи ты надевала на яхте Месута. Приемная дочь Месута. Он вырастил из нее жестокого киллера. Она помогла Кемрану бежать, убила многих. Наверняка организовал это все дядя…

Пол крутанулся под ногами, мир описал окружность и застыл — я и не поняла, как оказалась в руках Энвера. Голова мгновенно разболелась, а сердце сжалось в горошину.

— Господи… — только и смогла выдавить из горла, вновь прочувствовав весь однажды пережитый ад.

Я снова превращалась в испуганную и загнанную в угол жертву опасного безумца.

Его игра с куклой еще не окончена.

— …мы поговорили с твоим отцом, тебе лучше уехать… — услышала слова Энвера, словно сквозь набитую в уши вату.

— А Юлька? Папа? Эд?

— Влад…лен… — с трудом выговорил имя отца Энвер, а на отчестве сдался, — сказал, что увезет девочку в Европу, в какой-то закрытый военный город…

Я кивнула — знала о том, что у отца там живет армейский друг. Это хороший вариант.

— Но Эд…

— Он им неинтересен. Их цель — ты.

Я закрыла глаза и шумно втянула в грудь воздух.

— Мне придется прятаться от них всю жизнь…

— Я приехал забрать тебя, Валя…

— Защитник, значит? — вдруг разозлилась я. — Жил себе не тужил, а тут проблема нарисовалась, и вот он — Энвер, спаситель недобитых невольниц!

— Валя…

Звонок телефона прервал этот рудный разговор. Я достала из брошенного на стол клатча сотовый и уставилась на фотографию Эда. Он проснулся и обнаружил, что я не ночевала дома. Хотелось малодушно сбросить звонок и выключить телефон, но это ничего не даст. Разве не научилась я смело решать самые неприятные проблемы?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


Я ответила на вызов:

— Эд… — выдавила убитым голосом.

— Что случилось? — мгновенно напрягся уже не жених и больше никогда не муж.

Его взволнованный голос и искренняя забота убивали меня. Я хлюпнула носом и сквозь слезы призналась:

— Случилось. Приезжай в Раскольники…

* * *

Пока Эд мчался в поселок, у меня в голове кипела адская кухня. Уехать просто так — вариант из рук вон хуже не придумаешь. Если меня ищут, я должна отвлечь внимание от папы и сестры. И от Эда — и это самое меньшее, что я могла ради него сделать.

— Энвер, улетай туда, откуда ты прилетел.

— Без тебя — нет, — твердо заявил. Настоящий султан, и сердце мурчало от его непоколебимости. — Валя, пойми — это ты меня похоронила, а я не переставал думать о тебе…

— Где же ты был?

— Тебя бы устроила жизнь с нищим под постоянным присмотром Европола? Я был невыносим, десяток операций и постоянное ожидание ответного удара Месута и бесконечные допросы, опознания и прочее — все это не делало мой характер легким. Я сменил одиннадцать городов, четыре страны…

— Ты любишь меня?

— Очень. Ни на минуту не переставал о тебе думать.

— Как ты меня нашел?

— Серхата после той операции пригласили работать в Европоле и повысили в звании…

— Ясно. — Это меняло все. Теперь я знала, что делать. — Улетай сегодня же.

Эд вошел в кухню и, должно быть, слышал весь наш короткий разговор. Его взгляд остановился на Энвере, он протянул ему руку:

— Эдуард Вербицкий.

— Энвер, — представила я султана.

Важно было самой назвать по имени восставшего из небытия человека. Это как пущенная ракетница, взмах флажком перед броском в тяжелый разговор. Это — вещи своими именами…

Но Эдуард этого будто не понял.

— Рад, что вы живы. Валюша тяжело переживала, — радушно и искренне говорил он с Энвером.

Тот ответил легкой улыбкой. Ни в одном мужчине я не видела ревности и стремления соперничать. Лишь полное достоинство и уверенность в себе и моих чувствах. Они смотрели друг на друга с любопытством, но не переходили границы тактичности. И я смотрела во все глаза на двух мужчин, вставших на разные чаши моих противоречивых весов. Несоизмеримые. Неповторимые. Оба, но по-разному, дорогие мне.

Вздохнула, лишая султана своего внимания, одарила ласковой улыбкой Эда, обняла его лицо ладошками и предано заглянула в глаза. Он накрыл мои руки и потянулся к губам поцеловать. Чувствовала себя порочной девкой, когда его губы целомудренно, не выставляя напоказ истинную страсть, коснулись моих губ. И тут же я оказалась в плену родных рук, в уютном надежном кольце силы и заботы. На несколько секунд зажмурилась и, открыв глаза и запрокинув голову, сообщила:

— Отвезешь в город? По дороге поговорим.

— Конечно, моя Валькирия, — нежный голос любящего мужчины распустил в душе благоухающую розу. — Собирайся, я пока с отцом поздороваюсь.

Он спокойно ушёл наверх в кабинет моего папы, я слышала яркий голосок Юльки, уже наверняка повисшей на нем — это уже достаточно рослая молодая девушка, которой давно исполнилось четырнадцать, любила Эда как старшего брата, и он отвечал ей такой же братской привязанностью и опекой. Она давно завели свои маленькие тайны, и уже не мне, а ему она рассказывала свои секретики и от него получала взрослые и взвешенные советы.

— Валькирия… Тебе очень подходит, — заметил Энвер и смотрел на меня так, будто впервые видел. Слышал обо мне много раз, думал, но увидел впервые, и то, что перед ним стояло, совершенно не отвечало его ожиданиям. — Я бы сейчас рад был снова потерять все, но не время… эти два года…

Океан сожаления в черных глазах заставлял сердце сбиваться с ритма и терять дыхание. С Энвером я не знала штиля и спокойного плавания, нас всегда било о рифы нашей умопомрачительной страсти, крутило и переплетало, соединяло в одно целое и разрывало на куски. С ним каждый мир — фейерверк, каждый взгляд и поворот тела вел к оргазму физическому и эмоциональному. С ним всегда до опустошения, до невозможности дышать и заниматься чем-то, кроме секса. Он как турецкий ятаган — опасный, властный, древний и сокрушительный. Я никогда не имела достаточно сил ему сопротивляться. Да и не очень этого хотела.

Я бы и сейчас окунулась в это головокружительное цунами, вцепилась в спину и плечи, билась бы о его грудь и терзала его манящие губы. Мне это было жизненно необходимо.

Но сначала я должна все честно объяснить Эду.

И как можно скорее серьезно поговорить с Горынычем.

* * *

Эд убивал молчанием. Он стоял у окна, смотрел на цветущую набережную, по которой мы любили гулять в любое время года, и ничего не говорил. Я искусала губы и пальцы, и уже сама не знала, зачем было вообще все это ему говорить, если с Гориным уже все решили. Криминальный авторитет обещал все уладить за ближайшие несколько дней.

— Я понимаю… — наконец, сказал Эд. — Ты почувствовала себя свободной… но все еще его невольница. — Он повернулся, медленно подошел и опустился передо мной на корточки. Взял в свои ладони мою и чуть сжал ее. — Ты не виновата, милая. Неизвестно, как бы повел себя на твоем месте я или кто-то другой.

— Эд… — едва смогла сказать и захлебнулась нахлынувшими эмоциями.

Сердце выплеснуло всю кровь мощным толчком, и она — невыносимо горячая — затопила разум. Я не помнила, как оказалась в его руках вся в слезах, не понимала, зачем сдирала с него рубашку и кусала его губы, лицо и плечи. Меня колотило крупным ознобом, зубы стучали от дрожи нетерпения, пока непослушные пальцы пытались расстегнуть неподатливую пуговицу на джинсовой рубашке. Я рванула ее на нем, как рванула бы собственную грудь, чтобы вынуть сердце и отдать ему, трепещущее, беззащитное и горячее, если бы это помогло смягчить нашу с ним боль. Я бы вынесла немыслимые пытки, если бы ему стало легче… только бы он не смотрел на меня вот так — с невыразимой словами любовью, нежностью и глобальным пониманием и приятием моей неслыханной бессердечности и неблагодарности. Он меня казнил и сам этого не понимал.

— Не нужно, Валькирия… — шептал мне в губы, а сам целовал и отталкивал, отрывал меня от себя и снова прижимал.

— Эд… Эд… — подставляла ему шею — пусть бы перегрыз, выдрал зубами артерию. Подставляла ему грудь — пусть бы растерзал и заставил замолчать рыдающее кровавыми слезами сердце. — Эд… — плакала душа, когда я отдавала ему свое тело, чтобы казнил непокорное, приручил и покорил, что оно предавало меня, когда рядом он, а не божественный мерзавец. — Э-э-д… — всхлипывала, принимая его в себя и извиваясь в его руках от бури переполнявших меня чувств, которые я не могла объяснить.

— Любимая… — наказывал он меня жаркой лаской, приближая к концу света.

Я чувствовала его большие руки на ягодицах, он прижимал меня к ковру сильным телом, а я обвила его руками и ногами, выгибаясь, чтобы прижаться плотнее. Живот к животу, грудью к груди, жизнью к жизни.

— Эд… Э-э-эд… — скребла ногтями ковер в бессильной попытке чувствовать чуть слабее и чуть глуше невыразимое нечто, что овладело мной вдруг и наполнило до краев. — Э-э-эд! Эд… — содрогалась от предоргазма, обрушившего на меня звездное небо, когда Эд дал волю силе своей страсти, лицом к лицу с ним, вспотевшим, дрожавшим от дикого возбуждения и едва сдерживавшим лавину заслуженного экстаза.

— Скажи, кого ты сейчас видишь? — спросил очень тихо, глядя мне в глаза.

— И сейчас, и вчера, и полгода назад, и в наш первый раз — я всегда видела и чувствовала только тебя… Эд… — прошептала искренне.

Он ткнулся мне губами в плечо, отпустив себя, содрогаясь с хриплыми стонами, сильными толчками врываясь в сокращавшееся от обоюдного с ним оргазма лоно.

— Я не отпущу тебя, Валькирия… — целовал мои губы так упоительно и сладко. — Ты можешь уйти, но это ничего не значит. Ты не невольница моя, ты моя смелая птичка тари…

* * *

Мой мир перевернулся. Всего сутки, как в мою жизнь вернулся Энвер, а все встало с ног на голову. Он как динамит — где-то в меблированной квартире, может быть, еще спал или пил утренний кофе, а все выстроенное мной на плите его памяти мироздание схлопывалось и гасило фонари. И в этом хаосе я теряла ориентиры, не понимала себя, не видела просвета и рвалась в тихую гавань отдышаться.

Я ехала домой на машине, которую мне подарил Эд, когда я получила права. Этот мужчина не выходил из мыслей ни на мгновение, он был везде. Мое новообретенное «И» с самого начала было наполнено им. Любая мелочь, на какую бы упал взгляд или указала память, все, к чему прикасалось мое тело — все было частью его заботы, любви, частью его самого.

А что я дала взамен?

Ни-че-го.

Это чертово «ничего» вмещало так много, что непомерно раздувалось и разрывалось, втыкаясь в меня разрывными снарядами. И какие-то там пули киллера Айи на их фоне были лишь жалкими шумовыми гранатами. Страшно — да. Но совершенно не больно. Да и страшно не за себя.

Бросила машину перед воротами и вошла в дом.

Юлька уже убежала в школу — до майских праздников еще неделя. Папа с кем-то разговаривал по телефону, и по его репликам я поняла, что он продает скотину: племенных быков и свиноматок — в подворья, часть остальных — закупщикам и всем желающим.

— Воланда и Рича заберет сосед, — сообщил, когда завершил разговор.

— Я могу Воланда отвезти Эду, — предложила, вспомнив, что он как-то предложил мне завести кота. — Ему там будет хорошо.

— Кот и пес — последние, о ком я переживаю, дочь. На тебе лица нет — вот это беспокоит.

— Я вчера замуж должна была выйти…

— Ты уже взрослая женщина, в моей груди не бьется твое сердце, и не мне тебе что-то советовать. Время и расстояние выносят на поверхность то, что было скрыто глубоко под многими слоями.

— О да… Они и вынесли Энвера.

— А что он принес с собой? И что из всего вынесла ты?

Много чего вынесла. Плен, унижение, муки страха и боль потери. Но папа ведь не о том. Вздохнула.

— Пап, я договорилась о чартерном рейсе, — малодушно сменила неудобную тему. — В Париже возьмешь в прокат машину…

* * *

Пять дней спустя

Валькирия…

Ей очень подходит такое звучание ее имени. Это уже не та девушка, которая была убита горем из-за моей «смерти», не та Валя, которую я провожал взглядом. И в то же время это она — мой бесстрашный боец, девчонка, которая рвалась к цели вопреки всему. Серхат рассказал мне о движении СтопРаб, которое стало данью памяти обо мне, но и привлекло внимание Европола. Валя могла бы жить на деньги, которыми я хотел компенсировать ей все, что с ней сотворили мой брат, дядя и я сам. А она… несказанно удивила.

Вот тебе и предсказуемая.

Она по-прежнему страстно пылала в моих руках, но ни разу за эти дни не позволила продолжиться тому, что началось в алькове в любительском театре. Она не вышла замуж, но и меня к себе не приближала. Наши встречи в ресторанах и недолгие прогулки по Москве сопровождались ее пытливым взглядом, она будто перерывала меня внутри в поисках чего-то… Наверное, того Энвера, каким запомнила меня.

Но я уже не тот человек.

Я восстанавливал себя по кусочкам, собирал, как пазл, и часто ошибался, куда «поставить» мысль, эмоцию, идею. Почувствовать и поверить, что свободен и независим, оказалось труднее всего. Время текло быстро и медленно одновременно, не успел оглянуться, как земной шар обрисовал Солнце и уже заканчивал второй оборот, а я все довольствовался тем, что видел любимую девушку во сне. И чаще — в кошмарах. Терял ее снова и снова, сердце рвалось, бесплодные поиски никогда не венчались успехом. Она появлялась и ускользала, я снова провожал взглядом, а когда опоминался и бросался следом и звал — не находил даже ее следа.

И вот нашел. И снова она ускользала. Была рядом, но где-то далеко. Копалась в себе, во мне и в чем-то еще. Долго смотрела широко раскрытыми глазами, будто до сих пор не верила, что это я.

Нам нужно время снова узнать друг друга. Валя давала его слишком мало. Будто брала что-то от меня, уносила подумать и не возвращала. Отрывала по малой части и не заполняла опустевшее пространство.

— Валя… — поймал руку девушки, когда она поправила волосы и уже опускала ее, — Отведай страсти моей, застрели, если не понравится, — я улыбнулся.

Валя засмеялась. Впервые за эти дни.

— Не боишься, что воспользуюсь предложением? — лукаво прищурилась.

— В первой его части — нет, а второй надеюсь избежать, — искренне признался.

— Ну что ж… наверное, надо дать тебе шанс, — она взглянула на часы и немного замялась.

А я не мог поверить, что она позволила сократить расстояние. Это было настолько желанно и долгожданно, но случилось так неожиданно…

Валькирия. Непредсказуемая.

Боясь, что она улетучится, передумает и найдет сто причин изменить согласие на отказ, я держал ее за руку крепко. До моей меблированной квартиры было рукой подать — я плохо ориентировался в огромной Москве, и потому мы всегда держались в окрестностях старого дома с видом на реку недалеко от Киевского вокзала.

Дошли быстро, поднялись на третий этаж по лестнице и едва оказались в не слишком уютной безликой квартирке, я подхватил ее на руки и унес в спальню. Большая кровать скрипнула, когда мы упали на нее. Обнял лицо Вали ладонями и всмотрелся в глаза. Она чего-то ждала, рассматривала мое лицо широко раскрытыми глазами, и я обрушился на манящие губы.

И только теперь понял, как голодал по ней, как иссох от жажды пить ее дыхание, стоны и соки. Как мне не хватало тепла ее тела, податливости и покорности непокорной невольницы…

Звонкий и, показалось, агрессивный звонок Валиного телефона разнес момент на аттосекунды. Она оттолкнула меня, кинулась к своей сумочке, достала сотовый и бросила напряженное:

— Да… Уже?.. Хорошо, сейчас… — Она ни разу не взглянула на меня, стояла растрепанная, маленькая и хрупкая, как хрустальная статуэтка. Завершив разговор, повернулась ко мне: — Прости, Энвер. Так будет лучше…

— Валя, подожди…

Я встал с кровати и шагнул к ней, а она уже сунула ноги в туфли и неожиданно ринулась ко мне, обхватила шею и быстро зацеловала все лицо, приникла к губам крепко, зажмурившись, отпустила так же внезапно и с влажным блеском в глазах тихо попросила:

— За все прости. И спасибо за все…

Я не удержал ее — растерялся на несколько мгновений, а ее уже и след простыл, только слышно было, как гулко стучали каблучки по каменным старым ступенькам, хлопнула тяжеленая с тугой пружиной подъездная дверь…

Я обулся и бросился следом — мой кошмар ожил, она снова ускользала, а я снова замер истуканом. Но это не сон, и у меня был шанс догнать и исправить ошибку, удержать ее и не отпустить, пока, наконец, не сломаю ту корку льда, что вдруг выросла между нами.

Я хорошо понимал Валькирию — трудно вот так сразу принять человека, которого похоронила, и чье место уже занял другой. Но я — потомок древнего рода воинов, и не собирался уступать ее. И потому несся через ступеньку, но не успел чуть-чуть — ее серебристая компактная иномарка уже рванула с места. Я закричал:

— Валя! Подожди!..

Она уже свернула на оживленную улицу, когда внезапно прозвучал выстрел, затем громкий визг тормозов и мощный звук столкновения машин. Я бросился из двора в арку, не чувствуя ног, выскочил из нее, и…

…меня под звон лопнувших стекол и вой сигнализации откинуло назад — Валина машина взорвалась…

Эпилог

Франция, провинция Миди-Пиренеи

Три месяца спустя

Любая деревушка в Миди-Пиренеях — крепость, а любой житель — истинный гасконец. Именно в этом регионе Франции родились фуа-гра и трюфели, сыр рокфор и рагу кассуле. Именно здесь появились кагор и арманьяк. У этого региона особые кулинарные традиции, и каждый его житель — задира и любитель хорошо выпить и закусить. Аббатства и соборы, старинные пансионы и современные резиденции, тропы паломников, десятки рек и каналов, пешие и велосипедные прогулки по горам — здесь было чем заняться. Просторная тюрьма, и даже высокотехнологичная — именно здесь на базе крупнейшего французского аэрокосмического центра разрабатываются новейшие образцы космического вооружения.

Но все это никак не скрашивало жизнь.

Мы с отцом и Юлей жили в доме в деревеньке недалеко от Тулузы, и моим родным здесь очень даже нравилось. Сестра быстро нашла друзей и с удовольствием учила французский — весь дом был увешан стикерами с транскрипцией, и ими пользовался даже папа. Они вечерами отвлекали меня от грустных мыслей, заставляя заниматься с ними языком.

А я грызла локти, кусала подгоревшие от побега пятки и таяла от тоски по Эду. Меня сжирали чувство вины и отчаяние — я все испортила. Не поняла, не рассмотрела, не оценила и… потеряла.

За все эти месяцы я думала об Эде днем и ночью, во снах я забывалась в его объятиях и купалась в любви. Просыпалась и плакала от того, что я круглая дура.

Вернее, дура, которая скоро обещала неплохо округлиться.

У меня было достаточно времени, чтобы подумать и разобраться в том, что произошло со мной. Что произошло между нами с Энвером, о котором я вспоминала вскользь и с сожалением о том, что произошло в алькове. Между мной и Эдом — лучшим мужчиной, какого можно встретить, наградой за все то, что я пережила.

Эд стал почвой под моими ногами, стержнем, что дал опору в самые плохие времена. Даже став любовником, он сумел сохранить нашу дружбу, давшую легкость нашим отношениям. Ту бесценную легкость и дружбу, которую я приняла за слабые чувства, а себе и вовсе отказала в них.

А теперь поняла: мы с Энвером — гремучая смесь, которой нет противовеса, и когда-то общая масса наших эмоций стала бы критической и сдетонировала. Между нами бушевала животная химия. А чувства… Мы любили тела друг друга, а в души влюбиться как следует не успели. Я ловила себя на том, что мне нравилась его гладкая кожа, его красота, его глубокий очаровывавший взгляд, его губы и руки… он дарил неземное наслаждение на грани жизни и смерти, по которой мы с ним ходили. И все, что с нами происходило внутри и снаружи тогда — гармонировало.

Но больше этого нет. Изменилось все. В один день я неожиданно для себя поняла, что вспоминаю его как часть того кошмара, который пережила. Светлую, яркую, давшую возможность вернуться домой. Но часть того кошмара.

Эд был противовесом, но оставался единомышленником. Я поняла, что люблю его больше собственной жизни. Что он и есть моя жизнь. Так нужная мне тихая гавань, о которой я мечтала. Мое светлое стабильное будущее.

А Энвер… курортный роман. Пылкий, знойный, незабываемый. Мое прошлое.

Все эти мысли, окончательно уложившись в голове по полочкам, застали меня на веранде дома. Июль только начался, но жара стояла немилосердная. Я сидела на плетеном из ротанга диванчике и пила яблочный сок с веточкой мяты и кусочками льда — научила Юлька, с удовольствием познававшая кулинарные секреты французов от своих новых подруг. Она каталась на велосипеде, вообще пропадала где-то целыми днями абсолютно счастливая. Отец тоже нашел себе новое дело — увлекся виноградниками, но пока активно изучал эту тему, частенько уезжал в другие провинции и собирал полезную информацию и договаривался о покупке лоз. А я просто сидела и смотрела на окружавшую меня природу, когда вдруг подумала, что должна сделать важный звонок. Дотянулась до сотового и спустя серию звонков услышала знакомый голос:

— Здравствуй, северянка, — в голосе тепло и улыбка.

И я улыбнулась в ответ:

— Здравствуй, Серхат. Прости, что не сделала этого раньше… Спасибо тебе… за все. — На глаза навернулись слезы, я вытерла их ладошкой.

— Видно, сейчас самое время.

— Наверное. Как ты на новом месте?

— Функционально.

— Как Энвер?

— Оплакивает твою смерть.

— Серхат… Спасибо… У меня так много вопросов…

— У меня есть минутка, задавай главный.

— Как ты узнал, что Горин вывел на меня киллера?

— Мы позволили сбежать Кемрану, когда узнали, кто готовил ему побег. Но все трое были в разных местах — перестраховывались. Невольно ты стала тем камнем, вынув который, вся многолетняя надежная конструкция Месута рассыпалась. Кемран в Москве наблюдал за тобой, мы за тобой, за ним и Гориным. Ты отладила систему, Горину нужно было только убрать тебя, чтобы система заработала в обратном направлении. Кемран это понял и предложил ему поддержку. Наши профайлеры хорошо поработали, а ты сыграла свою роль — твои прогулки с Энвером Кемран выносить не мог, а когда ты пошла с Энвером в его квартиру, это стало катализатором, к которому мы и подводили — стрелял Кемран, Айя бы сразу взорвала бензобак…

— До сих пор в ужасе вспоминаю этот трюк…

Горло перехватило спазмом, когда вспомнила, как дико кричал Энвер. Все было на волосок от провала — никто не ожидал, что Энвер бросится за мной. Я стояла в другом подъезде, и сердце рвалось из груди от того, как подкосила султана моя смерть.

— Все кончилось, северянка. Мы взяли всех, когда они праздновали твое «убийство» и уже обсуждали возможности СтопРаба.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


— У меня еще миллион вопросов…

— Живи спокойно, северянка. Забудь все вопросы. Спасибо за сотрудничество. Но теперь все кончилось…

Я завершила звонок и еще несколько минут глотала слезы.

Мне осталось сделать только одно…

* * *

Россия, Москва. Два дня спустя

Я провела в салоне красоты полдня — смыла черную краску с волос, и они теперь привычно вились крупными кольцами, спадая мне на спину белым водопадом.

На город уже опустился вечер, я видела свет в кабинете Эда, когда подходила к дому, а до этого пару часов сидела на набережной, пытаясь собраться с храбростью и найти те слова, которые скажу ему.

Я открыла своим ключом дверь в квартиру, где была так счастлива и настолько глупа, что не понимала этого, и замерла на пороге — с громким мяуканьем меня выбежал встречать Воланд.

А вслед за ним вышел и он. Эд. Я замерла, растеряв все слова, которые приготовилась сказать, напрочь забыла ту длинную речь, которой собиралась все объяснить… или оправдать себя.

— Привет, — мягко поздоровался Эд и подошел ко мне. Положил руки мне на плечи: — Ты вся дрожишь… — Он привлек меня к себе и обнял, уткнувшись носом в макушку. Стояла в родных объятиях, и слезы лились из глаз тихим ручьем. — Мы ждали… — прошептал Эд и немного отодвинулся, посмотрел мне в глаза.

— Мы?.. — я все-таки всхлипнула и шмыгнула носом, как маленькая девочка.

— Мы с котом, — подтвердил Эд.

— Я тоже пришла не одна… — опустила глаза, но тут же подняла их, когда Эд поднял пальцами мой подбородок. — Я люблю тебя… — жалобно прошептала впервые в жизни ему эти слова и заплакала. — Ты подумаешь, что я вернулась, потому что беременна…

Он обнял меня снова. И я услышала тихое:

— Какая же ты у меня дурочка…

Конец


Оглавление

  • Его невольницаГромова УльянаЦикл: Криминальная любовь
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Эпилог
  • Teleserial Book