Читать онлайн Пушки первых Романовых. Русская артиллерия 1619–1676 гг бесплатно

Алексей Лобин
Пушки первых Романовых: русская артиллерия 1619–1676 гг

Иллюстрация на обложке Олега Федорова



© Лобин А.Н., 2022

© ООО «Издательство Эксмо», 2022

© ООО «Издательство Яуза», 2022

Введение

1. Архив русской артиллерии

«Русская артиллерия, которая весьма хороша и эффективна, состоит не только обычных, принятых у нас различных типов картовертов, полевых и полковых пушек, шлангов, мортир и пр. Кроме того, они имеют свои пушки и мортиры и другие маленькие изобретения…»[1]. Эти слова из шпионского отчета артиллерийского капитана, шведского инженера Эрика Пальмквиста, написанные в 1674 г., могли бы стать эпиграфом к данной книге. Действительно, сохранилось множество свидетельств иностранцев о русской артиллерии XVII в., и среди них невозможно найти негативный отзыв.

Однако в историографии сложился другой взгляд на «допетровскую» артиллерию. «“Наряд” (артиллерия), со множеством орудий разного калибра, при сложной, плохо устроенной материальной части, при отсутствии технических знаний, при затруднительных способах перевозки, служил в тягость полкам», – писал военный историк П.О. Бобровский[2]. «Калибры артиллерийских орудий… отличаются крайним разнообразием, так как отливка и конструкция орудий до Петра I зависела всегда от произвола литейщика»[3]. О том, что в русской артиллерии XVII в. господствовал полный хаос и «минимальная стандартизация», говорит целый ряд работ историков, как дореволюционных, так и советских[4]. Можно привести еще несколько соответствующих цитат о «хаотичности» и «недоразвитости» русской артиллерии XVII в., но это не входит в рамки нашей работы. Я неоднократо в своих работах указывал, что подобные стереотипы оказались живучими из-за слабой разработки архивной Источниковой базы.

Архив Пушкарского приказа в XIX в. был только в стадии начального изучения. После пожара 1812 г. долгое время считалось, что его документация полностью погибла[5]. Выявленные в 1830-1870-х гг. Императорской археографической комиссией отдельные акты, по сути, являлись лишь «каплей в море». Е.Б. Сташевский в своей работе отмечал, что «архив Пушкарского приказа неизвестен и исследователь лишен возможности восстановить подготовленную к войне деятельность приказа во всем ее объеме»[6]. Также и С. К. Богоявленский ошибочно полагал, как и многие другие историки, что архив Пушкарского приказа, «хранившийся при Московском Артиллерийском Депо, надо считать погибшим…»[7].

Изучение архива Пушкарского приказа началось только к середине XX в. В этой связи высокой оценки заслуживают работы А. П. Лебедянской, посвященные судьбе архива Пушкарского приказа. Она не только обнаружила остатки архива в фондах Москвы и Ленинграда, но и дала более развернутую характеристику сфер деятельности Пушкарского приказа. В своей первой монографии, которая так и не была опубликована, А. П. Лебедянская описала историю архива Пушкарского приказа с XVI по XX в. Она проследила, каким образом и куда попали остатки документации артиллерийского ведомства, оценила степень их сохранности, а также установила, что «возникновение архива связано с принятием Руси на вооружение «огненного боя», а его содержание вскрывает деятельность артиллерийского управления»[8]. В диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук, которая была защищена на ученом совете МГУ в 1950 г., А. П. Лебедянская продолжила дальнейшее изучение архива Пушкарского приказа. Отдельные главы ее работы были посвящены управлению приказа и его функциям.

До настоящего момента отечественная историография не сформулировала проблемы изучения сохранившегося архива артиллерии.

Поредевший в результате бедствий архив оказался распыленным по разным собраниям. В результате развития отечественной архивной системы основное количество документов попало в Санкт-Петербург.

В архиве СПбИИ РАН дела Пушкарского приказа находятся в коллекциях И. X. Гамеля, П. Б. Строева, Ф. А. Толстого и Археографической комиссии. Самое крупное собрание дел Пушкарского приказа – фонд академика Гамеля (№ 175) – содержит документы и их копии с 1598 по 1701 г. Много новых сведений они могут дать о развитии рудокопного и литейного дела, что немаловажно в нашем исследовании. В коллекции Ф. А. Толстого (кол. 133) встречаются акты об отпуске пушечных припасов с Пушечного двора; коллекция московских актов (кол. 244) содержит указы об изготовлении корабельных и дробовых пищалей в 1690-х гг. и выписки об отпущенных припасах из Москвы в города (1653–1695 гг.). В собрание П. Б. Строева (кол. 12) есть материалы, касающиеся частной деятельности служилых людей пушкарского чина. В коллекции М. П. Погодина (кол. 107) хранится дело Пушечного приказа (1688–1689 гг.) о вывозе с Пушечного двора в село Новое Воскресенское пищалей и пушкарей для «потешной огнестрельной стрельбы», с росписью пищалей и справкой о стрельбе. Собрание «пушкарских» документов АСПбИИ РАН – одно из крупных.

Фонд 532 Отдела рукописей РНБ имеет разрозненные материалы с 1627 по 1701 г., прежде составлявшие частные собрания М.П. Погодина, С.Д. Шереметева и упомянутого Ф.А. Толстого. Акты фонда отражают все основные стороны деятельности приказа. Между прочими делами в нем неплохо представлены дела засечные, пушечные, зелейные и селитренные. До 1964 г. в ГПБ находился фонд № 38 (Артиллерийский приказ), содержащий некоторые книги Пушкарского приказа конца XVII в. («Вседневная книга» 1700–1702 гг.; «Опись орудий» 1695 г.; «Книга приходных денег»; «Приходная книга всяких припасов» 1694 г. и др.). В 1964 г. фонд полностью был передан в Центральный государственный исторический архив СССР (ныне РГИА). Долгое время собрание находилось на временном хранении и до 2017 г. так и не было включено в состав основных фондов. Исследователи на долгое время были лишены возможности знакомиться с делами Приказа артиллерии начала XVIII в. Благодаря деятельности сотрудника РГВИА

B. И. Егорова бывший фонд № 38 был включен в состав постоянных фондов РГИА под № 1700. Сейчас в нем имеются такие уникальные документы, как «Описная книга «наряда» орудий, пушечных и полковых припасов в Москве, отпущенных в походы Азовские и «Свейский» и находящихся в Азове и его укреплениях» 1695–1700 гг. (Д. 3,144 л.), «Тетрадь артиллерии, пушечному снаряду и припасам нынешнего 1701 году в Новгороде» (Д. 4, 23 л.), «Вседневная книга» 1701–1703 гг. (Д. 5., 128 л.), «Тетрадь об отпуске всяких пушечных припасов в Смоленск 1704–1709 гг.» (Д. 7, 8 л.). В перечисленных документах находятся интересные сведения об орудиях XVII столетия.

Собрание ВИМАИВиВС (фонд 1) включает в себя 581 единицу хранения. Документы фонда – акты и книги – отражают следующие вопросы: о личном составе и бытовом положении чинов приказа, об артиллерийском производстве и снабжении, о крепостном строительстве, но в фонде слабо представлены «засечные дела». Фонд содержит самую большую коллекцию книг и тетрадей, среди которых приходо-расходные книги 1643–1644, 1655, 1683 гг., «Входящий журнал судного стола», Описи орудий 1694 г. и др. По другим фондам архива музея раскиданы «репорты о достопамятных орудиях» 1750-х гг., содержащих сведения о доставленных в Московский арсенал старинных пушках. Дело в том, что для учета Главная Артиллерии и Фортификации канцелярия в 1756 г. разослала приказы по гарнизонам, в которых велено сделать чертежи и подробные описания «куриозным» и «достопамятным орудиям». В документах отмечены пищали XV–XVII вв.[9]

В фонде приказа Воинского морского флота (№ 177) РГА ВМФ хранится переписка с Пушкарским приказом, из которой можно обнаружить данные о производстве и состоянии «огнестрельного наряда» в конце XVII в. (например, дело № 5).

Собрания петербургских архивов составляют примерно 2/3 всех сохранившихся документов Пушкарского приказа.

В отделе рукописей ГИМ хранится Пушкарского приказа книга 1680 г., дьяка Артемия Волкова (из бывшего собрания купца И.Н. Царского)[10]. Книга состоит из «прихода всяким пушечным запасам» (л. 1-80), «Росписи полковым пищалем и железным ядрам, и железу, и свинцу, и олову, и зелью, и всяким пушечным запасам, и что взято с Тульских и Коширских железных заводов всякого железа и ратных припасов, и за те всякие ратные припасы, что из которого приказу по памятям из Рейтарского приказу дано иноземцу Крестьяну Марселису денег» (л. 81-345), записи о постройках в Кремле и Китай-городе (л. 346). В рукописи можно найти данные о производстве чугунных пищалей на железоделательных заводах X. Марселиса.

Книга похожего содержания, но чуть более позднего времени 1681–1685 гг. хранится в Отделе рукописей РГБ (ф. 256)[11]. И хотя она хронологически относится ко времени правления Федора Алексеевича, в ней можно найти данные по более раннему времени – от производства с 1654–1668 гг. бердышей, рейтарских лат с шишаками и латных рукавиц (л. 24 и сл.) до чугунных пищалей, ручных и пушечных гранат и прочей железной продукции. Книга содержит интересные сведения о производстве групп однотипных 3-фунтовых пищалей для замены в городах старых бронзовых тюфяков (напр. на л. 236–237). При подобных оборонительных мероприятиях были пущены на переплавку подлинные шедевры литья XV–XVII вв. Это стало причиной того, что в музейных собраниях не сохранилось ни одного бронзового тюфяка.

В Отделе письменных источников ГИМ, в фонде 17 (Уваровых), оп. 2, оказалось около 200 актовых документов с 1631 по 1658 г. Необходимо отметить, что акты уваровской коллекции содержат уникальные сведения о производстве в 40-е гг. XVII в. однотипных полковых пищалей, о пушечных запасах и о деятельности пушечных мастеров. Значительный комплекс документов связан с положением служилых людей пушкарского чина (материалы по севским, ржевским, калужским, белевским, лихвинским, мещовским, торопецким, великолуцким, мосальским, карачевским, волоколамским, боровским, коломенским, путивльским, перемышльским, серпуховским пушкарям, поручные записи, набор на службу, выдача жалованья, посылка под Тулу и Рязань на засечную службу, смена московских и городовых пушкарей у пушечного наряда на засеках и др.). Собрание Уваровых содержит достаточно представительную коллекцию документов Пушкарского приказа по конкретному периоду – 1640-е гг. Памяти, указы, росписи позволяют подробно осветить вопросы производства военной продукции в 1640–1641 гг.

В РГАДА документы, относящиеся к деятельности Пушкарского приказа, встречаются в фондах военных, четвертных и дворцовых приказов. Среди них наше внимание привлекают только «пушечные дела». В фонде Разрядного приказа (№ 210), среди столбцов Белгородского, Новгородского, Владимирского и Севского столов есть переписка Разряда с артиллерийским ведомством. Переписка между приказами шла по вопросам приготовлений в походы, состояния городов. А. В. Чернов указывал, что в ЦГАДА (ныне – РГАДА) всего 6 дел Пушкарского приказа[12]. Просмотр описаний фондов показывает, что их на самом деле больше.

Кроме этого, в РГАДА есть отдельный фонд Пушкарского приказа № 1470. В составе последнего находятся приходно-расходные столбцы Пушечного двора и Пушкарского приказа за 1650–1651, 1674–1676, 1677–1678, 1699 гг., всего 445 единиц хранения[13]. Среди интересных документов этого фонда следует отметить росписи головам и пушечным мастерам 1620-1640-х гг., дела о доставке испорченных орудий в Москву, документы о снабжении городов и полков орудиями и др. материалы.

Отдельные разрозненные столбцы Пушкарского приказа сохранились в региональных музейных собраниях. Так, в ФГБУК «Государственный Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник» хранятся несколько документов Пушкарского приказа о выдаче жалованья служилым людям пушкарского чина в 1640-1660-х гг.[14]

Итак, из обзора рукописных собраний Санкт-Петербурга и Москвы видно, что, несмотря на жестокие потери, которые понес архив приказа, сохранилось много документов. Однако дела, относящиеся к артиллерийской сфере, составляют небольшую часть по сравнению со всем уцелевшим комплексом документов.

Тем не менее эта малая сохранившаяся часть представляет собой сотни дел и тысячи листов, распыленных по архивным собраниям (для сравнения: архив Разрядного приказа фонда 210 РГАДА состоит из тысяч дел и миллионов листов).

Еще в 1889 г. под руководством Д. П. Струкова был издан фактически первый обзор документов XVIII в. из архива Артиллерийского музея, названный «Архив русской артиллерии»[15]. Однако неизученность переданных из ГАУ в Артиллерийский музей дел Пушкарского приказа XVII в. стала причиной того, что в своем труде Д.П. Струков обошел вниманием уникальный комплекс источников допетровского времени.

Под понятием «архив русской артиллерии» я имею в виду массив документации из разных фондов государственных учреждений XVII в., отражающий какие-либо сведения об «огнестрельном наряде». Историк, обратившийся к изучению отечественной артиллерии, может быть введен в заблуждение той иллюзией, что будто бы все основные материалы по этой теме должны храниться только в делах Пушкарского приказа, ибо само название этого учреждение означает «артиллерийское ведомство». Если исследователь рассматривает функции Пушкарского приказа через призму структур государственных учреждений XVIII–XIX вв. – коллегий и министерств и проводит соответствующие параллели, то делает крупную системную ошибку.

В реальности, несмотря на тенденции к централизации управления, приказная система Российского государства характеризовалась нечеткостью сфер деятельности, параллелизмом функций. Пушкарский приказ являлся лишь централизованным органом производства артиллерии в Москве, но никак не на периферии. Сложная система приказной бюрократии XVII в., при которой сферы деятельности государственного учреждения то сужались, то расширялись, формировала определенные межведомственные отношения с другими государственными учреждениями. По финансовым вопросам артиллерийское ведомство переписывалось с Большим Дворцом, Большой казной, Казенным, Хлебным и четверными приказами. По вопросам материального снабжения велась переписка с Каменным (материалы на крепостное строительство и пушечные раскаты), Конюшенным (обеспечение подвод для орудий, посылка «лошадиного свежего калу» для формовки пушек и др.), Ямским (обеспечение посохи), Аптекарским (пересылка металлов, инструментов, скляниц «для селитренных и зелейных опытов») приказами. По военным вопросам имелись сношения с Рейтарским, Стрелецким, Иноземным, Разрядным, Сибирским, Малороссийским (памяти о присылке в города и полки пушек и снарядов «по образцу», о производстве различных видов боеприпасов) приказами. Вследствие реорганизации некоторых отделов («столов») Пушкарского приказа часть артиллерийской документации кочевала по разным государственным учреждениям, «вливалась» в фонды других приказов, затем, с начала XVIII в., в архивы коллегий, с начала XIX в. – министерств и… предавалась забвению на долгие годы.

Фондообразование архива русской артиллерии образно можно представить в виде дерева, в котором «стволом» является документация Пушкарского приказа, а ответвлениями – дела других учреждений, чья деятельность так или иначе была связана с артиллерией и артиллерийским ведомством. Подобная «разветвленность» создает определенные сложности, отягощенные, кроме того, отсутствием единого фонда Пушкарского приказа в пределах одного государственного архива и распыленностью архивов других приказов. Между тем главное значение документации Пушкарского приказа в том, что при всей трафаретности и повторяемости она дает объемную картину военной промышленности. Никакой другой источник не может сравниться с ней по степени подробности.

Несмотря на обилие источников, до сегодняшнего времени объем военной продукции и развитие артиллерийского вооружения в России допетровского времени практически мало изучены. Проблемы в исследовании заключаются в том, что практически отсутствуют работы, непосредственно посвященные источниковедческому изучению архива русской артиллерии XVII в.[16], которые включали бы в себя не только анализ документов Пушкарского приказа, но также и рассмотрение пласта приказных источников других военных приказов – Разрядного, Стрелецкого, Оружейного и т. д. Разобраться в этом клубке переплетения функций довольно непросто. Поэтому данная работа ни в коей мере не претендует на полноту и завершенность. Даже объем солидной монографии не может технически вместить работу по выявлению всех фондообразователей архива русской артиллерии. Надо учесть, что сам Пушкарский приказ руководил литейными работами только в Москве, а на периферии производство орудий ведалось в «четвертных» (Устюжская четь, Новгородская четь), Разрядном, Оружейном, Малороссийском, Сибирском и других приказах, собрание которых только в РГАДА составляет несколько тысяч единиц хранения. Кроме того, среди документов того же артиллерийского ведомства мы не найдем ни одного дела о боевом применении и тактическом использовании «огнестрельного наряда», так как боевыми действиями на полях русско-польской 1654–1667 гг., русско-шведской 1656–1658 гг. и русско-турецкой 1673–1681 гг. войн руководили Разряд, Приказ Великого государя тайных дел и Малороссийский приказ. Поэтому одна из серьезных проблем в исследовании отечественной артиллерии заключается как в определении приказных фондов, содержащих сведения об артиллерии, так и в прослеживании судьбы того или иного приказного архива. Самый характерный и наглядный пример – история главного фондообразователя архива русской артиллерии, Пушкарского приказа.

Большинство артиллерийских дел Пушкарского приказа посвящены материально-технической стороне «огнестрельного наряда», главным образом литью. Указы, наказы, памяти, сказки, росписи, записи книг учета и другие документы рассказывают об истории создания осадной, войсковой, городовой и полковой артиллерии на всех этапах производства – от заказа орудий и до испытаний их на полигонах.

Одни из самых ценных и информативных источников по бомбардологии – описи, сделанные пушкарскими головами после 1660-х гг. Дело в том, что примерно с 1660-х гг. стали составляться подробные описания орудий. Прежние формуляры, включающие указание металла (медь или железо), калибр, а в редких случаях длину, были слишком лаконичны и не учитывали происхождение ствола, орнамент, надписи, массу, состояние ствола. Для крупных крепостей с внушительным арсеналом были разработаны требования к наиболее полному описанию орудий.

В июне 1664 г. головам А. Мещеринову и М. Трофимову велено «по Кремлю, и по Китаю, и по Белому городу на воротех, и на глухих башнях в верхних и средних и в нижних боях и Кремля и города в застенках меж Спасских и Никольских ворот, и за Москвою рекою на Болоте, и под навесом, что у Серпуховских ворот, пушек, в сколько гривенок которая пушка по кружалом ядром, и каковы те пушки в длину мерою аршин, и что в которой пушке весу, и вес ли с станы и с колесы», и чтобы пушки были «не засорены и все чисты»[17]. Вскоре подобное задание получил пушкарский голова Прохор Шубин в Смоленске. По таким описям можно реконструировать особенности каждого артиллерийского образца.

Если Пушечный двор полностью подчинялся Пушкарскому приказу, то Тульские и Каширские железоделательные заводы, специализировавшиеся на выпуске чугунных орудий калибром от 2 до 12 фунтов, только отчасти контролировались артиллерийской канцелярией с 1649 г., но в 1654 г. они были отданы в Большую казну. Затем эти предприятия ведались в Приказе Великого государя тайных дел и Оружейной палате. В 1667 г. они вновь отданы в Пушкарский приказ[18]. А в следующем году заводы стали подведомственны Посольскому приказу. В указах этого времени отмечено: «…что надобно будет в Пушкарский приказ, и то отсылати и ссылаться о том памятьми…»[19]И если книги учета производства и приходно-расходная документация не уцелели до наших дней, то сохранились переписные, описные и отказные книги заводов, которые составлялись при передаче заводов из приказа в приказ[20]. Подробные описи заводского имущества, складов и военной продукции позволяют оценить масштабы производства орудий.

Небезынтересно упомянуть здесь о документах, в которых отражены сведения, пусть даже и мимолетные, касающихся производства оригинальных, экспериментальных образцов русского оружия. Так, в приказных архивах можно найти упоминания о «пищалях, что с лошадей стреляют» (челобитная X. Иванова 1661 г.)[21], «деревянных пушках» (дело 1671 г.)[22], ручных мортирках (роспись 1678 г.)[23] и др.

1.1. Источники по истории осадной артиллерии

Вся промышленная документация о производстве тяжелой осадной артиллерии хранилась в архиве Пушкарского приказа. В настоящее время корпус промышленной документации по этой теме нельзя назвать полным. Разрозненные акты из ОР РНБ и ОПИ ГИМ, к примеру, упоминают об отдельных случаях отливки тяжелой артиллерии и не дают целостной картины производства. В этом случае достаточно информативны приходно-расходные и записные книги Пушкарского приказа (РГАДА. Фонд № 1470; АВИМАИВиВС. Фонд № 1; АСПбИИ РАН. Фонд 175), среди которых не мешает отметить «Книги расходные» за 1644–1645, 1655, 1683 гг.[24], «Книгу приходо-расходную пушкам и пищалям, находящимся в Москве…» 1694 г.[25], «Тетрадь записную всяким делам денежного стола» 1700 г., отражающую моменты литья с 1660-х по 1690-е гг.[26] и др. И, наконец, особняком стоят росписи московских орудий[27], которые также представляют собой ценный источник. По ним можно реконструировать пушечное производство с XVI в., узнать, какие орудия отливались, их характерные признаки и размеры. При сравнении их с другими документами открывается впечатляющая картина артиллерийского производства в Московской Руси.

Но по перечисленным материалам невозможно узнать, каким образом отлитые орудия вписывались в структуру постоянно пополнявшегося «государева большого осадного наряда». Для выяснения организации осадного инженерно-артиллерийского корпуса русского войска XVII в. необходимо привлечь документы Разрядного приказа (РГАДА. Фонд 210) и Оружейной палаты (РГАДА. Фонд 396)[28].

В описях и сметных книгах Москвы, Пскова, Новгорода и Смоленска встречаются уникальные подробные характеристики крупных проломных орудий, которые в случае необходимости могли входить в состав «большого государева наряда». Так, по сметной книге 1696 г. в Пскове базировались тяжелые пищали «Троил» (60 фун.), «Аспид» (45 фун.), «Лев» (40 фун.), «Медведь» (40 фун.), «Соловей» (25 фун.), «Раномыжская» (20 фун.), «Барс» (17 фун.), «Грановитая» (15 фун.), «Соловей» (15 фун.), гигантская верховая пищаль «Ягуп»[29]. В Новгороде – пищали «Свиток» (40 фун.) и «Скоропея» (24 фун.)[30]. В Смоленске, согласно «Описи Смоленску приему пушкарского головы Прохора Шубина» 1671 г. – «Базл» (50 фун.), «Онагр» (47 фун.), «Брат» (35 фун.), «Острая Панна» (35 фун.) «Дедок» (19 фун.), «Левик» (15 фун.), «Лисица» (12 фун.) и др. Как правило, описания орудий включают в себя калибр, вес, длину ствола и характерные признаки, «которая пищаль меры в длину, и сколько весу и признаки московского литья или немецкого». Иностранная артиллерия («по иноземному образцу») также входила в состав осадного парка. С 1632 г., и наиболее массово – с 1654 г. в «большой государев наряд» входил «Большой голландский наряд», по сути, артиллерийский полк из 25–34 стволов новейшей нидерландской артиллерии.

Скорее всего, тяжелые голландские орудия закупались через Посольский приказ, привозились к Архангельску и поступали под ответственность Новгородского приказа, в обязанность которого входила доставка в Москву. К большому сожалению, рассмотреть материально-техническую часть «Большого голландского наряда» в 1655–1667 гг. не всегда представляется возможным, так как множество ценных документов о комплектовании иностранной артиллерии погибло, среди которых были «росписи Смоленскому и Балансному пушечному наряду… за рукою дьяка Михаила Воинова»[31].

В этом случае исключительную ценность представляют дела «территориальных столов» Разрядного приказа. Например, сохранилось дело о доставке «Большого галанского наряда» (25 орудий) из Москвы в Путивль в 1673 г., состоящее из указов, «памятей», челобитных и записей Разрядного приказа, которое позволяет в некоторой степени проследить организацию артиллерии «иностранного образца» в России. Но часть листов находится в плохом состоянии[32].

В то же время документы Разрядного приказа не дают никакой информации о нормативной базе комплектования, и тем самым вопрос о структуре и организации «наряда у разрядного шатра» остается открытым.

1.2. Источники по истории городовой (крепостной) артиллерии

С начала XVII столетия Пушкарский приказ осуществлял контроль над всеми крепостями европейской части России. В дальнейшем часть «городовых дел» перекочевала в другие приказы. Сметный список 1629 г. перечисляет только 83, а список 1637 г. – 64 города в ведомстве Пушкарского приказа[33]. К 1647 г., по неполным данным, городовой стол контролировал артиллерию около 100 крепостей[34]. С конца 30-х гг. XVII в. города Новгородской земли ведались в Новгородской четверти, Понизовье и Мещерские города до 1672 г. подчинялись приказу Казанского дворца, а «огненный наряд» в Сибирских городах – Сибирскому приказу[35]. Приморские города, наряд в них и пушкари ведались в приказе Устюжской четверти. Но деньги пушкарскому чину переводились по-прежнему из Пушкарского приказа[36].

Особой неустойчивостью отличались отношения с Разрядным приказом. К примеру, Пронск и Валуйки только с 1626 по 1633 г. 4 раза переходили под власть того и другого приказа[37], что вынуждало воевод посылать одни и те же отписки сразу в два приказа[38]. Как правило, города, не подведомственные Пушкарскому приказу, снабжались артиллерией по запросу. Постепенно Разрядный приказ замкнул на себе большинство функций по военному строительству.

Архивы московских приказов оставили колоссальный массив документации по истории крепостной артиллерии Российского государства. Самыми объемными собраниями обладает РГАДА, фонды которого (ф. 137 «Боярские и городовые книги»; ф. 141 «Приказные дела старых лет»; ф. 210 «Разрядный приказ», «Столбцы и книги разрядных столов», «Дела разных городов»; 396 «Оружейная палата» и др.) насчитывают несколько тысяч единиц хранения. Поднять из этого комплекса весь пласт источников по вооружению каждого города практически невозможно по причине именно массовости. Большую роль играют краткие сводные документы по артиллерии Замосковных, Поморских, Заоцких, Северских, Украинных, Низовых и прочих городов, так называемые «описные книги», фиксировавшие происходившие изменения в вооружении крепостей. Источником их составления послужили воеводские отписки о состоянии укреплений. Воеводы старались всегда указать на недостаток орудий, на плохое состояние укреплений, предлагали некоторые рекомендации по решению проблем. Отписки присылались в подведомственные приказы, где информацию делили на несколько частей: сведения об артиллерии заносились в росписи наряда и описные книги, об укреплениях – в описи укреплений, о служилых людях – в сметные списки. Таким образом, описные книги представляют собой своего рода конспект артиллерийского вооружения.

Из всей массы источников по истории крепостной артиллерии необходимо отметить «Описную книгу пушек и пищалей, учиненную в царствование Михаила Федоровича» 1647 г. (100 крепостей) и «Опись городов, ведомых в приказе» 1678 г.[39] (142 крепости). Даже при работе с этими источниками историк сталкивается с большим количеством данных (до 3500 орудий, несколько тысяч пудов пороха, ядер и т. д.). Поэтому зачастую подобные массовые источники приходится подвергать статистической обработке. В качестве примера количественного анализа «Описной книги пушек и пищалей» 1647 г. можно сослаться на работу А. Н. Кирпичникова[40]. Однако упомянутые источники лаконичны в описании орудий – по ним нельзя узнать о конструктивных особенностях, годах производства и т. д.

В этом случае весьма информативны описи артиллерии в разрядных округах – Новгородском, Белгородском, Севском разрядах. К примеру, опись в городах Белгородского разряда 1676–1677 гг.[41] является уникальной по своему содержанию – в ней перечислены десятки орудий XV–XVII вв. с указаниями на место отливки, калибр, вес и характерные приметы каждого ствола («признаки»). Данная опись активно исследуется историками[42].

1.3. Источники по истории полковой артиллерии

Архив Стрелецкого приказа погиб в пожаре времен Анны Иоанновны, а оставшиеся от него крупицы, включенные в состав фондов Разрядного и Малороссийского приказов и Оружейной палаты, доносят лишь мимолетные сведения об артиллерии стрелецких приказов. Единственная уцелевшая Записная книга Стрелецкого приказа за 1689-90 гг. также не содержит ценных данных[43]. В связи с этим практическое значение в выяснении некоторых вопросов стрелецкого наряда имеет переписка Пушкарского и Стрелецкого приказов, отложившаяся в фонде № 1 Архива Военно-исторического музея, инженерных войск и войск связи. Здесь важно отметить «роспись медному наряду, которой прислан изо дворца» 1671 г.[44], дела о присланных из Москвы медных пищалях в стрелецкие полки Г. Соловцова[45], И. Волжинского, B. Ефимьева, О. Салова[46], С. Родышевского, С. Расловлева[47], Б. Пыжова, А. Жукова[48], Г. Остафьева, В. Пушечникова, Л. Грамотина, Ф. Головленкова[49], Ю. Лутохина, И. Полтева и В. Бухвостова[50]. Полноценным дополнением к этому комплексу источников примыкают также росписи полкового имущества 1678–1679 гг. девяти стрелецких полков, составленные в Белгородском столе Разряда на основании справок из Стрелецкого и Пушкарского приказов[51]. Именно анализ подобных источников позволил рассмотреть заключительные этапы реформ по перевооружению пехотных полков старой формации к 1680-м гг., что и было апробировано в нашей статье[52].

Полковое делопроизводство пехотных соединений «нового строя» раскидано среди тысяч столбцов и книг рукописных собраний.

Дела об артиллерии драгунских полков с 1640 по 1676 г. хранились в Приказе драгунского и солдатского отпуска, который в те времена ведал комплектованием драгунских и некоторых солдатских региментов. К сожалению, его архив в XVIII–XIX вв. разделил печальную судьбу Рейтарского приказа – он погиб в пожарах. Всего 26 единиц хранения (1646–1648, 1675–1676 гг.) Приказа драгунского и солдатского отпуска было включено в фонд 396 (Архив Оружейной палаты)[53]. Тем не менее тот массив документации, который остался до наших дней, позволяет обозначить некоторые особенности артиллерийского вооружения «ездящей» пехоты XVII столетия, по крайней мере со второй половины XVII в.

Так, полковые росписи Московского, Севского и Белгородского столов Разрядного приказа показывают большой «разброс» пушек в драгунских региментах. Если ранее, в Смоленскую войну, 12-ротный полк Александра Гордона имел на вооружении 12 легких коротких орудий «по немецкому образцу», то в Тринадцатилетнюю войну 1654–1667 гг. количество пищалей в регименте сокращается до 5–6, а к 1670-м – до 2. «Роспись припасов» в составе книги № 98 Белгородского стола показывает, что драгунские полки были оснащена 2–6 орудиями[54].

Ни документы Разряда, ни остатки делопроизводства Пушкарского приказа не показывают наличия легкой артиллерии в рейтарских полках (в драгунских шквадронах рейтарских полков она также отсутствует). Только в некоторых документах Разрядного приказа есть упоминания о существовании в штатах полка «огнестрельных стрельб мастеров», которые, по всей видимости, участвовали в снаряжении ручных гранат[55]. Вышесказанное позволяет сделать вывод, что артиллерия к тому времени еще не могла сопровождать кавалерию, да и огневой мощи рейтарам, вооруженным пистолетами и карабинами, хватало.

При исследовании артиллерии самых массовых соединений XVII в. – солдатских полков — исследователь сталкивается с проблемами иного плана, нежели при изучении стрелецкого и драгунского полкового наряда. Документов о комплектовании пехотных частей за 1650-1680-е гг. достаточно много, несмотря на то что архивы приказов Иноземского, Сбора ратных людей, Казанского дворца, Драгунского и солдатского отпуска и др. почили в бозе. Полковые росписи, отписки воевод, описные книги второй половины XVII в. московских приказов обладают достаточной информативностью, чтобы проследить основные тенденции развития полкового артиллерийского вооружения. Но, к сожалению, это нельзя сказать относительно документов первой половины XVII в.

Архивы XVII в. на порядок более информативны, нежели собрания манускриптов XV–XVI в., поэтому исследователь артиллерии периода царствования первых Романовых имеет перед собой колоссальный объем источников: техническую документацию по литью и испытаниям орудий, материалы по комплектованию полкового, городового и осадного наряда, документы по инвентаризации орудий и др.

Русская артиллерия XVII столетия в силу грандиозности военных преобразований Петра Великого зачастую изображается как нечто несовершенное, хаотичное, почти не связанное в своем развитии с военными реформами начала XVIII в. Между тем артиллерия петровских времен корнями своими уходит в «государев огнестрельный наряд» XVII в., о чем и будет рассказано в данной книге.

Нельзя не отметить коллег, помогавших в сборе материалов и консультациях. Автор выражает признательность Ю. М. Эскину, О. А. Курбатову, А. В. Малову, С.В. Полехову, И. Б. Бабулину, А. А. Березину, К.А. Кочегарову, В. С. Великанову, А. В. Громову, Н. Волкову, Н. В. Смирнову, Д.М. Фатееву, А. Н. Чубинскому, Е. И. Юркевичу, A. И. Филюшкину, О. В. Русаковскому, К. В. Нагорному, Р.А. Сапелину, B. В. Пенскому и др. Исследования по артиллерии никогда бы не увидели свет, если бы не поддержка моей семьи – жены А. В. Слепухиной и дочери Д. А. Лобиной.

Очерк 1
Русская артиллерия в царствование Михаила Федоровича

1.1. Осадные пушки

В предыдущей своей работе «Пушки Смуты» я рассказал о производстве артиллерии на Пушечном дворе до 1620-х гг. Территория Пушечного двора отстраивалась, были восстановлены новые литейная, амбары и кузница. Помимо этого документы отмечают ряд новшеств в производстве. К концу 1623 г. иноземцы построили на Пушечном дворе кузницу, приводимую в действие водяным колесом. 8 января 1624 г. государь пожаловал сукном настрафилью иноземцев, «кузнечной мельницы мастеров» Романа Савинского, Степана Горинского, Тимофея Андреева «за то, что они поставили кузнечную мельницу и учали железо ковать водою»[56].

Однако о производстве тяжелой артиллерии в 1620-х гг. сведений нет. Только под 1627 г. в материалах приказа отмечены новые успехи: под руководством престарелого А. Чохова на Пушечном дворе отливаются проломные пищали «Кречет» и «Волк»[57]. Первая была калибром 30 фунтов (вес 250 пудов), вторая калибром 1 пуд (вес 350 пудов). Записи приходно-расходной книги 1627 г. также освещают моменты отливки стенобитных пищалей, но по степени подробности они значительно уступают записям 1616 г. о пищали «Ахиллес». Процессы производства описаны кратко: «16 человек чистили пищаль Кречат и сверлом проходили, а 6 человек у пищали Волка к образцам глину били», «ярыги… полосы наваривали к образцу пищали Волка» и т. д.[58]. К концу 1627 г. «Кречет» и «Волк» фактически были готовы.


Пищаль «Царь Ахиллес» 1616 г.


В источниках пока не обнаружено сведений, как выглядел «Кречет», зато есть замечательный рисунок шведского художника Филиппа Якоба Телотта, запечатлевшего пищаль «Волк».

Судя по всему, дульная часть «Волка», как и у его «братьев» 1577 и 1579 гг. (отлиты тоже А. Чоховым), выполнена с похожим орнаментальным решением в виде раскрытой пасти хищника, из которой торчит ствол в форме рельефной спирали. От волчьей головы до казенной части ствол украшен растительным орнаментом в виде переплетающихся стеблей и трав, как на пищали «Ахиллес». На казенной части, не имеющей растительного орнамента, вдоль ствола надпись с двух сторон: «Божию милостию повелением благовернаго и христолюбиваго великого государя, царя и великого князя Михаила Федоровича всея Великия Руси зделана сия пищаль Волк лета 7135 [лил пищаль] пушечной мастер Ондреи Чехов». Дельфины сделаны в виде мифических морских существ. Запальное отверстие в прямоугольной раковине с крышкой (крышка к 1703 г. была утрачена). Винград, в отличие от орудий 1577 и 1579 гг.[59], выполнен в виде гладкого набалдашника.


Пищаль «Волк» 1627 г.


Дорогой «стратегический» металл для литья новых стволов – бронзу – получали в основном путем переплавки старых орудий. Для этой цели с городов собирали непригодные к стрельбе пушки[60].

Не сохранилось никаких данных о производстве до 1630-х гг. тяжелых мортир – возможно, в этот период их не отливали. Записи о работах на Пушечном дворе за 1630 г. также ничего не говорят о литье крупнокалиберных пушек и пищалей[61]. В московских арсеналах хранились «огненные пушки» времен Федора Ивановича и Смуты – крупные мортиры калибром в 2, 4 и 6 пудов ядро.

Таким образом, русская осадная артиллерия к 1630-м гг. состояла в основном из старых орудий, отлитых в 1560-1590-х гг. Три новых ствола – «Царь Ахиллес» 1617 г., «Кречет» и «Волк» 1627 г. незначительно усиливали имеющийся на тот момент артиллерийский парк.

В период подготовки к войне за Смоленск правительство стремилось решить проблему нехватки артиллерии путем экспорта из Голландии.

Российское правительство всегда интересовали современные артиллерийские разработки в Европе. В Московское государство они попадали двумя способами – в качестве подарков и в виде закупленных за границей военных товаров.

С 1620-х гг. идет процесс налаживания русско-голландских политических и экономических связей, который впоследствии оказал значительное влияние на развитие русской артиллерии.

Согласно резолюции от 5 июля 1629 г. голландские Штаты ассигновали на подарки царю и патриарху для миссии Бурха и Фелтдриля 16 тыс. гульденов. Часть суммы ушла на закупку у известного литейщика Ильи (Элиаса) Трипа 4 орудий с лафетами. Еще 4 ствола были приобретены позже у голландских купцов. Всего же царю Михаилу Федоровичу было преподнесено 8 орудий[62].

Российское правительство заинтересовалось голландской военной продукцией. У знаменитых семейных цеховых артелей Сплинтеров, Вегевардов и Костеров были заказаны партии осадных орудий калибром от 12 до 55 фунтов. В 1630 г. упомянутый Трип через Томаса де Свана заключил соглашение с русскими представителями на поставку 12 бронзовых орудий и боеприпасов[63] и уже в этом году в Амстердаме выполнил заказ для московского царя – 10 орудий[64]. Известно, что в первой доставленной в Россию партии было 5 больших пищалей калибром в 1 % пуда (50 фунтов), весом по 208 пудов, и 5 пищалей калибром в 30 фунтов и по 160 пудов каждая, 3 средние пищали (калибр в 12 фунтов, весом по 53 пуда)[65]. Помимо этого, тот же де Сван (в русских документах – «Торговый человек голландской земли Томас Романов Сван») в 1633 г. в приказе Большой казны подрядился доставить в следующем году 72 медных орудия с тысячей ядер. В следующем году он ввез в Россию 12 орудий, а к началу 1635 г. – еще 2 орудия. Весной 1636 г. его комиссионер Захариас привез в Москву следующую партию стволов, очевидно, от заказа из указанной партии в 72 орудия, но из документов следует, что 30 орудий из общего числа оставались еще недопоставленными[66].

К походу 1632 г. было снаряжено семь голландских пищалей крупного и среднего калибра – от 13 до 26 фунтов ядро – и массой со станком от 130 пудов 30 фунтов до 220 пудов. Количество лошадиных подвод – от 6 до 8.

Активно готовилась в 1630–1632 гг. и полковая артиллерия.

1.2. Полковая артиллерия в 1630–1634 гг

До 30-х гг. XVII в. «средние» и «малые» полуторные (4-3-фунтовые) пищали, по-видимому, производились незначительными партиями, так как упоминаний о них сохранилось очень мало.

4-фунтовые орудия неоднократно встречаются в описях городовой артиллерии:

– пищаль медная, длина 4 аршина 2 вершка, весом 35 пудов, на ней вылита подпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Росии слита сия пищаль в лето 7137 (1628/29), мастер Алексея Якимов, станок окован, на ушах наметок нет»[67];

– пищаль медная, длина 4 аршина 2 вершка, весом 35 пудов, на ней вылита подпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Росии слита сия пищаль в лето 7137 (1628/29), мастер Кондратий Михайлов»[68];

– пищаль медная, весом 37 пудов 20 фунтов, длина 4 аршина; надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великаго князя Михаила Федоровича всея России слита сия пищаль лета 7137, мастер Кондратий Михайлов»[69];

– пищаль медная с надписью: «Божией милостию повеление государя, царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии слита сия пищаль лета 137», «мастер Кондратей Михайлов», длина 4 аршина, масса 38 пудов 20 гривенок[70];

– пищаль медная, именем «Прибылая», длина 4 аршина с вершком, весом 40 пудов 20 фунтов, отлита в 1630 г. неизвестным московским литейщиком;

– пищаль «Соловей», длина 4 аршина полвершка, весом 36 пудов, отлита в 1630 г. А. Якимовым;

– пищаль «Короткая» с длиной ствола 3 аршина 6 вершков, лита в 1630 г. Г. Наумовым;

– пищаль «Свистун», длина 4 аршина полвершка, весом 37 пудов, отлита в 1630 г. А. Якимовым[71].

На основании имеющихся образцов можно сделать вывод, что 4-фунтовые «средние» пищали имели длину ствола от 290 см и массу около 33 пудов.

Так, в собрании ВИМАИВиВС есть орудия 1629 г. Г. Наумова массой 33 пуда 10 фунтов (с надписью «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси, лета 7138 лил мастер Григорий Наумов» ВИМАИВиВС. Инв. № 9/64) и А. Чохова массой 33 пуда 33 фунта («Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси слита сия пищаль лета 7137 году мастер Ондрей Чохов». ВИМАИВиВС. Инв. № 9/63).

3-фунтовые «малые» полуторные имели массу до 25 пудов и длину ствола 285–290 см. Например:

– пищаль 1622 г. мастера Алексея Якимова (надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси лета 7130, делал пищаль Алексей Якимов», ВИМАИВиВС. № 9/62);



4-фунтовые пищали 1630-х гг.


– пищаль Григория Наумова 1630 г. (надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя всея Русии Михаила Федоровича лета 7138, мастер Григорей Наумов», Московский Кремль, Инв. № 25610 Арт-721);

– пищаль 1630 г. мастера Алексея Якимова (надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея России слита сия пищаль в лето 7138 году, мастер Алексей Якимов»);

– пищаль 1631 г. Д. Кондратьева (надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси лета 7139, Давид Кондратьев» ВИМАИВиВС. Инв. № 9/65).

Из 2-фунтовых в этот период известна только «пищаль 2 гривенки ядром длина 4 аршина без 7 вершков, весом 20 пудов, на ней вылиты у устья и выше ушей травы, да на ней подпись: Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Росии слита сия пищаль лета 7131 (1622/23) году, мастер Алексей Екимов»[72]. Время двухфунтовых коротких пищалей, как основного типа полковой артиллерии, наступит с 1640-х гг., когда их производство начнет вытеснять 3-, 4– и 6-фунтовые пищали. С 1650-х они займут основную нишу полковой артиллерии.

1.3. Пищали шведского образца и кожаные пушки

В 1625-26 гг. по предложению полковника Мельхиора фон Вюрмбрандта и барона Роберта Скотта шведским королем Густавом Адольфом был введен новый вид орудий – 1-3-фунтовые кожаные пушки, которые состояли из тонкостенного медного ствола с торелью; ствол скреплялся несколькими железными обручами, а затем обвивался просмоленной веревкой и сверху обшивался кожей, пропитанной дегтем; снаружи надевался железный обруч с двумя цапфами. Кожаная пушка весила всего 3–4 пуда и легко перевозилась на лафете одной лошадью. Но стрелять такое «чудо-оружие» могло только картечью; к тому же из-за плохой теплопроводимости веревок ствол перегревался и мог разорваться. К началу 1630-х гг. от производства кожаных орудий в Швеции отказались. Но в соседней «Московии» новым изобретением заинтересовались: Россия времен Михаила Федоровича являлась одной из немногих стран, которые пристально следили за развитием шведской артиллерии.



Кожаные пушки. По рисунку Ф. Телотта


Период 1620-1630-х гг. – это время тесного военно-политического сотрудничества России и Швеции. Как установил в своих работах Б.Ф. Поршнев, существовала прямая связь между заключением военно-политического союза Швеции и России накануне Смоленской войны 1632-34 гг. и началом создания армии «нового строя»[73]. С 1628 г. русская казна поставляла северному соседу огромные по тем временам партии дешевого хлеба: шведы покупали его по 5–6 рейхсталеров за ласт, а продавали в Амстердаме по 75 рейхсталеров[74]. Размер русской помощи был по заслугам оценен шведским королем, и на переговорах военной миссии во главе с полковником А. Лесли было достигнуто соглашение о создании в России полковой артиллерии по шведскому образцу. Шведы были готовы открыть русским секреты своих пушек.

Записи дворцовых разрядов, сделанные по «памятям» Пушкарского приказа, отмечают: вслед за Швецией Россия с 1630 г. начала производить кожаные пушки. В документах записи «о пушечном кожаном деле» достаточно кратки, поэтому узнать какие-нибудь подробности относительно производства таких пушек не всегда представляется возможным. Известно лишь, что на Пушечном дворе кожаные пушки делал приглашенный в Москву шведский мастер Юлиус Коет (по происхождению – валлонец Жиллем Койе). По «памяти» из Пушкарского приказа, 16 июня 1632 г., «немчин Елисей Коет» пожалован сукном «за стрельбу, что он перед государем стрелял на лугу из кожаные пушки июня в 13 день»[75]. Но как уже отмечалось, из-за плохой теплопроводимости веревок бронзовый ствол сильно разогревался и портился от выгорания, что вело к его разрыву.

Спустя несколько лет, в 1649 г., сын покойного мастера Юлиуса Коета, секретарь шведского посольства Петр Коет заявил московским послам, что российское правительство задолжало его отцу, бывшему «над пушечным нарядом полковником», 1000 ефимков: «И секретарь говорил: отец де ево вылил 104 пушки, а немногие от них испорчены. И послы говорили: из тех пушек всего 32 пушки отстоялись, а те все от первые стрельбы не устояли»[76]. В советское время этот эпизод в силу идеологических причин был искажен. Авторы статьи в «Очерках истории СССР» В. Г. Гейман и Н. В. Устюгов отмечали: «Ю. Коет был плохим мастером: из 104 вылитых им пушек внешне удовлетворительными оказалось только 32, да и те не выдержали первой стрельбы (выделено мной. – А. Л.)»[77]. То есть в трактовке советских историков шведский мастер вообще не сделал ни одного качественного орудия!

По всей вероятности, в описанном инциденте речь шла именно о кожаных пушках, которые не отличались высокой прочностью, ибо из других дел известно, что мастер отлил гораздо больше орудий: только к нуждам предстоящей войны Коет сделал около двухсот пятидесяти различных пушек «по своему немецкому образцу».

Необходимо отметить, что кожаные пушки встречаются в описях городской артиллерии. Так, в Переяславле-Рязанском в 1646 г. упоминаются «2 пищали скорострельные меховые, одна медная, другая железная, ядро по гривенке»[78]. В Смоленске в 1671 г. на вооружении города стояла «пищаль медная с обручами железными, обвита сверху кожами»[79]. В описи Пскова 1696 г. перечисляются 5 кожаных пищалей, «и те все кожаные пищали обняты в длину полосами и поперег железные обручи с кольцами, а в середине трубы медные»[80].

В 1629 г. на смену кожаным пушкам пришли знаменитые шведские полковые орудия – «regementsstycke», ставшие основным оружием шведской армии в Тридцатилетней войне. В обмен на поставки дешевого хлеба Швеция поделилась с Россией образцами и этого нового оружия.

В 1631 г. шведский мастер Юлиус Коет с одобрения Пушкарского приказа начинает «новое пушечное дело» – отливает полковые пищали по шведскому образцу. В феврале 1631 г. «государева жалования пушечному мастеру Юлису Куету 8 аршин камки Карамзину, по 30 алтын аршин, 4 аршина сукна лундышу вишневого, по рублю по 10 алтын аршин, сорок соболей 20 руб., а пожаловал его государь в приказ»[81].

В челобитной П. Захарова (подана в Пушкарский приказ в 1638 г.) отмечается, что к нуждам предстоящей войны швед делал «короткие пищали по своему немецкому образцу»[82]. К Смоленскому походу, согласно росписи Пушкарского приказа (август 1632 г.), было приготовлено 116 коротких пищалей, «что литы по немецкому чертежу»[83]. Таким образом, при сравнении челобитной и росписи открываются следующие обстоятельства: челобитная П. Захарова сообщает о факте отливки «коротких пищалей» Ю. Коетом, а роспись приводит количество отлитых орудий и их параметры. Тем самым вывод С. А. Нефедова о том, что Ю. Коет «не умел отливать «regementsstycke»[84], является ошибочным.

Полковая пушка «немецково образца» представляла собой короткоствольное бронзовое орудие калибром 3–4 фунта, весом 8 пудов (со станком – 10 пудов) и длиной всего 1,5 аршина. Новое орудие отличалось хорошей маневренностью (пара солдат могли легко перемещать перед строем лафет со стволом и осыпать противника ядрами и картечью) и скорострельностью.

К сожалению, не сохранилось до наших дней ни одной полковой пушки 1630-х гг., не уцелело ни одного чертежа Ю. Коета (надо полагать, что отлитые «по немецкому образцу» орудия ничем не отличались от шведских «собратов»). Однако мы имеем единственное в своем роде иконографическое изображение стоящих перед шеренгами русской армии «коротких» пушек на гравюрах В. Гондиуса 1636 г.[85]

В 1631 г. в Москву приехал шведский посланник с предложением Густава Адольфа доставить пушки, которые «деланы легки против тово образца, что господин Елисей Кует образец на Москве слил». Посланник настойчиво советовал взять эти пушки, так как они «годны не только в поле, но и в полку, да и легки, перевозить легко»[86].

Новые короткие пищали составляли артиллерию полков европейского образца.

Именно они использовались в полках «иноземного строя» в Смоленскую войну 1632–1634 гг. Однотипными орудиями оснащались все пехотные полки. На одну роту приходилось главным образом по одному орудию[87].



К сожалению, не удалось найти сведения о количестве «полковых коротких пищалей» в солдатских полках Ганса Фридриха Фукса, Якова Карла Хареслебена, Томаса Сандерсона, Александра Краферта и в отдельной роте Якова Фарбеса. Одно можно сказать – орудия были из той самой серии отлитых пищалей «по немецкому чертежу».

Все без исключения полковые короткие пищали, названные М. Б. Шеиным «меньшим нарядом, которому быть у пехоты», были отлиты, как уже отмечалось, по шведскому образцу. Всего под 116 полковых орудий было выделено 117 лошадиных подвод. Для стрельбы, как и в шведской армии, использовались картузы с зарядами и ядрами[88].

Ко всем орудиям по указу Михаила Федоровича в Устюжне Железопольской было велено сделать ядра. Количество заказанных снарядов было разделено на 18 калибров. Это самый крупный заказ на производство снарядов, встречающийся в документах того времени. Калибр заказываемых снарядов практически совпадает с калибрами пушек, отправленных под Смоленск в 1632–1633 гг.


Производство ядер в Устюжне Железопольской по указу 1632–1633 гг.


Таким образом, на одно орудие заказывалось до 500 ядер.

1.4. Артиллерия в Смоленской войне

Глава Пушкарского приказа боярин Михаил Борисович Шеин понимал, что для взятия такой крупной крепости, как Смоленск, необходимо большое количество осадных орудий. В 1609–1611 гг. он и сам

оборонял город, и был свидетелем того, как крупнокалиберная артиллерия короля Сигизмунда методично пробивала бреши в кирпичной кладке. Надо полагать, что «наряд» Шеин отбирал сам – будучи главой артиллерийского ведомства, он имел полную информацию о готовности того или иного орудия.

Интересно и то, что артиллерия комплектовалась по традиционному способу, однако же имела привнесенный иностранный элемент. Возглавлял ее И. Н. Арбузов и дьяк И. Костюрин, «начальный инжениор» Д. Николь, «городовой смышленник» Я. фан Роденбург, петардный мастер Э. Конгресс, не менее 8 иноземцев-подмастерьев. Артиллерия включала 184 московских пушкаря (на крупную осадную пищаль – по 4 пушкаря, на среднюю – от 2 до 4, на полковую пушку– 1 чел.), 5 плотников, 5 кузнецов[89], до 1000 чел. «шанцекопов». Для охраны артиллерии придавался стрелецкий приказ (500 чел.) Гаврилы Бокина, вооруженный кремневыми ружьями.

С учетом того, что огромный парк из полутора сотен орудий невозможно было доставить сразу, то было принято решение отправлять артиллерию партиями. «Малый наряд» (полковая артиллерия) выступил на подводах 30 сентября и через пять дней прибыл в Можайск.

Тяжелый наряд был отправлен «по зимнему пути» только в январе 1633 г. «Инрог», «Пасынок», «Волк», «Кречет», «Царь Ахиллес», «Грановитая», «Стрела», «Коваль», «Вепрь», три «гладких», семь голландских и три мортиры, припасы к ним и лафеты перевозились под Смоленск более месяца – только 4 марта осадная артиллерия подошла к крепости. Промедление с доставкой тяжелой артиллерии стало одной из причин провала осады.

Роспись артиллерии, отобранной для Смоленского похода, – первый сохранившийся документ, перечисляющий не только калибры орудий и их названия, но и указывающий вес орудий, станков, волоков, а также количество подвод под каждое орудие. Но, к сожалению, в росписи не содержится информации о годах отливки, надписях и размерах, поэтому мы не можем определить, когда и кем были отлиты пищали «Пасынок», «Коваль», «Стрела», «Вепрь», «Грановитая» и др.


Роспись тяжелой артиллерии в Смоленском походе


Помимо этого в составе среднего и мелкого наряда было:

– 2 пищали по 8 фунтов (вес со станком по 91 пуду, по 6 подвод на орудие);

– 2 пищали по 6 фунтов (вес со станком по 101 пуду, по 7 подвод на орудие);

– 2 пищали по 4 фунта (вес со станком по 53 пуда и 44 пуда 23 фунта, по 4 подводы на орудие);

– 3 пищали по 4 фунта (вес со станком по 40 пудов 10 фунтов, по 3 подводы на орудие);

– 1 пищаль по 4 фунта (вес со станком 29 пудов 15 фунтов, 2 подводы);

– 6 пищалей по 3 фунта (вес со станком по 44–46 пудов, по 3 подводы на орудие);

– 116 коротких пищалей, что литы по немецкому чертежу Ю. Коэта (вес орудия со станком по 9-10 пудов, 117 подвод всего).


Осада Смоленска. Гравюра В. Гондиуса 1636 г.


Основные силы воеводы М. Б. Шеина без артиллерии подошли под Смоленск в начале декабря 1631 г. Место дислокации воеводского корпуса было там же, где был лагерь московских воевод в 1614–1617 гг., – к востоку от крепости, на левом берегу Днепра в излучине. Рядом с лагерем Шеина расположились укрепления полковников Хареслебена и фан Дама, на Девичьей горе расположился отряд донских казаков. Покровскую гору занял полк Сандерсона.

Весь собранный наряд Пушкарский приказ передал в начале 1632 г. Разряду. В августе 3 верховые пушки вместе с «полковым нарядом» были посланы в армию М. Б. Шеина. Тяжелая артиллерия из 19 орудий перевозилась 3 месяца (январь – март). Для ее перевозки потребовалось 453 подводы[90].

К западу от крепости на левом берегу у р. Ясенной встали полки князя С. В. Прозоровского и стольника Б.М. Нагого. С востока расположились полки под началом А. Лесли.

Укрепления лагерей были устроены «по-нидердандски» – зигзагообразными линиями валов и окопов, бастионов и редутов.

Расстановку и распределение осадного наряда под крепостью мы можем в большей степени реконструировать благодаря гравированному плану с экспликациями, который был сделан к 1636 г. по заказу Владислава IV гравером из Данцига Виллемом Гондиусом. План состоит из 16 медных досок, на которых изображен осажденный Смоленск, сражения в окрестностях и схемы укреплений. Уникальный иконографический источник составлялся по свидетельствам очевидцев – точность и достоверность изображений проверяли сам король Владислав и К. Радзивилл[91].

Согласно описаниям плана (которые были составлены чуть позже, в 1636–1637 гг.), основными батареями, обстреливавшими Смоленск, были двух-трехпушечные. Так, под № 10 показана «пушечная батарея, поражающая частыми выстрелами стражу городского моста», под № 13 – «две батареи, одна о трех, другая о двух пушках».

Под № 18 обозначена «батарея, с которой громили башни», под № 30 – «батарея Лесли из осадных пушек, из коих самая меньшая была 48-фунтового калибра». Особо отмечена под № 32 трехпушечная батарея из самых больших орудий, установленная на кургане: «Одна пушка, называемая единорогом, была 70-фунтовая, другая 60-фунтовая; самая меньшая была 46-фунтовая. От этих трех батарей стрельба производилась беспрестанно так, что наконец сделан был значительный пролом в стене». Орудия эти идентифицируются – это «Инрог», «Пасынок» и «Волк». На этом ответственном участке руководили атакой иностранные инженеры француз Д. Николь и петардный мастер Э. Конгресс[92].

Под № 57 и 59 отмечены русские батареи о трех пушках, а под № 83 – «редут с двумя пушками против города для удержания вылазок».

Обстрел начался 17 марта с батарей в районе Малаховских ворот: «Из большого де наряду почали бити… и розбили по городовую стену и башня свалилась. А по другой башне бьют от Малаховской башни к Московским воротам из большого ж и середняго наряду и сбили зубцы»[93]. Но через некоторое время обстрел прекратился ввиду недостатка припасов – из Можайска нужное количество пороха, пыжей и ядер не было доставлено. Но к концу марта угловые башни были сбиты, а в стене образовалась брешь: «Почали стрелять опять по городу, а сбили города три башни да городовой стены пробили сажен с шесть»[94].

Штурмы 26 мая и 10 июня закончились неудачей, несмотря на то что артиллерия пробила бреши, а часть стены обвалили петардами.

В польскоязычных источниках особо отмечено действие русской пищали «Jednorozecz» («Инрог»), которая с 300 метров от стен крушила укрепления. Многочисленные независимые друг от друга источники неоднократно указывали на то, что огонь русской артиллерии был так силен, что ветераны боев в Западной Европе не могли запомнить ничего подобного[95].

Массовые отъезды со службы дворян, вызванные вторжением татар на южные уезды, дезертирство солдат, неудовлетворительное снабжение припасами, действия в тылу отрядов К. Радзивилла, неудачные штурмы – все это привело к тому, что осада затянулась. А к августу 1633 г. положение резко поменялось – к Смоленску на выручку подошел сам король Владислав IV. И вскоре войска М. Б. Шеина оказались в неудачной позиции – с приходом армии противника всю артиллерию с батарей пришлось увозить в лагеря.

В ходе боев у Покровской и Жаворонковой гор и у церкви св. Михаила в августе – октябре 1633 г. русские войска оказались сбиты с ряда укреплений и фактически оказались осажденными в собственных лагерях.

Русская артиллерия в ходе этих боев не раз накрывала мощным обстрелом польско-литовские войска. Так, во время первого боя у Покровской горы в августе 1633 г. русские пушки из лагеря С. Прозоровского нанесли прорывающемуся в Смоленск коронному гетману М. Казарновскому существенный ущерб в живой силе. Как отмечал В. Гондиус в пояснении к своему плану под «продолжительною стрельбой тяжелых московских пушек Казановский потерял до 500 человек» (Пясецкий и Вейнбеер называют цифру в 300 человек убитыми). Пушки с укреплений полковника Мэттисона нанесли значительный урон польским рейтарам – среди погибших от пушечных ядер числился рейтарский полковник Шмелинг[96].

Под № 187 Гондиусом отмечена «батарея, построенная москвитянами о 8 пушках, которые были около 60-фунтового калибра. Из сделанных ими 48 выстрелов три ядра ударили в палатку короля и разбили в ней камин; равным образом камин был разбит и в ставке принца Казимира, также убито множество воинов, особенно в полках принца Казимира, полковника Поттера и полковника Вейера».

С подходом запорожских казаков в сентябре под управлением короля оказалось сильное войско, превосходившее по численности русский осадной корпус М. Шеина. Для деблокады Смоленска король вновь направил удар на Покровскую гору. В этом бою больше всего досталось пехоте А. Гонсевского, которая понесла потери от артиллерийского огня с русских укреплений.

В ходе наращивания королевских сил и активных действий с целью прорвать блокаду Смоленска русским пришлось оставить укрепленные лагеря Матиссона, Прозоровского и фан Дамма. Ночью 20 сентября с шанцев в главный лагерь вывезли тяжелую артиллерию. Русские полки оказались вытеснены с занимаемых позиций. 9 октября отряды Шеина потерпели поражение у Жаворонковой горы. Надо отметить, что от полного разгрома русскую конницу спасла пехота и сильный артиллерийский огонь 15 орудий с левого берега Днепра[97].

Положение осажденных в лагерях к зиме 1633 г. русских войск значительно ухудшилось – польские отряды перерезали линии коммуникации. Армия страдала не только от обстрелов и атак польско-литовских отрядов, но и от холода, голода. Часть наемных немцев перебежали к королю. В январе 1634 г. начались переговоры о капитуляции.

Шеин предлагал сдать все припасы и артиллерию – королевская сторона настаивала на полной капитуляции. Предварительные статьи о капитуляции были согласованы 16 февраля и подписаны 24 февраля[98].

Интересно сравнить «роспись, что в отходе в остатке осталось в большом остроге и в немецких полкех наряду» с «Komput dzial, ktyre Moskwa wedhig umowy tabor oddaj^c Krylowi JMci zostawic izinszR municyjX musiala»[99].

В «таборах» (лагерях) поляки захватили 110 орудий (103 пищали и 7 мортир). Остальные стволы, очевидно, были захвачены в ходе боевых действий под Смоленском. 12 полковых пушек, которые оставались у Шеина, были переданы К. Радзивиллу.

Из «росписи» узнаем состояние некоторых стволов к окончанию боев под Смоленском. Так, про пищаль «Пасынок» отмечено, что у нее «запал разстрелялся». У 40-фунтового «Волка» «в устье и у шеи раздуло». Интересно отметить, что среди перечня имущества отмечены «17 зарядов в трубках с зельем насыпаны, и ядра к ним привязаны по 4 гривенки ядро»[100].

В нарративных источниках даются размеры орудий в длину: «Инрог» – 3 сажени «и болей», «Грановитая» («Кгранат») – 4 сажени, «Гладкая» – 3 сажени, «Кречет» – 3 сажени, «Волк» – 3 сажени, «Царь Ахиллес» («Царь-пушка») – 3 сажени «и болей», «Коваль» – 3 сажени, «Юрей» (голландская 26-фунтовая пищаль с Георгием Победоносцем на стволе) – 3 сажени, «Пасынок» – 2 сажени «и болей»[101].


Список трофейных орудий. Riksarkivet Stockholm


Под Смоленском Россия лишилась лучшей части осадной артиллерии. В 1635-1640-х гг. русскому правительству пришлось вновь решать проблемы воссоздания «большого огнестрельного наряда».

1.5. Русская артиллерия после Смоленской войны

К самому началу Смоленской войны русские мастера под руководством Г. Наумова отливают большую пищаль «Троил». На следующие сорок лет «Троил» становится самым крупным орудием, отлитым при Михаиле Федоровиче: калибр 1 пуд 10 фунтов (на 10 фунтов больше «Волка»), длина ствола 7 аршин[102].

По каким-то причинам (очевидно, из-за затянувшихся доделок ствола и выделки лафета) пищаль осталась в Москве и не участвовала в осаде Смоленска.

В годы Смоленской войны известны случаи производства мортир. Так, в 1633 г. на Пушечном дворе отливали мортиры в 2 пуда ядром – лили их Никифор Федоров («Пушка 2 пуда гранат, вылита подпись Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Росии лета 7141 го мастер Микифор Федоров») и Михаил Иванов («Пушка 2 пуда гранат, вылита подпись: мастер Михайла Иванов»).

В год окончания Смоленской войны чоховские ученики на московском Пушечном дворе создают пищали, которые не уступают по качеству и изящности орудиям покойного мастера Андрея Чохова: «Аспид», «Грановитая», «Барс», «Соловей».

Обратимся к челобитным, поданным в 1640–1641 гг. в Пушкарский приказ. В 1640 г. ученики А. Екимова (Якимова) в челобитной отмечали, что «службою мы, холопи твои, ровны, и делали мы, холопи твои, с мастером своим верховые пушки, и полуторные, и полковые, и пищали, и тюфяки, и у большого, у твоего государева наряду, у пищали, у Аспида, удела были»[103]. К сожалению, кроме калибра, о пищали «Аспид» (35 фунтов) больше ничего не известно.

Два других ученика этого же мастера – К. Кононов и В. Логинов – утверждали: «…делали мы… и верховые пушки… и меншой наряд полковой».

30 мая 1641 г. били челом ученики Д. Кондратьева и Н. Боранова: «Царю, государю и великому князю Михаилу Федоровичу бьют челом холопи твои пушечные ученики Давыда Кондратьева да Микифора Баранова ученики Степанка Кузмин, да Федька Васильев, да Микитка Павлов. Служили мы, холопи твои, тебе, государю, у твоего государева пушечного дела лет по десять и болше, вылили мы, холопи твои, тебе, государю, с мастером своим Давыдом Кондратьевым 4 пушки верховых, да пищаль проломную грановитую, ядром шестнадцать гривенок и мелкой наряд. А я, Микитка, с мастером своим Микифором Барановым делал тож. И мы, холопи твои, твоему государеву пушечному делу понаучаны. Милосердный государь, царь и великий князь Михаил Федорович, пожалуй нас, холопей твоих, против наших товарищей, вели, государь, нам дать пищальное дело на опыт, каковы пищали ты, государь, укажешь. Царь-государь, смилуйся, пожалуй»[104].

Упомянутая пищаль «Грановитая» (1634 г.) являлась одной из красивых крупнокалиберных пищалей, отлитых после Смоленской войны. Сохранилось описание и изображение этого изящного орудия: «мерою 2 сажени бес пяти вершков… около клейма высечены звери лев да инорог, да вылито два репья; под клеймом земля канфареная; и та пищаль от казны до ушей вылита кругла, травы с репьями, под травами земля канфареная ж, уши вылитыа с личинами; а от ушей та пищаль до дула вылита гранями, грани травчатые, под травами земля канфареная ж, по сторонам по репью, да у дула ж обруч з долами; на ней ж вылиты репьи; да на ней ж у казны и ушей и у дула обручи вылиты глаткие»[105]. Рисунок Телотта подтверждает, что пищаль отлита в лучших традициях «чоховской» школы. Дульная часть сделана в форме восьмигранника, украшена чеканным растительным орнаментом в виде витиеватых стеблей и листьев. Орнамент в виде цветов и надписей в картушах напоминает нам декоры пищалей А. Чохова и его учеников конца XVI в.

В этом же году мастер Никифор Баранов отливает «Барса»: «Пищаль мерою 2 сажени с аршином з двемя вершки на ней вылита в клейме подпись: «Божиею милостию повелением благоверного и христолюбивого великого государя царя и великого князя Михаила Феодоровича, всеа Росии самодержца и многих государств государя и обладателя, слита та пищаль Барс в преимянитом царствующем граде Москве лета 7142-го году месяца июля в 1 день в 22-е лето государства ево, лил мастер Никифор Федоров Боранов», под клеймом земля канфареная, уши травчетые с личинами, у казны и ушей и у дула вылиты травы, под травами земля канфареная, у дула вылит зверь, прозванием барс, да у дула ж вылит обруч з долами; да на ней же у казны и ушей и у дула обручи вылиты гладкие»[106].


Пищаль «Грановитая». По рисунку Ф. Телотта


Пищаль «Барс». По рисунку Ф. Телотта


Пищаль «Соловей». По рисунку Ф. Телотта


В тот же год литейщик Михаил Иванов создает пищаль «прозванием Соловей мерою 2 сажени бес четверти; на ней вылита в клейме подпись такова ж, какова на Барс: лита в том же году, лил мастер Михаиле Иванов; уши вылиты витые с личинами, трав ничего нет, у казны на стороне и у дула 2 язвинки не сквозь, да на ней ж у казны и ушей и у дула обручи вылиты гладкие».

И «Грановитая», и «Барс», и «Соловей» в 1700 г. участвовали в осаде Нарвы, где были захвачены шведами и позже перелиты[107].

Из содержания челобитных можно узнать, что калибр «ломовых» орудий, отливаемых в 1630-х гг., был около 16–35 фунтов; верховых пушек – 2 пуда (по описям XVII в. упоминаются 2-пудовые мортиры, отлитые мастерами Михаилом Федоровым и Михаилом Ивановым[108]. Впрочем, встречаются исключения – например, большие мортиры калибром в 3 пуда 35 фунтов[109]).

Однако производство в 1634–1636 гг. тяжелых орудий калибром в 16–35 фунтов не могло восполнить потерь, понесенных под Смоленском. В связи с недостатком специалистов по литью тяжелых орудий основное внимание в 1630-1640-х гг. было сосредоточено на производстве «полкового наряда». Проблему восполнения тяжелой артиллерии решили самым кардинальным способом, уже опробованным до 1632 г., а именно – заказами орудий в Голландии.

Крупные заказы тяжелой артиллерии датированы 1634–1636 гг. Те стволы, что были доставлены из Нидерландов к окончанию боевых действий, были отправлены на вооружение крупных городов. Последующие заказы русского правительства 1634–1636 гг. были весьма значительными и по показаниям превышали импорт артиллерии в начале 1630-х как по количеству, так и по калибрам. Новую артиллерию распределяли по крупным крепостям. Для иллюстрации масштабов закупок тяжелых «проломных» пищалей приведем данные из городовых росписей.



Пищали голландские 1634 г. По рисунку Ф. Телотта


Так, к 1630-м гг. в Тулу были направлены «пищаль галанская ядро 26 гривенок, 2 пищали галанские, ядро по 20 гривенок, 2 пищали ядро по 15 гривенок, с станы и колесы».


Тульские «галанки» 1630-х гг.[110]


Даже в Олонце числились 8 пищалей «галанок с станками на колесах» калибром 6,5 фунта (одна пищаль к 1672 г. «попортилась в пожарное время, устье ростопелося»[111]). В Архангельске в 1683 г. упоминается 20-фунтовое орудие 1636 г. («пищаль медная немецкого литья, в станку на колесах, длиною 4 аршина. На той пищали повыше ушей, на средине вылит Московского государства герб, орел двоеглавой, а над главами крест, а меж ушей и запалу вылит человек с брадою, на главе коруна, седит на коне, копьем колет змия, а под конем вылита подпись по-руски: «Пищаль, ядро к ней 20 гривенок, весом 107 пуд 15 гривенок», пониже запалу, кругом той пищали, вылита подпись по-латыне: «Мастер Асверс Костер, 1636-го, Амстердам»)[112].

После Смоленского, Вильновского и Рижского походов 1654–1656 гг. часть «голландского большого наряда» была оставлена в Смоленске. Судя по описи 1660-х гг., все 7 орудий были отлиты в 1634–1636 гг. и тогда же привезены в Россию.


Голландские орудия 1635–1636 гг. в Смоленске


Также известны описания других «голанок» 1630-х гг., которые впоследствии (в 1670-1680-х гг.) были рассредоточены по крепостям. Например, в Киеве в 1690-х гг. упоминаются следующие орудия:


Голландские орудия в Киеве к концу XVII в.[113]


Киевские «голанки», как видно из росписей, также были заказаны в 1634–1635 гг.

На псковских «галанках» надо остановиться чуть подробнее. 16 голландских орудий стояли на вооружении города во второй половине XVII в. В 1700 г. по указу Петра I их перебросили под Нарву, где они и были захвачены шведами.


Голландские орудия 1633–1636 гг. во Пскове





Еще несколько «голанок» было захвачено войсками Карла XII в ходе других кампаний 1701–1706 гг. Шведский художник Филипп Якоб Телотт подробно зарисовал некоторые трофеи «голландского наряда».



Пищали голландские 1636 г. По рисунку Ф. Телотта


Русские «голанки» из альбома Ф.Я. Телотта (в основном из псковского вооружения)


[114]



[115]



[116]


Всего в 1630-х гг. было привезено из Голландии не менее 50 стволов осадной артиллерии калибром от 13 до 58 фунтов.

Декор на «галанках» 1631–1636 гг. («ездец», «голгофа», «орлы») был сделан по требованию заказчика, т. е. российской стороны. Таким образом, в большинстве случаев орудия не покупались уже готовыми в Голландии, а заказывались по согласованным чертежам.

Помимо этого, в царствование Михаила Федоровича была заложена основа для дальнейшего производства тяжелых орудий. Несмотря на все трудности, артиллерийскому ведомству – Пушкарскому приказу – удалось в некоторой мере компенсировать потери осадной артиллерии после Смуты и после неудачной Смоленской войны.

В то же время продолжалась отливка 6-фунтовых полуторных пищалей по прежним образцам. Некоторый период на Пушечном дворе работал сын Юлиуса Коета Антон. Сохранилась челобитная пушечного ученика П. Захарова 1638 г. и выписки по его челобитью. Захаров указывал, что «прежде служил он государеву службу у пушечного и у колокольного мастера у Ондрея Чохова в пушечных ученикех, и мастера де их, Ондрея Чохова, не стало, и после де мастера Ондрея Чохова велено ему быти в пушкарех и в прошлом де в 144 (1635-36 гг. – А. Л.) году по государеву указу велено немчину Антону сыну Куету делать новая пищаль, ядро шесть гривенок, и тот де немчин бил челом государю на них, на Ондреевских учеников Чохова, чтоб государь велел быть у пищального дела им потому, что они прежде сего у отца Елисея Куета у пищального дела были»[117]. Обратим внимание на то, что Антон Коет лил 6-фунтовые пищали вместе с чоховскими учениками.

Но, по-видимому, полуторных 6-фунтовых пищалей было отлито всего несколько единиц. Последние орудия этого типа фиксируются в 1648 г., когда было отлито 2 ствола массой в 46–49 пудов[118]. В собрании ВИМАИВиВС (инв. 9/130) сохранилась одна из красивых полуторных пищалей 1648 г. с расконфаренным (украшенным чеканным орнаментом с травами и изображением единорога, сражающегося со львом) стволом и автографом: «Божиею милостию повелением великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси самодержца слили сию пищаль в лето 7156, лили ученики Тимофеи да Петр». Но даже по именам можно выявить и литейщиков – так, архивная «Книга расходная Пушкарского приказу по раздачи жалования служилым людям пушкарского чина за скрепою дьяка Осипа Пустынникова» 1644–1645 гг.[119] перечисляет учеников мастера Алексея Якимова Тимофея Феоктистова и Петра Алексеева.

Характерные для второй половины XVI – первой половины XVII в. параметры полуторных пищалей 1620-1640-х гг. демонстрирует следующая таблица:


6-фунтовые полуторные пищали 1623–1648 гг.



[120]


Известно, что пищали 1620-1640-х гг. отличала роскошная чеканка стволов растительным орнаментом с антопоморфными сюжетами. Об этом мы можем судить по двум орудиям (ВИМАИВиВС. Инв. № 9/129, № 9/130), сохранившимся до наших дней, и по чертежу пищали 1623-24 гг. Г. Наумова.

После смерти мастера Ю. Коета в 1634 г. Пушечный двор уже не производил шведские образцы орудий. Но опыт изготовления «полковых коротких пищалей» был усвоен мастерами Пушечного двора и в дальнейшем значительно помог им в производстве единообразных полковых пищалей после 1634 г.


Пищали Г. Наумова 1632 г., И. Тимофеева 1654


Орудия «русково литья» более мелкого калибра (1,5–2 фунта) на Пушечном дворе отливали в течение 1630-1640-х гг. следующие мастера и ученики: И. Антипьев, И. Антонов, В. Логинов, Н. Баранов, Ф. Баранов, Ф. Иванов, С. Кузьмин, П. Кузьмин, А. Меркульев, И. Тимофеев, И. Топин, Ф. Улыбин и др. По-видимому, все они на тот момент являлись учениками известных литейщиков – А. Чохова, А. Якимова и др. Сравнение описей артиллерии с промышленной документацией Пушечного двора дает представление не только о масштабах литья, но и о размерах пищалей «руссково литья»: пушки имели относительно короткий ствол (аршин 10 вершков ± 1 вершок) и малый вес (8–9 пудов), благодаря чему их можно было бы использовать в полевых боях.

Характерна еще одна особенность: большинство пищалей обладают схожими украшениями, в которых присутствуют изображения православных крестов и «голгофы». «Голгофа» представляла собой «крест с подножием, копие с тростью», т. е. символическое изображение места, где умер Христос.

Воспроизведения некоторых орудий этого типа, отлитых в начале 1630-х гг., имеются в собрании рисунков Ф. Я. Телотта. Так, шведский рисунок иллюстрирует русскую пищаль 1632-33 гг. Дульная часть с «травяным» декоративным фризом «расконфарена» – украшена большим двуглавым орлом под короной, над ней – степенной крест. Поперечная надпись читается как «лета 141 го(да)». На казенной части отлитая надпись: «Государь, царь и великий князь Михайло Федорович все Руси». Имя мастера прочитать не удается – нижнюю строчку шведский художник не разобрал и привел ее в виде криптографических знаков (может быть «делал Григорей Наумов»?). Винград сделан в виде двучастного шара.

К началу 1630-х гг. производство этих пищалей постепенно уступает полковым пушкам шведского образца, но с 1635-1640-х гг. они вновь отливаются большими партиями наряду с 3– и 4-фунтовыми орудиями новых конструкций.


4-фунтовые пищали 1630-х гг.


Короткая пищаль русского литья. По рисунку Ф. Телотта


2(1,5) – фунтовые пищали «русково литья», отлитые на Пушечном дворе в 1630-1650-х гг.[121]





Короткая пищаль русского литья. По рисунку Ф. Телотта


Короткая 2-фунтовая пищаль С. Кузьмина. По рисунку Ф. Телотта


Пищали этого типа активно использовались в войнах XVII – начала XVIII в., причем несколько штук было захвачено шведами в 1700–1704 гг.

В собраниях российских музеев сохранилось несколько 1,5-2-фунтовых орудий «русково литья». Так, в ВИМАИВиВС имеются пищали Екима Гаврилова (Инв. 9/102), Воина Логинова (Инв. 9/104), Федора Аникеева (Инв. 9/103 и 9/105) и Тимофея Феоктистова (Инв. 9/120). Орудие последнего мастера с характерным украшением – «голгофой» – представлено также в Государственном историческом музее (Инв. 85687/ОР 4917).

После неудачной Смоленской войны правительство Михаила Федоровича взяло курс на воссоздание полковой артиллерии. Эта задача была вначале возложена на сыновей скончавшегося Юлиуса Коета и русских мастеров.

На место главного пушечного мастера русские резиденты в Европе искали известного и опытного специалиста. Спустя некоторое время, не позднее 1635 г., российское правительство заключило контракт с Гансом Фальком из Нюрнберга («Jo Falck von Nuernberg»)[122].

Несмотря на то что мастер называл себя родом из Нюрнберга, в Россию он приехал из Фландрии, где долгое время работал, отливал колокола. Известно, что мастер родился в 1578 г. В 1616 г. он поселился в городе Леуварден (Фрисландия). Колокола Фалька датируются в Голландии за 1603–1634 гг.

С 1635 г. Фальк прочно занял место ведущего мастера Пушечного двора после смерти Андрея Чохова и шведа Юлиуса Коета.

С 1635 г. Фальк начинает отливать орудия собственной оригинальной конструкции[123]. Сам немец в своей челобитной («пушечной и колокольной и рудознатной мастер Анцко Фальк», как он себя именовал) писал в 1640 г.: «Во 143 году (1635 г.) в начале августа месяца приехал я, иноземец, из своей земли к Архангелскому городу тебе, государю служить верою и правдою, оставя в своей земле женишко и детишек, и пушешного и колокольного литья двор свой со всем заводом, и ехал из-за моря к Архангилскому городу и до Москвы сам… на своих проторех». Поселился он на Рождественской улице на дворе князя Михаила Козловского[124].

Несмотря на то что немец работал в России не один десяток лет, сохранилось не очень много описаний его орудий, например, во Пскове хранилась «…пищаль медная прозванием Левик, ругодивскаго привозу, мерою 4 аршина 7 вершков, на ней вылиты у казны и ушей в трех местех травы, да у казны зверь лев, лита во 145-м году, лил мастер Иван Фальк… на ней же вылиты уши с личинами травчатыми, да на ней жъ у казны и ушей и у дула обручи гладкие»[125].

Обращение к альбому Ф.Я. Телотта позволяет уточнить некоторые детали: Фальк отлил не одну, а по меньшей мере две именные пищали «Лев» («Левик») – 11 и 19 сентября 1636 г. соответственно:



[126]


Пищаль «Левик» Г. Фалька. По рисунку Ф. Телотта



[127]


Еще одна пищаль «Левик» Г. Фалька. По рисунку Ф. Телотта


Находясь на посту главного литейщика Пушечного двора, Фальк имел возможность лить орудия собственной конструкции. В собрании ВИМАИВиВС сохранилась единственная пищаль этого мастера, имеющая, однако, оригинальную конструкцию. Она представляет собой 3-канальный ствол калибром в 2 фунта (66 мм), длиной 224 см и массой 974,5 кг. На стволе надпись: «Пушка немецкого литья Ивана Фалька о трех зарядах по 2 гривенки ядро, в ней весу 59 пуд 20 гривенок, длина 3 аршина без двух вершков»[128].

Гансу Фальку был отдан в распоряжение каменный литейный амбар и назначено большое жалованье, на порядок превышающее заработную плату русских мастеров[129].

На Пушечном дворе Г. Фальк слыл человеком скрытным и скверным. Желая удержать за собою в своем уникальном ремесле особые знания, он не допускал русских подмастерьев непосредственно к формовкам и отливкам пушек и колоколов. А. Олеарий, побывавший в Москве в 30-х гг. XVII в., писал: «…когда он (Фальк. – А. Л.) формировал свои орудия, то русские…должны были уходить, чтобы они не смогли перенять этого искусства». Свидетельству голштинца можно было бы не доверять, если бы в отечественных архивных документах не нашлось подтверждение этому. Так, в январе 1641 г. ученик-иноземец «Иван Иванов» в своей челобитной писал, что, приехав в Москву с Фальком, работал с ним «безотступно», но мастер «неведомо в чем разгневался и от себя… отказал». В 1640 г. ученик М. Иванова «Левка Иванов» был передан Фальку, однако в 1651 г. он был переведен в подковщики, так как «немец» посчитал, что хорошего мастера из него не получится. Другой ученик «немчина», Иван Резцов, также «отошел» от мастера, не выдержав его нрава, и перевелся к русскому литейщику Г. Наумову. Из документов 40-х гг. известны имена еще нескольких учеников Г. Фалька. Так, подмастерья Степан Орефьев и Тимофей Утинков стали впоследствии мастерами. В «Росписном списке г. Москвы» 1638 г. упоминается некто Денис Андреев, о котором больше ничего не известно. Согласно показаниям самого Фалька, один из его самых опытных учеников, Осип Иванов (в будущем – отец известных литейщиков Мартьяна и Якова Осиповых), после 12 лет ученичества мог уже работать самостоятельно. Однако в 1651 г. на допросе в Пушкарском приказе тот самый О. Иванов вместе с другими учениками немецкого литейщика отказался отливать 8000-пудовый колокол, так как «особо де без мастера своево наряду и колоколов лить они не умеют потому, что то дело им не в обычай, да и мастер их, Иван Фальк, от них мастерство скрывал»[130].

Поведение Г. Фалька в данных случаях было типичным для западноевропейских цеховых ремесленников. И для него самого оставалось непонятным, почему же он должен передавать свой уникальный опыт русским, тем самым создавая себе конкуренцию.

Документы Пушкарского приказа говорят о литье партиями однотипных полковых пушек. 10 сентября 1640 г. был дан указ Г. Фальку «слить снаряд стараго заводу» – 28 пищалей по 2 гривенки ядро[131]. Под словом «завод» в документе подразумеваются стадии производства – изготовление глиняных моделей и отливка болванок. Бросается в глаза малый вес отливаемых орудий (около 7 пудов каждое).

Согласно «Росписи наряду, что вылил пушечной и колокольной мастер немчин Иван Фалька» за приписью головы Василия Лудова, к 31 октября немецким мастером было сделано: «12 пищалей по 4 гривенки ядро и те пищали сверлом пройдены и ис тех 12 пищалей почати чистить 8 пищалей да недочищены 4, четыре пищали не чищены, и запалы у всех 12 не просверлены. А весу во всех тех 12 пищалех 163 пуда 13 гривенок. Да 12 пищалей он же, Иван, слил по 3 гривенки ядро, и те пищали сверлом не пройдены и не чищены и запалы не просверлены, а весу во всех в тех трехгривенковых в 12 пищалех 123 пуд 7 гривенок. И всего 24 пищалех весу 286 пуд 20 гривенок»[132]. Вес 4-фунтовых орудий в среднем составлял 13,5 пуда, а 3-фунтовых – чуть более 10 пудов.

В соседнем деревянном амбаре русские мастера отливали также партиями полковые орудия 2, 3, 4 фунта ядром: «У Михаила Иванова слито 10 пищалей – 2 пищали по 4 гривенки ядро, да 8 пищалей по 2 гривенки ядро…»[133] А. Якимов свидетельствовал в Пушкарском приказе: «Со 146 по нынешний по 149 год сделал я, Олексей, пятьдесят шесть пищалей: двадцать пищалей по четыре гривенки ядро, семнадцать пищалей по три гривенки ядро, семнадцать пищалей по две гривенки ядро, и на опытной стрельбе сошли все здоровы, без порухи, да на дватцать пищалей образцы к литью готовы»[134].

«Якимовские» пищали, как и орудия других мастеров, без обозначения года выпуска, часто встречаются в описях южных крепостей («московского литья… признак на ней вылитых и подписи никакой нет, в ней по весу 9 пуд, прозвание той пищали никакого нет, мерою 2 аршин без чети», «московского литья, на ней подпись русского литья на Москве лил мастер Алексей Якимов, на ней вылит орел, в ней по весу 9 пуд 35 гривенок, прозвание той пищали никакого нет, мерою 2 аршин без чети»; «московского литья гладкая, признак на ней вылитых и подписи никакой нет, в ней по весу 10 пуд 17 гривенок, прозвания той пищали никакого нет, мерою 2 аршина с 5 вершки, к ней 25 ядер весом по 2 гривенки без чети ядро», «московского литья гладкая, признак на ней вылитых и подписи никакой нет, в ней по весу 9 пуд, прозвания той пищали никакого нет, мерою 2 аршин без 2 вершков, к ней 36 ядер весом без чети по 2 гривенки ядро»)[135].

9 мая 1640 г. царь указал завести «вновь полкового наряда» в количестве 80 пищалей.

До наших дней сохранилась неполная «роспись пищальным образцам» 1641 г. (в росписи отсутствует начало, в котором говорилось о количестве пушечных образцов, изготовленных А. Якимовым). Уцелевший текст содержит росписи моделей, которые сделали Д. Кондратьев (20 шт.), М. Иванов (20 шт.) и М. Боранов (20 шт.), с указанием количества меди и олова для каждого мастера. В конце документа приводятся итоговые данные – всего 93 образца, 1443 пуда меди и 146 пудов 20 гривенок олова[136]. Поскольку фразы в «росписи» трафаретны, то можно реконструировать содержание потерянного текста. Также нетрудно вычислить количество образцов и металла для литья пушек А. Якимовым. Содержание потерянного фрагмента будет примерно следующим: «У Алексея Якимова в заводе 33 образца в две и три и четыре гривенки ядро по кружалу, а по его Алексеевой смете надобно на те пищальные на 33 образца в литье и в тело и на прибыль и на жолоб меди дощатой 430 пудов да олова 43 пуда»[137]. Таким образом, на основании «Росписи пищальных образцов» можно составить следующую таблицу:


Роспись пищальных образцов 1641 г.


Всего же, если собрать воедино всю «техническую» документацию Пушечного двора, вырисовывается следующая картина производства 2-, 3-, 4-фунтовых орудий в 1638–1641 гг.:



Вполне очевидным становится тот факт, что полковые однотипные 2-, 3-, 4-фунтовые орудия мастера отливали в год целыми партиями. За три года было отлито более 200 полковых пищалей. И хотя в документах орудия названы «полковыми», однако большинство их не отправлялось в пехотные части, ведь такого количества полков солдатского и драгунского строя попросту еще не было. Полковые орудия составили новое городовое вооружение пограничных крепостей от Пскова до Белгорода.

Опустошительные набеги кочевников 1631–1634 гг. заставили правительство сосредоточить основное внимание на развертывании новых мощных укрепительных линий. Основная масса пошла в «укрепрайоны» к Арзамасской, Белевской, Веневской, Зарайской, Каширской, Козельской, Коломенской, Кропивенской, Кцынской, Лихвинской, Перемышльской, Ряжской, Рязанской, Тульской и Шацкой засекам, а также в города-крепости. Чугунолитейное производство под Тулой только-только налаживалось, и к концу 1640-х гг. чугунная артиллерия стала поступать в крепости. Но до этого надо было оперативно обеспечить оборону Юга от вторжений кочевников. В описях городов Белгородского разряда 1670-х гг. можно встретить стволы «московского литья», которые пересылали из крепости в крепость[138]. В дальнейшем эта «засечная» и «городовая» артиллерия послужила базой для тех полков, которые выдвигались к Большой черте. Они зачастую не брали с собой тяжелого вооружения, поскольку на месте новой дислокации их ожидали стволы, отправленные в начале 1640-х гг. на оборонительные укрепления.

До конца 1630-х гг. Пушкарский приказ не мог наладить бесперебойное пушечное производство из-за обветшалости амбаров Пушечного двора: каменная литейная, подновленная после Смуты, к этому времени требовала более основательной реконструкции, а деревянный амбар, построенный в 1616 г., прогнил. Чтобы не останавливать литье пищалей полностью, руководство Пушкарского приказа приняло решение реконструировать Пушечный двор поэтапно.

В начале 1641 г. Пушкарский приказ указал разобрать «старой деревянный амбар» и на его месте поставить каменный. В мае того же года гончары разобрали старую литейную печь и стали делать новую[139]. Новый амбар возвели в кратчайшие сроки. Отметим, что деревянные

стены литейной были заменены в то время, когда ремонта требовали стены Кремля. Перед нами неоспоримое доказательство того, какое большое значение придавалось пушечному литью после Смоленской войны. По словам очевидца, царь Михаил Федорович «полату превелику построил», где стали отливать новые пушки, «и на ней постави своего царского величества знамя – орел позлащен»[140].

Чтобы не останавливать пушечное производство во время ремонта Пушечного двора в 1641 г., Пушкарский приказ договаривался с частными предпринимателями. Так, некто А. Комаев взялся отлить в Костроме пищали по присланным образцам, но оказалось, что «те его пищали худы, не против образца»[141].

Тем не менее случаи периферийного производства известны. Так, Христофор Рыльский был послан на Ливны, «делать органки и пушечки на образец для скорого походу против… крымских и нагайских людей». Орудия Рыльский привез в Москву в Стрелецкий приказ. Позже, в 1646 г., Рыльский просил «те арганки и пушечки из Стрелецого приказу выдать» и отпустить с ним на Ливны для похода[142].

Вообще шляхтич-перебежчик Христофор Рыльский высоко ценился в России как военный специалист. В частности, уже через три года после поступления на царскую службу, в 1632 г., он изготовил некую повозку для стрельбы из пищалей, годную для боевых действий против татар – «обозную телешку, что бывает годна к бою с пищалною стрелбою». Всего боевая обозная телега обошлась казне в 11 рублей 10 алтын 5 денги[143].

К началу 1640-х гг. в документах фиксируются упоминания небольших «пушечек верховых». В 1641 г. рядом с денежной казной Пушкарского приказа находились четыре или пять таких орудий[144]. Скорее всего, это были небольшие мортиры калибром в несколько фунтов. В «Воинской книге» 1607–1620 гг. написано: «Да пушечки бывают верховыя или огненныя в устьях широки, длиною три-четыре ступеней, весу в них бывает по три-четыре контаря, а стреляют из них каменными и огненными ядры и в приступы дробом»[145].

К 1643 г. новый Пушечный двор был значительно модернизирован: помимо двух каменных амбаров на главном литейном заводе появились новые подсобные помещения, склады, весы, водяная мельница, кузницы, сверлильные и плавильные амбары, мастерские избы по склону берега р. Неглинной. Но в последние годы царствования Михаила Федоровича в 1644–1645 г. Пушечный двор не производил интенсивных работ по выпуску полковых пищалей.

В столбцах Белгородского стола РГАДА сохранились сведения (1648 г.) о пожаловании пушкарскому голове С. Ф. Шишкину за то, что под его руководством был реконструирован Пушечный двор. В документе также отмечается, что именно он спас 19 пищалей в Белом городе во время пожара[146].

Обнаруженная в архиве ВИМАИВиВС «Книга расходная Пушкарского приказу по раздачи жалования служилым людям пушкарского чина за скрепою дьяка Осипа Пустынникова» 1644–1645 гг. расписывает весь работающий штатный состав Пушечного двора. Записи начинаются с 20 ноября 1644 г.: в течение целого года пушечным литьем занимались всего два мастера – Д. Кондратьев и М. Боранов, остальные мастера были, очевидно, в отъезде. Кроме учеников Д. Кондратьева и М. Боранова (13 человек) упомянут еще 21 ученик Г. Фалька[147].

Книга перечисляет учеников:

– Ивана Фалька: Степан Орефьев, Тимофей Тимофеев, Осип Иванов, Денис Андреев;

– Григория Наумова: Первой Иванов, Потап Сидоров, Федор Гаврилов, Федот Михайлов, Степан Михайлов, Иван Тимофеев;

– Алексея Якимова: Кирилл Кононов, Тимофей Феоктистов, Петр Алексеев, Андрей Михайлов, Воин Логинов, Дмитрий Федотов, Федор Аникеев;

– Михаила Иванова: Матвей Варламов, Лев Иванов, Петр Матвеев;

– Давыда Кондратьева: Степан Кузьмин, Арсений Григорьев, Важен Данилов, Яким Гаврилов, Алексей Меркульев;

– Николая Баранова: Федор Иванов Улыбин, Иван Антопьев, Никита Лавров, Харитон Тимофеев, Арсений Симаков, Никита Антипьев, Арсений Михайлов, Яков Савельев.

В целом перед нами – впечатляющий штатный состав литейщиков (6 чел.) и их учеников (33 чел.). Среди работников Пушечного двора мы видим старых литейщиков, еще учеников Андрея Чохова (Г. Наумов – с 1598 г., А. Якимов с 1610-х гг.), Кондратия Михайлова (Д. Кондратьев с 1618 г., Н. Баранов – с 1618 г.). Среди новых литейщиков фигурирует бывший ученик А. Якимова М. Иванов.

В 1635-1640-е гг. в производстве полковых орудий замечен отказ от громоздких 6-фунтовых «полуторных» пищалей и переход на 2-, 3-, 4-фунтовые орудия.

Известно, что в первые годы правления нового царя – Алексея Михайловича – литейщики изготовляли пушки «по прежним образцам». Так, в 1647 г. по сметной росписи Н. Боранова и учеников умершего А. Якимова было сделано «7 образцов пищальных ядро по 4 гривенки, 7 образцов пищальных ядро по 3 гривенки, длина тем образцам по 2 аршина с четью, 16 образцов ядро по 2 гривенки»[148].

В том же году Пушкарским приказом были выделены денежные средства 9541 руб. 24 алтына с полуденгою на жалованье пушечным и колокольным литейщикам, зелейным и селитреным мастерам и московским пушкарям «и всяким оброчникам» за 1644–1655 гг.[149]

Царь Алексей Михайлович наследовал от своего отца отлаженную производственную базу для производства первоклассной артиллерии.

Очерк 2
Русская артиллерия в царствование Алексея Михайловича

2.1. Осадная артиллерия «Тишайшего» царя

Прежде чем рассматривать производство артиллерии в царствование Алексея Михайловича, следует сделать небольшое отступление. В отличие от своего отца Михаила Федоровича царь интересовался и изучал военное дело, в том числе артиллерийские науки.

В 1629 г. из московских приказов было отобрано 29 книг, которые в будущем планировались использовать в образовании родившегося царевича Алексея Михайловича. Военные книги среди них занимали значительную часть. Были трактаты географические, математические, астрономические, в том числе: «Книга, в ней писано геуметрицкая статья, который в кружалах ведутся» (описание шкалы Гартмана), «Книга, как ехать на море и узнавать, против котораго государства и земли», «Книга, в ней писаны всякий мудрости геуметрицкия и аритматика, которые мастеры учили галанскаго князя Мауриц», «Книга, в ней писаны такия ж всякия мудрости учительныя, которые мастеры учили галанскаго ж князя Мауриц» (т. е. книги, по которым обучали Морица Оранского), «Книга про городовыя дела», «Книга, в ней писано, как учить солдатов на бои с мушкеты и с копьи, со всяким оружием и как им становиться в таборах для крепости» и т. д.

Как писал в панегирических тонах книжник о царе Алексее, «…еще же и во бранех на сопротивныя искусен, велик бе в мужестве и умея на рати копьем потрясати, воинечен бо бе и ратник непобедим, храбросерд же и хитр конник…».

По-видимому, царь получил знания в артиллерии и фортификации. Многие чертежи орудий и гранат, а также книги по военному искусству государь сам вытребовал «к себе в верх» из приказа Тайных дел для ознакомления.

В одной из описей бывшего архива Министерства иностранных дел 1826 г. зафиксировано упоминание об одном трактате: «Артиллерийская книга на немецком языке, посвященная царю Алексею Михайловичу генерал-лейтенантом Николаем Бауманом 1666 года»[150]. В описи содержится пометка об изъятии в императорскую коллекцию: «Оставлена государем императором Николаем Павловичем у себя, по письму графа Нессельрода от 28-го сентября 1826 года». Скорее всего, трактат Николаса Баумана был безвозвратно потерян во время страшного пожара Эрмитажа 1837 г. Увы, к нашему большому сожалению, этот, вероятно, главный научный труд Баумана не сохранился. Можно только догадываться, какие новые технические идеи и предложения в отношении развития артиллерии были в указанном трактате и что могло сто шестьдесят лет спустя заинтересовать военного реформатора, каким был Николай I.

В документах приказа Тайных дел упоминаются «тетради, в которых писаны главы гранатным составам, тетради ж о наряде и огненной хитрости, как стрелять и бросать на городские приступы…», «чертеж гранате, чертеж бомбам, гранатам, чертеж ко алтилерии, чертеж мортирной… чертежи в столбцах пушкам со станкам» и т. д.[151]. Не исключено, что большинство этих рукописей, заметок и чертежей были преподнесены известным инженером Николасом Бауманом.

Неоднократно Алексей Михайлович присутствовал на стрельбищах при испытаниях орудий. Существуют свидетельства (секретарь датского посольства А. Роде), что царь также создавал чертежи новых орудий.

Приведенные примеры наглядно показывают, что одной из сфер интересов государя была артиллерия. Это не могло не сказаться на военном производстве Пушечного двора. Увлечение царя «верховой стрельбой» для борьбы с укреплениями бастионного типа и полковыми пушками позже привело к тому, что в государственной литейной был массово налажен выпуск осадных мортир и орудий для полков «нового строя».

Подобных сведений о выпуске тяжелой артиллерии в первые годы правления царя Алексея Михайловича не сохранилось. «Соляной бунт» 1648 г., прокатившийся по Москве, несомненно, повлиял на производительность: в ходе бунта, как известно, был убит главный руководитель пушечного производства, начальник Пушкарского приказа Юрий Тихонович Траханиотов.

На Пушечном дворе главным литейщиком оставался Ганс Фальк – самый высокооплачиваемый специалист. Если к началу 40-х гг. XVII в. его постоянный оклад равнялся около 30 руб. в год, то с учетом дополнительных вознаграждений, экстраординарных и единовременных пособий, которые полагались ему за интенсивную работу, общая сумма доходила до 50 руб. в месяц!

Согласно записям Пушкарского приказа, в 1653 г. только за август месяц «пушечному и колокольному мастеру Ивану Фальку» дано «20 рублев». Оплата работы производилась вместе с другими иноземцами, работавшими в Пушкарском приказе (зелейным, селитреным, городовым мастерам, толмачам). Архивная «Книга приходная Пушкарского приказу» 1652–1653 гг. отмечает некоторые моменты помесячных выплат жалованья, в том числе и немецкому мастеру, однако выделить долю мастера среди общих выплат невозможно[152].

На следующий, 1654 г. Фальку вместе с помощником и переводчиком было выплачено 660 руб. Львиная доля из этих денег полагалась именно немецкому мастеру. По большим размерам жалованья четко видно, как высоко ценило Фалька русское правительство.

Первые сведения о литье при Алексее Михайловиче осадных орудий относятся к 1651 г., когда литейщик Давыд Кондратьев делает форму для пищали «Юнак». Однако отливка у опытного мастера не получилась. В деле из собрания академика И. X. Гамеля (Архив СПбИИ РАН) сохранился ответ мастера на допросе: «А пушечной мастер Давыд Кондратьев сказал: наряд де болшой и середней и малой и верховые пушки он, Давыд, льет сам, и травы де и слова на пищалех положит таковых, что Иван Фалька, а пищаль де Юнак не вылилася у нево волею Божиею. Да и не у одного де у нево то бывает, что колокол и пушка не выльетца и переливают в другоряд…»[153] Запись, несмотря на лаконичность фраз, сообщает о многом. В документе определенно говорится о производстве до 1651 г. (очевидно, со времен Михаила Федоровича) большого, среднего и полкового наряда. Далее Д. Кондратьев признается, что орудия отливались по образцу немецкого мастера Ганса Фалька. Наконец, в документе сообщается, что не всегда пушки удачно выливались с первого раза. Работы над пищалью «Юнак» были переданы Гансу Фальку. 21 сентября того же года немецкий литейщик просил прислать на Пушечный двор для формовки крупнокалиберной пищали «лошединого свежего калу… тот де лошединый кал свежий прежде сего им давали с оргамачей конюшни»[154]. Мы не знаем, чем закончилась история, но в поздних описях пищаль «Юнак» отсутствует.

Поразительно, но факт: с 1651 по 1668 г. нет никаких данных о производстве на Пушечном дворе проломных пищалей калибром от 15 фунтов и выше! Основные осады происходили в 1654–1659 гг., но в них использовался наряд, собранный из орудий конца XVI – первой половины XVII в.

В 1669 г. мастер Харитон Иванов отлил «пищаль Кречет ядром пуд 10 гривенок, длиною 8 аршин»[155].50-фунтовое орудие весом 581 пуд 33 фунта стало первой крупной картауной калибром свыше 40 фунтов, отлитой на Пушечном дворе с начала царствования Алексея Михайловича.

Лафет к «Кречету» стали делать только в 1684 г.: «На Пушечной двор по росписи за рукою головы Василья Долматова и на ней по помете дьяка Федора Волкова на дело пушечных станков к болшой пушке «Кречету», да к 3-м малым, прутового железа 100 пуд»[156].

В 1670 г. выдающийся мастер Мартьян Осипов создал самую крупную «проломную» пищаль под именем «Единорог». В архивной «Тетради записной всяким делам» Пушкарского приказа отмечено, что Осипов «вылил пищаль большую Единорог… ядром пуд 30 фунтов»[157]. Орудие прошло обязательную процедуру проверки – «прострел»: «Для опыту была стрелба и на стрелбе устояла в целости»[158]. Изображение единорога расположено на правой стороне ствола. Цапфы выполнены с декоративной маской сатира[159]. На казенной части размещено изображение двуглавого орла с тремя коронами и подпись: «Божиею милостию повелением самодержавного великого государя царя и великого княза Алексея Михайловича всея Великия и Малыя и Бельш России самодержца в 25-е лето благочестивые и Богом хранимые державы царства его в славном и преименитом царствующем граде Москве лета 7178 вылита сия пушка весом 779 пудов, ядро без четверти 2 пуда. Единорог яблоко держит, пушка ядро пусти, яблоко ядром умертви и Ирода супостата победи», ниже: «Лил сию пушку пушечной мастер Мартьян Осипов». На торели изображена сцена скоморохов с медведями. Винград, как и на большинстве осиповских крупных орудий, выполнен в виде шара с горошинами.

Ствол «Единорога» более 7 м (10 аршин), масса —12 467 кг (779 пудов), ядро калибром 220 мм (70 фунтов = 28 кг)[160].

Гигантский красавец «Единорог» превосходил самую крупную чоховскую пищаль «Инрог» времен Ивана Грозного:


Пищаль «Единорог» 1670 г.



Как видим из сравнения, «Единорог» 1670 г. значительно отличается от своего собрата 1577 г. размерами: он на 42 % тяжелее и на 30 % длиннее. Два «Единорога» ничем не уступают друг другу по количеству декоративных украшений. Но к тому времени чоховский «Инрог» был в руках поляков и стоял на вооружении Эльбинга.

Следует заметить – больше за период царствования Тишайшего данных о производстве осадных орудий не обнаружено. Записи трех расходных книг Пушкарского приказа (1655–1683 гг.), найденные в архиве ВИМАИВиВС[161], не рассказывают о каких-либо значительных работах по изготовлению тяжелых пищалей в 50-60-е гг. XVII века. С чем было связано такое явление, как остановка производства тяжелых проломных орудий? Можно выделить два фактора. Первый: к началу войны 1654 г. с Речью Посполитой русская армия обладала внушительным арсеналом осадных средств, а с присоединением Смоленска и других крепостей Великого княжества Литовского было захвачено большое количество орудий (об этом см. очерк «Трофейные пушки в русской артиллерии»). Фактор второй: основная часть нового осадного наряда была приобретена в Голландии в 1634–1638 гг. взамен утерянного под Смоленском в 1634 г. Новые пушки, отлитые в нидерландских литейных семействах Вегевардов, Сплинтеров и Костеров по заказу русского правительства, оказались настолько удачными, что к практике закупки «галанского образцового пушечного строя» вернулись в 1660-е гг.: «…а иные пушки подряжаются делать галанцы и любченя и амбурцы и привозят к Архангельскому городу», – писал беглый подьячий Г. Котошихин.

На какую же военную продукцию был ориентирован Пушечный двор в 1650-х гг.? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к архивным документам Пушкарского приказа.

Выписки Пушкарского приказа показывают, что к началу похода 1654 г. было приготовлено (т. е. отлито и прострелено орудий, сделаны для них колесные лафеты, приготовлены ядра и порох) помимо 115 двухфунтовых полковых пищалей еще 6 новых мортир. Но в реестрах сохранилось описание только одно верховой пушки: «Мозжер мерою аршин полтретья вершка, на ней вылит на середине в траве крест с подножием… около креста вылит пояс травчатой, да вылита подпись… лита во 162 году лил мастер Иван Тимофеев… у дула вылит орел двоеглавой, а по стороне того орла вылито два зверя, лев да инрог… весом 87 пуд, ядро весом по 3 пуда по 25 фунтов». Это, пожалуй, самая тяжелая мортира, отлитая к 1654 г. для похода. Основной же калибр мортир был в 2–3 пуда.


Мортира 1654. Мастер Н. Баранов. По рисунку Ф. Телотта


В качестве осадных орудий «главного калибра» были снаряжены помимо закупленных голландских пищалей орудия 1589–1640 гг. Главной русской пищалью был чоховский «Троил» 1589 г. Новыми орудиями были «Аспид» (1639–1640 гг., А. Якимов, 35 фунтов ядро), «Барс» (1634 г., 20 фунтов ядро, Н. Баранов), «Соловей» (1634 г., 25 фунтов ядро, М. Иванов), «Грановитая» (1634 г., 16 фунтов ядро, ученики Д. Кондратьева) и «Левик» (1636 г., 15 фунтов ядро, Г. Фальк). Вместе с «голанками» большой наряд составил 40 осадных орудий и 6 мортир, «с станки и с колесы и на волоках, к ним по 200 ядр к пищали. 6 пушек верховых с станки и с колесы, к ним по сту ядр, 100 пуд зелья пушечного»[162].

Необходимо отметить один курьезный историографический случай. В книге белорусского историка М. А. Ткачева[163] говорится, что в 1654 г. для осады Витебска в помощь доставили «великую пищаль верховую – «Скворец» с 10 огненными, 10 нарядными ядрами и 16 гранатами, а также еще одну стенобитную пушку». Однако ссылку М. А. Ткачев не привел. Данный факт казался уникальным – дело в том, что в сохранившихся документах Пушкарского приказа никакого «Скворца» не числилось. Можно было предположить, что если верховая пушка имела свое имя собственное, то, очевидно, была отлита в XVI в. (такие случаи известны – «Егуп», «Отвоява»; в XVII в. имена большим мортирам не присваивались). Ссылка отыскалась в диссертации историка, которая была защищена в 1986 г. в Гродно[164] (а книга была написана на основе диссертации). Обращение к первоисточнику – документу из РГАДА[165] – выявило ошибку М. А. Ткачева. Фраза звучит в документе так: «А для промыслу послано к ним в полки к Витебску с новгородцом з Гарасимом Елагиным пищаль верховая, к ней 10 ядер огненных нарядных, 10 гранатов (зачеркнуто: «больших 10 ядер, гранатов ручных, 5 пуд пороху пушечного да пушку…»)». Слово «с новгород/цом» историк неправильно прочитал как «Скворцом». Тем не менее несуществующая пищаль огненная «Скворец» попала в ряд изданий, в том числе энциклопедических[166].

Приходно-расходная книга Пушкарского приказа 1655 г. (скрепа дьяка А. Галкина) показывает, что на Пушечном дворе и после похода на Смоленск отливались верховые пушки. 14 марта 1655 г. для иноземца и пушечного мастера Петра Делакости «к гранатом и к вогненным ядрам в наряд» куплено «масла льяного, воск, смолы, веревок и прочих принадлежностей»[167].

От эпидемии чумы 1654 г. умерли мастера Д. Кондратьев и Г. Фальк. Работы на Пушечном дворе возглавил Федор Аникеев, ученик Кондратьева. 7 мая 1655 г., согласно архивным записям, Аникеев назначен на «Давыдово место Кондратьева и учинен оклад»[168].

При подготовке к походу на столицу Великого княжества Литовского Вильну осадной парк претерпел изменения. Как отмечает историк О. А. Курбатов, «по опыту смоленской осады парк в 40 орудий был признан слишком громоздким (даже при перевозке орудий не из Москвы, а только из Вязьмы). Реально стены крепости были разгромлены меньшим количеством орудий, поэтому в 1655 г. оказалось вполне достаточным взять в новый поход только 22 тяжелых пищали, благо что укреплений, подобных смоленским, на пути царской армии уже не было. Кроме того, в состав Большого Наряда вошло 8 мортир»[169].

Было принято решение «облегчить» большой верховой наряд и к походу снарядить мортиры меньшего калибра и веса.

В записях приходно-расходной книги за 1655 г. («Росход на Пушечной двор») отражены пожалования «кормом» пушечных работников Ф. Аникеева «с товарищи» и ярыг за изготовление партий крупнокалиберных мортир.

15 февраля были завезены дрова, и велено «топити теми дровами в Пушечном дворе мастерские… и сушить образец к верховым пушкам»[170]. На дворе начались работы по оковке станков «к полковым пищалям», а в литейной начался процесс по выпуску полковых орудий – Ивану Степанову с 12 товарищами выдали «кормовых денег» за то, что они «пищаль полковую сверлом проходили да дрова секли»[171].

21 февраля для Ф. Аникеева были потрачены деньги на покупки «к пяти образцам верховых пушек на кирпич, и на сало, и на воск, и на верфь»[172]. Следующие за этим записи относятся к приобретению материалов для литья «Болшого верхового наряда», а также к выдаче «корма» работникам за то, что они «к Болшому наряду глину мяли», «ручки делали», «станы и торель оковывали», «секли дрова в литейную печь» и «делали станы». То есть в литейных делали «полковой наряд» и «большой верховой наряд» – а данных о стенобитных орудиях нет. По нашим подсчетам, за 7 месяцев в книге содержатся более 30 записей о работах с орудиями. То есть целые артели литейщиков, учеников, плотников, кузнецов, каменщиков, ярыг (чернорабочих) подготавливали печи к литью, делали глиняные болваны, оковывали их, топили бронзу, отливали, очищали стволы, делали станки и т. д. Приходно-расходная книга сообщает о нескольких партиях отливаемых на Пушечном дворе однотипных мортир и полковых пушек. Часть мортир была готова к началу похода, другая часть – к августу 1655 г.


Мортира 1655 г. Мастер Ф. Аникеев. По рисунку Ф. Телотта


Сохранились описания четырех мортир Аникеева: «Пищали медные, верховые, русского литья, без станков, длиною по аршину с четвертью; на них вылиты кресты в травах. На них же подпись русским письмом: «Божиею милостию великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержца, повелением слиты сии пищали верховые в лето семь тысяч сто шестьдесят третье, лил Федор Аникиев». Весом: первая 36 пуд 20 гривенок, другая 35 пуд 20 гривенок, третья 36 пуд, четвертая 35 пуд 20 гривенок»[173]. Вероятно, мы имеем дело с опиской составителя описи, который машинально добавил титул «Белыя России» сразу после «Великия и Малыя». Титул «Белыя России» был официально оглашен только в сентябре 1655 г.

Есть еще один момент, связанный с производством мортир в 1654–1655 гг. и не отмеченный в описях. Скорее всего «верховые пушки» калибром в 2 пуда и длиной в полтора отливались по чертежам француза Бертрана (Петра) Делакости. Весной 1701 г. одну из мортир, оставленную в Смоленске в 1654–1655 гг., доставили в Кокенхаузен, где она была захвачена в 1702 г. шведами и переправлена в Стокгольм. Художник Ф. Телотт в 1706 г. зарисовал это орудие.

На дульной части ствола в картуше изображена «голгофа» – степенной крест с копьем и цветком. На средней части надпись: «Божией милостию великого государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Великия и Малыя Росии самодержца повелением слита сия пушка верховая лета 7163 году». На казенной части: «Делакост Выжытленик (ошибка художника, должно быть – «Вымышленник». – А. Л.), слил Федор Аникеев»[174]. Упоминание имени Бертрана Делакости может означать, что он каким-то образом причастен к литью мортир. Вероятно, он – создатель образцов верховых орудий, по которым отливал Ф. Аникеев. Также известно из архивных документов, что Делакости готовил «гранаты и вогенные ядра» к этим мортирам[175].

В своей челобитной от 3 мая 1654 г. капитан Бертран Делакости писал, что в 1651 г. он был командирован на Тульско-Каширские заводы: «В Городище на железную мельницу для гранатнова дела, и те гранаты я, холоп твой, для отпыту зделал; которыми гранаты я, холоп твой, при твоей царской светлости стрелял». Капитан свидетельствовал, что «сверх гранатова дела и стрельбы знаю пинардное дело и всякие иные вымышленные ратные дела: огненныя ядра на многие розные статьи делать и ими стрелять. И пушечная стрельба мне, холопу твоему, достаточна все за обычей»[176].

После отливки, сверления и очищения верховые пушки проверяли на прочность опытные специалисты – «огнестрельных дел мастера». Их работа была очень опасной – пушки могли разорваться при стрельбах и покалечить людей. Так, после отливки мортиры испытывались на специальном полигоне. В Отделе рукописей РНБ хранится выписка Пушкарского приказа о таких испытаниях: «По указу великого государя огнестрельные стрельбы мастера подполковник Яган Стразборх да поручик Конрат Инрик в селе Хорошове стреляли из верховых пушек, и на той стрельбе их опалило». Но меньше всего повезло голове Ивану Стромилову – от разрыва одной пушки он получил многочисленные ранения. «А по осмотру и по скаске Аптекарские полаты костоправа Ивана Максимова у Ивана Стромилова леваи рука вышибена из сустава, в запястье розшибено, и живот отшибен, и около живота опухло гораздо, и ртом руда шла, да леваи бедра с вертлуга сшибена»[177]. Но такие случаи бывали редко. Просмотр протоколов испытаний говорит о хорошем качестве отливаемых мортир. Приведенный выше акт – единственный обнаруженный мной документ о несчастных случаях при «прострелах».

Вероятно, мортиры, отлитые Ф. Аникеевым в 1655 г., сразу же были посланы в составе «Большого государева наряда». Согласно приходно-расходной книге 1655 г., перевозили этот наряд подьячие Пушкарского приказа С. Шишкин, И. Ратнев, Т. Митков, Г. Богданов, Б. Наквасин и др.[178] Часть мортир была оставлена в Смоленске.

Итак, в основном Пушечный двор был нацелен на выпуск 2-3-пудовых верховых пушек. Рассмотрим небольшую таблицу, где по описаниям зафиксированы некоторые образцы 2-пудовых мортир 1655–1669 гг.


Производство 2-пудовых верховых пушек на Пушечном дворе во второй половине XVII в.


Как видим, мортиры 1655 г. имели одинаковый вес и стволы в один с четвертью аршина. В 1660-е гг. верховые 2-пудовые пушки были облегченного типа – на 30 % легче. Это позволило использовать мортиры в солдатских полках. Хотя надо отметить, что в большинстве случаев полкам придавались однопудовые мортиры массой в 16–20 пудов[179], которые были включены в состав полковой артиллерии. В июне 1660 г., по приказу Ю. И. Ромодановского, «отпущено в полк к боярину и воеводе ко князю Ивану Андреевичу Хованскому з жильцом с Силою Владыкиным пушка верховая, а в ней весу 20 пуд 20 гривенок, под нею станок окован, а в нем весу 17 пуд 20 гривенок. Да к пушке пудовых 140 гранат, а в них железа весу 108 пуд»[180]. Тогда же в полки «иноземного строя» Н. Баумана, А. Шневица и Н. фон Залена, направляемые против польско-литовских войск, поступили точно такие же мортиры калибром в 1 пуд. В росписях полковников указано, что для каждой пушки надо было «100 гранат пудовых» и 100 «паеных жестяных трубных картузов»[181]. В перечне тяжелого вооружения региментов 1660-1670-х гг. (в том числе и стрелецких приказов) часто встречаются мортиры такого калибра.

«Полупудовые верховые пушечки» в ряде полков были скорее экзотикой, и в целом их незначительное производство можно оценивать как экспериментальное[182]. Известно, что в 1659 г. Харитон Иванов для полка полковника Ягана Стразборха отлил «две пушечки верхних»[183]. По описям 1670-х гг. их можно насчитать всего до 5-10 единиц.

Большие 3-пудовые верховые пушки в 1650-х гг. весили более 70 пудов за счет толстых стенок и длинного мортирного ствола, но к 1660-м гг. их вес также снижается на 30 %. Из описаний мортир[184] в крепостях составлена таблица, в которой приведены данные об однотипных 3-пудовых верховых пушках с 1662 по 1679 г., притом известно, что мастера отливали стволы партиями по 5-10 штук.


3-пудовые верховые пушки Пушечного двора во второй половине XVII в.


Из приказных документов следует, что в течение двадцати лет калибровка и формовка мортир были неизменными. Разница в весе, например, между пушками 1662 и 1669 гг. может объясняться неточностью измерений, а также и тем, что мастер мог снабдить или не снабдить орудие роскошным орнаментом. Литые украшения придавали стволу дополнительный вес.

Итак, замечено облегчение массы мортир при сохранении калибра – при чем эти тенденции прямо противоположны длинноствольным осадным пищалям. Производились ли на Пушечном дворе более крупные мортиры в 4 и более пудов? К сожалению, точных данных в документах обнаружить не удалось. Подробно вопрос о применении сверхтяжелых мортир будет рассмотрен в разделе об оригинальных и экстраординарных орудиях XVII в.

При сравнении с описаниями пушек второй половины XVI – первой половины XVII в. бросается в глаза значительное снижение веса и калибра мортир. Повсеместное применение в Европе разрывных бомб повлияло на литейное искусство в России. Теперь не надо было отливать бомбарды и верховые орудия калибром от 4 до 20 пудов, войска обходились мортирами калибром 2–3 пуда, стрелявшими гранатами. Кроме того, мортиры 1660-1670-х гг. весили значительно меньше орудий аналогичного калибра 1640-1650-х гг.

В марте 1667 г. на Пушечном дворе упомянуты пушечные мастера Федор Аникеев, Иаким (Яким) Никифоров, Мартьян Осипов, Харитон Иванов и 13 «учеников пушечных», при этом отмечено, что ученик Федор Кириллов «наряд делает собою», т. е. самостоятельно отливает орудия[185]. Документ тогда зафиксировал на складе литейной 159 пудов «плавленой казанской меди», 153 пуда 20 гривенок «горелой рубленой пушечной меди», пять пушек «охульных» (испорченных), доставленных со Мстиславского двора с весом 66 пудов 20 гривенок для переливки, 150 пудов пушечной меди «в худых пушках», 99 пудов красной дощатой меди, 115 пудов колокольной меди[186].

Массовое производство в 1662–1669 гг. двух– и трехпудовых мортир на Пушечном дворе и разрывных гранат на Тульско-Каширских заводах было связано с боевыми действиями в Белоруссии и в особенности на Украине. Действующая армия – полки Белгородского и Севского разрядов – снабжались верховыми пушками, которые усиливали полковую и войсковую («наряд у разрядного шатра») артиллерию в случаях ведения осад. Наглядным примером служит взятие Чернигова и деблокада русского гарнизона малого Верхнего замка войсками Г. Г. Ромодановского в 1668 г. У Григория Григорьевича не было тяжелого осадного наряда. В составе воеводского полка «большого полкового наряду, что бывает у розрядного шатра, 8 пищалей медных на станках и на вертлюгах железных» показаны калибром в 7, 6 и 4 фунта ядро[187].

Но несколько крупнокалиберных мортир с разрывными гранатами, приданных воеводской артиллерии, не оставили шансов казакам мятежного гетмана Д. Многогрешного. Сам Многогрешный писал, что русская артиллерия жестоко обстреливала «гранатами, великими огненными ядрами заряженными» и зажгла укрепления[188].

Об адском фейерверке мортирных гранат под Чигирином в августе 1674 г. писал С. Кафтырев, что от взрывов подбросило вверх двоих людей на несколько метров, да так, что их несчастные тела перемахнули через 5-7-саженные стены и упали в ров: «Да при нем же стреляли из обозу в город из верхового наряду, и 4 де граната упали в город и там разродились и выбросило за город мужика да жонку, и дворы было в городе загорелись, и пожар видим был, да знатно, что многолюдством утушили, и того де мужика и жонку царского величества ратные люди изо рву крючьем вытащили в шанцы»[189]. Об интенсивности стрельбы в 1674 г., в том числе из полковой артиллерии, сообщал и сам воевода князь Ромодановский: «…под Чигириным от многой стрельбы роздуло 2 пищали, одной прозвания «Прибылая», другой прозванием «Свистун»[190].

Подробных технических данных о литье мортир за 1670-е гг., к сожалению, найти не удалось. В описях встречаются упоминания о стволах, изготовленных литейщиком Я. Дубиной, – по своим параметрам 2– и 3-пудовые верховые пушки не отличались от образцов 1660-х гг.

Нельзя не заметить любовь царя к «верховой стрельбе» – действие разрывных чугунных гранат, очевидно, произвело впечатление на царя – Алексей Михайлович собственной персоной часто присутствовал на испытаниях мортир и новых боеприпасов. В бумагах Приказа тайных дел часто упоминаются «тетради о гранатных составах», «чертежи в столбцах пушкам со станкам», «чертеж гранатам», с которыми знакомился сам царь.

Именно в 1660-е гг. по документам можно заметить интересную деталь – офицерам, специалистам по «огнестрельным делам», или попросту военным инженерам, был дан фактически карт-бланш на разработку новых артиллерийских образцов. Иностранец-артиллерист, будь то Иоганн Страсборг, или сам Николай Бауман, или «полковник и инженер» Николай фан Зален, мог подать в приказ на имя царя проект с чертежами новых орудий или разрывных гранат – и по их образцам высочайше утверждались новые образцы, которые отливались на Пушечном дворе (бронзовые стволы) или Тульско-Каширских чугуннолитейных заводах. Так, очевидно, И. Страсборгу русская артиллерия обязана появлением 1-пудовых полковых мортир – на полигоне их полковник сам испытывал, и, вероятно, испытания прошли удовлетворительно (несмотря на то что самого полковника с поручиком К. Инриком «опалило» на стрельбе), после чего мортиры стали поступать в полки[191]. Благодаря работам Н. Баумана появились как новые скорострельные пушки, так и мортиры, и гранаты.

Николай фан Зален тоже неоднократно сам чертил и присылал в приказ чертежи новых гранат, которые необходимо было отлить. Так, в 1673 г. из Киева были посланы документы «о гранатных припасех… и какие гранатные припасы в Киеве надобны, и послали под отписками росписи и верховым пушечным ядрам образец»[192].

Фан Зален предлагал для ведения осады делать «огненные душистые» ядра и гранаты. По его «росписи, что надобно к гранатом, которые ныне в Киеве в запасе лежат, и к огняным ядрам душистым и к смурядным ядрам да к смоленым и приступных кругов и иных дел, что к огнестрельному делу доведетца быть», требовалось «пороху 450 пуд, селитры 30 пуд, серы горючей 10 пуд, копфара 3 пуда, нашетыру 4 пуда, колфоны 3 пуда, смолы желтой 5 пуд, антоминикрут 1 пуд, терпентин 1 пуд, смолы 30 пуд, вару 20 пуд, меркуры сублитатер, пресипитатор 5 фунтов, аргути 1 пуд, арзенемком 5 фунтов, шпатула фатуда 5 фунтов, асса фатуда 5 фунтов, галбим 10 фунтов, гуми 2 пуда, клею 5 пуд, вина двойного 50 ведер, уксос 10 ведер, алленого масла 10 (ведер?), нефть 10 ведер, скипитарна масла 3 ведра, бумазей 200 аршин, полотна 1000 аршин, пенки 50 пуд, желы 2 пуда, веревок 1000 саженей, да мотозов веревки 1000 связок, бумаги хлопчатой 20 фунтов, воску 5 пуд, картузной бумаги 10 стоп. Сверх того надобно 300 (пуд?) пороху или больше…»[193]. По царскому указу были вылиты 93 пудовые гранаты дополнительно к ста уже имевшимся – под этот боеприпас требовались 2 мортиры. Кроме того, отмечалось: в Киеве имелись 2 мортиры калибром в 1,5 пуда, «а гранаты к ним надобны весу в полтора пуда, и образец им послан». То есть к мортирам по образцу специально отливались гранаты, несмотря на то что орудия были «нестандартными».

Таким образом, имеющиеся документы позволяют говорить о производстве в годы царствования Алексея Михайловича всего трех тяжелых осадных орудий: «Юнак» (все же неизвестно, было ли оно закончено), «Кречет», «Единорог». В то же время количество мортир калибром от У1 пуда до 3 пудов исчисляется десятками единиц.

После «государевых походов» 1654, 1655, 1656 гг. с участием царя тяжелые орудия калибром свыше 20 фунтов не использовались – в операциях русских войск в Восточной Прибалтике, в Белоруссии и на Украине в 1656–1667 гг. данных о «большом огнестрельном наряде» нет.

Так, для осады Дерпта в 1656 г. армии кн. А. Н. Трубецкого была придана небольшая артиллерия: в конце мая 1656 г. Семен Милославской сообщал царю, что он «полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого наряд, верховые и полковые 34 пищали да 2000 ядер, на Каспле реке на пристани по 24 число поставил»[194]. Однако путь из смоленских земель к Юрьеву был долгим. К началу осады большинство артиллерии армии Трубецкого относилось к разряду полковой – «проломных» орудий у него не было вовсе.

Чтобы хоть как-то компенсировать нехватку артиллерии, были использованы запасы псковского арсенала. По указу царя кн. И. А. Хилков передал в армию 8 пушек: «три пищали медные полуторные по 6 гривенок ядро, пищаль по 4 гривенки ядро, пищаль по 2 гривенки ядро, пищаль в пол 2 гривенки ядро в станках и на колесах и к тем пищалем по 100 ядер. Да 2 пищали медные полковые: одна пищаль по 2 гривенки ядро, а другая пищаль в четь гривенки в станках и на колесах, к ним по 50 ядер. Зелья ручново и пушечново 899 пуд 30 гривенок, свинцу 1006 пуд 20 гривенок, фетилю 1291 пуд 15 гривенок». Также в поход были направлены 30 псковских пушкарей и 39 прочих специалистов, большие запасы шанцевого инструмента («окопных снастей»)[195]. Дерпт капитулировал[196].

В неудачной осаде Конотопа в июне 1659 г. участвовала артиллерия А. Н. Трубецкого в составе 38 полковых пушек, 3 мортир и около 10–12 скорострельных орудий[197]. Из трех мортир две стреляли 3-пудовыми снарядами[198]. Третья мортира – «большая верховая пушка» – была доставлена под Конотоп позже. Это очень крупное орудие удосужилось упоминаний ряда источников – мортира была оставлена в траншеях после отступления армии А. Н. Трубецкого из-за отсутствия возможности снять с позиций тяжелое орудие.

Согласно 14-й статье второго Переяславского договора 1659 г. московская сторона требовала вернуть эту большую пушку, на что представители казаков ответили, что «верховую де пушку отдадут они в Киеве вскоре»[199]. Если привлечь описи Киева XVII в., то можно узнать, что же за гигантская верховая пушка была возвращена московской стороне. Обратим внимание – по источникам, калибр этой мортиры был значительно большим, чем калибр 3-пудовых (355 мм) мортир.

По описям 1677–1700 гг. это орудие числилось в оружейном амбаре Киева: «Пушка болшая верховая медная, а на ней вылита подпись: «Божиею милостию, повелением великого государя, царя и великого князя Дмитрия Ивановича всеа Великия Росия самодержца, в первое лето государства его, сделана бысть сия пушка в царствующем граде Москве в лето 7114 месяца сентября на 27 день мастер Ондрей Чехов, а делал пушечной литец Проня Федоров». А сколко в ней пуд, того неведомо, для того что в Киеве таких терезей нет, привесить было не на чем. К ней гранат болших, по 12 пуд»[200]. В настоящее время «мортира Лжедмитрия» хранится в ВИМАИВиВС (Инв. 9/58). Таким образом, восстанавливается история применения гигантской 534-мм мортиры под Конотопом в 1659 г.


Мортира Лжедмитрия. ВИМАИВиВС


В большой военной экспедиции, предпринятой боярином В. Б. Шереметевым в 1660 г. на Украине, было до 33 орудий, из них до 13 пищалей мелкого калибра (еще до 7 легких орудий было у казаков Т. Цецюры). Если учесть, что под командованием воеводы было 4 солдатских полка (Н. Фонстадена, Д. Крафорта, К. Яндера), 1 стрелецкий приказ (И. Монастырева), 5 драгунских полков (И. Фанговена, А. Спешнева, М. Вырубова, Ю. Франца, Ю. Полозова, без учета драгун в рейтарских полках)[201], то в среднем получается по 3–4 орудия на регимент. Вся артиллерия относилась к разряду «полковой». С помощью огнестрельного наряда армия Шереметева отбивала многократные атаки кавалерии и пехоты Речи Посполитой и татар и пробивала себе дорогу через заслоны. После сражений и капитуляции армии В. Б. Шереметева 26 октября 1660 г. под Чудновым весь наряд оказался захвачен польскими войсками.

Впрочем, в 1660-х гг. на театре боевых действий воеводская артиллерия могла формироваться из имеющихся в ближайших арсеналах орудий, вследствие чего зачастую она оказывалась «разношерстой» и разнокалиберной. Так, во время «Литовского похода» летом 1664 г. у князя и воеводы Я. К. Черкасского было более 30 орудий, включая воеводскую и полковую артиллерию. Но определить состав артиллерии можно лишь приблизительно. Известно, что в Брянске кн. Черкасским было 25 медных орудий, в том числе 10 пищалей в 4 фунта (длиной «два аршина без 3 вершков», или 128 см), 4 пищали в 2/3 фунта «мерою по два аршина», или 142 см, пищаль в 1 фунт, «мерою полтретьи аршин», или 48 см, 2 пищали в 1,5 фунта «по три аршина с четвертью», 8 пищалей в полтора аршина, или 106 см, «стреляют из них картузами». Принявший от Я. К. Черкасского командование кн. Ю. А. Долгоруков позже сдал в смоленский арсенал «6 пушек болших медных в станках и на колесах з дышлами и к ним 43 шлеи коренных и припряжных, да к тем пушкам пушечных запасов: 17 бочек болших, да в малой бочке зелья ручного и пушечного, 3 бочки зелья пушечного в зарядных мешках, свинцу 10 свиней болших, фетилю и пен (ь) ки 6 пуд, пушечных железных 840 ядер дву статей, 10 пуд фетилю, дробу железного 7 пуд 32 гривенки, пушечных зарядных 140 мешков, 8 канатов пеньковых, безмен медной малопудовой…»[202].

Очевидно, опыт сражений, в том числе и неудачных, на Украине и в Литве показал необходимость формирования, помимо полковой артиллерии, дополнительного артиллерийского резерва при воеводе.

Примерно с 1660-х гг. при воеводском походном штабе – «разрядном шатре» – источники фиксируют «наряд у разрядного шатра» калибром выше 3 фунтов, т. е. крупнее, чем полковой наряд.

В каждом военно-территориальном округе (разряде) формировалась своя войсковая артиллерия – «наряд у разрядного шатра» комплектовался из городовых и «присыльных» орудий.

К июлю 1662 г. в армии Г. Г. Ромодановского и казацких полках Сомко (около 28 000 чел.) «наряду болшого, что бывало… у твоего великого государя шатра медных шесть пищалей, да в полках менших пищалей (выделено мной. – А. Л.): а Яковлеве полку Лесли шесть пищалей, в Еганове полку Инволта пять пищалей, в Осипове полку Спешнева четыре пищали, в Григорьеве полу Косагова, в черкасских в Острогожском, в Сумском по две пищали, да… дано в Усердской да Усманской полки по две пищали»[203]. В Каневской битве 16 июля 1662 г. принимали участие 29 пищалей, из них 6 стволов принадлежали к воеводской артиллерии «у разрядного шатра».

В Белгороде, согласно переписным книгам 1673 г., войсковая артиллерия формировалась «из городов Белгородцкого полку (разряда. – А. Л.): для походов, потому что в Белегороде такова походного наряду не бывало»[204], и включала 8 орудий калибром в 4, 6, 7 фунтов:


Роспись большому полковому наряду у разрядного шатра 1673 г.[205]



Во время боевых действий в 1675 г. при воеводе Г. Г. Ромодановском «у большого полкового наряду ис тех вышеписанных пищалей под Чигириным от многой стрельбы роздуло 2 пищали, одной прозвания «Прибылая», другой прозванием «Свистун». И в том же во 183-м году в ыюле по указу великого государя вместо тех разорванных 2 пищалей посланы с Москвы ис Пушкарского приказу в Белгородкой полк две пищали медные да к ним по 100 ядер на ямских подводах, пищаль русского литья 138 году в длину 4 аршина весу в ней 35 пуд, к ней ядра по 4 гривенки ядро, пищаль нового Янкина литья Дубинина в длину 4 аршин в ней 32 (?) пуд 5 гривенок к ней ядра по 3 гривенки. Ис того полку велено взять к Москве и в той меди на Москве вылить 2 ж пищали Иаковы ж, каковы были роздутые пищали и послать в полк к боярину и воеводам»[206].

В дальнейшем по докуметам наблюдается постепенное усиление количества и калибров воеводской артиллерии, и к 1680-м гг. белгородский «болшой полковой наряд, которой бывает в походех з бояры и воеводы у розрядного шетра», состоял уже из 10 пищалей калибром от 4 до 10 фунтов[207].

Таким образом, в 1660-х гг. в России формируется войсковая артиллерия «у разрядных шатров» – вместе с многочисленной полковой артиллерией она значительно усиливала огневую мощь воеводских «дивизий» – разрядных полков. Мощь полковой артиллерии дополняла артиллерия воеводская в составе длинноствольных пушек, а также, в случае необходимости, батарея 2– и 3-пудовых мортир. В ходе боев за возвращение Украины в 1668–1669 гг. воеводская артиллерия вполне могла выполнять роль «осадной», как, например, при осаде Чернигова.

2.1.1. «Большой голландский наряд» и опыт организации артиллерии по иностранному образцу

Закупленные еще до Смоленской войны голландские пищали не были тактически выделены в обособленное соединение – все орудия, и русские, и голландские, по старой традиции были включены в «большой государев огнестрельной наряд». После потери артиллерии под Смоленском в 1634 г. в Голландии была закуплена значительная партия крупнокалиберных бронзовых орудий, о чем я писал в разделе об осадной артиллерии времен царствования Михаила Федоровича.

Осадный парк в походах 1654 г. также был организован традиционно – ударная сила из 6 русских (ядра от 40 до 15 фунтов) и 5 голландских (ядра от 13 до 58 фунтов) тяжелых колесных орудий, а также 6 мортир была объединена в единый «государев огнестрельной наряд». В государевом огнестрельном наряде была пищаль «Троил» (1590 г.) калибром в 1 пуд, «Аспид» (1590 г.) калибром в 35 фунтов, «Соловей» (1590 г.) калибром в 25 фунтов, «Барс» (1634 г.) в 20 фунтов, «Грановитая» (1634 г.) в 16 фунтов, «Левик» (1636 г.?), пищали голландские: две в 58 фунтов, семь в 55 фунтов, двенадцать в 50 фунтов, двенадцать в 47 фунтов, одна в 13 фунтов, а также шесть мортир с ядрами в два пуда.

Но в то же время в организационном плане появился ряд новшеств: к наряду были приписаны корпус «огнестрельных вымышленников», петардщиков, подкопщиков, «начальный квартирмейстер и чертежник», «к пушкам уставщик к бою», «земляного городового дела мастер», а также «пиунеры»; для охраны артиллерии был сформирован полк драгун, вооруженных кремневыми ружьями[208].

В походе 1655 г. на Вильну артиллерийский парк был уменьшен до 22 стволов – очевидно, при формировании артиллерии учитывали развединформацию о плохом состоянии укреплений столицы Великого княжества Литовского. Между тем количество мортир было увеличено до восьми. Интересно, что на основе опыта организации подразделений и соединений сопровождения наряда был создан корпус «иноземцев пушешного наряду» во главе с отличившимся в первом походе подполковником «Петром Делекостом» (Бертраном Делакости). Офицерский состав артиллерии состоял из подполковника, 3 майоров (Вилим Бели, Яган Полман, Андрей Балка), 3 капитанов (Яган Страсбург, Яков Кулди, Август Мелет), 2 поручиков (Еремей Ницки, Семен Асагаев) и 1 прапорщика (Глаут Контес)[209]. Охранял артиллерию солдатский полк Кашпира Лидера. Как отмечает О. А. Курбатов, «важнейшей задачей подобных офицеров, судя по позднейшей практике, было обслуживание «верховых пушек» – мортир: как их наводка на цель, так и изготовление чиненных порохом бомб. Кроме того, они могли снаряжать и правильно обращаться с ручными гранатами, тогда как специализированных подразделений рядовых солдат-«гренадеров» пока не существовало… В походе 1655 г., как мы видим, на каждую мортиру приходилось по одному, а то и по два специалиста-иноземца»[210].

В Рижском походе 1656 г. осадная артиллерия состояла из прежних 6 русских пищалей, но состав орудий голландского литья значительно увеличен – 16 «голландского литья», а также 11 мортир. Как написано в реляции, под Ригой в 1656 г. русские мортиры заряжались «дробленым камнем, сколько поместится в ручной кадке. Стреляли на 300 ярдов камнями размером с кулак, облако камней после выстрела могло накрыть стоящее в поле войско».


Состав голландской артиллерии в Рижском походе[211]:


После Рижского похода все 16 «голанок» были отправлены в Псков.

На базе тяжелой голландской артиллерии была сформирована уникальная артиллерийская часть в составе «большого государева наряда» – «большой голландский наряд».

К большому сожалению, в отечественной историографии проблема изучения «большого голландского наряда» еще ни разу серьезно не была затронута историками[212]. Между тем он составлял значительную часть главной царской артиллерии – «большого государева наряда» – и являлся первым в России опытом организации крупнокалиберной артиллерии по иностранному образцу. Сформированный в 1630-е гг. «большой голландский наряд» позже принимал участие в осадах Смоленска (1654 г.), Вильно (1655 г.), Риги (1656 г.), Азова (1695–1696 гг.), он также был ударной частью русской артиллерии в подготовке походов 1673–1687 гг.

Практика массовых закупок иностранного вооружения впоследствии позволила создать и организовать целую артиллерийскую часть – «большой голландский наряд», – на вооружении которой состояли новейшие нидерландские орудия.

Известно, что в 1660 г. гость Петр Микляев должен был заказать в Любеке по чертежам («образцам»), присланным из Москвы, 300 пушек[213].

Ни одной «уговорной записи о привозе пушечного образцового наряда» в делах Пушкарского приказа не сохранилось, хотя в «росписи, что отобрано ис Приказу Тайных дел Пушкарского приказу дел» 1676 г. упоминания о таких документах присутствуют, например: «Уговорная запись в тетратех гостя Петра Микляева города Любека з гостем Яганом фон Горном, что ему, Ягану, поставить у Архангельского города 18 пушек по обрасцам…»[214] Впрочем, в 1668 г. из привезенного Яганом фон Горном вооружения были приняты только пушки, а ольстры, пистоли и др. отправлены обратно «за море», очевидно из-за низкого качества[215].

Пушки 1660-х гг., заказанные в Любеке и привезенные в Россию, известны – и надо заметить, что «образцы» для заказов чертил сам Николай Бауман – на некоторых привезенных орудиях была надпись: «Полковник Миколай Бауман да Яган Фан Горен… лета 1660, мастер Герман Енниинк, слита в городе Горбурьи»[216]. Известны также орудия с инициалами представителя заказчика от русского правительства «I.V.G» (Иоганн фан Горн)[217].

В 1673 г. после испытаний «голландский наряд» был подготовлен для отправки в Путивль. Приглашенные на испытания донские казаки с атаманом Флором Минаевым, «смотрев галанок и меньших пушек, что на станках, хвалили их и говорили, что хорошаго мастерства, и на голанках прочитали подписи, сколько пороха и ядра к ним весу».

Разрывные ядра голландских пищалей заключали в себе большую разрушительную силу, недаром казаки просили прислать такие орудия со снарядами на Дон: «каковы де ни крепки Азовские стены, от тех пушек сотрясутся»[218].

Указом Алексея Михайловича от 21 марта 1673 г. было велено для «государсково походу послать в Путивль по турским вестям (выделено мной. – А. Л.) галанской большой наряд дватцать пять пищалей»[219].

К 1673 г. для государева похода в связи с начавшейся русско-турецкой войной по указу царя был отобран «голландский наряд» только из 24 пищалей калибром от 6 до 30 фунтов. В артиллерию Пушкарский приказ также включил 1 крупнокалиберную русскую пушку под именем «Перо», взятую ранее с арсенала Быхова. Артиллерийская часть получила официальное наименование «Большой галанский наряд», а возглавил ее бывший якутский воевода, князь и окольничий Иван Петрович Барятинский[220], товарищем к нему назначен дьяк Семен Румянцев.


Роспись «Большого голландского наряда» 1673 г.[221]:

1. Пищаль быховская «Перо» калибр 28 гривенок ядро, длина ствола 5 аршин 5 вершков, вес 250 пудов.

2. Шесть пищалей голландских калибром по 30 фунтов с длиной ствола 4 аршина без вершка и весом от 156 до 162 пудов.

3. Четыре пищали голландских по 25 фунтов (?) с длиной стволов от 4 аршин до 4 аршин 2 вершка и весом от 144 пудов 25 фунтов до 151 пуда.

4. Пищаль голландская калибром 20 фунтов, длина ствола 4 аршина полвершка, вес ствола 150 пудов.

5. Семь пищалей калибром 8 фунтов, с длиной стволов около 4 аршин, весом от 85 до 91 пуда.

6. Пищаль калибром 12 фунтов, длина ствола 4 аршина 2 вершка.

7. Пять пищалей калибром 6 фунтов, длиной ствола 3 аршина 5 вершков и весом от 52 до 53 пудов.


Всего в 25 пищалях, «которые отпушены великого государя походу, весу 2950 пуд 15 гривенок… в станках и в вертлугах и в дышлах и в дровнях весу 4200 пуд. Да под тот наряд и под станки… пушечного строения дано 300 подвод ямских, да к тому ко всему наряду пушечные ядра и зелье и колеса присланы будут в стругах водою»[222]. На каждое орудие выделялось по 100–150 ядер[223].

Чтобы иметь представление, что это были за орудия, следует обратить внимание на один экспонат ВИМАИВиВС (Инв. № 09/43). Это отлитая по заказу русского правительства 125-мм голландская пищаль весом 1482 кг. На стволе помимо автографа мастера («Ассеверус Костер меня сделал, Амстердам, в год 1635») имеется изображение российского герба – двуглавого орла под степенным крестом и чеканная надпись кириллицей: «Ядро 15 гривенок, весу 87 пуд 25 гривенок».

Для обеспечения охраны, а также прикрытия артиллерии во время боя был выделен сводный пятисотенный полк из 360 московских и 130 городовых (старицких, тверских, ржевских и др.) стрельцов под командованием головы Ивана Волжинского и пяти сотников. Всего из Стрелецкого приказа было послано: 130 ружей и столько же «капральств банделер с ремьи», пороху по 5 фунтов человеку, «да свинцу, фитилю против пороху»; 8 «знамен тафтяных з древки и с токи, и в том числе первое знамя ткано золотом», 18 барабанов, 16 алебард, 48 «протазанов нарядных золоченых с кистьми». Подъемных денег городовым стрельцам выделено «по рублю человеку»[224].

К ноябрю 1676 г. «большой государев и голландский наряд» в составе 83 пищалей был поставлен на один из складов в «Китае городе, что позади иконного ряда в пушечном болшом анбаре». Пушкарскому голове Петру Строеву предписывалось «тот государев полковой болшой и галанский наряд с московскими пушкари, которые у того наряду приписаны, осматривать в неделе по дважды, чтоб тот наряд был весь чист и станки б и колеса и дышла все было чисто жив целости, и у которой пищали что будет спорчено, и ему, Петру, на Пушечном дворе зделать и переписать и караулщиков московских пушкарей тот час пересматривать почасту, чтоб у оного наряду караулщики стояли по десять человек все без отлучки неотлошно, а что по переписке у которой пищали объявица испорчено и хто у тех пищалей приписаны будут московские пушкари, и тому роспись за рукою подать в Пушкарском приказе…»[225].

Указ был дан для того, чтобы по первому требованию можно было бы выставить в поход готовый и снаряженный «большой и голландский наряд».

В последующей русско-турецкой войне 1676–1681 гг. подразделения тяжелой голландской артиллерии были включены в состав «Большого государева наряда», состоящего из 69 тяжелых и 124 средних орудий[226].

Орудия «Большого голландского наряда» часто использовали во время военных смотров, при встречах иностранных посольств, и даже в христианские праздники. Так, в крестный ход 6 января 1680 г. на

площадях «что от Посольского приказу к Мстиславскому двору… поставлены были большие галанские и полковые пищали; а около тех пищалей поставлены были решотки резные и точеные, и писаны розными красками, а у пищалей стояли пушкарские головы с пушкарским чином, с знаменами, в цветном платье…»[227]. Посольства, въезжающие через Фроловские ворота, могли видеть большую площадь, заставленную 55 большими (большая часть которых голландские) и 12 кованными позолоченными орудиями[228].

Опыт организации «большого голландского наряда» был использован впоследствии в Крымских походах 1687–1689 гг., походах на Азов в 1695 и 1696 гг. и под Нарву в 1700 г.

Завершая обзор производства и организации осадных орудий в царствование Алексея Михайловича, следует выделить три важных момента.

1. С 1648 по 1676 г., т. е. почти за тридцать лет известно о производстве всего трех (!) отлитых осадных пищалей: «Юнак», «Кречет», «Единорог», из них о первой точно неизвестно, была ли она вообще закончена (в описях упоминаний не нашлось). Для походов использовались, как правило, орудия, отлитые в конце XVI в. – 1630-х гг. («Троил», «Аспид», «Левик» и др.). Кроме этого, лучшие трофейные стволы были также включены в состав «большого огнестрельного наряда».

2. Общее количество осадных мортир калибром от И до 3 пудов 25 фунтов исчисляется десятками. На Тульско-Каширских заводах были произведены тысячи разрывных гранат и зажигательных снарядов для «верховых пушек».

3. Крупные заказы в Голландии новых орудий в 1634–1638 гг. и 1660-х гг. позволили значительно увеличить осадной парк новейшей европейской артиллерией. Десятки стволов иноземного образца «на станках и колесах» были сосредоточены в Москве, Смоленске, Пскове, Киеве, Туле и др. крепостях на случай обороны или похода.

Лучшей характеристикой состояния артиллерийского дела в период царствования Алексея Михайловича являются слова шведского инженера, артиллерийского капитана Эрика Пальмквиста 1674 г.: «Вообще следует заметить, что русские стреляют довольно метко и что их артиллерия снабжена как хорошими пушкарями, так и сведущими мастерами»[229].

2.2. Производство полковой артиллерии

В начале царствования Алексея Михайловича были отлиты последние «представители» полуторных пищалей. Конструкционные особенности оставались прежние, однако декоративному оформлению стволов уделялось особое внимание. В собрании ВИМАИВиВС сохранился интересный образец полуторной пищали 1648 гг., отлитый пушечными учениками Тимофеем и Петром.

«Книга расходная Пушкарского приказу по раздачи жалования служилым людям пушкарского чина за скрепою дьяка Осипа Пустынникова» 1644–1645 гг. перечисляет учеников мастера Алексея Якимова – Тимофея Феоктистова и Петра Алексеева. Феоктистов и Алексеев впоследствии стали мастерами и отлили большое количество полковых 2-фунтовых пищалей и верховых пушек. Интересно, что они в 1647-48 гг. еще назывались учениками. Дело в том, что известна их челобитная 1640 г., где Тимофей говорил о 15-летнем ученичестве (т. е. работали с 1625 г.), к 1648 г. он уже 23-й год работал в учениках. Между 1648 и 1654 гг. Феоктистов был уже мастером Пушечного двора и подписывал свои орудия просто: «Тимофей» (сохранились в фондах ВИМАИВиВС и ГИМ).


Петр Алексеев менее известен в бомбардологии. Он, как и Тимофей, долгое время работал в учениках, однако между 1648 и 1654 гг. известны полковые орудия с автографом «Петр». Больше о нем сведений не обнаружено.


Полуторная пищаль 1648 г. учеников Тимофея и Петра. ВИМАИВиВС


Полковые пищали Т. Феоктистова и Я. Гаврилова 1650-х. По рисунку Ф. Телотта


Возвращаясь к их совместной работе в 1648 г., следует отметить, что ствол орудия расконфарен чеканным растительным орнаментом с изображением единорога, борющегося со львом; на средней части надпись: «Весу 49 пуд 38 гривенок, ядро 6 гривенок, длина 4 аршина без полувершка», на казенной части в виньетке надпись: «Божиею милостию повелением великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси самодержца слили сию пищаль в лета 7156, лил ученики Тимофей да Петр» (ВИМАИВиВС. Инв. № 9/130). Именно это орудие в 1695 г. хранилось на Мстиславском дворе. В XVIII в. ствол переправили в Санкт-Петербург, а с 1797 г. хранится в Достопамятном зале (будущем Артиллерийском музее).

Подобным чеканным орнаментом была украшена пищаль длиной 4 аршина без пол (увершка?), весом 33 пуда, с надписью: «Божиею милостию повелением государя царя и великаго князя Алексия Михайловича всея Русии самодержца слита сия пищаль в лето 7156 году, лил ученик Воинко Логинов»[230]. К сожалению, сохранился только рисунок этого ствола 1755 г. из фонда 27 архива ВИМАИВиВС[231].

В первые годы царствования Алексея Михайловича Пушечный двор продолжает отливать прежние образцы полковой артиллерии. Новоотлитые орудия по распоряжению правительства направлялись как на склады, так и в города, на замену «пищалям старого литья».

В 1647 г., по сметной росписи Н. Боранова и учеников А. Якимова, мастера сделали «7 образцов пищальных ядро по 4 гривенки, 7 образцов пищальных ядро по 3 гривенки, длина тем образцам по 2 аршина бес чети, 16 образцов ядро по 2 гривенки»[232]. Полковые пищали активно отливались и после реконструкции Пушечного двора. Надо полагать, орудия изготовлялись каждый год, за одну партию отливалось по 30 стволов в 2, 3, 4 фунта.

В январе 1651 г. ученики А. Якимова пушечные литейщики Тимофей Феоктистов, Воин Логинов, Петр Алексеев и Федор Аникеев заявили, что «их с пушечное дело будет, и наряду они после мастера своего слили 32 пищали розных статей и впредь наряд учнутлити, каков государь укажет, и слова и травы на пищалех положат таковы ж, что у Ивана Фалка»[233]. Это их автографы «Тимофей», «Воин», «Петр» известны на пушках – экспонатах ВИМАИВиВС, – на полковых 2-фунтовых коротких пушках и роскошной 6-фунтовой полуторной пищали (1648 г.). А. Якимов умер после 1642 г., т. е. за 8–9 лет четверо учеников мастера отлили 32 полковые и полуторные пищали.


Полковая пищаль Ф. Аникеева. По рисунку Ф. Телотта


Лаконичная запись о том, «что делают на Пушечном дворе у пушечных литцов и под навесом», от 19 июля 1654 г. гласит: «162 года июля в 19 день делают на Пушечном дворе у пушечных литцов у Тимофея Феоктистова, у Воина Логинова, у Ивана Антипиева шестнадцать человек ярыг, Фетька Петров с товарищы, полковые пушки на два сверла проходят и прибыль оттирают»[234]. Согласно лаконичной записи, летом 1654 г. мастера Тимофей Феоктистов, Воин Логинов и Иван Антипьев лили полковые пушки, а остальные мастера – Давыд Кондратьев, Филипп Боранов и Ганс Фальк, очевидно, были заняты подготовкой «верхового наряда».

Во втором томе рисунков Я. Ф. Телотта на листе 81 изображены три русские полковые пушки, захваченные шведами при Якобштадте в 1704 г. Одна из них – орудие 1632-33 гг. – уже была описана нами ранее. Две другие определенно относятся к произведенным в 1640–1650 гг. Интересен рисунок пищали, помещенный в середине листа. Ствол украшен травяными поясками, на казенной части мы видим чеканное (?) изображение льва, борющегося с единорогом (такой же сюжет есть на полуторной пищали 1648 г.), увенчанное степенным крестом, с датой «162 году» (т. е. 1654 г.). Подпись еле читается – «делал Иван Тимофеев». Согласно архивной книги 1644 г., это ученик Григория Наумова[235].


Полковая пищаль Ф. Боранова. По рисунку Ф. Телотта


В 1654 г. Давыд Кондратьев, Филипп Боранов и Ганс Фальк умерли от чумы. В 1655 г. «марта в 28 день велено пушечному ученику Харитону Иванову быть в пушечных мастерах на Филипово место Баранова, оклад ему учинить 8 рублев, хлеба 15 четь ржи и овса тож, 4 пуда соли»[236]. На место Д. Кондратьева был назначен мастером Федор Аникеев, ставший главным мастером Пушечного двора, с товарищами лил короткие полковые пищали в 1,5–2 фунта в аршин 10 вершков – самый распространенный тип орудий со времен Михаила Федоровича. Выше я уже приводил таблицу с упоминаниями этих орудий в 1630-1650-х гг. Пищали нового мастера Аникеева описаны следующим образом: «Пищаль медная русского литья, в станку на колесах, ядром полторы гривенки, длина 2 аршина без полушеста вершков невступно. На ней у казны вылит крест да уши с личинами, по ней по всей резаны травы; у казны подпись русским письмом: «мастер Федор Аникиев»; году не написано. Весу 10 пуд 20 гривенок, к ней 100 ядер»[237]; «пищаль медная, травчатая, в станку на колесах, ядром 2 гривенки, длина 2 аршина без шести вершков. На ней вылит крест в травах, по сторонам копие да трость; у казны подпись: «мастер Федор Аникиев». Вес ней 11 пудов»; «пищаль медная русского литья, в станку на колесах, ядром полторы гривенки, длина 2 аршина без шести вершков невступно. На ней вылит крест да уши с личинами; у казны подпись русским письмом: «мастер Федор Аникиев». Весу 9 пуд 20 гривенок пуд 6 гривенок» и т. д.


Полковая пищаль Воина Логинова. По рисунку Ф. Телотта


К походу 1654 г. было отлито и снаряжено не менее 113 однотипных, коротких полковых пищалей длиной около аршина 10 вершков и калибром в 2 фунта[238]. Орудия были направлены в воеводские корпуса для стрелецких, солдатских и драгунских полков[239].

Из состава войскового наряда воевода по своему усмотрению мог выделить необходимое количество стволов отрядам, действующим самостоятельно от основных войск. Так, 24 сентября 1654 г. для отряда Л. Салтыкова и С. Елагина в 199 чел. конных и 948 чел. пехоты, направляемого под Лужу, боярин В. П. Шереметев выдал из своей артиллерии 3 пищали полуторных, 3 пищали полковых, 1 «волконейку» (фальконет), 1 пищаль дробовую, 2 пушки верховые и 79 пудов пороха[240].

Литье однотипной полковой артиллерии продолжалось в 1655-58 гг. Так, из дела мастера X. Иванова следует, что в 1655 г. он «вылил 7 пищалей полковых по 2 гривенки ядро длиною в пол 2 (т. е. полтора. – А. Л.) аршина»[241].

Таким образом выясняется, что в начале войны новые мастера продолжали лить легкие полковые 2-фунтовые пушки с длиной ствола в 1,5 аршина (аршин с 8 или 10 вершками, в зависимости от длины винграда). Производство этого типа орудий продолжалось с перерывами до начала 1660-х гг. В 1661 г. Харитон Иванов «в два литья вылил 16 пищалей полковых длиной по 2 аршина без чети»[242].

За время Тринадцатилетней войны шли многочисленные эксперименты над разработкой полковых орудий, в том числе и казнозарядных «с клинем и замком». Еще Е. Е. Колосов в своей работе «Развитие артиллерийского вооружения в России во второй половине XVII века» отметил: «Вопреки широко распространенному взгляду, эти годы вовсе не были периодом технического застоя и рутины. Напротив, они характерны большим количеством экспериментальных работ, отказом от устаревших пищалей различных калибров и созданием новых, более совершенных образцов артиллерийских орудий, в дальнейшем принятых на вооружение регулярной армии»[243].

Идея повышения скорострельности орудий будоражила умы артиллеристов со времен изобретения артиллерии. Мастера пушечного дела на протяжении XV–XVII вв. неоднократно пытались создать такие типы орудий, которые могли бы произвести за короткий промежуток времени как можно больше выстрелов. В собраниях российских и зарубежных музеев сохранилось несколько образцов казнозарядных орудий[244]. Как правило, каждый экспонат является единственным в своем роде и имеет свои индивидуальные особенности, характерные для работы того или иного мастера.

В России массовое производство единообразных орудий с клиновыми замками стало возможным благодаря стараниям полковника и инженера Н. Баумана, по чертежам которого с 1659 по 1671 г. было создано несколько оригинальных образцов пушек, некоторые из которых впоследствии нашли воплощение в серийном производстве.

Согласно дневнику секретаря датского посольства, в Москве Бауман изобретал «полевые пушки, для передвижения которых было достаточно одной лошади, причем для приведения их в действие требовалось всего два человека прислуги. Ввиду того, что эти пушки были вылиты с камерами и заряжались сзади, их можно было заряжать и производить из них выстрелы быстрее, чем это мог сделать самый ловкий солдат при стрельбе из своего мушкета»[245]. Обращение к архивным документам подтверждает слова А. Роде.

Более крупные «скорострельные пищали» пришлось заказывать за границей. По рекомендации Н. Баумана через царского агента Иоганна фан Горна в Голландии и Германии у мастеров Николаса Визе и Германа Генинга был оформлен заказ на изготовление 3-фунтовых пищалей «мерою 2 аршина» (1,42 м). В 1660 г. новые пищали были привезены в Россию[246]. Известно, что уже с 1662 г. русские мастера на Пушечном дворе делают орудия таких же размеров. В деле Пушкарского приказа о работах мастера X. Иванова имеются свидетельства, что в «170-м году он же вылил 2 пищали скорострельные, 6 пищалей полковых по 3 гривенки ядро, длиною по 2 аршина»[247]. В «росписи медному наряду, присланному из дворца» 1671 г. за подписью дьяка Д. Ертусланова, упомянуты в количестве шести штук «пищали скорострельные с клином железным (выделено мной. – А. Л.):» весом от 10 до 11 пудов и длиною чуть менее 2 аршина[248].

В делах канцелярии Главной артиллерии и фортификации 1756 г. сохранился «репорт» Оренбургской Артиллерийской команды в Санкт-Петербург, в котором приводится чертеж орудия 1660 г. Орнамент ствола состоял из поясков и узорных фризов, узорной рамки, герба, украшенных дельфинов и торели. Инициалы представителя заказчика от русского правительства «I.V.G» (Иоганн фан Горн), а также автограф мастера («Niclas Wiese me fecit in Lubeck. 1660») указаны на средней части ствола[249].

Можно с уверенностью сказать, что Бауман имел прямое отношение к заграничным заказам артиллерии через царского резидента фан Горна. Так, сохранилось несколько описаний 3-фунтовых орудий с длиной ствола уже не в два, а в три аршина (2,13 м), на которых был «вылит орел двоеглавой, а над главами у него три коруны с крестами, а в правой ноге держит яблоко с крестом, а в левой ноге держит скипетр». Надписи по-латыни перечисляли: «Полковник Микол ай Бауман да Яган Фан Горен… лета 1660, мастер Герман Енниинк, слита в городе Горбурьи»[250][251].

Сохранилось пять описаний однотипных 3-аршинных пищалей, отлитых в Европе:


Скорострельные пищали по чертежам Н. Баумана



Помимо этих «скорострельных пищалей», по чертежам того же Баумана в Европе были заказаны «дробовые пищали». Они имели массу не более 170 кг, короткий ствол в аршин 6 вершков (0,96 м) с раструбом в дульной части для веерного разлета дроби. Орудие заряжалось готовыми картузами, состоящими из заряда и пулек.


Дробовые пищали по чертежам Н. Баумана[252]


Новой скорострельной артиллерией снабжался не только регимент Н. Баумана, но и два многолюдных выборных полка. В августе 1661 г. майор из полка А. А. Шепелева должен был получить «железа белого на картузы к пушкам 500 листов». Из жести делали «вкладни» или «жестяные трубные картузы»[253] для заряжания с казенной части. К «полковым скорострельным пушкам» изготовили 1000 вкладных металлических картузов[254]. Всего в 1660-х данный полк имел на вооружении до 14 пищалей, из них скорострельные 3-фунтовые составляли половину полковой артиллерии[255].

В Отделе рукописей РНБ хранится «список с росписи, что приказал князь Юрьи Иванович дале делать, а написал своею рукою». Документ не имеет даты, но можно предположить, что он был написан в промежутке между 1665 и 1675 гг. (в это время князь Ю.И. Ромодановский «сидел» в Пушкарском приказе): «Зделать 24 пушек скорострельных <…> К 24 пушкам скорострельным и дробным 150 картуз к пушке с ядрами да по полтараста картуз к пушке дробовых, и всего к 24 скорострельным пушкам с ядрами и дробных картуз 3600 надобно…»[256]

Итак, была принята классификация скорострельных пушек на дробовые и на заряжаемые ядрами. Обратим внимание: вся формулировка о производстве сводится к лаконичной фразе («зделать 24 пушек скорострельных»), а параметры нужных орудий (калибр, длина, конструкционные особенности и т. д.) не приводятся. Очевидно, термин «скорострельные» в те годы обозначал совокупность определенных признаков (т. е. тот же калибр, длина и т. д.). И если дьяки писали о производстве скорострельных пушек, то они, а также мастера, получавшие указания, ясно представляли себе, что речь идет об одинаковых орудиях такого-то калибра, таких-то размеров, и поэтому не приводили их измерений, дополняя заказ всего лишь короткой фразой: «Сделать по прежнему образцу».

Впоследствии длина ствола казнозарядных скорострельных пищалей была удлинена до 4 аршин, что соответствовало общей тенденции увеличения дульной части орудий в полковой артиллерии. По фрагментам описи московских орудий 1695 г., сохранившейся в копиях академика И.Х. Гамеля, можно проследить, что данный тип полковых орудий отливался с 1662 по 1671 г. Большинство пищалей было сделано в 1669 г.[257] Но трудоемкая технология производства требовала от мастера профессиональной сноровки. Даже опытному литейщику не всегда удавалось сделать орудие с первого раза. В протоколе испытаний новых орудий 1671 г. записано, что на проверочной стрельбе «разорвало пищаль скорострельную с картузом Харитонова литья Иванова 3 гривенки ядро, длина 4 аршина, весу 32 пуда (выделено мной. – А. Л.)»[258].

Необходимо заметить, что казнозарядные орудия имели свой тип лафета, часто называемого в документах «станком скорострельным», в отличие от «стана полкового о двух колесах» и «станка по новому образцу (с 1665 г. – А. Л.) о четырех колесах». Они представляли собой легкий двухколесный лафет[259]. Так, «в прошлом во 178 году (1670 г. – А. Л.) июля в 2 день отдано ковать за Москву реку тринатцеть станов к дробовым пищалем, а против образцового стану, что кован на Пушечном дворе, и на тот стан с гагом железа пошло четыре пуда тритцеть пять гривенок, и того дано на тритцеть станов шестьдесят два пуда тритцеть шесть гривенок… и с того указнова железа тринатцеть станов оковано, прибылых четыре стана, и всего оковано семнатцеть станов; с того железа пошло на стан по три пуда по двадцати по осми гривенок…». В другом документе о производстве станков для легких орудий отмечено: «В прошлом во 178 году июля в 14 день отпущено с Пушечного двора на Кулишки двенатцеть станов полкового наряду волоковых по прежнему образцу к дробовым пищалем, а те станы отпущено тулского прутового железа шестьдесят два пуда шестнадцать гривенок и те станы розданы на осмнатцать кузниц, а по роздаче кузнецкого старосты Ивашка Власова дано на стан по четыре пуда, а на четыре стана прибавлено железа десять гривенок, да тем же железом починивать старой образцовый стан, а на починку дано пуд железа, да из того ж железа дано на починки шесть гривенок»[260].

В начале 1660-х гг. Пушечный двор отливает как скорострельные, так и полковые орудия в 1, 2, 3 гривенки ядро. В 1662 г. Харитон Иванов «вылил 2 пищали скорострельные, 6 пищалей полковых по 3 гривенки ядро, длиною по 2 аршина». В 1664 г. о работах этого же мастера отмечено: «Харитон Иванов лил пищаль Аспид 4 гривенки длина 7 аршин пол 3 вершка да 2 пищали полковые по (2) гри (вен) ке ядро длиною по 3 аршина по (7?) вершков»[261].

Известно, что в 1660-х гг. Пушечные дворы выпускают партии очень легких пушек калибром % фунта и весом всего 5–6 пудов, предназначенные для сопровождения во время боя первых линий пехоты[262]. В 1661–1662 гг. орудия такого типа, с длиной ствола до 2 аршин и калибром в ¾ ф., из состава «солдацкого полкового наряду» были присланы в Переславль-Рязанский[263].

В музейных собраниях почти не сохранилось этих образцов полковой артиллерии – мне известно, что одна пушка этого типа хранится в ВИМАИВиВС (Инв. № 9/70, мастер М. Осипов), другая – в ГИМ (Инв. № 16605 ор, мастер X. Иванов).

Этих легких «драгунских» орудий, по-видимому, было изготовлено не так много – даже в документах сведения о них редки, да и описания их весьма лаконичны: «Да в Белегороцком ж полку драгунского строю в Любимове полку Вяземского наряду: пищаль медная, прислана с Москвы во 176 году московского литья, подпись и признак вылитых никаких нет, по весу 6 пуд, мерою два аршина, к ней 100 ядер железных весом по 3 четверти фунта ядро, прозвание той пищали никакого нет»[264]. Впрочем, имена собственные у таких легких орудий встречаются: «Пищаль Коркодил ядро 3 четверти гривенки длина 2 аршина весом 6 пуд 5 гривенко лита в 174 году»[265].

Сведения о производстве с 1662 по 1671 г. 3-фунтовых пищалей с длиной ствола в 4 аршина (2,8 м) встречаются гораздо чаще. Документы сохранили лишь упоминания о единичных орудиях, но информация по 1662 и 1669 гг. показывает, что отливали на Пушечном дворе длинные пищали партиями. Для наглядности приведем таблицу:


Производство 3-фунтовых полковых пищалей на Пушечном дворе во второй половине XVII в.


[266]


К началу 1660-х гг. в ходе боевых действий с польско-литовскими и шведскими войсками стало очевидным, что короткоствольные полковые орудия на поле боя, несмотря на маневренность, обладают определенными недостатками. Скорострельные казнозарядные орудия обладали малым калибром и были эффективны против казаков и татар; к тому же у них были технические проблемы – быстро выходили из строя. Появление нового типа орудий было связано с рядом факторов.

В 1660-е гг. идут эксперименты по внедрению ряда артиллерийских образцов. Литье 2-фунтовых коротких пищалей прекращается, и появляются скорострельные пушки «с клинем и замком» для стрельбы ядрами и картечью с коротких дистанций – как оказалось, очень эффективное средство для борьбы с легкой конницей, татарской и казацкой. В то же время использование новых орудий выявило ряд недостатков.

Во-первых, артиллерийская прислуга может быть досягаема выстрелами с ружей или более дальнобойных орудий противника. Во-вторых, залпом с коротких дистанций сложно остановить стремительную атаку противника, тем более если речь идет о гусарской коннице или рейтарах. В-третьих, в войсках появилась потребность в более мощном, чем короткоствольные пушки, оружии, способном разносить полевые укрепления, а также обстреливать противника задолго до боевого соприкосновения.

Образцы 3-фунтовых орудий с длинным стволом в 4 аршина (2,8 м) на первый взгляд соответствовали этим критериям. Несмотря на то что известны случаи отливки с 1661 по 1671 гг. таких образцов, у нас нет данных об их массовом производстве. Вес ствола в более чем 30 пудов (а со станком – более 60) представлялся несколько громоздким для массового использования в полках. Тогда же, где-то в 1661 г., и появилась идея создания 2-фунтовых орудий с длиной ствола около 2,5 м (в 3 аршина 7 вершков). Облегченный, но длинный ствол с калибром 2 фунта (т. е. на 10 мм меньше, чем 3-фунтовый) вполне соответветствовал критериям пушечного полевого боя.

Точно неизвестно, кому принадлежит идея создания таких стволов, по чьим чертежам были выполнены первые заказы. Заманчиво было бы ставить это в заслугу Н. Баумана – никаких подтверждений этому нет. Тем не менее можно констатировать: опытные образцы отлично себя зарекомендовали на стрельбах – один из первых заказов был сразу на сто (!) орудий. Из документов известно, что пищали с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков стали массово отливать с 1661 г. По «сказке» пушечных мастеров Мартьяна Осипова, Е. Никифорова, X. Иванова и Ф. Кириллова, в 1661 г. «велено завесть сто пушечных образцов на полковые пушки, каковы литы в прошлом во 170 году да во 171 году длиною по три аршина по семи вершков, ядром по две гривенки»[267].


2-фунтовые длинные пищали М. Осипова и Я. Дубины. По рисунку Ф. Телотта


В полковой артиллерии появляется самый массовый тип орудий – с 1661 г. и вплоть до 1698 г. мастера Пушечного двора отливают партиями (от 2 до 10 штук за раз) двухфунтовые стволы. Но сведения за 1665–1670,1672-1674,1677–1678,1685-1688,1691–1693, 1695–1697 гг. не сохранились в полной мере. Документы Пушкарского приказа доносят до нас фрагментарные сведения о производстве полковых пищалей этого типа. Так, например, в записи по челобитью Харитона Иванова говорится, что, помимо других работ, «в 172 (1663-64) году Харитон лил… 2 пищали полковые по (2) гривенке ядро длиною по 3 аршина по 7 вершков»[268]. Летом 1675 г. М. Осипов слил 10 двухфунтовых пищалей, А. Екимов – 5, О. Иванов – 5[269].


Осенью 1676 г. на Пушечном дворе состоялась массовая отливка партий полковых орудий. Так, 21 сентября «пушечный мастер Харитон Иванов вылил на Пушечном дворе 8 пищалей полковово наряду по 2 гривенки ядро длина по 3 аршина 7 вершков…».


2-фунтовые длинные пищали М. Суворова, X. Иванова. По рисунку Ф. Телотта


По наказу из Пушкарского приказа литейщик сам рассчитывал количество металла, необходимое для производства серии орудий. 31 октября мастер Мартьян Осипов хотел отлить 10 пищалей, для чего ему требовалось 350 пудов бронзы[270]. Литейщик Яков Дубина 11 октября 1676 г. писал: «Велено мне сделать десеть образцов полкового наряда и вылить десеть пищалей по две гривенки длиной по три аршина семь вершков и на то литье по смете надобно корытные пареные меди триста тридцать пуд, а буде великий государь укажет лить из красной пресной меди и той меди надобно триста пуд, да на ту же медь английского олова тридцать пуд, а будет казанская корытчатая медь и того надобно триста дватцать пуд, а олова 35 пуд 28 гривенок, а будет казанская пареная медь и надобно английского олова по гривенке на пуд да к литью 36 пуд». Его коллега Пантелей Яковлев 9 ноября того же года писал про расчет шихты: «…велено мне вылить десять полковых пищалей по две гривенки ядро длиною по три аршина по семи вершков, и на то литье надобно по смете пушечной пареной меди триста тритцеть пуд да олова пуд, а будет казанская или немецкая пресная медь, и на ту пресную медь надобно на пуд по полпяти гривенок олова, и всего меди и олова надобно триста пятнадцать пуд, да серетку ветчины да лукошко соли…» Помимо металла мастера требовали и необходимые для формовки орудий и литья материалы, включая доски, брусья, веревок «лышных», «посконных», «пушечные веретена», топленого говяжьего сала, ветчины (или «сала ветчинного» для смазки), «смолы красной», воска, кирпичей, «коровьей шерсти», «железа свицкого», «железа проволочного», сито, решето, красной глины и др[271].


Итак, партии полковых орудий каждый мастер лил по 5-10 штук, а заказы в год могли достигать до 100 единиц. После отливки и чистки ствол взвешивали на векшах, а полученные результаты взвешивания вместе с выходными данными, включавшими имя мастера, год отливки и калибр, наносили на среднюю или казенную часть орудия, вырезая буквы на специально отлитых вместе со стволом наплывных строчках.


2-фунтовая длинная пищаль Я. Дубины. По рисунку Ф. Телотта


Несмотря на то что отлитые пищали получались одного калибра (63–64 мм) и одной длины, все они отличались друг от друга внешними признаками, а именно – украшениями стволов, которые отливались с чешуей, шипами, гранями, травами, поэтому в документах эти пушки характеризовались по-разному, например: «Завели 60 образцов полковых пищалей: травчатые и чешуечатые и витые и веревчетые и шиповые и гранавятые и с иными признаки»[272].

Из Пушечного двора готовые орудия отвозили на полигон за Сретенскими воротами. Сохранилось несколько протоколов испытаний полковых орудий: «В нынешнем во 179 году по указу великого государя за Сретенскими вороты за Земляным городом была стрельба из наряду нового литья нынешнего 179 году. И на той стрельбе разорвало пищаль полковую Якимова литья Никифорова 2 гривенки ядро, длина 3 аршина 7 вершков, весу 20 пуд 24 гривенки. А по осмотру у разорванной пищали от ручек к устью два вершка вырвало сверху меди на поларшина. В том месте в пищали в теле меди гораздо тонко, а на левую сторону меди в теле гораздо толсто. И пушечный мастер Якимко Микифоров распрашиван, для чего он тое пищаль вылил худо, не против указу, к одной стороне в теле меди толсто, а в другой стороне тонко. И Якимко в распросе сказал: к пушечному де литью ставил он в литейную яму десять образцов, и в те образцы сердечники он поставил прямо, а в тое разорванную витую пищаль сердечник поставил прямо ж, и как было тем пищалям литье и то де знать, что в том одном образце, что ныне разорвало пищаль медью, сердечник отбило к одной стороне, а которые де пищали лил он с тою ж пищалью вместе, те де пищали все добры, в теле прямы, а как де он тое витую пищаль проходил сверлом, и в той де пищали сверло шло прямо, а не криво. И того де он, Якимко, не ведает, что у той пищали в теле неровно»[273].


2-фунтовая длинная пищаль X. Иванова. По рисунку Ф. Телотта


Обратим внимание на немаловажный момент: сохранившаяся пищаль этого мастера Якима Никифорова (Инв. № 25606 охр Арт-717) была сделана тоже в этом году и имеет такой же дефект ствола – на нем имеются глубокие раковины, а сам канал на 13–15 мм смещен от центра в сторону из-за того, что сердечник «отбило к одной стороне». Следовательно, эта пищаль происходит из той самой партии орудий, о которой и описано в протоколе испытаний.

Для перевозки такого орудия требовалась уже не одна, а две лошадиные подводы. Перевозились пушки с помощью шорно-дышловой конской упряжки, что обеспечивало более удобную перевозку орудия. Упряжь с лямками с одиночной оглоблей и нашильниками удерживала накат пушки под гору. Легкая и удобная упряжь значительно повышала маневренность орудия на поле боя и, по словам П. П. Епифанова, «разрешала быструю перепряжку лошадей и тем самым способствовала сохранению орудий и прислуги при любой перемене позиции»[274].

Все полковые орудия упоминаются вместе с лафетами, а также «с шоры, и с припрежеми, и с узды, и с седлы». Ствол помещался цапфами на двухстанинный дубовый станок для удобства изменения углов возвышения. Колесный лафет под новое 2-фунтовое орудие представлял собою две толстые деревянные станины, выпиленные из цельных брусов, соединенные между собой толстыми деревянными подушками и украшенные множеством фигурных оковок – «прорезным красным и черным железом». Железные полосы, шины, втулки, петли, крюки и другие металлические под лафеты ковались на железоделательных Тульско-Каширских заводах по заказам артиллерийского управления, а пушечные станки делались по образцам, каковы присланы будут «ис Пушкарского приказу».

В собрании Музеев Московского Кремля имеется несколько образцов русской полковой артиллерии 1660-1680-х гг. Это те самые двухфунтовые пищали калибром в 2 фунта (63–65 мм) и длиной ствола в «3 аршина 7 вершков» (в пределах 253–263 см в зависимости от длины винграда), созданные пушечными мастерами X. Ивановым, Ф. Кирилловым, Я. Никифоровым, А. Екимовым, Е. Даниловым и Я. Дубиной[275]:


№ 1. Полковая пищаль 1665-66 г. мастера Харитона Иванова (Инв. № 25609 охр Арт-720). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2550 мм, калибром 65 мм, цапфы 34 мм, винград в виде волчьей головы. Вылитая надпись на казенной части ствола: «Пищаль весу 20 пуд 10 гривенок ядро 2 гривенки длина 3 аршина 7 вершков, 174 году лил мастер Харитон Иванов». Канал ствола смещен на 10 мм.

№ 2. Полковая пищаль 1665-66 г. мастера Харитона Иванова (Инв. № 25611 охр Арт-722). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2540 мм, калибром 65 мм, цапфы 34 мм, вингард в виде волчьей головы. Вылитая надпись на казенной части ствола: «Пушка весом 21 пуд 20 гривенок длина семь вершков 3 аршина, ядро 2 гривенки, 174 году лил мастер Харитон Иванов». Канал ствола смещен на 15 мм.

№ 3. Полковая пищаль 1670-71 г. мастера Федора Кириллова (Инв. № 25608 охр Арт-719). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2630 мм, калибром 65 мм, украшен травами и декоративными фризами, в дульной части имеется изображение птицы с драконьей головой и надпись «Василиск», цапфы 35 мм. Вылитая надпись на казенной части ствола: «179 год, пищаль длина 3 аршина 7 вершков ядро 2 гривенки весу 20 пуд – гривенок, лил Мастер Федор Кирилов».

№ 4. Полковая пищаль 1671-72 г. мастера Якима (Екима) Никифорова (Инв. № 25606 охр Арт-717). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2620 мм, калибром 65 мм, у торели вылитый двуглавый орел с короной, цапфы 35 мм. Вылитая надпись в средней и казенной части ствола: «Лета 7180 (1672) году пищаль 2 гривенок ядро, в ней весу 19 пуд 8 гривенок длина 3 аршина 7 вершков, лил мастер Яким Никифоров».

№ 5. Полковая пищаль 1675-76 г. мастера Андрея Екимова (Якимова) (Инв. № 25615 охр Арт-726). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2600 мм, калибром 65 мм, в средней части ствола вылитое изображение двуглавого орла под короной, цапфы 32 мм. Вылитая надпись на казенной части ствола: «Пищаль 2 гривенки ядро длина 3 аршина 7 вершков, в ней весу 22 пуд 25 гривенок, лил ученик Андрей Екимов лета 7184».

Остальные орудия отлиты уже после царствования Алексея Михайловича, однако типологически относились к тем же пищалям:

№ 6. Полковая пищаль 1678-79 г. мастера Якова (Осипова) Дубины (Инв. № 25612 охр Арт-723). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2530 мм, калибром 65 мм, ниже дельфинов – литое изображение двуглавого орла под короной и надпись: «Пищаль 2 гривенки ядро, длина 3 аршина 7 вершков в ней весу 20 пуд 18 гривенок Лета 7187 (1679) лил Мастер Яков Дубина 20 пуд 18 гривенок».

№ 7. Полковая пищаль 1679-80 г. мастера Евсевия (Евсея) Данилова (Инв. № 25607 охр Арт-718). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2550 мм, калибром 65 мм, канал ствола смещен на 10 мм относительно оси, цапфы 34 мм. Надпись: «Лета 7188 году вылита сия пищаль 2 гривенки ядро в ней весу 22 пуд 8 гривенок длина 3 аршина 7 вершков, лил Евсей Данилов».

№ 8. Полковая пищаль 1680-81 г. мастера Евсевия (Евсея) Данилова (Инв. № 25614 охр Арт-725). Ствол из «красноватой меди» (бронза) длиной 2550 мм, калибром 65 мм, ствол украшен растительным орнаментом и изображением птицы на ветке, вылитая надпись «Соловей». На дульной части литое изображение двуглавого орла под короной. Канал ствола смещен на 10 мм относительно оси, цапфы 35 мм. Надпись: «Пищаль 2 гривенки ядро, длина 3 аршина 7 вершков, в ней весу 23 пуда 16 гривенок, лета 7189, лил Евсей Данилов».

Второй музей, обладающий собранием орудий указанного типа, – Военно-исторический музей артиллерии, инженерных войск и войск связи, в фондах которого хранится шесть двухфунтовых пищалей 1660-1680-х гг.


Полковые двухфунтовые пищали 1660-1680-х гг. из собрания ВИМАИВиВС


Три ствола длиной в три аршина семь вершков находятся в ГИМ.


Полковые двухфунтовые пищали 1666-1678-х гг. из собрания ГИМ[276]


Одна полковая пищаль имеется также в собрании Музея истории г. Владикавказа[277].

Как видно из описаний, все перечисленные орудия принадлежат к разряду типовых – они одинаковы по своим конструктивным параметрам, имеют один и тот же калибр, одну длину (3 аршина 7 вершков) и массу в пределах 19–23 пудов.

Выявить и проанализировать моменты массового производства этих полковых орудий помогают документы главного артиллерийского ведомства XVII в. – Пушкарского приказа. В собрании четырех архивов Москвы и Санкт-Петербурга (РГАДА, ОР РНБ, НА СПбИИ РАН, АВИМАИВиВС) сохранился уникальный комплекс документов, связанный с производством полковых пищалей в 1660-1680-е гг. Это прежде всего отдельные акты (сказки мастеров, докладные выписки, челобитные), описные книги (опись московских орудий в 1690-х гг.) и «Записная книга денежного стола Пушкарского приказа» 1660–1701 гг.


2-фунтовая длинная пищаль мастера П. Яковлева. По рисунку Ф. Телотта



2-фунтовые длинные пищали О. Иванова и М. Осипова. По рисунку Ф. Телотта


Производство длинных полковых орудий продолжалось и в начале царствования Петра Великого, вплоть до конца XVII в. Один из последних зафиксированных в документах случаев – 1698-99 гг., когда мастер Е. Данилов с 13 учениками отлил шесть двухфунтовых пищалей с именами «Орел», «Соловей», «Гриф», Молодец» и 2 «Ахиллеса»[278]. Поэтому неудивительно, что двухфунтовые полковые орудия активно использовались в Северной войне 1700–1721 гг. В боях под Нарвой, Клецком, Якобштадтом шведами было захвачено некоторое количество стволов. Большая часть трофейных русских орудий была зарисована Филиппом Якобом Телоттом в 1706 г.[279]

Всего Телотт зарисовал более 20 русских пищалей с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков. Большинство из них удалось атрибутировать и датировать благодаря тщательной прорисовке вязи художником. Столь подробные данные этого ценнейшего иконографического источника существенно дополняют документальную и материальную базу исследования полковой артиллерии XVII в.


Двухфунтовые пищали с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков 1660-1690-х гг., зарисованные в 1706 г. Ф.Я. Телоттом (Armemuseum. AM 5373, 5377, 5378)





В первой половине XVIII в. большинство двухфунтовых орудий было пущено на переплавку, часть стволов рассылалась казакам в станицы, а также в далекие сибирские остроги[280]. К началу XIX в. несколько стволов были сняты с вооружения и отправлены в столицу, очевидно, для переплавки.


2-фунтовая длинная пищаль М. Осипова. По рисунку Ф. Телотта


В 1820-х гг. из Селенгинской крепости в Санкт-Петербург были доставлены 10 пищалей XVII в., среди которых было 4 полковых орудия 1666–1680 гг. Приведем их параметры:


Двухфунтовые пищали 1666–1680 гг. с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков, присланные в 1820 г. из Селенгинской крепости[281]


Исследование позволяет раскрыть впечатляющие масштабы массового однотипного артиллерийского производства в России. Таблица производства двухфунтовых орудий впервые была включена в нашу диссертацию в 2004 г. и опубликована в том же году[282]. В 2012 г. она была вновь опубликована с уточнениями[283]. За минувшее время обнаружились новые материалы, которые и включены в настоящую работу. Фактов отливки однотипных пищалей за 36 лет (1662–1698 гг.) нами обнаружено более сорока. В 19 случаях «серийного» производства количество отлитых орудий составляет почти 600 штук. В 24 случаях нам неизвестно число сделанных орудий, но если даже предположить, что в каждом случае было отлито около 5-10 штук (мастер никогда не отливал полковые пищали по 1 экземпляру), то даже самый минимальный подсчет показывает общее количество отлитых орудий с 1662 по 1698 г. почти 800 штук.


Производство однотипных полковых пищалей с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков на Пушечном дворе во второй половине XVII в.[284]



Потоки крупных партий полковых орудий с 1670-х гг. пошли в города на южные рубежи Российского государства. По нашим оценкам, в 60-80-х гг. в городах по окраинам Московского государства было сосредоточено до 400 полковых пищалей калибром в 2 фунта (длина стволов в аршин 10 вершков и 3 аршина 7 вершков), которые были отлиты на Пушечном дворе в 1620-1680-е гг. Именно эти орудия и прикреплялись к полкам в качестве полковой артиллерии.

Конструкции 2-фунтовых орудий были признаны столь удачными, что их продолжали производить вплоть до 1698 г. Часть из них находилась на вооружении петровских полков вплоть до 1706 г. Именно эти орудия и составили костяк полковой артиллерии в 1660-1690-е гг.

2.3. Пушки в полках «нового строя»

Полки в 40-60-х гг. XVII в. снабжались артиллерией по двум каналам: 1) непосредственно из Пушкарского приказа; 2) из городов, которые служили базами полкового вооружения; после похода артиллерия вновь оставлялась в городских арсеналах. Так, в 1636 г. воевода кн. А. Н. Трубецкой, ходивший за татарскими воинскими людьми, оставил в Мценске «20 пищалей меденых долгих и коротких с станы» (3–4 фун. калибром)[285]. В 1657/58 гг. из Усерда отправлено 6 пищалей в полк кн. Г. Г. Ромодановского, а в 1661 г. – еще 13 пищалей[286]. Документы показывают, что такое снабжение было и в последующие годы. В 1673 г. полковые пищали из Олыпанска посланы в полк И. Г. Хитрово, в 1677–1680 гг. полки князей В. В. Голицына, В. Д. Долгорукого и И. А. Хованского получали орудия из арсенала Путивля[287]. В Переяславле-Рязанском в 1678 г. хранился «солдацкий полковой наряд… с седлы и с кругами и с кожеными покрышками»[288].

Вооружение полков орудиями в 1650–1653 гг. не было тотальным – нужно было время, чтобы артиллерийские команды освоили новую тактику подразделений «нового строя», взаимодействие с ротами. Если стрелецкие и солдатские регименты обеспечивались полковыми пищалями, то далеко не все драгунские части имели на вооружении пригодные для быстрой перевозки пушки. Для «ездящей пехоты» необходимы были образцы легкой передвижной артиллерии. Примерно к 1653–1654 гг. имеются данные о прикреплении к региментам выделенных Пушкарским приказом пушек.

В целом организация полковой артиллерии была схожа с европейскими моделями, однако отличалась от них, пожалуй, чрезмерной насыщенностью полковыми орудиями. Скорее всего, при подготовке артиллерии европейского образца за основу были взяты голландские и шведские модели. Но нам не известен ни один иноземец, который бы руководил организацией полковой артиллерии и имел бы, как Ю. Коет в 1630-х гг., должность «над пушечным нарядом полковника».

Внутренняя организация полковой артиллерии до 1654 г. оставалась типично русской, в ней не было никаких полковников, капитанов, лейтенантов, фенриков и прочего «иноземного чину». Пушкари, приданные региментам к полковым пушкам, подчинялись полковым офицерам, а в составе «большого наряда» – пушкарским головам.

В 1654 г. большинство выступавших на войну солдатских полков имели на вооружении в среднем от 5 до 6 полковых пищалей «на походных станках». Все пищали были однотипными – калибром в два фунта, около полутора аршинов в длину.

Так, в «Государевом полку» 4 солдатских (А. Лесли, А. Гипсона, К. Лидера, Ю. Кита) и драгунский К. Спевиля имели на вооружении 22 полковые пищали, но сколько было на вооружении 9 московских стрелецких приказов[289] – неизвестно.

В Большом полку у Я. К. Черкасского 2 стрелецких приказа и 1 солдатский полк А. Бутлера были вооружены 15 полковыми 2-фунтовыми орудиями. В Передовом полку Н. И. Одоевского стрелецкий приказ и солдатский полк Ф. Траферта имели 10 полковых пищалей. На Луки Великие в полк В. П. Шереметева отправлено 8 пищалей полковых «по 2 гривенки с станки и с колесы, к ним по 100 ядер, 108 пуд зелья», в группировку В. Б. Шереметева (4 солдатских полка) 40 пищалей полковых по 2 гривенки «с станки и с колесы» с комплектом ядер по 50 штук на ствол. В войске А. В. Бутурлина было 20 полковых орудий – по 5 в полку. В 1654 г. в полки отпущено 115 двухфунтовых пищалей полковых[290]. Но, очевидно, информация об отпущенных в полки орудиях неполная. Например, нет сведений, сколько было полковых пищалей в Сторожевом полку кн. М.М. Темкина-Ростовского (стрелецкий приказ и солдатский полк А. Фамендина) и в армии кн. А. Н. Трубецкого (7 солдатских полков, 2 стрелецких приказа), а также сколько орудий было у комарицких драгунов в войске А. В. Бутурлина.

В целом заметно стремление правительства обеспечить каждую роту пехотного полка одним орудием – на полк приходилось в среднем 5 однотипных двухфунтовых орудий.

Война 1654–1667 гг. потребовала величайшего напряжения сил и ресурсов. Громкие победы сменились чередой тяжелых поражений. Часть полковых орудий была потеряна в полевых сражениях, другая часть не выдержала длительных эксплуатаций и пришла в негодность. Доправить нужное количество пушек на театр военных действий Пушкарский приказ мог не во всех случаях, поэтому полки довольствовались тем, что хранилось в арсеналах крепостей. По этой причине полковая артиллерия «разбавилась» значительным числом разнотипных орудий, взятых с городов. Значительная отдаленность периферийных военных округов (формирование разрядов) от центра и недостаточная производственная мощность Пушечного двора не позволяли в короткий срок обеспечить артиллерией вновь сформированные пехотные части. Решали эти проблемы несколькими способами: часто направляемые на театр боевых действий полки получали полковые орудия в городах, а Пушкарский приказ готовил новую партию орудий для отправки в городские арсеналы. После окончания кампании (как правило, к зиме) полк сдавал пушки в городскую казну, а ко времени следующей кампании он мог забрать на месте сбора уже другие, новые орудия. В ноябре 1655 г. в Могилевский арсенал солдатские и драгунские полки армии А. Н. Трубецкого сдали «наряду, зелья, пушечных запасов и солдатских снастей». Имущество принимал воевода И. Репнин. Перечень показывает, что для 6 драгунских и солдатских полков было установлено одинаковое количество орудий в каждом регименте[291]:

полк Елисея Цыклера 5 пищалей полковых

полк Христофора Юнкмана 5 пищалей полковых

полк Германа Фонстадена 5 пищалей полковых

полк Лоренца Мортятуса 5 пищалей полковых

полк Якова Ронарта 5 пищалей полковых

полк Адама Готхарда 5 пищалей полковых

Чем объясняется наличие в пехотных полках большого числа артиллерии? Прежде всего это связано с исключительным вниманием русского правительства к огневой поддержке во время боя. Применение всевозможных оборонительных средств – «шпанских рогаток», пик, полупик, полковых телег в сочетании с массированным огнем артиллерии и мушкетов превращало солдат и драгун в эффективное средство борьбы не только с пехотой. В условиях сражений со знаменитыми польскими гусарами, натиск которых в сомкнутых боевых порядках на больших аллюрах выносил с поля боя любую конницу противника, частые залпы могли сорвать атаку этой таранной кавалерии, не говоря уже о легких «напусках» татарских и казацких отрядов[292].

Со значительными проблемами военное руководство страны столкнулось в годы войны с Речью Посполитой и со Швецией, когда приходилось на скорую руку формировать новые пехотные полки. Тогда же структурно оформлялись военные округа, начиная с Белгородского полка (разряда). Белгородский полк образовался в 1658 г. из ратных людей 13 городов. Пехота «нового строя» представлена 11 региментами от 1121 до 1601 чел. в полку[293].

Обеспечить 15,5-тысячный пехотный корпус «нового строя» полковыми орудиями (всего требовалось не менее 60 пушек) в условиях войны было достаточно сложно. Пушечные станки для полков готовили на месте службы, исходя из прежних наказов Пушкарского и Разрядного приказов, т. е. от 5 до 8 орудий на полк. В некоторых случаях приходилось принимать в качестве полкового вооружения даже железные городовые пищали, снятые со стационарных россошек, при этом переделывая станки под походные, хотя военачальники всегда предпочитали брать более надежные медные. Образование вслед за Белгородским Севского разряда, а затем и других военных округов потребовало от руководства артиллерийского ведомства исключительного внимания к созданию разрядной полковой артиллерии.

Менялось ли в полках количество артиллерии на протяжении 1660-1670-х гг.? Постоянной, регламентируемой какими-то уставами численности орудий в полках не было. Во многом это зависело от полковников, каждый из которых считал нужным для своего регимента определенное количество пушек. Созданные полковником Н. Бауманом казнозарядные орудия малого калибра стали поступать на вооружение солдатских полков. В 1660 г. по указу царя для «солдатцкого строя полку Миколая Бодмана салдатам на 1000 на 319 человеком» из Пушкарского приказа было выделено 8 «пушечек скорострельных с клинем» на легких станках, «да под ними 16 колес на 2 колеса…»[294].

Хотя надо отметить, что одного желания полковника иметь в своем полку необходимое число орудий было мало. Окончательное решение принимал государь и руководство Пушкарского приказа, и результат этого решения зависел от наличия в оружейных складах нужного количества пушек – в полковых росписях вместо артиллерийского перечня стоит фраза, написанная дьяческою рукою: «Сколько Государь укажет».

Большой «разброс» пушек был в «ездящей пехоте». Если ранее, в Смоленскую войну, драгунский 12-ротный полк (Александра Гордона) имел на вооружении 12 легких коротких орудий «по немецкому образцу», то в Тринадцатилетнюю войну 1654–1667 гг. количество пищалей в регименте сокращается в 1654-м до 5–6, а к 1670-м – до 2. Так, полковник Ю. Инглис в 1675 г. считал достаточным в драгунском полку иметь 6 пищалей, а полковники А. Гамолтон и К. Фанбуковен – по две, и «в прибавок» они не просили доставить в свои полки дополнительное вооружение[295]. В драгунском регименте Любима Вяземского числилась вообще только одна двухаршинная пушечка калибром ¾ фунта[296]. Два орудия имел на вооружении в феврале 1678 г. драгунский полк Патрика Гордона[297].

Честно говоря, шесть полковых орудий[298] в драгунском регименте 1660-1670-х гг. – это максимум; «ездящая пехота» отличалась от солдатских частей исключительной мобильностью передвижения, и наличие в ней большого числа орудий, как длинных 2-фунтовых, так и коротких в ¾ фунта, было ни к чему. То есть драгунские полки, по сути, являлись «облегченными» в артиллерийском отношении частями по сравнению с солдатскими полками. С 1680-х гг. некоторые из них стали обеспечиваться оригинальными конно-вьючными орудиями «с седлы и с кругами». Впервые такие пищали, «что с лошадей стреляют», отлил в 1661 г. на Пушечном дворе мастер X. Иванов, о чем и указывается в его челобитной[299].

С момента формирования поселенных драгунских частей, когда в августе 1646 г.[300] все крестьяне Комарицкой волости были взяты на драгунскую службу, комарицкие драгуны не имели своей артиллерии. Мобильные отряды в случае опасности прорыва быстро выдвигались к укреплениям засечной черты, которая на некоторых участках была защищена пищалями и тюфяками. Но в 1654 г. к 3 полкам отряда А. В. Бутурлина[301] придавалась легкая артиллерия по 5–6 пушек.

Известно, что в последующих походах их часто могли использовать для сопровождения гужевого транспорта и артиллерии. Так, в походе 1679 г. упоминаются комарицкие драгуны «с подводы, которые были в рейтарских и в драгунских полкех и в стрелецких приказех под пушки и подо всякие полковые припасы»[302].

2.4. Пушки стрелецких полков

При изучении стрелецкой артиллерии XVII в. возникают значительные трудности. Документы Стрелецкого приказа, главного ведомства, которому подчинялись московские стрелецкие полки («приказы»), погибли в пожарах XVII–XIX вв., поэтому историк ограничен в возможностях изучать быт, структуру и вооружение служилых людей «по прибору» – стрельцов. Сохранившиеся частицы архива этого приказа в виде обрывков столбцов и фрагментов делопроизводственных книг учета раскиданы по различным рукописным собраниям России. Отчасти отдельные моменты истории стрелецкого войска можно прояснить с помощью привлечения документов других приказов – Пушкарского, Оружейного и главным образом Разрядного.

Много интересной информации, описаний и рисунков оставлено иностранными путешественниками и послами. Но в целом комплекс уцелевших источников достаточно небольшой.

Еще одна проблема – историографический вакуум, абсолютно полное отсутствие исследований по интересующей нас теме. В свое время важным этапом в изучении стрелецкого войска стали работы С. Л. Марголина, в которых выявлены особенности комплектования, структуры и вооружения стрелецких полков в Москве и городах[303], и А. В. Чернова по истории становления стрелецкого войска[304]. Численности и размещению городовых стрельцов на южных рубежах России посвящена диссертация В. А. Александрова[305]. Одной из последних работ о московских стрельцах стала книга М. Ю. Романова, изданная, однако, малым тиражом[306]. Специфическим темам – одежде и вооружению стрельцов – за последние десять лет были посвящены несколько статей в специализированных исторических журналах[307].

Таким образом, артиллерия стрелецких приказов и поныне остается неизученной. В литературе на этот счет обычно приводится ряд поверхностных суждений и общих фраз. Например, М.Ю. Романов, автор последней монографии по стрельцам, пишет: «Боевое снаряжение каждого стрелецкого приказа дополнял «полковой наряд», состоявший из нескольких артиллерийских медных орудий разного калибра. Обычно при каждом подразделении имелось 6–8 пушек»[308]. Возникает множество вопросов – что это за «полковой наряд», из каких орудий он состоял, какого был калибра, как применялся?

В процессе работы с документами Пушкарского приказа мной был выявлен ряд источников, в которых затрагивались проблемы снабжения стрельцов орудиями[309]. В ходе дальнейших штудий обнаружены некоторые документы, так или иначе относящиеся к комплектованию стрелецкой артиллерии. Именно реформы 1670-х гг. нашли отражение в приказной документации – от этого периода сохранилось достаточно свидетельств о производстве орудий и снабжении ими полков. Практическое значение в выяснении некоторых вопросов истории стрелецкого наряда имеет переписка Пушкарского и Стрелецкого приказов, отложившаяся в Научном архиве Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи. Здесь важно отметить «роспись медному наряду, которой прислан изо дворца» 1671 г., дела начала 1670-х гг. о присылке из Москвы медных пищалей в пятнадцать стрелецких полков[310]. Полноценным дополнением к этому комплексу источников являются росписи полкового имущества 1678–1679 гг. девяти стрелецких полков, составленные в Белгородском столе Разряда на основании справок из Стрелецкого и Пушкарского приказов[311]. Немаловажное значение имеет техническая документация Пушечного двора – акты и книги об отливке полковых орудий.

На основании вышеуказанных источников представляется возможным попытаться составить представление о стрелецкой артиллерии конца XVII в. Именно анализ подобных документов позволил рассмотреть заключительные этапы реформ по перевооружению пехотных полков старой формации к 1680-м гг., что и было апробировано в нашей предыдущей статье[312].

Московский стрелецкий приказ-полк в 1650-1660-е гг. не имел постоянной численности. Он мог насчитывать от 300 до 1400 человек. Стрелецкая артиллерия была сборной, т. е. состояла из нескольких видов орудий – скорострельных, полковых и полуторных пищалей калибром от Ч до 4 фунтов. Количество пушек зависело от численности приказов, условий боевой обстановки и наличия самой возможности обеспечения материальной частью. При решении каких-либо боевых задач воевода сам, по своему усмотрению, из приданного наряда выделял определенное количество орудий на стрелецкий приказ или отряд. Причем в некоторых случаях стрельцы вообще не имели артиллерии, к примеру, в 1655 г. в стрелецком полку Леонтия Азарьева не было ни одной пушки, в отличие от шести солдатских и драгунских полков, располагавших пятью орудиями каждый[313]. Только к концу 1650-х гг. за каждой стрелецкой частью, находящейся на театре боевых действий, были закреплено определенное количество пушек. В 1660 г. участвовавшие в боевых действиях стрелецкие приказы могли иметь от 2 до 7 разнотипных легких орудий, стреляющих дробом[314].

Заменой испорченных при стрельбе орудий занимался Пушкарский приказ по запросу из стрелецкого ведомства. Так, 27 мая 1667 г. пушкарским головам А. В. Александрову и М.И. Трофимову указывалось «принять им на Пушечный двор Герасимова приказу Соловцова две пищали, которые испорчены на стрельбе, а вместо тех пищалей дать таковых две пищали ядром». Вместо двух «рваных скорострельных пушек» стрелецкий приказ (полк) Г. Соловцова получил исправные пищали такого же типа, одну «немецкого литья» весом 12 пудов, другую – «русского литья» весом 13 пудов 35 фунтов, очевидно сделанную по немецкому образцу в России[315].

В неспокойное время «разинщины» 1670–1671 гг. входившие в состав группировок войск кн. П. Урусова, Ю. Долгорукого, Ю. Барятинского московские приказы Ф. Александрова, Ю. Лутохина, Н. Колобова, В. Бухвостова, А. Веригина, И. Полтева, А. Коптева, Ф. Головленкова, В. Пушечникова, Т. Полтева, П. Лопухина, Г. Остафьева и Л. Грамотина имели на вооружении от 2 до 10 скорострельных казнозарядных и полковых пищалей калибром в ½, ¾, 2, 3 и 4 фунта, весом от 4 до 17 пудов.

Для укомплектования остальных стрелецких полков, направляемых в качестве военно-полицейских частей в охваченные волнениями районы страны, в срочном порядке дополнительно выделялись партии полковых орудий. Все они были небольшого калибра, до 2 фунтов. В феврале-марте 1671 г. «для службы» из Пушкарского приказа в три московских стрелецких полка были переданы медные пищали «на станках и на колесах» с «ядрами, свинцом и фитилем»:

– в приказ Ивана Волжинского – 2-фунтовая пищаль «русского литья» длиной 1,5 аршина, весом 9 пуд. 30 фун.; 1,5-фунтовая пищаль «немецкого литья» длиной D4 аршина, весом 17 пуд.; 3 пищали дробовых весом от 9 пуд. 10 фун. до 9 пуд. 21 фун.;

– в приказ Осипа Салова – пищаль полгривенки ядро, длина аршин 8 вершков, «весом с вертлугом железным три пуда 16 гривенок»; пищаль полгривенки ядро, длина аршин 8 вершков, весу с вертлугом… два пуда 20 гривенок»;

– в приказ полуголовы Василия Ефимьева – пищаль немецкого литья полгривенки ядром, длина 2 аршина 10 вершков, весу 9 пудов пять гривенок; пищаль полгривенки ядро, длина 1 аршин 10 вершков, весу 4 пуда 21 гривенок; пищаль дробовая весом 9 пудов 35 гривенок[316].

В документе не приводятся данные о численности этих приказов, но можно предположить, что указанное число орудий было дано им в соответствии с количеством стрельцов в каждом. По крайней мере, другие документы показывают выдачу стрельцам орудий пропорционально их численности – 1 пушка на «сотню».

10 марта 1671 г. новые пищали получили еще два стрелецких приказа: «В Семенов приказ Родышевского к пяти пищалям по двадцати ядер по два фунта бес чети, а стрельцов в ево приказе пятьсот человек. В Семенов приказ Расловлева к пяти пушкам по двадцати ядер по два фунта бес чети ядро, а стрельцов в ево приказе пятьсот человек (выделено нами. – А. Л.)»[317]. А через 18 дней царь указал пушкарскому голове П. Б. Строеву «дать в приказы голове московских стрельцов в Богданов приказ Пыжова, да в Олексеев приказ Жукова для Киевские службы к полковым медным пищалям ядер по кружалам, зелья и пеньки по пятидесяти выстрелов к пищали, да их же приказов стрельцом дать зелья и свинцу по пятидесяти же ветрелов да фетилю о пяти сажень…». Для приказа Б. Пыжова было дано припасов «ко шти пищалям, а стрельцов иво приказу шестьсот человек», для приказа А. Жукова – «к пяти пищалям, а стрельцов ево приказу пятьсот человек» (выделено нами. – А. Л.)[318]. В первом приказе были пищали медные, калибром в ¾, 1, 2, 3 фунта, во втором – ½ и 2 фунта. В указанных двух случаях стрелецкие полки не получали артиллерию в пункте назначения, Киеве, а уже выступали в поход со своими пищалями и пушечными запасами. После окончания службы на периферии, как правило, стрельцы сдавали закрепленные за ними орудия в городские арсеналы.

В архиве Пушкарского приказа также сохранились фрагменты дела об оставленных в Шацке в январе-марте 1671 г. воеводой К. О. Щербатовым боеприпасах и артиллерии[319]. Стрелецкий корпус Щербатова в составе четырех приказов входил в состав армии Ю. А. Долгорукого, направленной против С. Т. Разина. После разгрома восставших стрелецкие приказы, отличившиеся в боях осенью 1670 г.[320], сдавали артиллерию и боеприпасы в шацковский арсенал. Так, полк головы В. Пушечникова оставил только одну «пищаль медную русского литья», которая ранее была взята в Нижнем Ломове, полк Г. Остафьева сдал 2 пушки, полк Ф. Головленкова – одну четырехфунтовую пушку, а стрелецкий приказ Л. Грамотина орудий не сдал вовсе. Кроме этого, от стрельцов поступили также 150 гранат ручных, 58 пушечных, «70 гранат пудовых без трубок и без запалов», 100 гранат по шестнадцать и по семнадцать гривенок «без трубок и запалов, 340 ядер по фунту без чети, 270 ядер по полуфунту». Таким способом Пушкарский приказ усилил вооружение Шацка, которое нуждалось в этом после осады города отрядами «воровских казаков» атамана М. Харитонова.

Новые пищали после 1670 г. получили также приказы Ю. Лутохина, И. Полтева и В. Бухвостова. 13 марта 1671 г. царь «указал дати ис Пушкарского приказу в приказы голов московских стрельцов полковые медные пищали вместо прежних взятых пищалей, что ис тех приказов взяты для службы великого государя в розные приказы и в салдатские выборные полки, в Юрьев приказ Лутохина три пищали, в Ыванов приказ Полтева да стольника и полковника в Васильев приказ Бухвостова по десяти пищалей в приказ, с станки и с колесы и с всякими крепи»[321]. Строчки царского указа ясно указывают на то, что орудия закреплялись за стрельцами не на постоянной основе, а в случае необходимости пушки могли передать не только в приказы, отправляемые «на государеву службу» в дальние районы, но и в выборные солдатские полки. Таким образом, мартовскими царскими указами 1671 г. начался процесс перевооружения московских стрельцов новыми орудиями.

В тот же день, 13 марта, Василий Бухвостов подал в Пушкарский приказ письмо. «В нынешнем во 179 году марта в 13 день в Стрелецком приказе в письме за рукою стольника и полковника Василья Бухвостова написано: в приказе де у него две пищали скорострельные медные немецково литья». Царь Алексей Михайлович «указал те две пищали скорострельные медные стольника и полковника из Васильева приказу Бухвостова взять в Пушкарской приказ»[322]. Взамен же, согласно вышеупомянутому указу, стрелецкий полк должен был получить 10 новых медных полковых пищалей, которые, очевидно, были доставлены после 20 марта. Столько же пушек получил и приказ Ивана Полтева.

Итак, из документов видна насыщенность стрелецких частей артиллерией – на «сотню» (от 70 до 100 человек) приходилось по одному орудию, что является невероятно малой пропорцией. Для сравнения укажем, что полки «нового строя» имели 5, 6, 8 пушек на полк, то есть по орудию на роту (120–200 человек).

Огромная огневая мощь стрелецких частей сыграла значительную роль в полевых столкновениях с противником, в частности, и с отрядами восставших «разинцев» в 1670–1671 гг. Мелкокалиберные легкие орудия передвигались на колесах в интервалах между стрелецкими сотнями и впереди первой линии, осыпая противника ядрами и дробью. Благодаря внедрению картузного заряжания и применению картечи стрелецкие «скорострельные» пушки значительно увеличивали плотность обрушиваемого на противника огня. Разнокалиберность орудий компенсировалась в бою их массовым применением, хотя нельзя сказать, что такое положение вещей устраивало Пушкарский приказ, выражавший озабоченность наличием в пехотных частях сразу нескольких типов пищалей, к каждому из которых были необходимы ядра только определенного калибра.

О том, что стрелецкая артиллерия до 1670-х гг. была легкой, свидетельствуют не только приказные документы. Уместно здесь привести высказывание И. Кильбургера, который в 1674 г. отмечал: «Несколько лет тому назад умер иностранец, который… пушки умел хорошо обтягивать обручами. Из таких я видел еще различные среди стрелецкой артиллерии, которые были обтянуты 18-ю обручами. Но теперь нет никого больше в стране, кто обладает таким умением»[323]. К сожалению, из-за ограниченной сохранившейся Источниковой базы у нас нет возможности проверить, насколько сообщение Кильбургера соответствует действительности. Вполне возможно, что такие орудия, обтянутые обручами, действительно были. Так, в описи Переславля-Рязанского в 1678 г. среди присланного «полкового наряду» отмечены легкие пищали «с седлы и с кругами и с кожеными покрышками»[324]. В общем, можно заключить, что в первой половине 1670-х гг. стрелецкая артиллерия являлась легкой и скорострельной, но разнотипной и неунифицированной.

В это же время в недрах военных ведомств рассматриваются проекты формирования значительного числа стрелецких частей. По планам 1674–1676 гг. в 12 «тысячных» (т. е. численностью около 1000 человек) приказах должно было быть на вооружении «240 пушек полковых», а в 20 «пятисотенных» приказах– 100 орудий[325]. Очевидно, при составлении подобных планов Разряд переписывался с Пушкарским приказом по поводу технического обеспечения артиллерийским парком.

Вообще проектов в первой половине 1670-х существовало несколько. Следует отметить планы формирования не только новых сводных приказов, но и целых пехотных корпусов. Например, предполагалось создать два воеводских полка, состоящих из стрельцов.

«В полку боярина и воеводы»:

1 «тысячный» (1000 чел.) приказ: 11 пушек

3 «семисотенных» (2100 чел.): 24 пушки

18 «пятисотенных» (9000 чел.): 108 пушек

Всего: 12 100 чел. стрельцов и 143 пушки.

«у товарища»:

2 «семисотенных» (1400 чел.) приказа: 16 пушек

12 «пятисотенных» (6000 чел.): 72 пушки

Всего: 7400 чел. стрельцов и 88 пушек[326].

Некоторые из этих планов поражают своим гомерическим размахом. Так, были проекты формирования стрелецких соединений в 23 приказа (151 пушка) и даже в 63 приказа (411 орудий)![327] «Тысячные», «семисотенные» и «пятисотенные» приказы сводились в 4 оперативных полка – большой, передовой, сторожевой, ертаульный.

Но столь грандиозное военное строительство не могло быть осуществлено на практике – сформировать и обеспечить всем необходимым такое количество пехотных соединений в условиях того времени было нереально. Тем не менее в 1670-х гг. из стрельцов, драгун и солдат удалось создать несколько сводных приказов. Ряд временных сводных пехотных частей в начальный период войны с Турцией русское командование формирует в «Низовой земле». В армию стольника князя П. И. Хованского и думного дворянина Я. Т. Хитрово, отправляемую на Дон в 1674 г., входило 6 сводных приказов (около 600 чел. в каждом, всего 3638 чел.), набранных из московских, смоленских, луцких, торопецких и «украинных» стрельцов, солдат и драгун. Естественно, орудия сводные части получали по остаточному принципу – из оказавшейся на складах Пушечного двора артиллерии. В итоге на каждый сводный приказ выделено только по… одной полковой пушке. В следующем году Донская армия насчитывала уже 9 сводных полков[328], причем число полковых орудий было увеличено в несколько раз. Отметим, что в это время регулярные части – выборные, солдатские и драгунские полки – получают в основном однотипные орудия.

Формировавшиеся новые сводные части были обеспечены пушками различного калибра – полковыми, скорострельными, дробовыми. Разное количество орудий в приказах объясняется наличием или отсутствием в тех или иных городских арсеналах пушек, готовых к походу. В 1676–1677 гг. пехотный корпус из сводных стрелецких приказов группировки И. Ф. Волынского насчитывал:

– приказ полуголовы Л. М. Борыкова – 516 чел. драгун, солдат, казаков, московских и городовых стрельцов, 9 пушек на станках;

– приказ полуголовы А. А. Янковского – 416 чел. московских и городовых стрельцов, 11 пушек (из них 4 позже были оставлены);

– приказ полуголовы Д. П. Борковского – 453 чел. московских и городовых стрельцов, 9 пушек;

– приказ полуголовы Ф.В. Рахманова – 438 чел. московских и городовых стрельцов, 21 пушка (из них 12 позже были оставлены);

– приказ М. И. Тонкачевского – 450 чел. московских и городовых стрельцов, 5 пушек.

В приказах В. А. Волжинского (297 чел.), Ф.И. Борыкова (334 чел.) и П. И. Борисова (228 чел.) наличие орудий не указано[329].

С внедрения в стрелецких частях строевого обучения по образцу полков нового строя начались преобразования и в «полковом огнестрельном наряде». Но в отличие от сводных соединений в московских приказах в период приготовлений к Чигиринским походам происходит замена старых разнотипных орудий на единообразные пушки. В 1677 г. в Чигирин были посланы три стрелецкие приказа – Г. Титова, Н. Борисова и Ф. Мещеринова (всего 2197 чел.)[330]; еще три приказа направлены в Киев. Всего в шести полках числилось 4200 чел. и около 30 орудий[331]. В войне с Османской Портой стрелецкие полки были одними из самых боеспособных и проявили высокую мобилизационную дисциплину, а в тяжелых изнурительных боях 1677–1678 гг. с турецкими янычарами, спагами и татарской конницей высоко показали себя наряду с выборными (гвардейскими) полками[332].

Одним из интереснейших документов, который может существенно прояснить вопрос о ходе реформ в стрелецкой артиллерии, является «роспись пушек и припасов стрелецких приказов» в составе 98-й книги Белгородского стола, хранящейся в Российском государственном архиве древних актов[333]. В свое время этот документ изучал С. Л. Марголин в связи с подготовкой статьи «Вооружение стрелецкого войска»[334]. В старой описи Московского архива Министерства юстиции документ отмечен как «неизвестного года». С. Л. Марголин, исходя из упоминания имен стрелецких голов, предположил, что документ «можно датировать 70-ми гг. XVII в.». Дав росписи заглавие «Переписная книга оружия московских стрелецких приказов», историк исследовал лишь упоминаемое в ней ручное оружие, совершенно не останавливаясь на вопросе артиллерийского вооружения. Мы, в свою очередь, рассмотрим информацию, касающуюся полковой артиллерии.

Анализ рукописи позволяет предположить, что перед нами не цельный документ, а несколько росписей разных лет, вклеенных в одну книгу. Упоминаемые в тексте даты дают возможность сузить временные рамки: у стрельцов присутствуют новейшие пушки, отлитые в 1662–1678 гг.; в росписи припасов драгунского полка Ю. Инглиса, идущей после росписей стрелецких полков, на листе 76 об этом стоит помета полковника о принятии вооружения в январе 1675 г.; на листах 134–138 присутствуют документы начала 1678–1679 гг. То есть 98-я книга Белгородского стола состоит из разного рода материалов, написанных в 1675–1679 гг.

Как же осуществлялось снабжение полков орудиями? Ответ на этот вопрос могут дать разрядные записи 1678–1679 гг., вклеенные все в ту же книгу. 23 декабря 1678 г. царь указал «быть на… государевой службе в Севску стольником и полковником и головам московским стрельцов Григорыо Титову, Василью Тяпкину, Матвею Вешнякову, Миките Борисову, Федору Мещеринову, Василью Кривскому с приказы, а для… государевой службы велено дать в Севску в Григорьев приказ Титова да в Васильев приказ Тяпкина по шти пушек в приказ из тех, которые в прошлом во 186 году оставлены из их же припасов». По прибытии полков на место назначения севский воевода должен был выдать стрелецким головам «пушки… и всякие пушечные запасы… тот час же безо всякого мотчания».

Стрелецкий приказ Титова получил:

– 5 однотипных пищалей калибром в 2 фунта (длина ствола 3 аршина 7 вершков) на походных станках;

– 1 тюфяк (пищаль дробовая) немецкого литья, длина ствола 1,5 аршина 2 вершка на походном станке[335].

Стрелецкий приказ Тяпкина получил:

– 4 однотипные пищали калибром в 2 фунта (длина ствола 3 аршина 7 вершков) на походных станках;

– пищаль дробовую длиной 2/3 аршина, калибром 1,5 фунта;

– тюфяк дробовой калибром 3 фунта, длина 3 аршина 2 вершка[336].

К сожалению, неизвестно, сколько орудий было в четырех остальных приказах М. Вешнякова, Н. Борисова, Ф. Мещеринова, В. Кривского – по-видимому, столько же, т. е. по 5–6 штук, но получали пищали они не в Севске, а в других городах на пути к «государевой службе».

Документы 98-й книги еще интересны и потому, что в ней отражены сведения не только о стрелецкой артиллерии, но и о дополнительном комплектовании стрелецких полков даточными людьми. Так, по указу от 17 января 1679 г. велено пополнить направленные с большим некомплектом стрелецкие полки Титова и Тяпкина дворцовыми даточными людьми «розных городов» – в первый полк 203 чел., во второй 277 чел. Дополнительно к уже имевшемуся перечисленному выше артиллерийскому вооружению в связи с пополнением было выделено «по пушке в приказ с станки, и с колесы, и с шоры, и с припрежеми, и с узды, и с седлы»[337].

Как видно из документа, идет постепенное вытеснение легких дробовых пушек однотипными орудиями новой конструкции – «длинными» 2-фунтовыми пищалями с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков. В связи с этим изменяется и тактика полковой артиллерии: теперь орудия могли поражать противника не с коротких дистанций (дробом), как это было ранее, а с дальних, ибо длинный ствол в 2,5 метра позволял уверенно обстреливать противника цельными и цепными («на чепях») ядрами задолго до огневого соприкосновения первых линий пехоты, что и было продемонстрировано ранее в боях 12 июля 1678 г., когда полковая артиллерия в составе 9 орудий стольника С. Грибоедова остановила атаку турецко-татарских частей и поддержала контратаку рейтарского полка из «дивизии» Венедикта Змеева[338].

В 1679 г. в Белгородский разряд на временную службу были переведены восемь московских полков, в том числе из Москвы шесть, из соседнего Севского разряда – два (Г. Титова и Н. Борисова). Для удобства мы составили таблицы полковой артиллерии пяти стрелецких приказов 1679 г., чьи росписи сохранились в полном виде, расположив в соответствующих графах сведения о калибре, длине ствола, массе, годе отливки и мастере[339].

Первым в росписи идет многочисленный полк С. Грибоедова (более 1000 чел.). Кроме 9 полковых орудий в приказе числилась полевая мортира – «пищаль верховая» 1670 г., отлитая мастером П. Яковлевым. К ней полагалось сто ядер «полупудовых тощих». Наличие полковых мортир в приказах говорит о принципиально новом артиллерийском вооружении – ранее «верховые пушки» можно было встретить только в особых пехотных полках, например в многолюдном полку Николаса Баумана[340].


2-фунтовая пищаль «Соловей» мастера Л. Жихарева. По рисунку Ф. Телотта


Полковая артиллерия стрелецкого приказа стольника и полковника Семена Грибоедова


[341]


Всего к 9 пищалям 900 ядер, из них 842 по 2 фунта, 58 по 1 фунту.


Полковая артиллерия стрелецкого приказа стольника и полковника Григория Титова[342]


Всего к 9 пищалям 1850 ядер калибром в 2 фунта (гривенки). Как и в приказе Грибоедова, у Титова числилась точно такая же полевая мортира 1670 г., отлитая тем же мастером и имеющая также 100 «ядер полупудовых тощих».


Полковая артиллерия стрелецкого приказа стольника и полковника Якова Лутохина


Всего к 7 пищалям 1013 ядер по 2 фунта (гривенки). Через три года, и это небезынтересно отметить, в киевском сметном списке денежной казны от 1 сентября 1682 г. указывалось, что в приказе Якова Лутохина («московской надворной пехоты 662 чел.») числились только 2 пищали медных на станках и на колесах, в том числе: «пищаль весом 19 пуд 6 гривенок, на ней вылит признак чешуя острая да птица гриф, длиной 3 аршина 7 вершков, к ней по кружалу 2 гривенки ядро. Пищаль витая, весом 18 пуд 35 гривенок, длиной 3 аршин 7 вершков, по 2 гривенки ядро. К тем пищалем 10 пуд зелья, 200 ядер железных»[343]. Обратим внимание – спустя некоторое время, когда часть стволов была оставлена по пути следования к месту новой дислокации, полк Лутохина не получает дополнительное вооружение, хотя в Киеве имелось множество полковых разнокалиберных орудий XVI–XVII вв. Руководство предпочитает оставить всего две пищали, но однотипных, а не плодить разнокалиберность в полку.


Артиллерия стрелецкого приказа стольника и полковника Александра Карандеева


Всего к 5 пищалям 1022 ядра по 2 фунта (гривенки).

Отдельно, в графе «припасы», у А. Карандеева упоминается интересное орудие (масса ствола – 40 кг, станка, который перевозился отдельно, – 32 кг), представлявшее собой небольшой гранатомет для метания 5-фунтовых гранат (в комплекте 92 «ядра тощих») – «рукопольная» мортирка.


Артиллерия стрелецкого приказа стольника и полковника Никиты Борисова[344]


Всего к 4 пищалям 400 ядер по 2 фунта (гривенки). В малочисленном стрелецком полку Борисова орудий было меньше всего, только 4 штуки, но все однотипные.

Итого, на 5 московских стрелецких приказов приходилось 34 полковых орудия, из них 30 (88 %) являлись новейшими однотипными 2-фунтовыми пушками с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков. Три остальных приказа (А. Танеева, Н. Колобова, А. Спешнева) имели на вооружении 15 двухфунтовых орудий (по пять в каждом), однако размеры их неизвестны. Исходя из примеров комплектования полков С. Грибоедова, Г. Титова, Я. Лутохина, Я. Карандеева, Н. Борисова можно предположить, что и три остальных полка также получили однотипные пищали.

Станины и колеса окрашивались в красный, песочный, зеленый, черный цвета, и это было не случайно. Очевидно, схема цветовых различий московских стрельцов перешла не только на «служилые платья» и знамена[345], но даже и на пушечные лафеты. Именно поэтому, к примеру, лафеты 5 пищалей и 1 тюфяка полка Титова были окрашены в зеленый цвет, а 4 пищалей и 2 тюфяков полка Тяпкина в зеленый и песочный[346]. Для других приказов лафеты окрашивались в красный, синий, желтый и иные цвета. Обычно раскрашенные «под цвет» стрелецких кафтанов лафеты с орудиями выставляли во время «посольских встреч». В 1676 г. Б. Койет, секретарь голландского посольства, описывал один из смотров: «Знамена… были, большей частью, очень роскошны и так тяжелы от золота, серебра и красок, которыми на них были изображены образа различных святых, что ветер… едва в состоянии был даже привести их в движение. Перед полками стояли, в очень хорошем порядке, различные орудия, штук 50, на изящных позолоченных и раскрашенных лафетах».

Эффект от такой посольской встречи был потрясающим. Русские дьяки в «Голландской книге 7184 года» заметили, что члены этого посольства, «смотря пехотной строй и пушки и всякие наряды, похваляли, и о украшенных на тех служилых людех одеждах и различному ружью удивлялись»[347].

Поэтапное переоснащение новыми орудиями проходило, по всей видимости, в течение 1674–1679 гг. Старые разнокалиберные пушки стрельцы и полки «нового строя» по указу оставляли в городах или сдавали в Пушкарский приказ, а взамен в Москве, Севске, Белгороде и других городах получали однокалиберные пищали «нового литья» – двухфунтовые пищали.

К концу 1670-х реформы по унификации полковой артиллерии вступили в завершающую стадию. К этому времени пехотные регименты «нового строя» – солдатские полки уже имели единообразную артиллерию в составе 5 или 6 двухфунтовых пушек на регимент[348]. В 1679 г. в армии, готовящейся к походу против турок, шесть стрелецких приказов получили по 5, 6 и 8 орудий, причем прежняя пропорция (1 орудие на сотню) уже не соблюдалась:

«В Степанове приказе Янова» (1082 чел.) – 5 пищалей медных полковых в станках на колесах (худы), четыре двухфунтовых (77 ядер) и одна 1-фунтовая (38 ядер);

«В Ондрееве приказе Дохтурова» (921 чел.) – 8 пищалей медных двухфунтовых (340 ядер)[349];

«В Офонасьеве приказе Парасукова» (856 чел.) – 6 пищалей медных двухфунтовых «на летнем ходу» (413 ядер), из приказа Воробина было взято еще 2 пищали «на летнем ходу»;

«В Олександрове приказе Карандеева» (907 чел.) – 6 пищалей медных двухфунтовых (300 ядер);

«В Иванове приказе Бугайского» (631 чел.) – 5 пищалей медных (1000 ядер)[350];

«В Сергееве приказе Брейковского» (495 чел.) – 5 пищалей медных (1394 ядра и дробь)[351].

Последние два приказа были сводными[352].

Обращает на себя внимание «хаотичное» распределение снарядов – одни полки получали по 200–270 ядер на пушку, другие – по 20–40. Причины этого неизвестны – прежде вполне приемлемым соотношением было от 50 до 100 ядер на пищаль. Конечно, не во всех случаях Пушкарский приказ мог обеспечить поставку однотипных орудий с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков, некоторым приказам доставались пищали других размеров. Но, как правило, все орудия были 2-фунтовыми. Необходимо принять во внимание, что единообразие стрелецкой артиллерии повлекло унификацию боеприпасов к ней (2-фунтовые ядра и картечь), что значительно увеличило эффективность применения орудий в бою.

Полковые пушки могли не закрепляться за теми московскими стрельцами, которые выполняли в городах Новгородского, Белгородского, Севского и Казанского разрядов полицейские функции. Поэтому нас не должно удивлять, например, отсутствие орудий в семисотенном «жилом» московском полку Данилы Юдина Белгородского разряда в 1686 г.[353] Кроме того, не имели собственных пушек и стрельцы, откомандированные охранять в пути царскую артиллерию – «Большой государев и голландский наряд»[354].

Пушки, закрепленные за приказами, в мирное время хранились у съезжих изб в стрелецких слободах. Наличие большого количества артиллерии в стрелецких приказах тяжелым бременем ложилось на рядовых. Ежедневно стрельцы должны были осматривать полковое имущество, «чтоб те пушки были в целости и сохранности». В случае неисправности они на свои средства чинили станки и колеса («делали выворотом (вычетом. – А. Л.) из полугодовых жалованьев»).

Всего в Московском, Севском, Владимирском, Новгородском, Смоленском, Рязанском, Белгородском разрядах в 22 приказах было 21101 чел. стрельцов, имевших на вооружении порядка 133–135 полковых орудий[355]. Общее число последних, таким образом, почти совпадает с казенным заказом 1675 г. Тульско-Каширским заводам на выделку 134 лафетов по моделям для такого же количества стрелецких полковых орудий[356].

Несколько слов следует сказать о «ручной артиллерии» – гранатах. Внедрение метательных снарядов началось с середины XVII в. В московских стрелецких полках массово их стали употреблять с 1660-х гг. К примеру, в 1667 г. от 500 до 1000 ручных гранат было выделено на каждый стрелецкий приказ, направляемый на «астраханскую службу»[357]. В период восстания Степана Разина стрелецкие и солдатские части Ю. А. Долгорукого и Ю.Н. Барятинского активно применяли разрывные снаряды в сражениях с мятежниками. В январе-марте 1671 г. стрелецкий корпус Щербатова в составе четырех приказов, отличившийся в боях осенью и зимой 1670 г.[358], сдал оставшиеся 150 ручных гранат в шацкий арсенал[359].

Подобно солдатам, стрельцы учились бросать снаряды под присмотром инструкторов, которые придавались приказам из состава «начальных людей солдатского строя». В некоторых актах 1670-х гг. присутствуют упоминания об обучении стрельцов бросанию учебных гранат. Например, в июне 1671 г. царь «указал дати голове московских стрельцов в Михайлов приказ Уварова двадцать ядер гранатных ручных пустых для ученья наряду иво Михайлова приказу стрельцом (выделено нами. – А. Л.) ис Пушкарсково приказу безденежно»[360]. Планомерное обучение в полевых условиях вообще было характерно для всех пехотных соединений «старой» и «новой» организации.

Анализ росписей полкового имущества солдатских полков 1660-1680-х гг. позволяет заключить, что региментам «тысячного» состава выдавалось из Пушкарского приказа от 400 до 600 гранат[361]. Примерно такое же число ручных гранат выделялось стрелецким приказам (полкам). Так, в 1678–1679 гг. в приказе стольника полковника С. Грибоедова (около 1000 чел.) числилось 455 «ядер ручных гранатных нарядных», в приказе Г. Титова (947 чел.) – «489 ядер нарядных ручных в две и в три и в четыре гривенки», в приказе Я. Лутохина (около 1000 чел.) – «544 ядра ручных тощих», в приказе А. Карандеева (около 500 чел.) – «267 ядер гранатных ручных нарядных весом по одной и по две и по три гривенки», в приказе Н. Борисова (698 чел.) – «424 ядер ручных гранатных»[362]. В период русско-турецкой войны самое большое число гранат было в частях, входивших в корпус М. Черкасского, направленный на юг против крымско-турецких войск в 1678–1679 гг.: всего 11 626 «нарядных и тощих», в солдатских и стрелецких полках – 5454 ручные гранаты[363].

Во время первой осады Чигирина в 1677 г. стрельцы и казаки, оборонявшие город, с успехом использовали разрывные снаряды («метали ручными гранаты»), выбивая турок из шанцев, что свидетельствует об их прекрасном умении обращаться со смертоносными снарядами. Так, по рассказу стрелецкого полуголовы А. Лужина, на вылазке 9 августа стрельцы и казаки закидали противника ручными гранатами и бросились врукопашную: «А бой был съемный болшой, из задних шанец, турки пришед своим на помочь, бились тот ден весь». Причем полуголова отметил низкую эффективность турецких медных гранат, в отличие от русских чугунных: «А ручные де гранаты были у них медные… А от ручных гранат ратным люд ем в городе утеснения и порухи болшой не было»[364]. Сделанные из меди турецкие снаряды, в отличие от русских чугунных, не могли в случае разрыва произвести большое количество поражающих элементов – осколков.

Итак, 1670-е гг. занимают особое место в истории стрелецкого войска. Именно в этот период московские стрельцы не только проходят строевое обучение по образцу полков «нового строя», но и получают новейшие образцы артиллерийского вооружения – однотипные полковые пушки и боеприпасы. Перевооружение стрелецких полков единообразными орудиями к 1680-м гг. вступило в завершающую стадию.

Несмотря на начатые правительством смелые реформы полки пограничного Белгородского разряда еще до 1675 г. вооружались наспех разными пушками, которые хранились в амбарах Белгорода, Яблонова, Усерда, Карпова, Хотмыжска, Старого и Нового Оскола. Москва с 1668–1671 гг. избавлялась от старых орудий не только переливкой в новые, но и путем посылки в военные округа – они должны были заменить на время «пищали нового московского литья», пока те еще не были готовы. Необходимо было на юге за короткое время обеспечить пехотные соединения хоть каким-то тяжелым вооружением, так как в 1668–1669 гг. на Украине войска Белгородского и Севского разрядов сражались с мятежниками Брюховецкого и Дорошенко, и за 139 боев и мелких стычек «с татары и с изменники черкасы» потеряли 32 пищали медные и железные[365].

По росписи артиллерии Белгородского, Яблоновского, Усердского, Карповского и Старооскольского солдатских полков 1672–1675 гг. находилось «в пяти полкех наряду медного по пяти пищалей в полку на станках и на вертлюгах железных, станки и колеса окованы железом». Сам перечень наглядно демонстрирует полную хаотичность и неразбериху в полковой артиллерии Белгородского разряда в то время. В Белгородском полку Елизария Кро имелись орудия в 1½, 1¾, 2½ фунта, причем все старые, из которых одна была раритетом даже по тем временам – «пищаль немецкого литья» 1425 г.! В Усердском полку Витанта Кригера – пушки ¾, 1½, 2¾ фунтов. В Карповском полку Самуила Вестова – трофейные польские пушки 1609 и 1535 гг., а также старые пищали в 1¼, ¾, 2½ фунта. Лучше всех был укомплектован Яблоновский полк Артемия Росформа: он был вооружен однотипными пушками калибром 24 фунта[366]. Большинство орудий появились в региментах в период 1658–1668 гг.

Ситуация резко стала меняться к концу 1670-х гг., когда происходит постепенная замена орудий. По сравнению с Белгородским разрядом артиллерия 10 полков Севского военного округа обновлялась самым решительным образом. Очевидно, это связано с определением первоочередных задач правительства – Севский (Северский) разряд был самым крупным из всех и именовался также «большим полком».

Следует отметить возрастающую роль артиллерии и в гвардейской пехоте – двух выборных полках. Если в 1677 г. воевавшие под Чигирином часть полка А. А. Шепелева (757 чел.), и полк М. О. Кровкова (1296 чел.) имели 12 полковых пушек длиной по 3 аршина и 1800 пушечных ядер, то к 1679 г. направленный в составе корпуса М.А. Черкасского малочисленный по сравнению с Первым выборным Второй полк имел «20 пушек медных, длиною по 3 аршина по 7 вершков, ядро по 2 гривенки, на вертлюгах на цветных станках, станки и колеса окованы»[367].

5 ноября 1678 г., после кровопролитных сражений за Чигирин, было указано «в Севску у генерала маеора и у полковников взять росписи и по тем росписям зделать книги, сколько во 186 году в Чигиринском походе на боех в росходе в нынешнем во 187 году после того Чигиринского походу и боев, сколько в Севску ныне на лицо Севского полку полкового медного наряду, которой по полкам роздано для походу и огнестрельных полковых пищалей, и в котором году, каторые пищали с Москвы или ис которых городов прислано, и каковы мерою, и весом, и все ли в целости, и к стрельбе наготове, и каковы у них весу станки и колесы, и сколько х которой пищали ядер и каковы ядра весом же и гранатов нарядных и ненарядных и зелья пищального и пушечного весом наголо, кроме дерева и свинцу в есом же…»[368].

Аналогичные указы были посланы и в соседний Белгородский, и в другие разряды. Тотальная проверка «полкового наряду, что был в полках» позволила артиллерийскому управлению выявить количество испорченных («которые пищали к стрельбе не годятца») и готовых к дальнейшим походам орудий. Благодаря этому была подготовлена, говоря современным языком, «программа перевооружения полковой артиллерии», которая проводилась вплоть до 1690-х гг.

Исходя из результатов проделанного исследования можно сделать вывод – к русско-турецкой войне 1676–1681 гг. полковая артиллерия в значительной части обладала унифицированными орудиями. Унификация даже в стрелецких приказах началась задолго до преобразований Петра Великого.

2.5. Неизвестная артиллерия: оригинальные и экстраординарные образцы xvii в

Данный раздел посвящен изучению оригинальных, необычных и нестандартных образцов артиллерийского вооружения русской армии с 1650-х по 1670-е гг. Выбранный период не случаен: в это время в Москве функционировала военная лаборатория, получившая название «Гранатный двор за Никитскими воротами». В 1659 г. все работы на Гранатном дворе возглавил выдающийся иностранный инженер, «гранатного дела мастер» Николас Бауман («Миколай Бовман»), за десять лет службы в России сделавший головокружительную карьеру от полковника до полного генерала[369].

Вопрос о времени постройки Гранатного двора и организации на нем производства в отечественной историографии не решен до конца. По мнению А.П. Лебедянской, Гранатный двор появился не ранее 12 октября 1660 г., когда двор садовника Герасима Коноплина за Никитскими воротами в приходе у Спиридонья (в Земляном городе) велено было выкупить «для гранатного и пушечного дела» за 2200 руб. Но документы Приказа тайных дел показывает постройку Гранатного двора не в 1660, а в 1658/59 гг. («Столп о Вятцких и о Устюжских салдатех, которые были посланы к Москве и отданы на роботы на Земской и на Гранатной дворы к строеньям»)[370]. К бывшему двору Г. Коноплина были прирезаны участки, на которых велось строительство нового здания и амбаров. Постройкой нового двора за Никитскими воротами заведовал дьяк Приказа тайных дел Андрей Шахов. 17 сентября 1663 г. по указу государя «к литейной печи, на кровлю и к литью на дрова, и к станкам на дубник, и на покупку в полк пятидесяти барабанов» выделено 390 руб.[371]

К 1664 г. предприятие было построено. Во время строительства все работы по «гранатным делам» осуществлялись на другом, «большом», или «старом», Гранатном дворе у Неглинной[372]. Иногда в документах различаются «передний» и «задний» гранатные дворы. В частности, на «переднем» Гранатном дворе делались гранаты, а на «заднем» дворе – «огненные смеси» и картузы. В 1663 г. в одном из зданий, на «заднем Гранатном дворе», было сложено «балших картузов целых и ломаных и мелких всех четыреста десять картузов»[373].

Александра Петровна Лебедянская утверждала, что в 1667 г. Гранатный двор был превращен в склад «зелья и свинцу и фителю и всяких пушечных запасов»[374].

С другой стороны, существует «память» в Пушкарский приказ, по которой велено в октябре 1670 г. очистить Гранатный двор под помещение Кружечного двора[375]. Итак, существуют два документа, в которых указаны разные даты закрытия государственной мануфактуры. Почему же источники дают такую противоречивую информацию? Прежде всего данные А. П. Лебедянской требуют уточнения.

Если в 1662 г., в то время, когда новый Гранатный двор начинал свою работу, «на Москве» числились «гранатного дела маеор, капитан, прапорщик, 4 человека учеников»[376], то в 1666 г., по неполным данным, список служащих насчитывал уже 30 чел.[377] В июле 1667 г. – 27 чел.[378]В кормовой росписи 1665 г. общее количество работающего персонала уже 42 чел. мастеровых, кормовых денег им выдано 409,5 руб. В 1671 г. «годового жалованья генерала Миколаева полку Бодмана началным людем полковником и капитаном и порутчиком и прапорщиком и Гранатного двора мастеровым людем русским и иноземцом» выдано 68 чел.[379] Прибывший вместе с Н. Бауманом в 1658 г. как «капитан и гранатной мастер Самойло Безмен» (Самойло Бойм) возглавил с 1662 г., будучи уже полковником, артиллерийскую лабораторию. Изготовлением гранат и боеприпасов в это время занимались алхимист, латной мастер, капитаны, поручики, пушечные мастера, столяры, плотники, кузнецы и др.[380]

В 1665 г. «указал великий государь генерала порутчика Миколая Бовмана и ево полку полковников, и начальных людей, и салдатов, и Гранатного двора мастеровых людей службою и кормом ведать боярину князю Юрью Ивановичю Ромодановскому в Пушкарском приказе, и список им ему дать»[381]. В 1666 г. на гранатном предприятии числились уже 30 человек, а через год – всего 27[382]. Сокращение численности персонала вызвано не усовершенствованием производства, а его упадком. Гранатный двор, по-видимому, не мог конкурировать наравне с частновладельческими чугунолитейными заводами. В 1667 г. часть его зданий (а не весь двор, как утверждала А. П. Лебедянская) была отдана под склад пушечных запасов. Но само производство продолжало слабо функционировать. В 1670 г. упоминаются «Гранатного двора зерцалного дела сборщик» Г. Тараканов и «мастер подъемных дел Гранатного двора» М. Янцын[383]. Попытка «реанимировать» гранатное производство на Гранатном дворе была предпринята правительством в 1671 г. Именно тогда были приобретены очень больших размеров каменные палаты и в них поставлены печи для литья гранат, а оставшееся от бывшего предприятия здание, расположенное «в Белом каменном городе на Петровке дьяка Ивановского двор Переносова, что ныне Гранатной двор с каменными полаты», в 1670 г. было отдано Пушкарским приказом под Кружечный двор.

Новое предприятие несколько отличалось от старого Гранатного двора организацией производства. Во-первых, поставленное иностранцами оборудование позволило улучшить качество выпускаемых гранат; во-вторых, в пределах одного большого предприятия стало более четким разделение труда; в-третьих, новое производство было направлено уже не на выпуск ручных гранат, а в основном на оснащение «галанок» – орудий, стрелявших разрывными бомбами[384], в-четвертых, новый Гранатный двор работал в тесном контакте с Пушечным двором. Вся продукция записывалась в специальный учет – книги приходные и расходные[385]. До сих пор не выявлено ни одной книги Гранатного двора, поэтому мы не можем судить о масштабе производимой продукции.

В 1659 г. Бауману была поручена организация особого полка, все офицеры которого по совместительству являлись «огнестрельными мастерами» Гранатного двора: Самойло Безман, Яков Янцен, Яков Старк, Юст Фан-Керковен, Андреян Фан-Керковен, Готфер Гербст, Адриан Меллер, Федор Мейер, Карл Яган, Василий Шварт, Альбрехт Шневец, Николай фон Зален и др.[386] Особой категорией служащих были химики, испытатели составов «огненных смесей»[387]. Сам Бауман не раз ходатайствовал перед начальником Пушкарского приказа Ю.И. Ромодановским о переводе в его часть новых талантливых офицеров. Например, в августе 1670 г. он подал прошения, в которых указывал на необходимость определить иноземцев Л. Линенберга[388]и И. Цудерланда[389] для «огнестрельных дел» в штат его полка и Гранатного двора.

По чертежам Н. Баумана и офицеров Гранатного двора с 1659 по 1671 г. было создано несколько моделей оригинальных образцов пушек, некоторые из которых впоследствии нашли воплощение в серийном производстве. Мастера создавали не только новые орудия, но и петарды (воротные мины), снаряды (разрывные гранаты), разрабатывали проекты подвижных укреплений и образцы холодного оружия.

Так, к октябрю 1669 г. на Тульско-Каширских заводах Марселиса изготавливались «пушечные ядра и гранаты, которые для посылок в полки и по чертежей генерала Миколая Бовмана зделаны (выделено мной. – А. Л.)»[390]. В декабре 1668 г. на Тульских и Каширских заводах «велено зделать 2000 бердышей с укладом самых добрых по чертежю, каков чертеж подали в Пушкарском приказе генерала Миколаева полку Бовмана полковники Альбрехт Шневенц да Миколай Фанзален»[391]. Бердыши «против образца» были сделаны, о чем сообщал П. Марселис, «и сталь немецкая на них положена как ведетца».

Чертежи представлялись для ознакомления в личную канцелярию царя – в Приказ Великого государя тайных дел.

Примерно к 1660-м гг. в некоторых полках появились ручные приспособления для метания гранат. Так, в 1678 г. в стрелецком приказе А. Карандеева упомянута «одна пищаль медная верховая рукополная весом полтертья пуда на станку, станок окован железом, с четверма кольцы, станок весом два пуда»[392]. Остановимся здесь подробнее. Надо отметить, что подобные «рукопольные» гранатометы, прообразы петровских мортирок, часто встречаются в описях городов, что свидетельствует об их использовании в пехотных частях русской армии[393]. Что это за орудие? Скорее всего, речь о мортирке с прикладом, который при выстреле упирали в землю под углом до 45°, удерживая при этом руками, отчего орудие и получило название «пищаль верховая рукопольная». Судя по документам Пушкарского приказа, именно в 1670-е гг. на Пушечном дворе делали такие мортирки калибром в 4, 5, 6 и даже 10 фунтов. Так, сохранился «список с росписи, что приказал князь Юрьи Иванович дале делати, а написал своею рукою» 1670-х гг., в котором отмечено: «Зделать… 10 пушек верховых: 4 пушек по 4 фунтов в гранате по пороху, в четырех пушках по шти фунтов в гранат пороху, в дву пушках по десяти фунтов в гранат пороху. <… > К верховым к десяти пушкам четверо-фунтовых и шти-фунтовых и десять-фунтовых гранат надобно 2000…»т К сожалению, неизвестны отличия этих небольших мортир от тех «пушечек верховых», что упоминались в 1641 г.[394][395]

Малые мортирки в описях городовой артиллерии второй половины XVII в. обозначены как «стволы гранатные» или «стволы мушкетные гранатные». Так, в описи Севска 1670-х гг. упоминаются «пятьдесят четыре ствола железных гранатных»[396], в Пскове числились «шестнатцать стволов мушкетных гранатных в досках и с шомполами железными»[397]. Все эти гранатометы, очевидно, по конструкции чем-то напоминали знаменитые петровские «мортирки», экземпляры которых сохранились в музейных коллекциях[398].

К большому сожалению, чертежей небольших русских мортирок XVII в., так же как и сохранившихся экземпляров, до наших дней не дошло, поэтому в отечественном оружиеведении данный тип «гранатометов» остается неизвестен.

Русское правительство в те времена было заинтересовано в новых видах оружия и часто давало поручения своим резидентам вербовать «инжениоров» и «мастеров». Например, в 1660 г., как только стало известно об опытах в Любеке по метанию из мушкетов мушкетных гранат («а гранаты де из мушкета летали на 80 сажень мерных»), тот час же агенту Иоганну фан Горну было дано указание, чтоб он завербовал и выслал одного мастера «с гранатными образцы»[399]. Скорее всего, здесь речь идет о каких-то специальных насадках на мушкеты, с помощью которых стало возможным метание небольших ручных бомбочек.

Очень интересными с точки зрения конструкционных особенностей являлись кованные железные пищали, сделанные для посольских встреч, – здесь стволы и нарезные с прямыми или спиральными нарезами, и казнозарядные с вертикальным или с горизонтальным клиньями. Одно из последних исследований о парадных орудиях XVII в. принадлежит С. П. Орленко[400]. Предполагается, что инициатором введения «парадных пищалей» в парадно-церемониальной сфере в этот период был оружничий Богдан Матвеевич Хитрово.

Надо отметить, что парадные пищали предназначались не только для торжественных встреч. Некоторые орудия изготавливались в качестве подарков. Так, в росписи даров, отправленных персидскому шаху в 1662 г., упоминаются два орудия: «Пушка заварная скорострельная о 12 винтах с сторонним клином. От казны до половины граненая о 8-ми гранях, а от половины до устья гладкая точеная. По местам золочена и посеребрена, а по золоту насечены травы, на ней же орел двоеглавой с коруною позолочен. Станок деревянной весь прорезной позолочен накрасно, под зуб уставка ж. 3 крепи железных по местам позолочены и посеребрены. У того ж станка оправа внизу полосы железные посеребрены, а гвоздья позолочены. Наверху 2 полосы и гвоздья ж и закладки все позолочены ж. На пушке и на станку чехлы на бумаге стеганые белые»[401].

Интересна роспись оружию, которые было преподнесено государю на Пасху 23 апреля: «Пушки железные: Пушка о 16 винтах ядром в гривенку длиною 2 аршин по местам золочена и серебрена делал и золотил Оружейного приказа ствольного дела мастер Ермола Федоров. Пушка о 20 винтах, ядром в гривенку, длиною в 2 аршина. Пушка гладкая ядром в пол 2 гривенки, длиною пол 5 аршина. Делал обе иноземец Андрис Нейгарт. Кожанные: Пушка ядром в 3 гривенки полковая пешего строю. Пушка ядром в гривенку полковая рейтарского строю. Длинною обе по 2 аршина. Делал обе иноземец Яган Фанстолпер»[402].

«Заварные» золоченые пушки делали в Оружейном приказе и на тульских заводах иностранные мастера. Такие орудия видел на смотрах член шведского посольства Оксеншерны в Москве артиллерист и инженер Эрик Пальмквист, который в своем шпионском отчете королю Карлу XI изобразил «геометрический рисунок и проекцию распространенной у русских кованой железной пищали калибром от 1 до 6 скол фунтов и с каналом длиной в 32 диаметра жерла. Эта пищаль с хвостовым винтом имеет канал ствола с 18 нарезками по всей длине, поэтому ядра для них во избежание порчи нарезов покрывают свинцом. Снаружи кроме украшений эти орудия представляют собой 8– или 12-граники, и как внутри, так и снаружи так отполированы, что в них можно смотреть как в зеркало. Такая пищаль сделана так, что полностью лежит своими цапфами в железных сошниках, установленных на железной подушке, благодаря которым может легко вращаться и передвигаться как по горизонтали, так и по вертикали благодаря полозьям и сошкам»[403]. «Эти орудия, – продолжал Пальмквист, – делают в 18 милях от Москвы на Тульских железоделательных заводах, принадлежащих датскому фактору Петру Марселису».

Парадные золоченые пищали вплоть до конца 1690-х гг. использовали в посольских встречах. В росписи 1695 г. отмечено: «Пищали железные: 12 пищалей золоченых и посеребрени местами, по той позолоте и по серебру насечены травы, под ними станы окованы железом резным травчатым, и полужены дышла с колесами, окованы железом же, станы росписаны розными красками и аспидами, в том числе ядром и длиною порознь»[404].

С начала XVIII в. золоченые пищали не производились. В 1756 г. Канцелярия Главной артиллерии и фортификации захотела узнать историю золоченых парадных пищалей; покопавшись в архиве, архивариусы нашли ответ в «приходной книге меди, олова и железу 198 году»[405].

О кожаных пушках Юлиуса Коэта я уже писал в разделе о полковой артиллерии Михаила Федоровича. После смерти мастера в 1634 г. производство таких орудий было прекращено.


Посольские казнозарядные пищали. Рисунки Э. Пальмквиста


К 1660-м гг. были разработаны новые конструкции «кожаных пушек», которые существенно отличались от образцов 1630-х гг. некоторыми конструктивными особенностями, прежде всего гораздо более прочными стволами, что позволило стрелять из них не только картечью, но и ядрами. В июне 1661 г., когда в разгаре была война с Речью Посполитой, воеводе Новгородского разряда Ивану Хованскому в Новгород было послано «50 задубных кож… а велено из тех кож делать пушки полковыя». Получив кожи вместе с прочими припасами, воевода отвечал: «…а из задубных кож велел я пушки дробовыя делать со всяким поспешением»[406]. Но ряд источников говорит о том, что кожаные пушки у Хованского были в войске ранее. Так, описывая трофеи после битвы при Кушликовых горах 1661 г., в которой войска воеводы Новгородского разряда потерпели жестокое поражение, польский источник отмечает «17 больших медных пушек и много кожаных»[407].

В описях приказа Тайных дел упоминаются некоторые документы 1660–1661 гг., свидетельствующие о производстве легких орудий: «Государева грамота к нему ж (кн. И. Хованскому. – А. Л.) с милостливым словом, что он вымыслил делать пушки кожаные и впредь ему… такие ж пушки велено делать»[408]. Другая опись уведомляет, что грамота «с милостливым словом за пушечное кожаное дело» послана 29 апреля 1661 г.[409]. В 1662 г. воевода Б. А. Репнин в одной из отписок в Разрядный приказ сообщил, что из Новгорода в его полк были присланы две «пушки кожаных, окованные железом» и, что интересно, в качестве боеприпасов к ним – не картечь, а «ядра пустые»[410].

Кожаные орудия делались на Новгородском и Московском пушечных дворах на протяжении 1660-х гг. По-видимому, результаты применения орудий в боях удовлетворяли русское командование, поэтому вскоре они поступают на вооружение не только солдатских, но и стрелецких полков. Уместно здесь привести слова иностранца И. Кильбургера, высказанные в 1674 г.: «Несколько лет тому назад умер иностранец, который…пушки умел хорошо обтягивать обручами. Из таких я видел еще различные среди стрелецкой артиллерии, которые были обтянуты 18-ю обручами. Но теперь нет никого больше в стране, кто обладает таким умением»[411]. Скорее всего, инициатором применения орудий новой конструкции выступил один из иноземных офицеров, служивших тогда в полках «нового строя» Новгородского разряда. Предложение было направлено воеводе, а тот информировал об этом царя, любителя артиллерийских новинок.

В делах Оружейной палаты сохранилась «роспись мастерам и оружию, сделанному государю в поднос на Пасху» (1660 г.), в которой фигурируют следующие орудия: «Кожаные: пушка ядром в 3 гривенки полковая пешего строю, пушка ядром в гривенку полковая рейтарского строю. Длинною обе по 2 аршина. Делал обе иноземец Яган Фанстолпер». Помета «Дать сукно да тафту» свидетельствует о награде мастера за работу. Ниже перечисляются также «пушка коженая малая на ремнях», «пушка кожаная полковая в станку», а две «пушки коженые» остались «у великого государя вверху»[412]. Но кожаные пушки Ягана Фанстолпера, поднесенные Алексею Михайловичу на Пасху 1663 г., ждала неудача. В селе Братцеве орудия были испытаны на стрельбу, в результате чего их разорвало, а пушкаря «аглушило и опалило».

Несомненный интерес здесь представляют не только легкая пехотная, но и конная артиллерия – так называемые пушки «рейтарского строю». Некоторые материалы Пушкарского приказа сохранили сведения о производстве таких конно-вьючных («на ремнях») пушек. Так, в деле пушечного мастера X. Иванова отмечено, что в 1661 г. он отлил «в приказ Болшого [дворца] 14 пищалей, что с лошадей стреляют»[413].

По-видимому, внедрение небольших «кожаных пушек рейтарского строю» в кавалерийские части было лишь эпизодом, попыткой создания артиллерийского сопровождения кавалерии.

В некоторые пехотные полки поступали легкие переносные мортирки, стрелявшие небольшими разрывными снарядами. В архивной описи из РГИА удалось найти несколько упоминаний об оригинальных орудиях, однако выяснить, когда они были сделаны, не удалось. В документе речь идет, по-видимому, о некоторых экспериментальных пушках. Так, можно встретить указание на «3 пищали железные кованые, длиною по 3 чети аршина, на станку с колесы, из них стреляют косами железными»[414]. Может быть, данные пушки имели прямоугольное сечение и коническую форму ствола – при выстреле лезвия летучих «кос железных» увеличивали поражающую способность.

Числились в московской описи 1695 г. и многоствольные орудия, например: «пищаль кованая о пяти выстрелах, длиною 2 аршина без чети, ядром четь фунта» или «10 пищалей железных ядром по пол гривенке, длиною по аршину по 9 вершков на окованных досках»[415].

Как можно предполагать, появление подобных видов оружия было обусловлено общими европейскими тенденциями в те годы – стремлением метнуть легкий разрывной снаряд на дистанцию, недосягаемую броском руки[416].

Перечислены в описи также «дробовики ручные медные ж весом порознь: дробовик пуд 14 гривенок» – очевидно, это тяжелые (более 20 кг) ружья крупного калибра, стрелявшие «дробом». На обороте л. 54 упоминаются «2 дробовика железные, ушиты медью, ядром по 4 гривенки, длиною по пол 2 аршина, весу не подписано» – это, скорее всего, железный ствол, обмотанный листовой медью. Чуть ниже упоминается «ошиток железной с мерною трубою, весу 4 пуда 2 гривенки» (это, очевидно, недоделанный ствол).

Вообще, эксперименты по «ушиванию» тонкостенных железных стволов медью в экспериментальной практике Западной Европы известны. Они были вызваны «извечной проблемой» – облегчить вес орудия. С двумя такими стволами из собрания ВИМАИВиВС связан один курьез.

Многим специалистам-музейщикам знакома ситуация, когда при изучении того или иного музейного предмета приходится буквально продираться через дебри окружающих этот предмет стереотипов и легенд («по легенде, это принадлежало самому имярек!» и т. п.), и даже когда доказана мифологизированность провенанса, все равно «легенда» не умирает, а продолжает жить своей жизнью. При этом зачастую проявленный здоровый скептицизм относительно датировки и происхождения экспоната не находит поддержки среди сотрудников музея, уверенных в прежней атрибуции.

Написание данного очерка можно назвать во многом случайным. Рассматривая как-то фотографии из Собрания оборонно-технических коллекций немецкого Министерства вооружений в Кобленце (Die Wehrtechnische Studiensammlungim, BAAINBw), любезно предоставленных Виктором Крестининым, я увидел фотографию одной «средневековой» пушки, украшенной своеобразным прочеканенным узором.

Мысль о том, что «где-то я это уже видел», не подвела: точно такие же орудия есть в собрании ВИМАИВиВС, инв. № 9/48 и инв. № 9/127. При сравнении фотографий между собой можно было увидеть, что стволы из Кобленца и Петербурга практически идентичны по технике изготовления и орнаменту. Признаки, определяющие индивидуальные особенности творчества, не оставляли сомнений: одно орудие из Кобленца и два из Петербурга сделаны одним мастером.

Самым сложным занятием стало выяснение данных о кобленцовской пушке – собрание, в котором она находится, подведомственно Бундесверу. Благодаря помощи Е. Фурсиковой и Е. Козиной удалось получить информацию от д-ра Рольфа Виртгена (Dr. Rolf Wirtgen).

Пушка поступила в 1984 г. из инженерной школы Бундесвера (Pionierschule der Bundeswehr) в Мюнхене в учебную коллекцию (WTS) Кобленца. Детали происхождения, предыстория, точная датировка, мастер и т. д., к сожалению, неизвестны.



Пушка из Кобленца в два раза меньше питерских пушек. Но всех их объединяет одна и та же технология изготовления: сами стволы состоят из железных спаянных колец, обтянутых листовой медью (а со стороны кажется, что это литые бронзовые орудия)! Специфический чеканный узор идентичен на всех трех экспонатах.

Интересно оказалось и другое: питерские экземпляры датировались XVI в. (о них я даже упомянул в книге «Артиллерия Ивана Грозного» на с. 88), хотя датировка вызывала большие сомнения.

Впервые краткие описания двух орудий из Артиллерийского музея в Санкт-Петербурге сделаны И.Д. Талызиным в 1862 г. В Инвентарной книге за № 1133 в «Большом зало» отмечена «Пищаль 18 фун. (5 дюй.) весом 34 пуд. 3 фун. состоит из железных небольших цилиндров, спаянных свинцом и обложенных латунью. Доставлена из Архангельска в 1808 г.» периода правления «Царя Иоанна Васильевича Грозного»[417]. В графе «Орудия, находящиеся около С. Петербургского арсенала на чугунных станках и лафетах» отмечено и второе орудие: «Одна, 18 фун. (5 д. 5 л.) обложенная латунью. Весом 31 пуд. 7 фун.»[418]. Отметим, что впоследствии калибры орудий указаны то 12, то 18 фунтов.

Н. Е. Бранденбург, директор Артиллерийского музея, отметил только одну пищаль под № LXIV: «Пищаль XVI столетия, царствования Иоанна Грозного, составленная из железных колец, спаянных свинцом и обтянутых медью; калибр орудия 5 д., длина: до торели 89, 25 д., с торелью (выделанною из свинца) и винградом – 92, 75 д.; вес 33 п. 21 ф. Орудие это, по преданию (выделено мной. – А. Л.):, принадлежало вооружению Соловецкого монастыря и поступило в музей в 1808 г. из г. Архангельска»[419].

Итак, в каталогах И. Д. Талызина и Н. Е. Бранденбурга отмечены эти стволы как поступившие из Архангельска в 1808 г. По преданию, стволы датировались временем царствования Ивана Грозного и стояли на вооружения Соловецкого монастыря. Именно эти данные, но уже без легендарности, легли в основу Каталога 1962 г.: «В 1578 г. это орудие вместе с другим таким же орудием (см. № 203) было подарено Иваном IV Соловецкому монастырю».

Пришлось искать источник сведений, откуда взялась информация о якобы имевшем факте дарения орудий Соловецкому монастырю.

Ссылка «Каталога…» вела к изданию 1807–1808 гг. «Географический словарь Российского государства, описывающий азбучным порядком географически, топографически, идрографически, физически, политически, хронологически, генеалогически и геральдически все губернии, города и их уезды… собранный Афанасием Щекатовым»[420]. Обратившись к изданию 1808 г., обнаруживаем в упомянутом издании следующую цитату с указанием на Соловецкий монастырь, «которому в лето 1578, царь Иоанн Васильевич пожаловал две пищали девятипядныя медныя, две пищали полуторных медных…». Дальнейший поиск установил, что в основу этих сведений легла царская грамота игумену Варлааму «с братьею». 2 августа 1578 г. царь велел для Соловецкого монастыря послать «сто ручниц, да пять затинных пищалей, да с Вологды две пищали полуторные да две девятипядных, а к ним по двесте ядер да четыре человека пушкарей…»[421].

Полуторные пищали – это бронзовые орудия до 6–7 фунтов калибром, длиной до полутора десятков пядей (до 284 см). Девятипядные – пищали до 4 фунтов калибром и длиной ствола в 9 пядей. Затинные пищали – по сути, крепостные ружья, имевшие «гак», который упирался за тын для уменьшения отдачи ствола. Таким образом, первоисточник сведений вообще не подтверждает, что Иван Грозный дарил монастырю эти 18-фунтовые орудия, экспонируемые ныне в ВИМАИВиВС.

А может быть, все же две пищали когда-либо хранились в Соловецком монастыре? Прорабатываем и эту версию. Вначале обратимся к Описи Соловецкого монастыря 1597 г. В ней фиксируются и подарки царя («Государева жалованья 6 пушек медных полуторных, да две пушки девятипядные медные же»), и трофеи русско-шведской войны – «полонянки» («Да немецких четыре пушечки полонянки сороковых железные… Да немецких полонянок четыре волконейки»), и орудия местного производства («Да монастырьского кованья пять пушек скорострелных железные… Да затинных пищалей монастырьского кованья дватцать пищалей»), и закупленное у торговых людей вооружение («Да монастырские купли две пушечки медных скорострелных»). Но вся перечисленная в описи артиллерия была небольшого калибра, самые крупные орудия – полуторные 6-фунтовые. Все остальные – пушечки медные скорострельные, девятипядные, сороковые, вальконейки – стреляли ядрами еще меньшего веса.

Следующий этап – обращение к описям артиллерии Соловецкого монастыря XVII в. «Роспись, сколко в Соловецком монастыре по башням и по городовой стене, пушек медных и железных, болших и затинных»[422] не фиксирует ни одной пищали с весом в 31–34 пуда и калибром от 12 фунтов и более. Подобных орудий мы также не находим в «Росписи артиллерии на башнях и воротах Соловецкого кремля» 1702 г.[423]

С учетом того, что 12-фунтовые пищали поступили в «Артиллерийский зал» в 1808 г. из Архангельска, появился резон искать упоминание орудий в описях артиллерии Архангельска, Холмогор и других близлежащих городов. Но в описи от 23 января 1683 г. мы также не нашли стволов, хоть как-то соответствовавших размерам, весу и калибру экспонатам ВИМАИВиВС[424].

В «Двинском росписном списке 1702 года»[425] мы снова не обнаруживаем искомые орудия. Некоторые пушки встречаются похожего веса (32 пуда 10 фунтов, 35 пудов 10 фунтов, 30 пуд 5 фунтов и т. д.), но калибр в 2–5 фунтов (но не в 12 фунтов) и разная длина (от 2 до 3 аршин) никак не позволяет соотнести их с питерскими музейными экспонатами.

И только в 1800–1801 гг. в Архангельске инженер-генералом П.К. фан Сухтеленом были отмечены 18-фунтовые орудия, среди которых, возможно, были и два будущих экспоната Артиллерийского музея[426]. К 1808 г. их отобрали для доставки в Достопамятный зал Петербургского Цейхгауза.

Итак, можно выделить несколько моментов:

1. Все три орудия, тем не менее, можно уверенно датировать XVII в., скорее всего, второй его половиной. На петербургских экспонатах имеются русские чеканные отметки – на первой под титлом «Л п Г +ВА», а рядом – «34 пу(д) 3 фу(нта)». На второй под титлом – «Л п В», рядом – «31 пу(д) 37 фу(нтов)». Чеканные буквы под титлом согласно цифровому значению кириллицы обозначают вес – 33 п (уда) и 32 п (уда) соответственно, и выбиты они были до перехода на арабские цифры, т. е. до начала XVIII в. Очевидно, когда два орудия попали в Россию, их взвесили на весах-векшах, а полученные результаты нанесли кириллицей на ствол. Обычно так насечками «клеймили» привозные орудия, что подтверждается описями (например: «пищаль железная галанка… весу по насечке пуда»). Значительно позже, уже в XVIII в., орудия перевесили на векшах, и результаты перевеса нанесли несечками по новой уже арабскими цифрами (отсюда и разница в фунтах). На кобленцовском орудии никаких русских букв не имеется, а только цифры «(3) 57».

2. Стилистика украшений не соответствует русскому орнаменту. Аналогов подобного «геометрического» орнамента мы не найдем ни на одной пушке русского происхождения – он явно европейский.

3. Отсутствие крышки на запальных отверстиях пушек и форма дульных утолщений могут косвенно свидетельствовать о принадлежности к корабельным орудиям. Вполне возможно, что орудия состояли на вооружении иностранных кораблей. Факты покупок артиллерии у «торговых иноземцев» неоднократно отмечены в описях XVII в.

А в 1701 г. в Архангельске с иноземных кораблей были взяты для обороны несколько десятков стволов.

4. Все три орудия имеют оригинальную конструкцию стволов. Металлографический и химический анализ питерских пушек, произведенный в 1948 г., показал, что стволы состоят из железных спаянных между собой колец, обтянутых листовой медью. Данное обстоятельство («архаичная» технология спянных колец) послужило причиной неверной атрибуции орудий XVI в.

К большому сожалению – прежде всего для сотрудников ВИМАИВиВС, – предание о подарке царя Ивана Васильевича двух экспонируемых ныне в музее орудий и датировании их XVI столетием не подтверждается ни источниками, ни анализом самих экспонатов.

В пользу XVII столетия говорит также и техника изготовления (сваренные кольца, обтянутые медью) – она вполне согласуется с экспериментами по облегчению веса орудий первой половины XVII в. вначале в шведской армии Густава Адольфа, а затем и в других европейских армиях.

Остается только надеяться, что в будущем откроются еще какие-нибудь неизвестные данные об этих орудиях.

Согласно высказыванию известного военного историка А. В. Чернова, в 1668–1669 гг. было произведено несколько «верховых пушек», стрелявших огромными гранатами массой до 13 пудов (208 кг)[427]. Но обращение к оригиналу документа, на который указывал историк[428], не подтверждает этот факт. Само дело посвящено описанию испытаний мортир и голландских крупнокалиберных пищалей. В документе нигде не говорится о калибре орудий – только упоминаются «большие гранаты». На смотре в январе 1673 г. присутствовали иностранные представители, в том числе датский резидент Магнус Гей (Ге), и донские казаки с атаманом Фролом Минаевым. «И резидент говорил, что пушек и менших гранатов видал многажды, а таких болших гранатов не видал… а если б из тех гранат и из пушек была стрелба ночью, далече б лучи показались, и хвалил, что порох доброй… Да резидент же спрашивал: болшие де граты кто делает? И ему сказывали: преже сего делали такие гранаты немцы, а к нынешней стрелбе гранаты делали русские люди, и служат те гранаты к стрелбе лутче у русских людей, нежели у иноземцев». Находящиеся в составе делегации при датском резиденте два шведа попросились посмотреть стрельбу поближе.

Далее в документе приведены слова восточных посланников и послов: «Пушки де видали они и болше тех, из которых стреляли ядрами по примету, а гранатов таких болших и стрелбы из бочек гранатами нигде не видали, и о том дивились гораздо: и как де такой болшой выстрел гранат пустит в город, то де, чаят, не может никакая крепкая башня или полаты стоять». Фрол Минаев «смотрел галанок и менших пушек, что на станках: хвалил их и говорили, что хорошего мастерства, и на галанках прочитали подписи, сколко пушки и ядра к ним весу». «А как учали стрелять из болших гранат, и атаман и казаки тем гранатом зело удивились: такой де стрелбы, как родились, и до ныне не слыхали»[429].

Тем не менее из текста документа следует, что на показательных стрельбах в Ваганькове была стрельба какими-то большими гранатами. И, кстати, не исключено, что среди артиллерии были мортиры конца XVI в. Практика использования старых орудий при стрельбе новыми боеприпасами часто применялась во второй половине XVII в. вплоть до конца столетия. Так, 25 апреля 1692 г. «была пушечная стрельба из большого и ис полкового наряду», на которой пушкари показывали свою сноровку – «которые стреляли ис пушки Ехидны – по сукну аглинскому, а которые убивали по мишене около кругов и были у мишени в указе – по сукну шиптуховому портище мерою по пяти аршин человеку»[430]. Надо отметить, что бомбарда «Ехидна» калибром в 9 пудов (144 кг!) была отлита в конце царствования Ивана Грозного[431].

Впрочем, некоторые сведения о русских гигантских орудиях можно узнать из свидетельств иностранцев. Первое свидетельство принадлежит секретарю датского посольства А. Роде, который плотно общался в Москве с полковником Николасом Бауманом: «11-го числа (апреля 1659 г.) полковник Бауман пригласил к себе секретаря и толмача и показал им чертеж огромной мортиры, которую предполагалось отлить в Туле, на литейном заводе Марселиса, из 8750 с чем-то пудов металла (считая каждый пуд по 40 фунтов). Но для того, чтобы мортира была получше, ее хотели отлить таким образом, чтобы пасть над камерой по желанию можно было разбирать на три части и складывать, и заделать винтами так, чтобы она опять была прочна и крепка, будто из одного куска. Модель гранаты к ней, которую предполагали отлить тоже в Туле из 14 050 фунтов железа, была так высока, что она доходила до подбородка довольно высокого человека. Для начинки этой гранаты требовалось 2000 фунтов пороху и для заряда камеры, для воспламенения гранаты двести фунтов пороху. Полковник показал нам тоже чертеж пушки, которую изобрел сам великий князь»[432]. Если гигантскую разборно-составную мортиру собирались отливать на чугунолитейных заводах под Тулой, то становится понято, почему в документах Пушкарского приказа нет никаких сведений об этом – с 1654 г. железоделательные заводы ведались в Большой казне, а затем в Приказе тайных дел и Оружейном приказе. Только в 1667 г. они вновь отданы в Пушкарский приказ[433]. Надо заметить, что первый документальный случай отливки разборной или «складной» мортиры фиксируется только в 1692 г., когда М. Осипов отлил «пушку верховую складную гранатом полупудовую», за что мастер получил «портище сукна Карамзину, мерою 5 аршин»[434].

Еще одно свидетельство о сверхтяжелых орудиях принадлежит шведскому инженеру, капитану артиллерии Эрику Пальмквисту, который в 1674 г. был в составе посольства Оксеншерны. Слышал ли Пальмквист информацию о русских больших пушках от шведов, присутствовавшем на смотре в 1673 г., или видел сам – неизвестно. Так вот, военный инженер сообщает о гигантских мортирах, которые из-за своих больших габаритов врывали в землю. Э. Пальмквист в отчете 1674 г. приводил чертеж очень больших металлических мортир, жерло которых имеет в диаметре свыше двух локтей, длина ствола составляет четыре локтя, а пороховая камера два. «Они не имеют цапф, поскольку из-за своего размера, веса и длины применяются без лафетов и зарываются в землю»[435]. Здесь следует дать некоторое пояснение. Несомненно, что размеры больших мортир в отчете Пальмквиста сильно преувеличены.


Русские гигантские пушки. Рисунки Э. Пальмквиста


Шведский инженер говорит о калибре в 2 локтя (это 118,8 см) и 6 локтей в длину (вместе с пороховой камерой 356,4 см) – сведений о таких гигантских мортирах, превосходящих по калибру даже Царь-пушку (89 см), в делопроизводственных источниках нет.

Шведская делегация Оксеншерна, в которой был шпион Эрик Пальмквист, прибыла в Россию в начале 1674 г. Но на военном полигоне Пальмквист не был, тем более что за 1674 г. нет данных, что была перед послами стрельба из больших пушек. Тогда откуда у Пальмквиста такие подробные данные о русских мортирах?

Вспомним, что в январе 1673 г. в присутствии иностранных послов были показательные стрельбы – и именно тогда стреляли из больших орудий и мортир бочонками (гости признавались, что «гранатов таких болших и стрелбы из бочек гранатами нигде не видали»). Тогда же на стрельбах с датским резидентом Магнусом Ге было два шведа, которые наблюдали выстрелы («и два иноземца шведы, которые были при нем»). Скорее всего, эти два безымянных шведа-разведчика и передали Пальмквисту подробные данные о стрельбах больших мортир, а Эрик все зарисовал (или срисовал). Но размеры гигантских пушек были, конечно, сильно преувеличены.

«Эти мортиры, – писал Э. Пальмквист, – стреляют не только большими, скрепленными двойными железными обручами бочками и бочонками, наполненными разными более мелкими разновидностями гранат, зажигательных и разрывных бомб[436], но есть еще такой тип мортир, которые стреляют особыми ядрами, состоящими из 20–30 ядер меньшего размера»[437].

«Несмотря на эффективность и пользу таких мортир, они неудобны в обращении, при заряжании, перевозке и установке, что создает много трудностей. Поэтому русские обыкновенно берут этих монстров не во все походы, а только туда, куда без особых усилий можно доставить по рекам на паромах или судах»[438]. Тем не менее Пальмквист отмечает их высокую эффективность в осадах: «Главное достоинство заключается в том, что одним выстрелом можно выпустить до четырех квадратных локтей каменных ядер, упомянутых бочонков и бомб. Эффект этих многочисленных гранат и брандскугелей состоит в том, что при выстреле они поражают вокруг себя пространство на 100 шагов и причиняют большой вред, а производимые пожары невозможно потушить».


Конструкция деревянной полковой пушки. Итальянский трактат из библиотеки Конгресса


Огнестрельные неметаллические орудия, изготовленные из деревянных колод и усиленные металлическими обоймами, в боевых действиях применялись лишь в самых крайних случаях[439]. Известны также случаи использования в боях деревянных артиллерийских муляжей для психологического давления на противника (осада Булони Генрихом VIII в 1544 г.). Такие мелкокалиберные пушки рассматривались как «эрзац-оружие», поскольку их живучесть, мощность и точность стрельбы были минимальные. Однако любой уважающий себя военный инженер должен был при необходимости уметь изготовить такое орудие.

В военных трактатах XVI–XVII вв. нередко можно встретить описания изготовления из подручных материалов, дерева и железа, огнестрельных орудий. Процесс создания из подручных материалов маленьких пушечек описал еще в своем трактате 1540 г. «De la pirotechnia» Ванноччо Бирингуччо[440].

В европейских собраниях сохранились единичные образцы неметаллических пушек. Например, в Парижском музее армии есть индонезийская деревянная пушка («пушка из Кохинхина»), состоящая из двух половинок ствола с выдолбленным каналом и железных обручей.

Первое упоминание о «деревянных пушках» в России относится ко временам взятия Казани войсками Ивана Грозного. В описи артиллерии 1566 г., оставленной после покорения столицы Казанского ханства, говорится: «да в Муравлеевской палате пушечные станы и колеса и пушки деревянные» – и чуть ниже: «4 пушки деревянных без железа»[441]. Впрочем, некоторые историки склонны видеть в этом упоминание метательных машин[442].

Немецкий исследователь В. Гольке в своей работе приводит несколько примеров деревянных пушек «Holzkanonen» с 1366 по 1831 г.[443]. Это были или выдолбленные из пней и стволов деревьев мортиры и пушки, или орудия, состоящие из скрепленных наборных досок. Как правило, все эти образцы были небольших калибров.

Успешное боевое применение больших деревянно-земляных орудий датировано 1656 г. Тогда Торунь, занятая шведами, была осаждена польскими и имперскими войсками. Под крепость, оснащенную современной бастионной системой, поляки подвезли 30 орудий калибром от 3 до 24 фунтов, а «цесарцы» – 6 полукарн и 2 мортиры[444]. В период осады с неординарной стороны проявил себя служивший под начальством генерала коронной артиллерии Кшиштофа Гроджецкого немец Фридрих Геткант (artillerieleutnant Friedrich Getkant, 1600–1666). Геткант, большой знаток фортификации, артиллерии и механики, находился на службе у польского короля с 1620-х гг., строил укрепления на балтийском побережье и занимался разработкой артиллерийских систем.

Гроджецкий поручил немцу обстрел внутренней части крепости. Геткант использовал для этой цели свое изобретение под названием «земляная мортира». Сохранились описания стрельбы этого оружия. Вначале в твердом грунте по направлению к цели выкапывалась под углом большая яма цилиндрической формы. Затем на дне ямы делалось небольшое углубление меньшего диаметра, которое играло роль пороховой камеры. Стенки ямы и камеры выкладывали досками, скрепленными между собой веревками и обручами. В камеру засыпали порох, накрывали деревянным щитом. От камеры протягивали наружу длинный фитиль. На щит клали гранаты и разных размеров камни общей массой до 375 кг! После воспламенения пороха взлетевшие вверх смертоносные снаряды падали вниз, накрывая большие площади[445].

Таким нехитрым на первый взгляд, но эффективным оружием немец на польской службе добился значительных результатов. Казалось, все просто – выкапываешь яму, заряжаешь, стреляешь. Однако важную составляющую в конструкции земляной мортиры, способной выстреливать по навесной траектории большое количество снарядов, играли расчеты. Высчитанные и апробированные Геткантом пропорции порохового заряда и снарядов, конструкция пороховой камеры, схемы уплотнения грунта и прочие хитрости инженерам остались неизвестны[446]. Рукописи Гетканта, посвященные военному делу, фортификации и картографии, были утрачены во время пожара во Львове в 1662 г.

Идеи Ф. Гетканта о «земляной артиллерии» были воплощены в России в 1660-1670-х гг.

В 1682 г. известный инженер и теоретик артиллерии Иоганн-Зигмунд Бухнер издал свой труд «Теория и практика артиллерии» («Theoria et praxis artilleriae»; трактат был переведен на русский язык в 1711 г.)[447]. В нем он рассказал удивительную историю о сконструированной в Москве «земляной пушке». Бухнер лично слышал эту историю от генерала Николаса Баумана, который много лет служил московскому царю Алексею Михайловичу. Однако на родине, в Дании, престарелый генерал оказался невостребован. Он постоянно путешествовал по Германии и Голландии, но везде к его заслугам и проектам относились скептически – генеральский патент, выданный в России, не признавался в европейских армиях. Во время одной из поездок в Нюрнберг Бауман и познакомился с Иоганном-Зигмундом Бухнером.

По словам Баумана, под его начальством в Москве служил некий офицер по фамилии Тамсон, весьма болтливый на язык. Однажды Тамсон признался генералу, что являлся единственным учеником того самого Фридриха Гетканта, который придумал чудо-орудие, способное «снаряды из земли бросать» на дистанцию более 1000 шагов. Якобы перед своей смертью Геткант приказал своей единственной дочери сжечь все чертежи земляной пушки, а сам Тамсон дал клятву, что унесет секрет в могилу. Бауман, недолго думая, доложил своему руководству о том, что некий офицер его полка хранит тайну «земляной пушки». В результате Тамсона заставили открыть секрет силой – «как бы он ни отговаривался, однако ж против насильства ничего [не] мог учинить». Под угрозами пыток несчастный пообещал построить земляную пушку и произвести опытные стрельбы.

Через некоторое время собравшиеся русские и иностранные офицеры могли убедиться, что Тамсон не врал: его чудо-орудие действительно с грохотом выстреливало из земли на приличное расстояние связки крупных гранат и больших камней. За удачное испытание он был щедро одарен подарками и произведен в капитанский чин[448].

На первый взгляд эта история, записанная Бухнером со слов Баумана, похожа на легенду. Но завеса тайны «земляной пушки» начала приоткрываться, когда в списке офицеров, работавших на Гранатном дворе у «полковника Бовмана», удалось найти фамилию «гранатного и огнестрельного мастера Ганца Тимсона». Этот «Тимсон» и оказался тем самым «Тамсоном» из рассказа Бухнера.

В документах Тайного приказа его имя фигурирует с осени 1663 г.: «капитаном Ганцу Тимсону да брату ево отютанту Фредрику» была пожалована значительная сумма «на подъем» – около 400 рублей![449]В 1668–1670 гг. «огнестрельной стрельбы мастер Ганц Тимсон» был отправлен с пушками в Глухов в действующую армию князя П. А. Долгорукого[450]. В начале весны 1671 г. артиллерийского капитана перевели в Курск, в полк боярина Г. Г. Ромодановского, а 13 марта того же года Тимсону разрешили уехать в отпуск в Москву, оставив вместо себя брата Фредерика[451].

Но самое интересное, в архивном фонде Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи удалось найти документы, свидетельствующие о том, чем занимался гранатный мастер в столице в период с мая по июнь 1671 г. Это черновые записи (памяти) головам И. В. Большому Ларионову, М.Г. Юреневу, Б. Ертусланову и П. Б. Строеву и «роспись капитана и огнестрельного мастера Ганца Тимсона, что ему надобно к деревянной верховой пушке гранат и гранатных составов (выделено мной. – А. Л.)». Тимсону и его помощникам, гранатчикам В. Иванову и Г. Калинину и иноземцу Элману, для постройки большой деревянной пушки было выдано: 100 гранат «розных статей», полпуда «селитры лютрованной», 12 фунтов («гривенок») серы; несколько пудов пороха, смолы, «котел медной смоляной», несколько десятков пудов пороха, «котел медной смоляной», около 100 дубовых и сосновых брусов (в том числе «7 брусов дубовых длиной по сажени, шириной по аршину, толщиной в 3 вершка, 15 брусов дубовых длина 2 аршина, ширина по пол аршина, толщина 2 вершка, 22 брусов сосновых длина поларшина, 3 сажени… 24 бруса бруса больших дубовых длиной по пол 4 сажени, 28 брусов длиной по полторы сажени»), а также «бумаги на картузы», «24 обруча больших, 28 меньших» и другие материалы. Собирали орудие 25 бочаров, плотников и токарей[452]. Можно с уверенностью сказать, что «земляные пушки» в описаниях немца Бухнера и «деревянные пушки» русских документов – одно и то же.


Изображение земляной пушки из трактата И. Бухнера


Помимо деревянно-земляных пушек в боевых действиях применялись ракеты, сделанные из бревен. Так, один из очевидцев, который посетил русский осадной лагерь под Чигирином в 1674 г., докладывал: «Да он же видел в обозе, что маиор-иноземец, а как его зовут, того он не ведает, делает новомышленную стрелбу: насыпает бревна трехсаженныя, выдолбя их натонко, порохом с розными составами, и хотят те бревна пускать в город, чтоб не мог неприятель огня, который учинится от гранатов, тушить, а дух де от тех бревен будет зело тежелой, и невозможно к ним будет приступить. И сделано де таких два бревна, и отвезены в шанцы, а ныне де еще беспрестанно с поспешением делают»[453]. Майора-иноземца, который придумал использовать «летающие бревна», звали Вилим фон Зален – сын Николая фон Залена, офицера полка Николая Баумана.

Как и чудо-орудиям Ф. Гетканта, деревянным пушкам Тимсона «посчастливилось» принять участие в боевых действиях. Необычная тимсоновская артиллерия проявила себя при осаде правительственными войсками старообрядцев в Соловецком монастыре в 1674–1676 гг.[454]. Появление таких «экстраординардных» орудий на Русском Севере может быть объяснено природными условиями тех краев. Тяжелые мортиры в силу ряда обстоятельств невозможно было быстро переправить к осажденной крепости. Поэтому правительством было принято решение собрать гранатные пушки уже на месте. К воеводе И. Мещеринову были «посланы гранатчики, которые огнестрельному делу навычны и учились у иноземцев (выделено мной. – А. Л.)». Огнестрельные мастера, прибывшие в отряд воеводы, просили к стрельбе «к деревянным пушкам железных приборных гвоздей сколько надобно, да скобы и крюки тож сколько надобно». Согласно донесению Мещеринова от 6 июня 1675 г., в Сумском остроге он «приказал зделать гранатным мастером шесть пушек деревяных и, зделав, привез на Соловецкой остров <…> велел <…> те деревяные пушки вкопывать в землю (выделено мной. – А. Л.)»[455]. В другой отписке Мещеринов докладывал, что обстреливал соловецких сидельцев «из двух медных да из деревяных четырех гранатных пушек гранатными железными и зажигательными ядрами (выделено мной. – А. Л.)». Холмогорская летопись сообщает, что во время осады ратные люди «и шанцы, и рвы, и подкопы копали, и туры и лествицы строили, и деревяные в землю пушки ставили (выделено мной. – А. Л.)»[456].

Итак, Тимсон (Томсон) действительно делал некие большие деревянные пушки, которые врывали в землю. Впрочем, Бухнер или его информатор явно преувеличивали характеристики этого чудо-оружия: будто бы «земляная пушка» могла выбросить до 40 «возов каменья»! Из «росписи Ганца Тимсона» 1671 г. следует, что орудие выстреливало пушечные гранаты «розных статей», т. е. мортирные бомбы весом в 1–2 пуда (16–32 кг). Но выявить более подробную информацию о конструкции деревянных пушек не представляется возможным. Сам Бухнер в своем трактате попытался восстановить конструкцию «земляной пушки», вслед за ним это пытался сделать Эрнст Браун в 1687 г[457]. В 1718 г. полковник фон Гайсслер в разделе «curieusen und vollkommenen Artillerie» описывал устройство «земляной мортиры» (Erdt-Mortier), схожее с описанием орудий, используемых при осаде Торуни в 1658 г.[458]. То есть о весьма эффективном оружии Гетканта «из дерева, железа земли и гвоздей» знали военные инженеры конца XVII – начала XVIII в., но неизвестно, чтобы кто-нибудь из них попробовал сконструировать и испытать в боевых условиях эти ужасные по своей мощи «Holzcanonen». Все рисунки «земляных мортир» в трактатах конца XVII – начале XVIII в., по сути, повторяли чертеж Бухнера, созданный по устным описаниям генерала Баумана. Конструкция деревянно-земляных орудий со временем была забыта…

Приведенными выше примерами отнюдь не исчерпываются все проекты создания необычных артиллерийских орудий, появившихся тогда в России. Эксперименты Н. Баумана и других офицеров Гранатного двора находили полную поддержку со стороны русского правительства, желавшего иметь на вооружении армии самые современные и качественные образцы артиллерии. Однако не все удачные проекты были реализованы в серийном производстве. Хотя некоторые артиллерийские образцы технически опережали время, но сложность их изготовления, чрезмерная затратность, недостаток квалифицированных кадров не позволили развить новые идеи дальше. Казнозарядные орудия со сложной конструкцией уступили место простым дульнозарядным пищалям, массовое изготовление которых было освоено к 1670-м гг.; производство кожаных полковых и рейтарских пушек было прекращено, очевидно, со смертью мастера, не сумевшего (или не желавшего) передать опыт ученикам; по разным причинам не получили дальнейшего развития и другие артиллерийские проекты…

Очерк 3
Чугунные пушки русских крепостей

3.1. Производство чугунных орудий

В истории артиллерии времен Михаила Федоровича особо следует выделить основание чугунолитейных и железоделательных заводов под Тулой и Каширой.

Бронзовая артиллерия требовала значительных финансовых вложений. Отсутствие медных рудников заставляло правительство закупать дорогостоящую медь за границей. Железокованые пушки малого калибра не отвечали современному развитию артиллерийского вооружения.

Артиллерия более чем ста крепостей требовала существенного обновления. Необходимо было создать производственную базу для изготовления дешевого артиллерийского вооружения городов. Отлитые из чугуна стволы обладали большей прочностью, чем кованные железные, большим калибром. К тому же литые однотипные стволы можно было изготавливать партиями.

Первые русские чугунные орудия появляются в 1630-х гг. При этом надо отметить, что с новейшими достижениями в черной металлургии – чугунными орудиями – Россия познакомилась в период Ливонской войны, когда в орденских крепостях была захвачена артиллерия. Так, в Дерпте по описи 1582 г. упоминались «пищали чугунная немецкая» калибром в 1¼, ½, ¾ фунтов, в Лаисе – «фальконеты чугунные», в Пернове – «пищали чугунные в 1 фунт»[459]. Несомненно, эти литые орудия были не местного производства (нет никаких сведений о существовании в Ордене чугунолитейных мануфактур), однако нельзя не зафиксировать факт применения в Ливонии новых образцов технологических достижений европейской металлургии.

Нужно отметить, что в значительной части документов пушки из чугуна и кованного железа не различаются. Причина здесь в неустойчивой терминологии – заимствованное из китайского языка слово «чугун» могло фигурировать в документах как «железо» или «литое железо». Соответственно, наименование орудий как «пищали железные» в ряде случаев могло означать «пищали чугунные», т. е. литые. Впрочем, встречаются термины «пищаль железная чюгунная», «пищаль литая железная», «пищаль железная, что лита». Но в большинстве случаев, конечно же, «пищаль железная» означала именно кованное методом кузнечной сварки орудие.

При изучении производства Тульских, Каширских и Алексинских заводов возникают большие сложности, связанные с их подчинением разным центральным учреждениям: с 30-х по 90-е гг. XVII в. эти предприятия мануфактурного типа несколько раз передавались под руководство различных приказов. Поэтому документы следует искать в разных приказных архивах.

Отечественные руды были болотного или озерного происхождения и по качеству сильно уступали зарубежным, так как они давали в результате плавления ломкое железо, которое было «не таково мяхко, как свейское»; поэтому России приходилось закупать железо за границей. Для поиска собственных железных руд приглашались рудокопы-иностранцы. В 1618–1826 гг. англичане Ватер, Фрик и Геральд вместе с дворянином Загряжским были посланы в Пермь для отыскания руды[460]. В 1620-х гг. «рудознатцы» Самойла Фрик и Ян Еронт проводили работы по розыску полезных ископаемых «по рекам, курганам и горам», о чем свидетельствует сохранившаяся переписка с Пушкарским приказом[461].

В 1634 г. специально для Строгановых, которые собирались плавить руду в Перми, царь Михаил Федорович выписал рудокопов из Саксонии[462]. По приглашению владельцев в Россию прибыло большое количество мастеров. В 1631 г. полковник А. Лесли был послан в Швецию с наказом пригласить «мастеровых охочих людей к пушечному новому делу… кузнеца, да станочника, да колесника, да мастера, кто бы умел лить пушечные ядра»[463]. В 1645 г. И. Д. Милославский привез из Голландии мастера, умеющего делать стволы «на водяных мельницах»[464].

Основание металлургических заводов тесно связано с именем А.Д. Виниуса, голландца, занимавшегося торговыми делами еще в 1627 г.[465] В 1632 г. царь выдал ему и компаньонам грамоту, в которой наказывалось «из железныя руды… делать всякое железо безоброчно», на государевых землях «меж Серпухова и Тулы» ставить заводы, «лить и ковать пушки и ядра»[466]. Михаил Федорович пожаловал Виниуса и его компаньонов владеть заводами на 10 лет безоброчно, получать каждый год задаток в 3000 руб. под поставляемое железо[467]. Владельцы обязывались сдавать определенное количество железа в казну, излишки продавать, а также обучать русских мастеров плавильному делу.

Вначале Виниус в своей челобитной упомянул речку Ворону, на которой планировал поставить завод. Но в результате разведки им было выбрано «Тулицкое городище», на горе между реками Большой Тулицей и Глядяшкой (или Мурзин верх).

Заводской комплекс Виниуса располагался на четырех плотинах: одна у деревни Слободка, вторая на 400 саженей ниже по течению Тулицы, третья – в 300 саженях от второй, под горкой, в месте, где Глядяшка впадает в Тулицу. Нижняя, четвертая плотина строилась у села Торхова. Так сложилось, что мануфактуры с четырьмя плотинами назывались Городищенскими.


А. Д. Виниус. Портрет К. Висхера 1650 г.


Завод представлял собой три парных комплекса железоплавильни и дробильни, каждый из которых имел запруду для поддержания силы падающей воды на водяных мельницах[468]. Железная руда вначале добывалась в пяти верстах от Дедилова и в сорока верстах от заводов, а плавилась она на двух заводах с доменными печами – на второй и на третьей плотинах[469]. Вододействующие сверлильни для сверления пушек были построены на первой и второй плотинах.

Андриесу Виниусу удалось набрать в Голландии не менее 25 мастеров для работы на железоделательных заводах. Уже к 1636 г. была изготовлена первая партия прутового и листового железа, и через некоторое время Виниус перешел к производству орудий[470]. Этим же годом можно датировать и первые чугунные пушки, отлитые на Городищенских заводах и доставленные в Москву для дальнейшего распределения по городам. По «Описной книге пушек и пищалей» (1647 г.) в Старый Оскол была послана чугунная 8-фунтовая пищаль[471] (4 аршина в длину, вес 76,5 пуда)[472]. Ствол не имел никаких украшений, за исключением чеканенных надписей.

К сожалению, очень немного известно об орудийном производстве до середины 1640-х (первые известные переписные книги заводов датируются 1647 г.).

В собрании ВИМАИВиВС хранятся 2 пищали, отлитые в 1645-46 гг. на Тульских заводах. В отличие от других сохранившихся чугунных орудий эти два ствола имеют литую надпись и элементы декоративного оформления. Так, экспонат инв. № 9/66 калибром 4 фунта (длина 196 см, масса 421 кг) имеет государственный герб и надпись: «Пищаль государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси лета 7154 году»[473].


Чертеж XVII в. вододействующих заводов


По каталогу эту пищаль ошибочно именуют «Дикообраз», в действительности никакой «именной» надписи на стволе нет – на дульной части плохо читается надпись «пищ (аль) 4 гр (ивенки) (ядром?)». Вторая пищаль такого же калибра (Инв. № 9/67, длина 188 см, масса 426 кг) на дульной части имеет надпись «пищаль Нечай», на казенной части отлит двуглавый орел и надпись: «Пищаль государя, царя и великого князя Алексея Михайловича всея Руси лета 7154 году». Анализ металла показал, что ствол отлит из серого чугуна на перлито-ферритовой основе[474].

На заводах лили и ковали орудия от 1 до 12 гривенок калибром – пищали более крупного калибра не изготовлялись. Производством были заняты русские мастера и иноземцы гранатного, дощатого, доменного, замочного, угольного, мехового и литейного дел. Для черновых работ привлекались вольнонаемные, служилые люди «по прибору» и большое количество крепостных.

На вододействующих мельницах с помощью падающей воды вращательное движение водяного колеса превращалось в возвратно-поступательное или криволинейное движение. В переписной книге 1647 г. отмечен «горн малый, в нем поделывают всякие мелкие снасти… а наковальне место в ступе молот большой. А иноземец Андрей Виниус сказал, что тот молот дан ему на Москве из государевой казны ис Пушкарского приказа как он Андрей почал железной завод заводить и тот молот к делу не пригодился»[475].


Описания орудий, вылитых на заводах, можно найти в актах Пушкарского приказа: «149 году (1641 г. – А. Л.) июня в 4 день прислана с Посольского приказу на Царяборисовский двор две пищали железные чугунные, весу в них и длина им: пищаль ядро 6 гривенок, длина ей 2 аршина 3 вершка, весу в ней в теле 25 пуд 20 гривенок. Пищаль ядро 5 гривенок, длина ей 2 аршина с вершком, весу в ней в теле 20 пуд 10 гривенок..»[476]

Представление об объемах выпускавшейся на Тульско-Каширских заводах продукции дают некоторые акты о «пищальном приеме». Например, летом 1645 г. А. Виниус «с товарищи» поставил государству 328 орудий из 600 заказанных[477]:

8-фунтовых – 35 шт. (и «к тому еще донять 15 пищалей»)

7-фунтовых – 88 шт. («а к тому донять 12 пищалей»)

6-фунтовых – 29 шт. («а к тому донять 71 пищаль»)

5-фунтовых – 53 шт. («а к тому донять 47 пищалей»)

4-фунтовых – 49 шт. («а к тому донять 51 пищаль»)

3-фунтовых – 75 шт. («а к тому донять 76 пищалей»)

Литые чугунные пищали часто украшались не литым, а в основном чеканным орнаментом (более скудным, чем на медных орудиях). После отливки, очищения и сверления пищали проверяли на конструктивные параметры наиболее опытные мастера – «пищальные приемщики», которые смотрели, что если пушки «весом и мерою и ядром против росписей и мастерской сказки… не сошлись многим, и тех не принимать»[478]. Принятые орудия прошли обязательную процедуру «прострела» на полигоне по срубам. Мишени делались из бревен и земли («сруб в гору трех стен»)[479]. На новое орудие приходилось по 3 выстрела[480].

Из немецких образцов полковых пушек, изготовленных на ствольной мельнице Индриком Фран Акином, «образцов новых… полковых пушек, а в них выстреливаетца по сороку ядер»[481].

Для проверки орудий на прочность в Тулу был командирован Иван Пустынников с наказом «быти ему… у пищального приема и прострела», а после проверки принял с заводов 328 готовых пищалей[482]. Продукцию сверх заказа владельцы Городищенских заводов могли продавать, в том числе и за границу.

По свидетельству И.Х. Гамеля, в личном архиве которого в первой трети XIX в. имелись документы Пушкарского приказа, в 1646 г. через Архангельск в Голландию было вывезено 600, а в 1647 г. – 360 орудий калибром в 4, 6, 8 фунтов[483].

Здесь следует сделать некоторое пояснение. Орудия экспортировались не потому, что они были хорошего качества. Важные замечания по поводу российского артиллерийского экспорта в 1670-х гг. сделал Иоганн-Филипп Кильбургер: «Льют там (под Тулой. – А. Л.): пушки, самые большие в 18 шиффунтов. Марселис, однако, полагает, что он здесь в ближайшем будущем в состоянии будет делать до 24 фунтов. До этого были они отправлены через Архангельск в Голландию и там на испытании скорее треснули (фраза не закончена: имеется в виду «скорее (ehr) треснули, чем пушки другого производства». – А. Л.)», т. е. по смыслу имеется в виду, что орудия Марселиса по качеству уступали иностранным)[484].

Можно полагать, что орудия на железоделательных предприятиях делались, как и на Пушечном дворе, – по чертежам и моделям. Так, существует указание на то, что на тульских заводах 1647 г. мастера использовали «5 дощечек железные, на них вырезаны кружала пушечные для примеру сверленого дела»[485]. Литые чугунные пушки в основном украшались не литым, а чеканным орнаментом (более скудным, чем на медных орудиях).

Хотя во второй половине XVII в. появляются украшенные «травами» чугунные стволы («на них вылиты травы розными местами»[486]).

Помимо собственного производства, применялась также практика покупок пушек за границей. Одним из первых, кто предложил закупать артиллерию правительству Михаила Федоровича, был «английской земли гость» И. Карторейт, который привез в Москву железные орудия нового образца. Как утверждал сам иноземец, «лутчи их нет на полевом бою»[487].

В 1630 г. А. Лесли велено было закупить за рубежом «пушек железных»[488] к Смоленской войне. Иногда железные орудия покупались у частных лиц (например: «2 пищали волконейки, куплены во 136 году у московитина у торговаго человека у Семена Гласкова»)[489]. Но такая практика приобретения огнестрельного наряда применялась редко.

Е. И. Заозерская в своей работе о русской промышленности XVI–XVII вв. отмечала, что со второй четверти XVII столетия на Пушечном дворе стали отливать чугунные орудия (!). Этот сенсационный вывод был основан на «росписи старому чугунному наряду», который хранился на Мстиславском дворе в 1639-40 гг.[490] Проведенный анализ документа позволил развеять утверждение историка. Дело в том, что в конце «росписи» имеется добавление, что старые чугунные пищали в количестве 18 штук были привезены с Пушечного двора[491]. Но это вовсе не означает, что чугунные орудия были отлиты на Пушечном дворе. Пищали хранились там до того, как их свезли на Мстиславский двор. Сами чугунные пушки, скорее всего, были вылиты на тульских заводах.

Судя по документам, практически вся чугунная артиллерия шла на вооружение городов. На вооружении создаваемых полков «нового строя» за 1630-1640-е гг. невозможно найти ни одного чугунного орудия. Наоборот, к концу царствования Михаила Федоровича идет процесс по оснащению городов артиллерией с Тульско-Каширских заводов – во второй половине 1640-х гг. уже десятки чугунных орудий пошли на вооружение городов прежде всего Белгородской черты.


Павловский завод. Чертеж XVII в.


Виниус к 1647 г. погряз в долгах – только Марселису он задолжал 15 тыс. рублей (Петр Марселис вложил в дело почти все семейное состояние). По описи 1647 г. на Тульских заводах работало 70 мастеров-иноземцев (с 38 подмастерьями) и 66 русских (с 15 подмастерьями).

Сооружение целого заводского комплекса из молотовых, домен, сверлилен и амбаров стоило Виниусу огромных сумм, которых он взял у датчанина Петра Марселиса и голландца Филимона Акемы. В 1643 г. компаньоны – Виниус, Марселис и Акема – просили разрешение строить заводы там, где приищутся места – на реках Ваге, Шексне – «на их проторях мельничные заводы заводить и всякое железное дело делать, пушки и ядра лить»[492]. Их просьба была удовлетворена с условием обязательного обучения русских людей чугунолитейному искусству – «учить русских рабочих всякому железного дела заводу… ремесла никакого от русских людей не скрывать» (впоследствии выяснилось, что «русских людей немецкие люди ремеслу никакому не учили», а тех учеников, кто хотел учиться, «от тех дел прочь от себя отбивали»)[493].

Когда десятилетний срок эксплуатации Городищенских заводов подошел к концу, было велено передать вместе с Соломенской волостью под ведомство оружничего Г. Г. Пушкина. Но промышленники решили построить еще один завод на реке Ваге – Важское предприятие, выпускавшее пушечные ядра, заработало уже 6 октября 1648 г.[494] В том же году компаньоны обратились в приказ Ствольного дела с предложением, что если им вернут Городищенские заводы, то они готовы поставлять казне по минимальной цене пушки, ядра и железо. Осенью 1648 г. заводы были вновь отданы Акеме и Марселису.

С 1 сентября 1648 г. Виниус потерял права владения заводами – Марселис и Акема стали их полноправными владетелями – царская грамота 1648 г. продлила на 20 лет привилегии для заводчиков. В ней имя Виниуса уже не упоминалось. По договору Марселис и Акема обязаны были с 1648 г. ежегодно поставлять казне 20 000 пудов пушек (по 4 алтына за пуд), 10 000 связного и прутового железа (по 6 алтын 4 деньги за пуд). С 1651 г. голланды должны были лить для казны орудий и ядер, «сколько государь укажет». С 1658 по 1670 г. иноземцы обязались поставлять по 20 пушек, 6000 пудов ядер, 20 000 связного и прутового железа[495].


В начальный период производства чугуна на Тульско-Каширских заводах казна платила Виниусу за пушки по 70 коп./пуд, за ядра по 40 коп./пуд. С 1661 г. пушки литые со средним весом в 36 пудов продавались за 30 коп./пуд, а ядра – за 25 коп./пуд.

Путешествующий по России Павел Алеппский оставил следующее описание. По его словам, иноземцы в окрестностях Тулы «имеют удивительные печи, в кои кладут (руду) по вынутии ее из земли, затем разводят огни. В печи руда плавится, делается как вода, и течет из отверстия со всей печи в желоба, выкопанные в земле, с формами для литья пушек, ядер и иных предметов; в каждом желобе 40, 50 ям с той и другой стороны… Таким образом ежедневно выделываются тысячи предметов».

По расчетам С. Г. Струмилина, вододействующие заводы могли лить по 100–120 пудов в сутки. К большому сожалению, сами заводские архивы не сохранились. Уцелевшие производственные документы отражают лишь связь заводов с государственными заказами. Мы не узнаем из них о подлинных масштабах чугунолитейного и железоделательного производств. Тульско-Каширские заводы – в 1647, 1662, 1663, 1690 гг. – по случаям передачи их новым владельцам четырежды переписывались. Благодаря этим описям можно в какой-то степени оценить производственные мощности чугунолитейных мануфактур.

В начале 1650-х гг. намечается спад в производстве артиллерии, так как появились крупные заказы на вооружение полков «нового строя». Согласно записям книги Пушкарского приказа, в 1654 г. по указу царя и «уговору» И. Д. Милославского Петр Марселис в приказ Большой казны поставлял «по 1500 рейтарских лат с шишаками и с рукавицею в год ценою по 2 рубли латы с шишаками, а рукавица по 8 алтын по 2 денги». За пять лет по 1660 г. принято 2150 рейтарских лат с шишаками», а «против уговору в 5 лет не принято 5350 рейтарских лат с шишаками»[496].

В 1655 г. компаньоны закрыли из-за нерентабельности два завода (один с домной) из четырех. По наблюдению Велувенкампа, «с того времени на единственной теперь домне на Тулице плавили железную руду как оставшихся Тульских, так и новых Каширских»[497].

В 1655 г. Марселис женился на дочери компаньона Анне – и с этого момента можно говорить об «оружейной империи Марселиса и Акемы». Совместно они начали строительство в 60 км от Тулы Каширских заводов.

Уже в начале 1656 г. Акема и Марселис получили на откуп на 15 лет железоплавильный завод на Протве, ранее принадлежавший И. Д. Милославскому (в 1673 г. завод был закрыт, так как его по весне каждый год заливало в половодье). В 1656 г. Марселис с Акемой «купили на реке Поротве» «ветхой завод, да к тому заводу заняли из оброку на 15 лет земли», а в следующем году за ими «были железные ж заводы» на р. Угодке (Угодские заводы)[498]. На Протовском заводе отливали из чугуна пищали и мортиры, гранаты и ядра, на Угодском заводе из железа ковались «затинные и скорострельные пищали и стволы пищальные» – мелкокалиберное вооружение для острогов.

Производство гранат, как и пушек, были под особым контролем Приказа великого государя тайных дел. На артиллерийские смотры, когда производились испытания новых огнестрельных орудий и боеприпасов, царь экстренно требовал с заводов доставить необходимое количество вооружения. Так, 7 марта 1658 г. Алексей Михайлович велел «взятии с Тулы от железново дела сто гранатов ручных, да пятдесят середних, что ногами пихают, и привесть те гранаты к Москве марта к 12 числу, а на Москве отдать приказу наших великого государя тайных дел дьяку Дементью Башмакову»[499]. «Середние» гранаты, «что ногами пихают», – это скорее всего разрывные снаряды, которые скатывали с крепостных рвов или стен по специальным желобам.

Практика освоения железных руд и организации государственных мануфактур на периферии не дала существенных результатов. Так, в июне 1660 г. воевода Б. А. Репнин докладывал: «А в Смоленском уезде построена рудня и железо делают, а пушечных мастеров, кому б из того новаго железа пушки лить, в Смоленске нет»[500]. В некоторых сибирских городах были налажена ковка небольших пищалей (например, «пищаль железная, что делана в Томском городе в новом железе, ядро фунт без чети, а к ней ядер железных по кружалу 155 ядер»)[501].

В то же время в 1650-1670-х некоторую военную продукцию в казну поставляет Звенигородский «железный» заводской комплекс. О пушечном производстве на государевых Звенигородских заводах известо немного. В 1651 г. построенный на средства боярина Б. И. Морозова железоделательный завод по масштабам военной продукции значительно уступал Тульско-каширским мануфактурам. Скорее всего, там отливались мелкокалиберные орудия небольшими партиями. В основном же, если верить описям дел Тайного приказа, Звенигородский завод поставлял «прутовое» и «связное» железо. Тем не менее данные о литье пушек встречаются. В 1668Ы г. мастер и плавильщик новокрещеный иноземец Дементий Иванов сын Буди со своим сыном Андрюшкой посланы «для досмотру железные руды и для железных заводов в Звенигородцкой уезд и на пустошь Сумороково»[502]. В декабре 1672 г. пушечному мастеру Тульских железных заводов Максимку Кузмину и подмастерью Ваське Мокееву было «велено им быть на Звенигородских железных заводах у пушечного литья»[503].

В январе 1673 г. по памяти подьячему Емельяну Кирилову «велено пушки, которые вылиты на железном заводе генваря в 11-м и в 12-м числех, вычистить и просверлить и изготовить к прострелам к 21-му числу… И пушечные образцы делать и пушки лить по-прежнему наскоро, чтоб те образцы к 21-му числу вылить к прежним в прибавку 10 пушек»[504]. В 1673 г. в июле «велено дать государева жалованья пушечному мастеру, которой делает пушки на Звенигородских железных заводех, Ермоле Федорове»[505]. Но, к сожалению, совсем неизвестны объемы поставляемой продукции.

В 1662 г. случилось происшествие, от последствий которого один из компаньонов Тульско-Каширских заводов мог лишиться головы. Петр Марселис был пойман на воровстве Московского монетного двора 15 тыс. рублей медными деньгами. Сам царь допрашивал голландца – в итоге промышленника приговорили к конфискации имущества и выдворению из страны, а все заводы Марселиса были отписаны на государя. Акема по-прежнему управлял своей частью заводов.

Как раз в то время, когда были отобраны заводы у Марселиса, армия остро нуждалась в боеприпасах – гранатах и ядрах. На заводах Акемы активно началось производство пустотелых пушечных и ручных гранат и снарядов. В марте 1663 г. Филлимон Акема докладывал в Пушкарском приказе о том, что на его заводе было сделано «584 гранаты, в них идет пороху пол-фунтов, да готовы 25 гранат вылитых, толко в них не вычищено, 112 гранат, а в них идет пороху по 30 фунтов, 162 гранаты, в них идет пороху полтора пуда»[506].

В 1664 г. по просьбе Акемы общее с опальным Марселисом имущество было разделено на две части – Тульско-Каширские заводы были взяты в казну (описаны стольником А. Д. Фонвизиным), а Протовские и Угодские заводы остались за Акемой, который владел ими на долях с племянником Е. Акемой и англичанином Р. Андрюса.

Благодаря заступничеству датского короля Христиерна IV Марселис был прощен. В 1667 г. государские Городищенские заводы были возвращены П. Марселису «за многия его службы». Новым его компаньоном стал его родственник Томас Келлерман[507]. За несколько лет приказного управления заводы фактически пришли в упадок. К моменту возвращения их Марселису они были «разорены и распались».

В 1668 г. Марселис построил еще один завод на реке Вепрейке, в пределах Каширских заводов[508]. С этого года промышленник по уговорной грамоте получал крупные заказы.

В 1668 г. памятью из Пушкарского приказа П. Марселису велено делать «по 20-ти пушек кованых по обрасцу». Но тот докладывал в приказ, что «кованых де пушек сделать не мочно, что мастеровых людей у них таких нет, да и не прочны де кованые пушки, а вместо кованых мочно сделать литых»[509]. Тогда же по заказу из Пушкарского приказа «велено иноземцу Петру Марселису зделать на Тулских и на Коширских железных заводах 2000 бердышей ценою по 5 алтын бердыш – «и те бердышей у него… в Пушкарской приказ не приимываны»[510].

Сохранились описания чугунных орудий. 8-фунтовые «тяжелые» пищали имели массу до 77–78 пудов и четырехаршинный ствол (285 см), 6-фунтовые со стволом до 3 аршин 10 вершков весили до 55 пудов, до 2 аршин 12 вершков – до 30 пудов, короткие двухаршинные стволы – до 26 пудов. 5-фунтовых изготовлено было немного (по крайней мере, в городах они не фиксируются) – с длиной в 2 аршина масса ствола доходила до 20 пудов 10 фунтов[511].

Полковые 2-, 3-, 4-фунтовые на Тульских и Каширских заводах изготавливали разных образцов. 4-фунтовые были семи размеров – от 2 аршин до 3 аршин 10 вершков и массой от 20 до 32 пудов, 3-фунтовые восьми размеров, от аршина 9 вершков до 3 аршин и массой от 17 до 29 пудов, 2-фунтовые от 1,5 аршина до 2,5 аршина и массой от 13 до 30 пудов.

Массовые поставки чугунных орудий в города, а также изъятие из вооружения старых медных орудий привели к тому, что к 1670-м гг. чугунные орудия «вытесняют» из городов бронзовое вооружение.

Помимо пушек с 1660-х гг. пошли крупные партии боеприпасов – гранат и ядер.

В 1667 г. специально на заводы были посланы «для литья ручных гранат пушечные мастеры иноземцы Юст Деткерковен с детми с Ондреяном да с Яганом… а велено им на тех заводех вылить тотчас четыре тысяч гранат ручных», причем их надо было «лить наспех днем и ночью, безо всякого мотчанья, оставя всякие дела»[512].

Указом 1668 г. П. Марселису велено делать по 6000 ядер (4–2 фун.) по 10 000 ручных гранат (4–5 фун.) «да гранат же больших и середних по скольку доветдетца»[513]. В складах Тульских заводов к этому времени скопилось 12 260 ядер калибром от 8 до 2 фунтов, 3070 ядер «по розным кружалам» и 1304 гранаты[514].

В 1670 г. с железоделательных заводов было отпущено 34 787 снарядов, в том числе 18 339 простых, 6679 «на чепях», 6269 «на роздвижных прутьях», 2000 «розных статей», 2500 гранат[515].

В 1673 г. было велено на этих предприятиях отлить 25 000 ядер «болших и середних и малых по кружалу… чтоб те ядра были пригодны к пушкам весом против росписи и по кружалу слово в слово»[516]. А через два года за рубеж для продажи «повальной ценой» вывезено около 40 000 ядер, 2356 пушечных и 2943 ручные гранаты[517]. В марте этого же года Марселис послал в Воронеж, Киев, Переяславль, Остер, Чернигов и Кадак 10 пушек общим весом 228 пудов, 241 «гранаты приступных на прутьях», 374 гранаты ручные, 15 пудов дроби и др.

В 1675 г. Петр Марселис тяжело заболел и умер. По его завещанию заводы переходили его полуторагодовалому сыну Христиану – были назначены опекуны ван дер Гатен и Г. Бутенант. На следующий год умер и другой компаньон, Филимон Акема.

В конце 1670-1680-х гг. марселисовские заводы по-прежнему поставляли казне партии чугунных пушек, которые шли на вооружение городов. Принимали в казну пищали по цене в 10 алтын/пуд и ядра за 8 алтын/пуд.

Итак, согласно сохранившейся документации заводы выпускали (с даты основания):

– с 1648 г. Важский завод (Марселиса и Акемы) снаряды (ядра и гранаты);

– с 1651 г. построенный на средства боярина Б. И. Морозова Павловский (около Звенигорода) – ядра и, возможно, пушки;

– с 1653 г. новые Каширские мануфактуры (комплекс из Ведменского, Саломыковского, Елкинского и Чернцовского заводов Марселиса и Акемы) – ядра (Чернцовский позже стал отливать пушки);

– с 1656 г. Паратовский завод (Марселис и Акема) – пушки, ядра, гранаты (ручные и пушечные);

– с 1668 г. Вепрейский завод (Марселис) – пушки, ядра, гранаты;

– с 1674 г. Устьрецкий, Кедрозецкий заводы (Бутенант) – пушки, ядра, гранаты.

По словам академика И.Х. Гамеля, Городищенские, Скнигенские, а также Истинский и Павловский заводы положили основание распространению в России чугунолитейного производства.

3.2. Артиллерия городов 1620-1670-х гг

Отписки воевод и росписи 1630-х гг. Пушкарского приказа показывают, что обновить «городовой наряд» не было возможности, так как промышленный центр – Пушечный двор – еще только-только стал отстраиваться. Лишь к 1630 г. Пушечный двор сумел наладить производство городовой артиллерии. В 1630 г. по памяти из Разряда в Пушкарский приказ велено сосредоточить «в городех от литовския украины и в польских городех наряду, и зелья, и свинцу… в прибавку». В Брянск, Рыльск, Карачев, Мещевск, Мосальск, Козельск, Можайск, Борисово городище, Калугу, Белгород, Курск и Белев Пушкарский приказ направил 9 пищалей, 19 тюфяков, 450 пудов пороха, 100 пудов свинца, 670 ядер[518]. Арсенал незначительный, но на большее перечисленные крепости рассчитывать не могли, на счету было каждое орудие.

Обратим внимание на следующую информацию, которую дают документы: до начала Смоленской войны основной поток дополнительного вооружения шел в пункты, расположенные не на юге, а на «литовском рубеже». Дело в том, что против западного врага укрепленный город имел только стратегическое значение. Он прикрывал направление к столице; по мнению Ф. Ф. Ласковского, польско-литовские войска сводили всю военную кампанию к осаде крепостей, «взятие которых или обеспечивало обладание завоеванною землею, или доставляло материальные средства для продолжения войны»[519].

Несколько иное назначение выполняли города, расположенные на «татарских путях» – они служили местом сосредоточения сторожевой украинной службы, центром осведомления о татарах[520]. Города «Северы» (Брянск, Рыльск, Севск, Путивль и др.) были обращены против «татарского приходу» и против «Литвы» одновременно. Артиллерийское вооружение западных, южных и «северских» городов немного отличается: в первых преобладают средние и крупные пищали, во-вторых – дробовые и короткие тюфяки, в третьих вооружение носит смешанный характер.

Рассмотрим материалы о городовой артиллерии (воеводские отписки и росписи) по основным порубежным городам в начале 1630-х гг., начиная с западных границ.

Роспись Пскова показывает, что псковский «наряд» был одним из крупных на западной границе. На укрепления в 1631 г. воеводы расставили 8 тяжелых орудий (калибром от 15 до 60 фунтов), 24 полуторные пищали (20 по 6 ф.; 3 – по 4 ф.; 1 – 3½ ф.) и 24 мелкие пушек. Кроме того, в запасе числилось 1 крупное орудие, 4 полуторных, 4 девятипядных, 10 волконей, 287 затинных, 29 хвастуш, 7 тюфяков. До этого времени. В 1619 г. из Пскова в Новгород отослали чеховские пушки «Свиток» (калибр 40 фунтов) и «Скоропея» (25 фунтов); в 1630 г. – 3 полуторные пищали переправили в Великие Луки. После Смоленской войны псковская артиллерия не претерпела изменений[521]. Обслуживали наряд 84 пушкаря и 34 воротника[522].

Каменная крепость Остров была вооружена в основном мелкокалиберными пушками: 1 девятипядная, 1 волконея, 16 сороковых (многоствольных), в запасе числилось 19 затинных пищалей[523]. Опочка имела артиллерию в 4 полуторные пищали, 7 волконей, 10 скорострельных, 1 тюфяк (ломаный), 86 целых затинных пищалей и 7 порченых. В Торопце, согласно росписи Пушкарского приказа 1630 г., находилось 3 пищали полуторных (по 6 ф.), 2 старые полуторные (по 3¼ ф.), 5 полковых медных (по ¾ ф.), 1 полковая железная, 4 тюфяка медных, 2 «шутихи» по 5 стволов, 2 «шутихи» по 4 ствола, 24 затинные пищали. По оценкам специалистов, в Торопце наряду было предостаточно[524].

Годовая роспись 1633–1634 гг. перечисляет в Великих Луках 3 полуторные пищали, 1 полоцкую немецкую, 1 скорострельную, 5 волконей, 3 тюфяка новгородских, 7 железных и 38 затинных пищалей. В «казне» числилось 58 затинных и порченных орудий (от ¾ до 6 фун.).

Артиллерия Ржевы Володимировой состояла из 8 пищалей (от 2 до 5 фунтов), 10 волконей и 6 тюфяков. Отметим, что по приговору 1632 г. именно Ржева Володимирова получила больше всех орудий – 6 пищалей (2-3-фунтовых). На каменных стенах Вязьмы был расположен наряд: 3 полуторные пищали (от 6 до 8 фунтов), 2 полковые, 10 волконей, 6 тюфяков, 19 затинных и 1 скорострельная пищаль. В течение 1630–1631 гг. из Москвы в Вязьму Пушкарский приказ направил вначале 5, а затем 4 тюфяка[525].

Тыл у вышеперечисленных передовых городов был укреплен крепостями: Осташков, Торжок, Старица, Волоколамск, Можайск, Боровск. По нашим подсчетам (далее – по «росписи 141–142 годов»), в этих укрепленных пунктах находилось 74 пищали разных калибров,

14 тюфяков, 28 волконей, 53 затинных пищалей, 1 скорострельная, 1 сороковая и 1 хвостуша. Из них только Торжок и Можайск были достаточно укреплены артиллерией.

Города «Северы», прикрывавшие государство от «Литвы» и татар, входили в особую оборонительную линию, которая имела большее протяжение и меньшее количество крепостей.

Мещовск: 1 полуторная, 5 полковых, 1 тюфяк.

Мосальск: 8 полковых, 2 затинные.

Козельск: 2 полуторные, 10 полковых, 5 затинных, 1 тюфяк.

Брянск: 5 полуторных, 8 полковых, 4 волконей, 37 затинных, 4 тюфяка.

Севск: 12 полуторных полковых, 2 затинные, 2 тюфяка.

Путивль: 4 полуторных, 10 полковые, 2 волконей, 1 сороковая, 22 затинных.

Одоев: 3 полковые, 1 тюфяк, 2 волконей, 1 урывок, 1 порченный тюфяк.

Лихвин: 5 полковых, 1 затинная.

Волхов: 1 полуторная, 12 полковых, 2 скорострельные, 9 затинных.

Курск: 5 полуторных, 3 тюфяка, 2 скорострельные, 5 полковых,

15 затинных. В Кромах вообще артиллерии не было.

Города Засечной черты и крепости, которые в конце 40-х гг. XVII в. вошли в состав Белгородской черты, обеспечивались легким вооружением. Воеводы и боярские приговоры в 1630-х гг. признали городовую артиллерию недостаточной. Почти у всех южных городов укрепления были неудовлетворительными, артиллерия «дробовая», предназначенная для отражения атак конницы, отчасти была испорченной. По сравнению с другими городами Валуйка располагала большей артиллерией: 7 полуторных (от 4 до 6 фунтов), 10 полковых, 107 затинных пищалей.

Состояние Белгорода было плохим: наряд «горел» в 1612 г. И только в 1630 г. в Белгород Пушкарский приказ прибавил 1 полуторную пищаль и 4 тюфяка. Через 2 года там уже числилось 3 верховые, 1 крупная пищаль (10 фунтов), 2 полуторные, 6 полковых, 2 скорострельные, 4 тюфяка, 142 затинные пищали. В Осколе также не хватало «наряда»: к 6 пищалям, 2 тюфякам, 5 волконям, 12 затинным воевода просил добавить 23 орудия и 160 затинных пищалей (I)[526]. Разрядный и Пушкарский приказы были не в состоянии удовлетворить просьбу воеводы: по боярскому приговору Оскол вообще не получил ни одного орудия.

В других городах артиллерия была следующей (согласно воеводским отпискам и осадным росписям 1630-32 гг.):

Воронеж: 5 полуторных, 3 полковые, 31 затинных.

Мценск: 8 полковых, 23 затинных.

Ливны: 5 полуторных, 4 полковые, 16 затинных.

Орел: 1 вестовая, 8 полковых, 14 затинных.

Елец: 4 полуторные, 7 полковых, 11 затинных.

Новосиль: 6 полуторных, 6 полковых, 2 тюфяка.

Данков: 2 полуторные, 17 затиных, 3 дробовые.

Ряжск: 6 полковых, 4 затинные.

Шацк: 1 полуторная, 7 полковых, 32 затинных, 2 тюфяка.

Лебедянь: 1 полуторная, 8 полковых, 4 затинные.

В девятнадцати городах из перечисленных выше воеводы отметили явный недостаток артиллерии. То есть в 1630-1640-х гг. Пушкарскому приказу предстояло решить наисложнейшие задачи: 1) обеспечить достаточным вооружением города; 2) перевооружить некоторые крепости более современными пушками; 3) обеспечить обслуживание артиллерии пушкарями и затинщиками.

По документам очень сложно определить количество достаточного артиллерийского вооружения для каждой крепости. В те времена не существовало правил о расположении орудий на определенном участке стены. Воеводы отмечали в отписках, что без полуторных пищалей (6-, 4-, 3-фунтовых) вооружение города было недостаточным. Но если городские башни вообще не имели никакой артиллерии, то оборонительное положение крепости считалось катастрофическим.

Кардинально ситуация с крепостным вооружением начинает меняться к концу 1630-х гг. Во-первых, происходит постепенная замена старых орудий на новые. Во-вторых, определенную нишу в городовом вооружении начинает занимать чугунная артиллерия, производившаяся на Тульско-Каширских заводах. Чугунные пушки были неплохого качества (к примеру, пушки Поратовского завода Акемы выдержали все опыты в Голландии), но все же воеводы предпочитали брать с собой в поход более надежные медные орудия. Поэтому большое количество железных пищалей было рассредоточено по городам.

Первым сводным, наиболее полным источником для изучения артиллерии городов Российского государства является «Описная книга пушек и пищалей» 1647 г. Генерал Н. Е. Бранденбург, один из первых исследователей, обратившийся к этому документу, отмечал, что «Описная книга» иллюстрирует полный беспорядок в материальной части артиллерии, какие-либо правила в изготовлении орудий отсутствовали. В подтверждение этому историк привел список пушек и пищалей, которые он сгруппировал по названию и калибру. Вслед за Бранденбургом многие историки, не останавливаясь на дальнейшем изучении описей артиллерии, также указывали на хаотичность «огнестрельного наряда»[527].

А. Н. Кирпичников составил таблицы на основании данных документа, расположив орудия по их точному признаку – «весовому калибру». «При таком разделении, – пишет Кирпичников, – в кажущемся беспорядке открылся ясный и точный порядок. Каждому подразделению составленной нами таблицы… соответствуют десятки и сотни одинаковых по калибру орудий и сотни тысяч ядер»[528]. Таким образом, выводы историка можно сформулировать так: «весовой калибр» – самый точный признак, размеры и массы орудий не были основными критериями.

Но выделить какое-либо единообразие в городских арсеналах невозможно, так как «Описная книга» не содержит сведений о конструктивных особенностях орудий. Дело в том, что арсеналы XVII в. представляли собой склады как годных, так и негодных орудий. В период с XV по XVII в. там скопилось множество пищалей, старых и новых. Изучение артиллерии допетровского времени только по одним описям является большой ошибкой историков. И вывод о хаотичности и недоразвитости артиллерийского вооружения XVII в. также является ошибочным. С таким же успехом можно сказать, изучив, к примеру, описи 1713 г., что в России XVIII столетия было 13 тыс. орудий различных типов с разнообразными калибрами[529], следовательно, организация артиллерии была «хаотичной».

При обращении к «Описной книге» действительно кажется полная неразбериха в материальной части артиллерии XVII в. Но если мы учтем, что орудия относятся к разным эпохам, то картина состояния «городового наряда» более-менее проясняется. С середины XVII столетия Пушкарский приказ проводит реформы по перевооружению городов.

Отправка новых пищалей (медных и чугунных) в города начинается с 1634-35 гг. и наибольшего размаха достигает в 1638-40-х гг. (сведения об этом идут в «Описной книге» с листа 34 об.). Всего в результате нашего подсчета в старые крепости были отправлены в основном пищали медного литья – «короткие» и «долгие». По некоторым материалам Пушкарского приказа нам уже известно, что такие орудия калибром 2, 3, 4 фунта отливали на Пушечном дворе Ю. Коет, Г. Фальк, А. Якимов, Д. Кондратьев и другие в 1630-1640-х гг. Следовательно, в то время это были новейшие полковые пищали. В старые города к 1640-м гг. отправлено 12-2 фунт., 19-3 фунт., 12-4 фунт, новых медных орудий.

С 1647 г. чугунные орудия семи калибров (2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 фунтов) стали поступать на вооружение городов, прежде всего Белгородской засечной черты.

Испорченные и древние орудия по распоряжению из Москвы постепенно снимаются с городовых стен. В «Описной книге пушек и пищалей» замены на новые пушки в некоторых случаях фиксируются, например: «Да во 147 (1638. —А. Л.) году по отписке воеводы… прислано с Тулы порченово наряду… И те пищали отосланы на Пушечной двор. И по государеву указу вместо того порченого наряду послано на Тулу нового наряду…»[530] К концу 1640-х гг. города получили новые чугунные пушки, отлитые на тульских заводах (всего 29 штук калибром в 3, 4, 5, 6, 8,10 фунтов).

Особенно пристальное внимание уделялось новопоставленным крепостям в районах строительства Белгородской черты; в 17 острогов по линии Вольный курган – Инзеровск устремился основной поток медных пушек «нового литья»: 34 – 2 фунт., 64 – 3 фунт., 40 – 4 фунт. Старых, но годных орудий отпущено: 3–5 фунт., 8–6 фунт., 1–8 фунт. Чугунных орудий отправлено 39 штук. Вооружение каждой крепости составляло от 7 до 28 пушек. Новопоставленные остроги от Вольного Кургана до Инзеровска, а также крепости, основанные «на татарских сакмах» (путях следования крымской орды), снабжались новейшими чугунными орудиями (до 6 фунтов калибром) с Тульских заводов. Причем на вооружение городков ставились однотипные пищали по 4–5 штук на каждую крепость[531].

В основном мои данные сходятся с данными А. Н. Кирпичникова[532]. По «Описной книге» выявляются 4 потока вооружения: 1-й поток – Белгородская черта (218 орудий), 2-й поток – ее тыл (39 штук на линию Орел – Курск – Ливны), 3-й поток – форпосты (19 штук в Чугуев и Нижегольский) и 4-й поток – на старую Засечную черту (25 орудий).

К 1666 г. Белгород вооружился 38 чугунными пищалями, Новый Оскол – 20, Яблонов – 11, Карпов – 11, Короча – 8, Старый Оскол и Нижегольск – по 6, а всего, по подсчетам О. А. Курбатова, города Белгородской черты получили 100 стволов[533].

Севск (будущий центр Севского разряда) в 1650 г. получил также крупную партию тульских орудий («пищали железные тульского литья присланы в 158 году»): 37 единиц длиной от 2 аршин 6 вершков до 3 аршин 4 вершков (массой от 27 до 47 пудов)[534].

Чугунными орудиями вооружались также и монастыри. Особенно это было актуально в период Разинщины. Так, в Макарьев-Желтовод-ский монастырь по просьбе монастырских властей для защиты от крестьян и казаков в марте 1671 г. из казны велено дать «чугунных пушек две-три длинных, ядром гривенок в шесть или восемь, и мушкетов, и пушечных ядер»[535].

Разнообразие в весе, длине и калибрах чугунных орудий на первый взгляд должно говорить об отсутствии каких-либо четких зафиксированных стандартов. В отличие от меднопушечного производства Пушечного двора, стволы из чугуна отливались на разных заводах в Тульском, Каширском и Алексинском уездах, разными мастерами. Но документы говорят о том, что пищали на этих мануфактурах должны отливаться «весом и мерою и ядром против росписей и мастерской сказки», т. е. все же какие-то принятые образцы были. Другое дело, что мы не можем проследить каждый конкретный правительственный заказ, в связи с чем были приняты решения отливать, например, пищали в 4,5 фунта ядром и длиной в 2 аршина 9 вершков и в 5,5 фунта и длиной ствола в 3 аршина[536]. Еще одно объяснение – орудия отливались в разные периоды 1640-1670-х гг. к определенным потребностям крепостей. Пищали с «дробным калибром» (4,5; 5,5 фунта), например, могли быть отлиты для вооружения крепостей, где имелись большие запасы ядер такого веса, т. е. партии стволов делались под определенный боеприпас.

Конечно, Пушкарский приказ не мог полностью обеспечить новым оружием все города. Проблему снабжения отчасти решали путем пересылки из одного города (менее опасный район) в другой (более опасный). Так, в 1646 г. из Тулы и Мценска отправлена 21 железная пищаль на Ливны и Валуйки[537]. Орудия, из которых было «стрелять престрашно», постепенно снимались с городового вооружения. В 1636 г. из Вязьмы Пушкарский приказ принял 20 пищалей, из Ржева – 4 орудия, из Можайска – 25 медных пищалей и т. д.[538]

Впрочем, документы фиксировали и курьезные случаи, которые наглядно показывали, как от степени взаимоотношений зависили в XVII в. снабжение земель Новгородской четверти артиллерией. Этот случай описан историком С. К. Богоявленским, мне же посчастливилось найти еще один документ к описываемому эпизоду.

В 1637 г., чтобы облегчить перегруженный делами Пушкарский приказ, правительство передает Новгородскому приказу в ведение артиллерию около 30 крепостей Новгородских и Псковских земель. Выдача жалованья пушкарскому чину в этих городах была также переложена на этот четвертной приказ. Кроме всех прочих дел, часть своих доходов четверть должна была перечислять в артиллерийское ведомство, которое не могло существовать из собственных средств. В результате между Новгородским и Пушкарским приказами установилась более-менее прочная связь: первый выделял деньги, второй, по мере надобности, снабжал города Новгородской четверти колоколами и пушками. Совместно рассматривались чертежи и сметы на постройку и ремонт башен, стен, раскатов Новгорода, Архангельска и других городов[539].

Но в конце 1660-х гг. канцелярская некорректность одного приказа повлекла за собой череду последствий, отрицательно сказавшихся на уровне обороноспособности некоторых северных городов. В 1669 г. Новгородский приказ через Посольский приказ выписал для строения Архангельского гостиного двора «подъемных дел мастера Матиса Янцына»[540].

Проблема заключалась в том, что мастера вызвали без согласования с Пушкарским приказом, т. е. не была соблюдена традиция деловой переписки. На требование артиллерийского ведомства вернуть М. Янцына «для великого государя подъемных дел Гранатного двора» Новгородский приказ в декабре 1670 г. ответил, ссылаясь на прежний указ государя: «…тому… мастеру… бысть у Архангелского города… покаместь то каменное дело в совершенстве будет»[541]. Это обстоятельство и послужило причиной размолвки между приказами. Хотя, возможно, истинные причины скрывались в личной неприязни начальников приказов – Ю. И. Ромодановского и И. С. Большого-Хитрово. Надо заметить, что в 1670 г. «от пожару» в Архангельске «многие пушки медныя… растопилися».

В июне 1671 г. в Пушкарский приказ была прислана «память», чтобы он отправил в Архангельск и Холмогоры вместо испорченных пожаром пушек 12 «пищалей медных московского литья да колесного мастера», но ответа из Пушкарского приказа не последовало. В феврале 1673-го, почти через два года, Новгородский приказ послал вторую «память» с тем же требованием, указывая, что Архангельск – город порубежный «и без оружья быть для прихода на воинских кораблях опасно». Запрос опять был оставлен без внимания под тем предлогом, что в нем не указывались размеры желаемых пушек. К тому же в ответе недвусмысленно намекалось на прежнюю обиду, когда в 1669 г. без спросу забрали М. Янцына, «не сослався с Пушкарским приказом памятьми». Новгородский приказ снова потребовал если не медных, то железных пушек тульского литья, «самых добрых и цельных». На очередную «память» Пушкарский приказ ответил категорично: чугунных орудий нет. В Новгородском приказе опять составляют запрос, в котором подробно расписываются размеры желаемых пушек, но в очередной раз получают отрицательный ответ. Чем закончилась эта волокита – документы умалчивают[542].

Неизвестно, исполнял ли свои обязанности Новгородский приказ по отношению к артиллерийскому ведомству в период ссоры или нет. Однако известно, что до 1670 г. он продолжал своевременно перечислять денежные суммы Пушкарскому приказу. Так, к началу 1671 г. Новгородская четверть своевременно перечислила 2883 руб. 32 алтына «кормовых денег» для начальных и мастеровых людей Гранатного двора[543].

Отношения между приказами нормализовались к концу 70-х гг. Очевидно, это произошло из-за смены их руководства. В 1678 г. Новгородская четверть выделяет артиллерийскому ведомству крупную сумму – 3000 руб.[544], а то направляет для починки колоколов и пушек литейных мастеров (Я. Дубину, Ф. Терентьева и др.). Существенно был обновлен артиллерийский парк городов Новгородской четверти: в самом Новгороде Великом количество пушек с 1648 по 1688 г. возросло почти в два раза (с 58 до 100 орудий соответственно)[545]. Судя по документам, до конца XVII в. серьезных сбоев в деловой переписке не было.

Таким образом, на примере переписки между Новгородским и Пушкарским приказами мы видим классический образец бюрократии того времени: соблюдение канцелярской корректности ставилось выше, чем обороноспособность страны, так как приказные люди XVII столетия исключительное внимание уделяли традициям деловой переписки. На любое нарушение устоявшихся принципов администрация приказов реагировала болезненно.

Сохранилось несколько сводных росписей артиллерии крепостей. Для выявления изменений резонно сравнить данные «Описной книги» 1647 г. с Описью городов 1678 г. Путем простого количественного сравнения видно, что почти не изменилось количество вооружения в Бежецком верхе, Волхове, Борисове городище, Гремячеве, Козельске, Кроме, Лебедяни, Лихвине, Мещерске, Ржеве Володимеровой, Сапожке, Торжке, Черни, Белоозере, Дедилове, Епифани, Орле, Перемышле, Романове, Серпейске, Яблоневе.

Существенно изменилась в сторону увеличения артиллерия Белева, Волока Ламского, Венева, Вязьмы, Галича, Данкова, Ельца, Ефремова, Калуги, Карачева, Каширы, Коломны, Костромы, Корочи, Крапивны, Новосили, Одоева, Переяславля-Рязанского, Путивля, Рыльска, Севска, Серпухова, Твери, Тулы, Углича, Хотмыжска, Чугуева, Ярославля.

Уменьшение наряда к 1678 г. фиксируется в Белгороде (из центра Белгородского разряда орудия часто передавались в полки), Алексине, Боровске, Брянске, Великих Луках, Воронеже, Зарайске, Кашине, Козлове, Ливнах, Михайлове, Можайске, Мценске, Осколе, Переяславле-Залесском, Печерникове, Пронске, Старице, Талецком остроге, Усерде, Чернявском остроге, Шацке.

Годовая сметная книга 1676-77 гг. содержит данные по 22 городам Белгородской черты (а всего – по 55 городам). Она зафиксировала 293 пищали (83 бронзовые и 210 чугунных) и 21 калибр. Как видим, военная продукция Тульско-Каширских заводов фактически вытесняет бронзовое вооружение.

По наблюдению О.В. Скобелкина, в городах Белгородской черты «наиболее распространенными были калибры в 4 гривенки (66 стволов), в 3 и в 2 гривенки (по 57 стволов)». По 20 и более пищалей было в пяти городах в Белгороде (38), Яблонове (30), Новом Осколе (26), Воронеже (22) и Усмани (20). Менее 10 орудий имели на вооружении Вольный (9), Сокольск (9), Олыпанск (8), Верхососенск (7), Костенек (7), Нежегольск (6), Орлов (6), Усерд (5), Урыв (З)[546].

Сравнив данные «Описной книги» и описи 1678 г., можно обнаружить, что в 23 городах заметно уменьшение городового наряда. Орудия, снятые с городов, складировались на Пушечном, Мстиславском, Царяборисовском дворах. В основном старые разнотипные и испорченные пищали шли на переплавку, т. е. служили дополнительными запасами литейного материала.

По сравнению с описью 1647 г. номенклатура в 1678 г. практически не изменилась – встречаются все те же пищали болыпие/ломовые, полуторные, полковые, волконейки, голландские, хвостуши, дробовые, грановитые, травчатые, сороковые, скорострельные, короткие, верховые, огненные, вестовые, затинные, кожаные, тюфяки. В отличие от описей конца XVI в., с 1640-х гг. появились орудия новых типов – долгие, короткие, голландские, кожаные пищали. Совсем исчезли семипядные и девятипядные, а количество архаических «сороковых» сократилось до нескольких единиц.

Часть городовой артиллерии составляли нетиповые орудия «домашнево дела» – кованые стволы. В то же время заметны тенденции замещения железных и старых медных орудий чугунными пушками с Тульских, Каширских и Алексинских заводов.

В 1685 г., например, 135 старых медных тюфяков с 31 города было собрано на переплавку, а места старых орудий заняли 50 трехфунтовых чугунных пищалей, отлитых на заводах[547]. Именно поэтому из-за такого перевооружения в музеях и не сохранилось ни одного бронзового старого тюфяка XV–XVII вв.

Очерк 4
Трофейные пушки русской артиллерии

При взятии крупой крепости в руках победителей оказывался весьма солидный арсенал артиллерии. С XVI в. весьма весомую часть артиллерийского парка составляла именно трофейная артиллерия.

Особенно много трофеев появилось в победоносный период Ливонской войны в 1558–1577 гг., когда в руках Ивана Грозного оказались первоклассные ливонские и шведские орудия. Некоторые из них стояли на вооружении русских городов до конца XVII в. Наглядным примером здесь может служить пищаль Курта Хартмана («Корта Гартмана»), отлитая для Юрьева Ливонского в 1553 г., – «Змей Юрьевский» калибром в 6 фунтов, длиной 6 аршин и весом 133 пуда. Это орудие в 1694 г. еще стояло на вооружении Севска, а затем было послано в Москву, на Мстиславский двор, где было отмечено как «Змей Юревский немецково литья»[548].

Наиболее выдающиеся орудия еще по приказу Ивана Грозного были поставлены в Кремле у Вознесенской церкви. По словам бывшего опричника Генриха Штадена, «у этой башни стояла лифляндская артиллерия, которую великий князь добыл в Феллине вместе с магистром Вильгельмом Фюрстенбергом; стояла она непокрытая, только на показ (zum Spektakel)»[549]. Но значительная часть захваченных орудий была распределена по крепостям.

В определении трофейной артиллерии историк сталкивается с рядом проблем. Во-первых, если в описях нет информации о «провенансе» орудия, то выяснить, трофейное оно или купленное за границей, крайне сложно. Даже сами приказные люди, проводившие «инентаризацию» орудий, порой не знали о происхождении ствола. В этом случае они подмечали примерно так: «Пищаль мерою трех аршин трех вершков, весу в ней шестдесят четыре пуда семи гривенок, к ней дватцать ядр весом по осмии гривенок ядро, а признак на той пищали и прозванием на ней высечены цыфирные слова, таков круг запалу +В, по кругу JS, а какова та пищаль литья, московского или немецкого или литовского, того по запискам в приказной избе не сыскано»[550].

Иногда в атрибуции помогает определение пищали как «полонянка». В описях такие стволы встречаются редко: «Да немецких четыре пушечки полонянки сороковых железные… Да немецких полонянок четыре волконейки»[551], «На Устюжне… пищаль медная переломленная полонянка весом один пуд», «да под навесом… 3 пищали немецкие полонянки, волконей» (в другом источнике: «3 пищали волконеи полонянки медныя немецкия, что стреляют на собаках» («собака» – станок-тренога). В этом случае термин «полонянка» позволяет точно определить, что пищаль захвачена у неприятеля «в плен».

Однако в абсолютном большинстве случаев из текста документа понять сложно, каким образом тот или иной ствол оказался в руках русских войск. Фраза в описи «пищаль немецкого литья» не всегда означает, что орудие было захвачено, – оно могло быть куплено за границей и завезено через Архангельск.

Тем не менее конкретные определения, например, «пищаль полского литья» («пищаль польская») или «пищаль литовского литья» («пищаль литовская»), позволяют практически со 100 %-ной вероятностью предполагать о случаях захвата орудий у неприятеля – Литва и Польша, или Речь Посполитая, никогда не продавали России вооружение. К примеру, на вооружении Опочки, а с 1690-х гг. – на вооружении Пскова стояла пищаль литовского мастера Богдана[552] «Орел», мерою четырех аршин без двух вершков», «на ней у казны вылиты 2 герба, на одном герб вылита птица орел, а на другом мужик с шпагою»[553]. Из описания становится понятным, что орудие 1550-х гг. было захвачено у соседа – литовский герб «Погоня» и польский «Орел» являлись атрибутами виленской людвисарни.

В годы Смуты трофеев было немного (больше было потеряно своих). В годы Смуты и первые годы царствования Михаила Федоровича первых артиллерийских трофеев также было единицы – в основном в ходе оборонительных боев (например, под Троице-Сергиевой Лаврой 1608–1610 г гг.[554] или Псковом в 1615 г.).

С началом войны за Смоленск появились новые захваченные пушки. Во время похода в 1633 г. на пути русской армии М.Б. Шеина встал ряд крепостей – практически все они капитулировали, а захваченное артиллерийское вооружение было переписано.

Так, после капитуляции Дорогобужа трофеями русской армии помимо припасов стали пищаль полуторная литовская «Медведь» в 7 фунтов, пищаль медная вяземская в 5 фунтов, 3 пищали московские в 4 фунта (очевидно, захвачены в Смуту), пищаль немецкая медная в 3 фунта, «2 пищали медные волчков» по 2 фунта, тюфяк медный в 1 фунт, пищаль полевая, 3 пищали скорострельные, 8 волконеек, 12 затинных, «ядро по 3 ядра в гривенку каменных, облиты свинцом» (sic! очевидно, орудия XVI в.), испорченная полковая железная пищаль.

В крепости Белой русские войска захватили 3 пищали медные полуторные большие, 4 пищали меньшие полуторные, 2 пищали железные на вертлюгах в одном станку, 8 затинных[555].

В Невле трофеями стали пищаль полуторная «Лизунья» 6-фунтовая, 2 полуторные 6-фунтовые, пищаль медная немецкая «Сокол» в 1⅓ фунта, пищаль медная скорострельная «со вкладнем» в ½ фунта, пищаль медная скорострельная «с запором» в ½ фунта, пищаль железная в ¼ фунта, тюфяк железный дробовой, 22 пищали затинные.

С капитуляцией Себежа в башнях и амбарах было найдено 4 пищали скорострельные медные на колесах, пищаль железная скорострельная на собаке, пищаль скорострельная медная грановитая, 14 затинных (из них 10 ед. без станков), разорванная медная скорострельная пищаль.

В Новгородке-Литовском русские войска захватили пищаль полуторную медную в 4 фунта, пищаль 9-пядную гладкую в 1,5 фунта, 5 пищалей медных полковых в ¾ фунта, 8 затинных, 2 порченые сороковые пищали, 2 урывка медных «пищальных»[556].

В Стародубе по описи числились «пушка медная проломная на тюфяково дело в длину сажени» калибром в 2 пуда, пищаль полуторная медная в 6 фунтов, пищаль полковая медная «урывок с торели зашуруплено» в 1¼ фунта, пищаль полковая медная в ¾ фунта, 3 пищали медные полковые в ¾ фунта, разорванная медная полковая в 1 фунт, 13 железных затинных пищалей в ложах.

В Рославле взяты 2 пушки полковые медные, пищаль сороковая, 4 затинные, а под Кричевом – 2 пищали железные затинные.

Взятие Трубчевска добавило в опись артиллерии пищаль волконею железную в ½ фунта, 4 пищали затинные и мушкет большой.

После «Серпейского взятия» в руках армии Шеина оказались 2 пищали железные полковые, 9 пищалей затинных, 2 урывка «стрелять из них не мочно»[557].

Но захваченного вооружения не хватало для обороны названных крепостей, поэтому пришлось снабжать их пушками, порохом и боеприпасами.

Впрочем, в 1634 г. артиллерию пришлось вернуть, кроме того, Россия под Смоленском с капитуляцией армии М.Б. Шеина потеряла самые лучшие образцы своей артиллерии.

С присоединением в 1654 г. Смоленска и взятием столицы Великого княжества Литовского, города Вильны, а также других крепостей, в руках русской армии оказался большой арсенал трофейных орудий, часть которого была вывезена из литовских городов и распределена в русских крепостях. После тяжелых боев под Могилевом в октябре 1655 г. горожане жаловались царю, что войска Радзивилла захватили 32 медные пушки в Нижнем валу, кроме этого «великих медных пушки» были изъяты царскими воеводами для осады Старого Быкова. В ответ царь указал прислать из Тулы 10 полуторных чугунных орудий[558].

По описям не всегда можно установить принадлежность орудия. Так, в Алешне в 1676-77 гг. числилась «пищаль вестовая длиною трех аршин без чети, весу в ней дватцать три пуда десять гривенок, к ней пятдесят восмь ядер весом по пяти гривенок ядро немецкого литья, признаки какие: вылита орел, по подписи на ней слова полские или немецкие»[559]. Здесь, скорее всего, был изображен польский орел, т. е. орудие, вероятно, трофейное.

В условиях ведения боевых действий случалось и такое, когда при быстром отступлении орудия противник прятал в земле или в воде. Так, 1 июня 1656 г. воевода М. С. Шаховской по информации от мещан о якобы зарытых пушках у Радзивиллова двора направил полуполковника В. Шкина, который откопал с помощью солдат две пушки «нового литья»: одна 4 аршина с ¾ и весом в 80 пудов, другая – 4 аршина с 5 вершками и весом в 70 пудов, калибром по 12 гривенок[560].

Часть взятых орудий можно считать отбитыми у неприятеля. Захваченные литовцами трофеи Ливонской войны и Смуты в 1654–1655 гг. – Кашпировские, чеховские, богдановские орудия вернулись на родину. В наказах князю И. А. Хованскому 1660 г. на случай выхода войск к Варшаве специально обговаривалось о вывозе отбитых у неприятеля орудий московских государей: «И пушки московские, которые есть в Аршаве, привезти к себе»[561].

Со взятием Дубровны, помимо 4 железных орудий, были взяты 12 бронзовых, а среди них оказалась русская пищаль: «Одна пушка бронзовая московская со знаком Орел о двух головах»[562] – очевидно, захваченная во время Ливонской войны или Смуты.

Так, отбитым у противника орудием можно считать «Онагр»[563], который взяли в Вильне в 1655 г., перевезли в Шклов, «а из Шклова рекою Днепром окольничий Никифор Сергеевич Собакин прислал в Смоленск Александрова полка Гибсона с капитаном Березниковым»[564].

Документы РГАДА говорят о трудностях при транспортировке орудий, среди которых и упоминается «Онагр». В октябре 1655 г. последовал указ – перевезти пищаль вместе с трофейными орудиями «Сапега» и «Скорпия»[565] из Вильны по дороге, «где государский ход будет», а для транспортировки чинить мосты[566].

В Шклове, который служил перевалочной базой, было велено «к… государевому пушешному наряду к пищали к Онагру, да к пищали Скоропей прибрать по сту ядер». Однако в Шклове не оказалось подходящих снарядов для «Онагра», «только выберетца к пищали к Сапеге сто десять ядер» – писали Никифор Сергеевич Собакин и дьяк Иван Новиков. 28 октября последовал указ об отпуске орудий судами в Смоленск[567].

Итак, осенью 1655 г. «Онагр», а вместе с ним и трофейные литовские «Сапегу» и «Скорпию» перевезли в Смоленск из Вильны. В столице Великого княжества Литовского он оказался, очевидно, в числе трофеев. Первое предположение, что орудие могло оказаться в числе трофеев Баториевой войны 1579–1582 гг., пока не подтверждается: в инвентаре Вильны от 14 мая 1601 г. «Онагра» нет[568]. Вполне вероятно, что пищаль была захвачена в годы Смуты. В Москве «Онагр» Кузмина Первого оказался после 1704 г. 17 декабря 1703 г. последовал указ царя: «В Смоленске мозжеры и пушки медныя и железныя и всякие воинские сенжаки осмотреть и описать, и буде явятся которые под гербами окрестных государей, а именно салтанов турских и королей Польскаго и Свейскаго, взятыя на боях, где воинским случаем, и те все собрав, взять к Москве и для памяти на вечную славу поставить в новопостроенном Цейхаусе». До февраля 1704 г. воевода П.С. Салтыков отослал несколько орудий в Москву, но «Онагр» тогда был оставлен в Смоленске[569]. Очевидно, что пищаль перевезли в московский цейхгауз после 1704 г. в составе отобранных «достопамятных орудий».


Польская пушка 1633 г., захваченная в Смоленске. По рисунку Ф. Телотта


В целом арсенал во взятых крепостях Великого княжества Литовского был внушительным. В отделе рукописей Российской национальной библиотеки сохранился «Столп ружейной 167 г. и росписи пушкам и ружью, каковы посланы в Пушкарской приказ и Оружейной приказ» за 1658–1659 гг.[570] В документе приведена краткая сводка орудий, находящихся в ряде завоеванных крепостей, без описаний калибров и размеров.

В Смоленске числились: «Онагр», «Скоропея», «Сапега», 13 галанок, 70 пищалей медных, 16 верховых, 27 пищалей полковых, пищаль грановитая медная, 169 пищалей железных затинных, 2 тюфяка, 4 пищали железные, 5 волконей[571].

В Вильне, согласно описи, находились пушка «Медведь», пушка «Сопегин пасынок», пушка белевская, 4 пушки галанки, 2 пушки дробовые, 3 пушки огненные, 10 пушек шкловских и могилевских, пушка железная, 2 пушки затинные, 165 пищалей затинных, 246 стволов затинных. Следует отметить, что в 1656 г. из Вильны были доставлены пищали «Сапега» (пищаль медная Литовского литья, прозвание ей «Сапега», в станку на колесах, ядром 5 гривенок, длина 6 аршин полтретья вершка; на ней у казны герб между двух львов, сверх герба подпись латинским письмом: «Леон Сапега, великого княжества Литовского канцеляриус»; посередь ее уши с личинами, подле ушей, и у казны, и у дула травы. На ней же вылит змей с крыльями, подпись по латыни: «Василиск». У казны же подпись по-латыни: «тысяча пятьсот девяносто второго»; за казною вылита голова человеческая. Весу 107 пуд, к ней 100 ядер), «Скорпия» (пищаль медная Литовского литья, прозвище ей «Скорпия», в станку на колесах, ядром 12 гривенок, длина полшеста аршина. На ней герб и подпись по-латыни: «Жигимонта, короля Польского и великого князя Литовского»; да уши с личинами, у ушей и у дула травы, меж трав вылита обезьяна со змеею, лита тысяч шестьсот семнадцатого году. Весу ей не написано, к ней 100 ядер) и русская пищаль «Онагр» (об этом ниже).

В Могилеве: 13 пищалей больших медных, пищаль железная разборная, 37 пищалей полковых медных.

В Шклове: 10 пушек медных, 200 пищалей затинных, 24 пищали гроховницы.

В Киеве: 2 пищали медные, 34 пищали медные полковые, в том числе 22 пищали без станков и колес, 2 пищали медные длинные по 3 аршина в станках и на колесах по 3 гривенке ядро, пищаль медная дробовая в станку и на колесах, пищаль медная длинная в станку и на колесах, ядро в гривенку, 8 пищалей железных ядром в 4 гривенки, 2 пищали железные, ядро в ¼ гривенки, пищаль затинная без ложи[572].

«Да в Киселеве городке взято» 7 пушек, в том числе 2 пищали медные, в запале испорчены, 4 пищали железные по сажени, пищаль железная верховая, 2 пищали железные полковые в станках и на колесах.

В Полоцке числилось 11 больших пушек, 22 полуторных, 11 верховых и огневых, 58 пушек полковых, 109 затинных пищалей.

В Витебске: 7 полуторных медных, 9 полковых медных, 105 пищалей затинных.

В Борисоглебске: 9 пушек полковых медных московских на колесах, 9 пушек железных борисоглебских на колесах.

В Ковне: 5 пищалей полковых медных, 4 пищали железные, 40 затинных.

В Борисове: 4 пищали виленские, пищаль дробовая, 6 пищалей полковых, 6 пищалей затинных, 26 стволов чугунных затинных пищалей.

В Царевиче-Дмитриеве: 21 пушка «болшого наряду», 20 пушек чугунных, 7 пушек медных, 15 пушек полковых, 2 тюфяка, испорченные 3 пищали медные, 8 затинных.

Самые лучшие и прочные стволы были включены в состав артиллерийской части – государева огнестрельного наряда.

Например, пушки Нового Быхова пополнили русский арсенал очень добротными орудиями (некоторые из них были отлиты на средства К. Сапеги). Позже одна быковская пищаль под именем «Перо» (калибр 28 гривенок ядро, длина ствола 5 аршин 5 вершков, вес 250 пудов) стала «лидером» орудий «большого голландского наряда»[573].

Самым крупным захваченным арсеналом в 1654–1655 гг. стал Смоленск. После 1611 г. состав артиллерийского вооружения в крепости сильно изменился – несколько стволов было оставлено королем Владиславом IV в 1634 г., но много новых орудий 1602–1653 гг. на деньги скарба (казны) Великого княжества Литовского были перевезены в крепость, среди которых были:

До 1610 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвище ей «Брат», в станку на колесах, ядром 35 гривенок, длина 5 аршин без трех вершков невступно, старого Смоленского наряду. На ней герб королевский, посередь его уши, дуло разбито в трех местах, за казною глава звериная. Весу 180 пуд, к ней 100 ядер».

До 1610 г. «Пищаль медная, прозвище ей «Брат», в станку на колесах, ядром 35 гривенок, длина 5 аршин без трех вершков, старого Смоленского наряду; на ней герб с коруною да уши, за казною ухо ж

с личиною; году и весу на ней не написано; к ней 100 ядер». Эти два одноименных орудия были доставлены в 1610 г. для осады Смоленска, а после его взятия там и оставлены.

1619 г. «Пищаль медная, малая верховая, Литовского литья в станку без колес, длина одиннадцать вершков. На ней, у дула, кругом подпись по-латыни: «тысяча шестьсот девятнадцать» подле подписи вылито кругом десять личин. Весу не написано».

1620 г. «Пищаль медная, на круглом станку с вертлугом, ядром 36 золотников, длина 2 аршина без полушеста вершка. На ней герб князя Сангушки, подпись по-латыни: «лита тысяча шестьсот двадесятого»; уши с личинами, подле ушей и у казны и у дула травы, назади за казною ухо ж с личиною. Весу 5 пуд 30 гривенок. К ней 100 ядер».

1624 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвище ей «Обезьяна», в станку на колесах, ядром 2 гривенки, длина 3 аршина 6 вершков; на ней герб князя Сангушки каштеляна Витебского, посередь ее уши с личинами, подле ушей и у дула травы; на ней же вылита обезьяна да у дула глава звериная; у казны подпись по-латыни: «тысяча шестьсот двадцать четвертого». Весу 34 пуда, к ней 100 ядер».

1631 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 10 гривенок, длина 4 аршина; на ней герб и подписано по-латыни: «Жигимонт третий, Божиею милостию король Польский и великий князь Литовский, тысяча шестьсот тридцать первого»; старого Смоленского наряду; на ней же уши с личинами, подле ушей, и у казны, и у дула травы. Весу 58 пуд, к ней 100 ядер».

1631 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 7 гривенок, длина 4 аршина без трех вершков; на ней герб королевский и подпись по-латыни: «Жигимонт третий, Божиею милостию король Польский и великий князь Литовский, тысяча шестьсот тридцать первого»; на ней же посередь уши с личинами, подле ушей, и у казны, и у дула травы. Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1631 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 6 гривенок, длина 4 аршина без трех вершков, старого Смоленского наряду. На ней герб Жигимонта короля, подпись по-латыни: «тысяча шестьсот тридцать первого»; посередь ее уши с личинами, у казны, и подле ушей, и у дула травы. К ней 100 ядер».

1631 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 12 гривенок, длина 4 аршина с тремя вершками, старого Смоленского наряду. На ней герб Жигимонта короля, подпись по-латыни: «лета тысяча шестьсот тридцать первого году». Весу не написано, к ней 115 ядер».

1631 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 12 гривенок, длина 4 аршина с тремя вершки. На ней герб Жигимонта короля, подпись по-латыни: «лета тысяча шестьсот тридцать первого». Весу не написано, к ней 100 ядер».

1632 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 6 гривенок, длина 4 аршина без трех вершков; на ней герб Жигимонта короля Польского и великого князя Литовского, подпись по-латыни: «тысяча шестьсот тридцать второго» посередь ее уши с личинами, у ушей, и у казны, и у дула травы. Весу 42 пуда, к ней 100 ядер».

1632 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром полторы гривенки, длина 3 аршина с пятью вершками невступно, старого Смоленского наряду; на ней герб королевский, подписано по-латыни: «Жигимонт третий, Божиею милостию король Польский и великий князь Литовский, тысяча шестьсот тридцать второго»; на ней же уши с личинами, подле ушей, и у казны, и у дула травы. Весу 26 пуд, к ней 100 ядер».

1632 г. «Пищаль медная, в станку на колесах, ядром 7 гривенок, длина 4 аршина без трех вершков, старого Смоленского наряду. На ней герб Жигимонта короля, подпись по-латыни: «тысяча шестьсот тридцать второго»; на ней же уши с личинами, у казны, и подле ушей, и у дула травы. Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1632 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 4 гривенки, длина 4 аршина без полушеста вершка, старого Смоленского наряду. На ней герб Жигимонта короля и подпись по-латыни: «тысяча шестьсот тридцать второго»; посередь его уши с личинами, у казны, и подле ушей, и у дула травы, назади выпуск с травами ж. Весу не написано, к ней 100 ядер».

1632 г. «Пищаль медная ж Литовского литья, в станку на колесах, ядром 4 гривенки, длина 4 аршина без полушеста вершка. На ней герб Жигимонта короля, подпись по-латыни: «тысяча шестьсот тридцать второго году»; у казны, и посереди, и у дула травы. Весу не написано, к ней 650 ядер».

1633 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвание ей «Ящерица», в станку на колесах, ядром полторы гривенки, длина 4 аршина без четверти, старого Смоленского наряду; на ней два герба королевские, подпись по латыни: «тысяча шестьсот тридцать третьего», посередь ее уши с личинами, подле ушей, и у казны, и у дула травы, от ушей к дулу вылита ящерица, за казною ухо с личиною. Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1653 г. «Пищаль медная дробовая, в станку на колесах, ядром 3 гривенки, длина аршин без вершка, старого Смоленского наряду; на ней у казны герб, посередь уши с личинами, у дула личина с крылами, под нею подпись по-латыни: «тысяча шестьсот пятьдесят третьего». Весу 5 пуд, к ней 100 ядер».

Из Виленского и других арсеналов в Смоленск в 1634–1653 гг. были доставлены относительно старые, но прочные орудия:

1508 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвище ей «Витовт», в станку на колесах, ядром 32 гривенки, длина 6 аршин без полувершка, старого Смоленского наряду. На ней двои уши, на них восемь личин, в ушах четыре кольца; на ней же герб в травах, а в нем два креста; у казны и подле ушей и подле герба подпись Немецким письмом: «тысяча пятьсот восьмого году». На ней же у казны, и меж ушей, и у дула, и назади за казною вылиты травы. Весу на ней не написано, к ней 100 ядер».

1529 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 2 гривенки, длина 4 аршина без пяти вершков, старого Смоленского наряду. На ней герб, человек на коне; на другой стороне орел одноглавой, над ним подпись по-латыни: «тысяча пятьсот двадцать девятого»; посередь и у дула травы. К ней 100 ядер».

1531 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвание ей «Медведь», в станку на колесах, ядром 9 гривенок, длина 5 аршин без получетверти вершка, старого Смоленского наряду; на ней орел одноглавый, над ним подпись по-латыни: «тысяча пятьсот тридцать первого»; за казною вылита глава звериная. Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1534 г. «Пищаль медная, в станку на колесах, ядром 4 гривенки, длина 4 аршина с тремя вершками, старого Смоленского наряду. На ней у казны герб, а в гербе рыба с коруною; посередь ее уши с личинами, по обе стороны ушей и у дула травы. На ней же подписано по-латыни: «тысяча пятьсот тридцать четвертого». Назади, за казною, глава звериная. Весу не написано, к ней 100 ядер».

1535 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, прозвище ей «Гернаст», ядром 7 гривенок, длина 6 аршин без полутора вершков, старого Смоленского наряду. На ней два герба, человек на коне да орел со змием, наверху коруна, сверх коруны подпись по-латыни: «тысяча пятьсот тридцать пятого». У казны подпись по-латыни ж: «Гернаст, я есмь брат Жигимонт». На ней же по-немецки написано: «унрехт страв их корк алкар коз»; назади за казною выпуск. Весу на ней не написано, к ней 100 ядер».

1547 г. «Пищаль медная, в станку на колесах, Литовского литья, длина аршин шесть вершков; у дула герб королевский с коруною у казны подпись по-латыни: «Жигимонт Август, король Польский и великий князь Литовский, тысяча пятьсот сорок седьмого». Весу на ней не написано».

1553 г. «Пищаль медная, в станку на колесах, ядром 3 гривенки, длина 3 аршина с тремя вершками, старого Смоленского наряду. На ней у казны герб королевский с коруною и подпись Латинским письмом: «Жигимонта Августа, короля Польского». У казны, и посередь, и у дула травы, от ушей к дулу сделано награни и подпись в травах Латинским же письмом: «тысяча пятьсот пятьдесят третьего году». Весу на ней не написано, к ней 100 ядер».

1554 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвище ей «Дедок», в станку на колесах, ядром 19 гривенок, длина 5 аршин без одиннадцати вершков; на ней у казны герб, а в гербе рыба с коруной, повыше герба подпись по-латыни: «тысяча пятьсот пятьдесят четвертого»; на ней же уши, по обе стороны ушей и у дула травы, меж ушей и трав подпись Русским письмом: «Русский мастер Богдан»; за казною глава звериная, во рту глава человеческая. Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1556 г. «Пищаль медная, верховая, Литовского литья, длина аршин три вершка. На ней герб королевский с коруною, подпись по-латыни: «Жигимонт Август, король Польский и великий князь Литовский, тысяча пятьсот пятьдесят шестого»; на ней же, у казны и у дула, травы. Весу на ней не написано».

1560–1565 гг. «Две пищали медные, в станках на колесах, ядром по гривенке, длина по 3 аршина без полувершка, старого Смоленского наряду; на них человек на коне да коруна, подписано наверху по-латыни: «Жигимонт король Польский и великий князь Литовский». На одной: «тысяча пятьсот шестьдесят пятого». На другой: «Жигимонта Августа, короля Польского и великого князя Литовского, тысяча пятьсот шестидесятого». На них же посередь уши. Весу в первой 18, а в другой 17 пуд; к ним по 100 ядер».

1563 г. «Пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром в гривенку, длина 3 аршина невступно, старого Смоленского наряду; на ней герб, человек на коне да коруна, сверх коруны подпись по-латыни; «Жигимонт Августа, король Польский и великий князь Литовский, тысяча пятьсот шестьдесят третьяго», посередь ее уши. Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1564 г. «Пищаль медная, верховая, Литовского литья без станку, длина аршин полсема вершка. На ней у дула герб королевский, подпись по-латыни: «Жигимонт Август Польский и великий князь Литовский пятьсот шестьдесят четвертого». Весу на ней не написано».

1564 г. «Пищаль медная, дробовая, в станку на колесах, длина аршин полсема вершка; на ней герб Жигимонта короля, человек на коне да коруна; подпись по-латыни: «тысяча пятьсот шестьдесят четвертого». Весу 31 пуда».

1581 г. «Пищаль медная, прозвище ей «Базл», в станку на колесах, ядром пуд десять гривенок, длина 5 аршин без полутрети вершков, старого Смоленского наряду. На ней герб с коруною, подписан кругом по-латыни: «Стефан, король Польский и великий князь Литовский». На ней же уши с личинами, от ушей к дулу вылить змей с крылами, подписан по-латыни: «Василиск. Тысяча пятьсот восемьдесят первого». Назади, за казною, ухо с личиною. Весу не написано, к ней 100 ядер».

1583 г. «Пищаль медная, в станку на колесах, ядром 7 гривенок, длина 4 аршина полсема вершка, старого Смоленского наряду; на ней герб и подпись у казны по-латыни: «ясновельможный Ян Глебович, вольный господин на Дубровне, коштелян Минский и великого княжества Литовского побитовой скарбник, великий писарь, Аникщенский, Радошковский, Керновский староста, слить сию пищаль велел от воплощения Сына Божия тысяча пятьсот восемьдесят третьего, июня». Посередь ее уши, у казны и подле ушей и дула травы; у дула ж подпись по-латыни: «Стефан Борникель гос мих». Весу ей не написано, к ней 100 ядер».

1584 г. «Пищаль медная ж, в станку на колесах, ядром 2 гривенки, длина 3 аршина полпята вершка, старого Смоленского наряду. На ней герб Яна Глебовича, подпись по-латыни: «тысяча пятьсот восемьдесят четвертого». Назади, за казною, вылита глава звериная, во рту кольцо. Весу не написано, к ней 100 ядер».

1592 г. «Пищаль медная Литовского литья, прозвание ей «Сапега», в станку на колесах, ядром 5 гривенок, длина 6 аршин полтретья вершка; на ней у казны герб между двух львов, сверх герба подпись Латинским письмом: «Леон Сапега, великого княжества Литовского канцеляриус»; посередь ее уши с личинами, подле ушей, и у казны, и у дула травы. На ней же вылит змей с крыльями, подпись по латыни: «Василиск». У казны же подпись по-латыни: «тысяча пятьсот девяносто второго»; за казною вылита голова человеческая. Весу 107 пуд, к ней 100 ядер».

Несколько литовских орудий на стволах не имели дат отливки:

– «пищаль медная длинная, Литовского литья, в станку на колесах с вертлугом, ядром гривенка с четвертью, длина 3 аршина с тремя вершки, старого Смоленского наряду. На ней, за казною, вылит репей; на ней же два запала, один забит железом. Весу не написано, к ней 100 ядер»;

– «пищаль медная верховая, в станку на колесах, Литовского литья, длина аршин полпята вершка; весу не написано»;

– «пищаль медная, малая верховая, в станку без колес, длина аршин без полутрети вершка; на ней два слова Латинских да коруна. Весу на ней не написано»;

– «пищаль медная, верховая, в станку без колес, Литовского литья, длина аршин с двумя вершками; году и весу не написано»;

– «пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром гривенка с четвертью, длина 3 аршина без вершка, старого Смоленского наряду; посередь ее уши, году не написано. Весу 21 пуд, к ней 100 ядер»;

– «пищаль медная Литовского литья, в станку на колесах, ядром 2 гривенки, длина полчетверти аршина с тремя вершки, старого Смоленского наряду; за казною вылит крюк, году не написано. Весу 31 пуд, к ней 100 ядер»;

– «пищаль медная, верховая, в дереве, окована железными обручами; на ней два кольца, полодиннадцата вершка. Весу на ней не написано»;

– «пищаль медная, в станку на колесах, ядром 3 гривенки, длина аршин без вершка. На ней у дула глава орлиная, подпись по-латыни: «святой Иоаннес»; на ней же уши с личинами, у казны герб в травах, за казною запал. К ней 100 ядер»;

– «пищаль медная Литовского литья, ядром гривенка с четвертью, длина 3 аршина с четвертью; на ней три герба без подписи, сверх гербов подпись по-латыни: «Стефан Борникель гос мих»; да уши без личин» (судя по имени мастера, орудие отлито во второй половине XVI в.).

Как видим, арсенал Смоленска, доставшийся царю Алексею Михайловичу, был весьма крупным.

Состав трофейной артиллерии в завоеванных крепостях постоянно менялся – из города в город по мере необходимости присылали орудия, кроме того, часть пушек была доставлена «к Москве». Так, 28 июня 1660 г., согласно «росписи, что в городех, которые городы, по указу великого государя, ведомы к Смоленску, болыпаго и полковаго меднаго наряду» в крепостях было[574]:

– в Борисове 4 пищали виленские полуторные, пищаль виленская дробовая (доставленные из Вильны), 6 пищалей полковых[575];

– в Старом Быхове 18 пищалей полковых, 2 пищали большие верховые;

– в Шклове 9 средних пищалей, 5 полковых пищалей на станках, небольшая пищаль на вертлюге;

– в Копыси пищаль полковая;

– в Мстиславле пищаль полковая;

– в Рославле 2 дробовые колесные пищали, пищаль вестовая;

– в Белой 9 тюфяков;

– в Дорогобуже 5 пищалей полковых коротких, 4 пищали медные средние;

– в Велиже 2 пищали полуторные, 4 средние, 2 полковые.

Всего в указанных крепостях к лету 1660 г. было 57 пищалей.

Часть трофейных орудий концентрировалась в пограничных русских крепостях. Во Псков, например, были доставлены: «пищаль дробовая, мерою аршин полтора вершка, в станку и на колесах, на ней вылита подпись по-латыне: имя Козимер Сопега, а лита в 1655-м году, на ней же подле подписи меж казны и ушей в травах вылит герб, от ушей к дулу птица, а прозванием по латинскому писму акриоп, уши вылиты травчатые с личинами, да на ней же у казны и ушей и у дула вылиты обручи гладкие», «пищаль медная, в станку и на колесах, мерою аршин и полтора вершка, на ней вылита подпись по-латыне – имя Казимера Сапега, лита в 1655-м году; на ней же меж казны и ушей вылит в травах герб, от ушей к дулу птица, прозванием по латынскому писму акриоп, уши вылиты с травами и с личинами; на ней у казны и ушей и у дула обручи гладкие»[576].

Можно предположить, что на гербе, очевидно, был изображен сапежинский герб «Лис», так как орудия отлиты на средства Казимира Яна Сапеги, литовского подканцлера. Но что такое «акриоп»? Похоже на Argiope, но изображения паука на орудии нет, есть какая-то птица «прозванием» Acriop. Также в Пскове упомянута «пищаль дробовая, на вертлюге и на станку, мерою 2 аршина 3 вершка; на ней меж казны и ушей вылито клеймо, а на клейме каруна, уши вылиты с личинами гладкие з гладкими ж обручи, подписи и трав никаких нет». К сожалению, по одному признаку – выбитой короне – сложно сказать о былой принадлежности орудия.

Крупный арсенал мелкокалиберных пушек достался России в 1654 г. после присоединения Украины. В украинских городах было велено «описати город и всякие крепости и наряд и зелье и свинец и всякое строенье и с монастыри» в переписные книги[577].

Однако со временем запорожскую артиллерию пришлось усиливать русскими пушками. Так, в мае 1662 г., когда стольнику В.П. Кикину был дан указ ехать к кошевому атаману И. Брюховецкому, запорожцам были посланы пушки: из Севска 2 «пушки больших проломных» (450 ядер) и из Путивля 3 пушки полковые (600 ядер)[578].

Так, к началу мятежа Ивана Брюховецкого (к 1668 г.) в украинских городах, помимо Киева, было: в Гадяче – 25 полковых пушек, в Полтаве – 5 полковых орудий, в Батурине – 18 орудий разного калибра и 25 затинных пищалей, в Соснице – 30 затинных пищалей, в Глухове – 10 пушек больших и малых, 35 затинных пищалей, в Миргороде – 30 пушек, 30 затинных пищалей, в Прилуках – 16 пушек, 25 затинных, в Стародубе – 26 орудий, 50 затинных пищалей, в Новгород-Северском – 9 пушек, 30 затинных пищалей, в Лубнах – 20 пушек, 30 затинных пищалей. В ходе мятежа артиллерия в составе 110 орудий, 15 мортир, 10 000 пудов пороха, 20 000 пулек, 40 000 пудов свинца была захвачена казаками И. Брюховецкого и позже попала в руки гетмана Петра Дорошенко.

Помимо этого, артиллерия была в Переяславе (15 больших медных, 18 затинных), Нежине (9 пушек медных, 5 чугунных, 4 затинные), Чернигове (6 мелкокалиберных медных пушек), Остере (6 чугунных пищалей, 62 затинных)[579]. С помощью пушек перечисленным крепостям удалось отразить штурмы и нанести ощутимые потери осаждавшим казакам.

В описях можно встретить и трофейные орудия, захваченные у «бунташных» казаков. В битве под Каневом 16 июля 1662 г. в руки русских войск попало 22 пушки. В 1664 г. в Переяславе числились «наряду изменника Юраска Хмелницкого, как он побит от великого государя ратных людей под Пересловлем, взято 10 пушок медных да

2 пушки железных затинных»[580].

В украинских городах, перешедших под власть русского царя или взятых воеводами, встречались и европейские орудия – любекского, магдебургского и хальберштадтского производства.

Например, в полковой росписи перечислена такая пищаль: «Взята в Нежине во 177 году как бояря и воеводы князь Григорей Григорьевич Ромодановской с товарыщи великого государя с ратными людми ходили под Черниговом, немецкого литья, по подписи немецкого писма лита в Либеке, лил мастер Матиус Веник 1561 году, признаки на ней вылитые лики человеческие, в ней по весу 52 пуда, прозвания той пищали Молодец, мерою пяти аршин без дву вершков»[581]. Позже (в 1680 г.) это же орудие упоминается в Путивле, правда, путивльский артиллерист и дьяк не смогли прочитать надпись: «Пищаль полковая медная, прозванием Молодец, немецкого дела, подпись на ней письмо немецкое, прочесть его невозможно, весу на ней не подписано, на ней вылито у казны личина человеческая немецкой парсуны, длиною 4 аршина 3 четвертей, к выстрелу вылит на ней молодец немецкой парсуны»[582].

В Чигирине в 1676–1677 гг., по словам Патрика Гордона, имелись 4 «прекрасные длинноствольные орудия, отлитые в Германии и принадлежавшие, вместе с двемя другими того же размера, епископу Магдебурга и Хальберштадта из бранденбургского дома, как явствовало из герба и надписи; при взятии Бара Хмельницким они были похищены и привезены сюда»[583].

Интересно, что среди большого количества типов оставшихся после 1669 г. на Украине орудий встречается новый для русской номенклатуры тип – среди железного наряда в Острогожске упоминаются «2 шмоговницы»[584]. В архивной описи артиллерии 1676–1677 гг. по поводу острогожских орудий поясняется: «Две пищали железные шмоговницы, одна мерою четыре аршин без трех вершков, другая трех аршин в станках и на колесах бывшего полковника изменника Ивашка Дзитковского»[585]. Возможно, шмыговницы – это аналог русских «сороковых пищалей». В Змиеве в той же описи упомянута «шмаговница железная на станку»[586].

С русско-шведской войной 1656–1658 гг. царским войскам досталась артиллерия таких крепостей, как Дерпт, Сыренск, Мариенбург, Кокенгаузен, Кастер, Нейгаузен. Согласно описям, в указанных городах было 80 стволов:


Артиллерийское вооружение русских крепостей в Прибалтике в августе 1658 г.[587]


[588]


Значительная часть этих орудий была передана шведской стороне вместе с крепостями по Кардисскому договору 1661 г.

Интересно отметить, как дьяки и пушкарские головы описывали трофеи – они должны были указать особенности каждого орудия, «каково литья пищаль, и мерою, и весом ядром, расконфарена ль и с ыные признаки». В некоторых случаях голова, не умеющий читать иностранные языки, отмечал: «на пищали слова немецкие» или «прочесь неможно» – и все.

Но в основном информация об иностранных надписях указывалась: «герб с коруною, подписан кругом по-латыни: «Стефан, король Польский и великий князь Литовский»… подписан по-латыни: «Василиск. Тысяча пятьсот восемьдесят первого», «подпись у казны по-латыни: «ясновельможный Ян Глебович, вольный господин на Дубровне, коштелян Минский и великого княжества Литовского побитовой скарбник, великий писарь, Аникщенский, Радошковский, Керновский староста, слить сию пищаль велел от воплощения Сына Божия тысяча пятьсот восемьдесят третьего, июня». Но немецкого, по-видимому, пушкарский голова не знал, поэтому передал автограф транслитом: «у дула ж подпись по-латыни: «Стефан Борникель гос мих».

Транслитированные надписи встречаются в описях довольно часто, например: «на ней же по-немецки написано: «унрехт страв их корк алкар коз».

Трофейные полковые пищали были включены в состав полковой артиллерии солдатских и драгунских полков. В Белгородском полку Елизария Кро в 1675 г. числился раритет даже по тем временам – «немецкого литья по подписи немецкого письма 1425 году», хотя, скорее всего, писцом допущена ошибка – может быть, имелось в виду орудие 1525 г.[589] В Карповском полку Самуила Вестова того же года упоминается взятая из полка Г. Косагова пищаль «полского литья 1609 году признак на ней вылитых 2 орла двоглавых да два тапора около травы лита во Гданске мастер Ярт Беник мерою в длину 3 аршин с вершком по весу 11 пуд прозвания той пищали никакова нет к ней 160 ядер весом с четью по гривенки ядро». Другая трофейная пищаль «взята под Рыклеевым в прошлом во 170 году литья полского подпись польского ж письма 1536 году признаки на ней вылиты герб полской да лики человеческие да полкан, каруна. Мерою 3 аршин без чети по весу 12 пуд прозвания той пищали никакого нет, к ней 142 ядра весом без чети по гривенке ядро»[590].

Некоторые пищали «польского», «литовского» и «немецкого» литья стояли на вооружении полков в 1660-1670-х гг.

После перемирия со Швецией в 1661 г. и с Речью Посполитой в 1667 г. значительную часть артиллерии пришлось вернуть, но те орудия, которые были заблаговременно вывезены из передаваемых городов, были размещены в русских крепостях.

После боев за Чигирин появились трофеи, взятые у турок. Так, в Москве в 1695 г. числились «3 пищали полонянки турецкие ядром по 3 гривенки длиною по 3 аршина, взяты под Чигириным, весу не подписано»[591]. Это те самые орудия, взятые в 1677 г.[592] Возможно, тогда же были захвачены несколько турецких пушечных станков, либо позже по турецкому образцу были сделаны облегченные лафеты для русских орудий. В описях фигурируют «пищаль «Гамаюн» на турецком стану» (6-фунтовая), «пищаль «Неясыть» на турецком стану» (7-фунтовая), «пищаль «Гамаюн» на турецком стану» (2-фунтовая)[593].

К концу XVII в. в арсеналах, за исключением Смоленска, осталось небольшое количество трофейных орудий, они составляли менее 3 % от артиллерийского вооружения – в большинстве городов трофейных орудий не было. Например, до 1695 г. в Москве стояла 15-фунтовая пищаль «Перун» («длиною 5 аршин бес четверти, весом 146 пуд 20 гривенок, ста длиною 6 аршин без 3 вершков»)[594], а затем была отправлена в Азовский поход. Скорее всего это трофей войны 1654–1667 гг. Несколько орудий с таким названием были отлиты в Великом княжестве Литовском, в частной людвисарне Радзивиллов. Так, 22-фунтовая пищаль «Piorun» числилась в Ляховичах[595].

Практика осмотра и описаний трофейных и купленных орудий «литовского, польского и немецкого литья» продолжилась и в петровские времена. Для описания иностранных орудий нужен был специалист со знанием языков, который должен был расшифровать «маркировку» и прочитать готические надписи на стволах. 9 февраля 1699 г. «великий государь <… > указал прислать в Володимерской судной приказ к окольничему Александру Петровичю Протасеву с товарыщи переводчика для переводу подписи на пушках, на которых подписано костельным немецким щетом»[596].

В марте 1703 г. гетман Иван Мазепа писал, что по царскому указу «посылал я па всем регименту моего палкам и городам осматривати старинных пушек немецких полко(во)го и турецкого дела, которых не могли сыскати нигде, к(ро)ме что в самом Нежине сыскалися, понеже во всех полках и городах, где какие были старинные пушки, те все полковники перелили для изображения на оных своих имян и гербов, а сколко в Нежине тех старинных пушек, и в какой великости, и весом, и какие ко оным пули, о том роспись, порядочно написав, так же и в Быхове прошлого лета взятых пушек, которые… сыскалися».

Согласно росписи «пушек турских казыкерменских добычных в Нежине» из пяти орудий одно имело атрибуционные признаки: «1-я пушка имеет в себе весу 35 пуд 32 фунта, в длину по 5 локтя, а в казне по 2 локтя, ядро в 3 фунта и 3 лота, герб на ней звериная лапа, в средине и на дуле подписано по латине «Ни един путь добльствию беспутен», около герба «Францишек Кендий лета Господня 1590»[597]. Следом идет «роспись пушек из Быхова», которые были привезены в Батурин. Среди орудий перечислены:

«присланная ис полку Стародубского пушка, имел (а) на себе герб короля Жигимонта Авгус весом тритцати пуд и трех, мерою в длину пять локоть и по четвер, ядро к ней три фунта, вылита в Вилне 1573.

Из Прилуцкого полку привезена пушка з гербом того ж короля Жигимонта, мерою в длину четыре локтя и пол локтя и пол четверти, весом двотцати четырех пуд, ядро к ней фунт и три четверти, вылита в Вилне 1560-го году.

Полку Лубенского прислана пушка з гербом также короля Жигимонта, весом осмнатцать пуд и десять фунтов, длиною полчетверта фунта, ядро к ней фунт и три четверти, зделана в Вилне 1550-го г.

Из Гадяцкого и Нежинского полков привезены пушки гладкие безо всякого герба и на (д) писи, ровны весом обе по десяти пуд и по дватцати фунтов, ядра обоих по три фунта… длиною обе по полтара локтя и по четверти, году, которого деланы, не написаны»[598].

Некоторые из трофеев XVII столетия сохранились до наших дней. Посетители их смогут увидеть в Московском Кремле и Артиллерийском музее (ВИМАИВиВС СПб).

Очерк 5
Государевы пушкари

Под пушкарским чином подразумевают служилых людей «по прибору» (т. е. тех, кого набирали), деятельность которых так или иначе связана с артиллерией. Все они делились на воинские (пушкари приписывались к пушкам, затинщики – к затинным пищалям, воротники – к воротам) и мастеровые чины (мастера, казенные кузнецы, плотники).

Исследование быта, занятий, военной подготовки служилых людей пушкарского чина невозможно вместить в рамки этой монографии – по пушкарям, московским и городовым, необходимо написание отдельной книги. Как ни странно, хуже всего изучены московские пушкари – работ по ним практически нет[599]. Данный очерк не претендует на глубину исследования, задача его – контурно обозначить положение, основные занятия, быт служилых людей пушкарского чина.

В XVII столетии для подготовки высококвалифицированного артиллериста, хорошо знающего «пушкарское дело», владеющего основами баллистики и инженерного дела, техникой заряжания и прицеливания, нужны были многие годы. Поэтому правительство было заинтересовано в укреплении семейной традиции, преемственности передачи опыта пушкарского дела «от отцов детям, от дядь племянникам».

Отставку пушкарский чин мог получить «за старостью и увечьем». За старыми и увечными пушкарями сохранялся земельный надел, и они продолжали жить в пушкарской слободе[600]. На место умершего или убитого пушкаря (после соответствующего экзамена, «чтоб стрелять был горазд») вставал его ближайший родственник[601].

После тяжелых времен Смуты, когда возник дефицит квалифицированных кадров, традиционные способы комплектования («от отцов дети, а от дядь племянники») не могли обеспечить нужные потребности в обслуживании большого парка орудий, поэтому возможность «государевой пушкарской службы» стала распространяться и на посадское население.

После проведения в 1614–1615 гг. в 120 городах переписи ратных людей стало очевидным, что устаревшие способы комплектования («от отцов дети, от дядь племянники») не могли обеспечить нужные потребности в обслуживании городовых орудий. Поэтому категория пушкарей стала пополняться из «вольных» и «охочих» людей посадского населения. При поступлении на службу люди освобождались от налогов[602].

При поступлении на службу новоприборные из «черных слободцов и вольных людей» освобождались от налогов; им выдавалось единовременное пособие и назначался денежный и хлебный оклады. В наказе 1 июня 1617 г. новгородскому воеводе предписывалось: «а над ними (пушкарями. – А. Л.): смотрети почату, чтоб стрелять были горазды, а которые не умеют, и тех вон метать, а в их место прибирати, которые б стрелять были горазды»[603]. Ученики пушкарей имели несколько меньшее жалованье и жили также в пушкарских слободах.

Набранные на государеву службу предоставляли в приказ «поручную запись», которая фактически удостоверяла принадлежность к пушкарскому чину. Новоприборные целовали крест и обязывались «…с государевой службы не сбежать ни в Крым, ни в Литву, ни в Наган, ни в Немцы, ни в которые государства не отъехать, ни красть, ни розбивать, ни зернию не играть, ни корчмы, ни бляди не держать и с воры не знатца, ни над государевой казною хитрости ни в чем не учинить»[604]. В случае нарушения поруки виновных могли жестоко наказать – вплоть до смертной казни, а с тех, кто поручался за преступника, взимали штраф. Более привилегированные московские пушкари могли набираться не только из родственников пушкарей, но и из лучших городовых пушкарей. Так, лебедянские пушкари, избрав трех человек в московские, в 1659 г. писали, что «они у нас на Лебедяни люди добрые, животами прожиточны и семьянисты, и не стары, и не увечны, и московскую службу и с пушечную стрельбу их будет»[605].

Московские пушкари чаще привлекались к стрельбам (испытания новых орудий, встреча иностранных посольств, служба в походе у «государева большого наряда»), поэтому в профессиональной деятельности они были более подготовлены – и за службу получали гораздо больше городовых. Кроме того, государь часто жаловал чин вином из своего погреба и сукном московских артиллеристов за стрельбы, в честь церковных праздников[606].

На протяжении всего XVII столетия способы комплектования менялись. Правительство то вводило новые правила «прибора», то возвращалось к старым. Набор пушкарей из «вольных» людей так или иначе привлекал внимание беглых крестьян и служилых людей. К примеру, русское население в ряде регионов (по засечным чертам в особенности) было малочисленным, чтобы из него можно было набрать необходимое количество артиллеристов, – поэтому там пушкари набирались по-прежнему из вольных и гулящих людей из соседних, более населенных, регионов.

По Соборному уложению 1649 г. было велено выдавать записавшихся в служилые люди «по суду и сыску». «А которые московские и городовые посадские люди были в посадском тягле и стали в пушкари и затинщики, и в воротники, и в кузнецы, и в иные во всякие чины, и тех по сыску всех имать в тягло»[607]. Правительство несколько раз обращалось к такой практике, так как на периферии такие указания не выполнялись.

В 1653-54 гг. было запрещено прибирать в пушкари беглых стрельцов[608]. Чума 1654 г., выкосившая значительную часть служилого сословия, а также боевые действия в Литве и на Украине привели к тому, что начался массовый вызов из городов новиков и «пушкарской» молодежи (детей, племянников) «к Москве на житье». Впрочем, в таких случаях специально оговаривалось, что «которые украиные городы по черте стоят и с которых городов на житье в Москве пушкарей не имать»[609].

В 1671–1672 гг. последовало распоряжение, по которому крестьян и бобылей, которые убежали от вотчинников и помещиков и были в служилых людях, велено «по суду и по сыску отдавать по писцовым книгам»[610]. 1679 г. датируется указ, согласно которому люди пушкарского чина, взятые на службу после 1663 г. из крестьян и посадских людей, возвращались в прежнее сословие[611].


Численность служилых людей пушкарского чина

Из-за отрывочности сведений очень трудно подсчитать общее количество служилых людей пушкарского чина. Беглый подьячий Г. Котошихин писал о том, что в середине XVII в. «будет пушкарей, и затинщиков, и мастеровых всяких людей с 600 человек на Москве, кроме городовых». Подсчитать изменение численности московских пушкарей помогают сохранившиеся росписи и переписные книги, составленные в Пушкарском приказе.


Численность московских пушкарей в XVII в[612].


Необходимо заметить, что источники, на основе которых составлена таблица, не обладают полнотой сведений. Дело в том, что документы фиксируют лишь пушкарей, находящихся на момент переписи в Москве, и совершенно не учитывают «отъезжих». Так, в 1686 и 1691 гг. по списку числился 521 человек пушкарского чина, но из них только 223 на момент выдачи суконного жалованья находились в Москве, а остальные были в отъезде[613].

На протяжении XVII столетия численность его существенно не менялась. Между тем наблюдается постепенное увеличение в 1,5 раза количества городовых пушкарей. В 1678 г. в 150 городах было уже 2805 людей пушкарей по сравнению с 1782 пушкарями в 1625 г.[614]

В 1630 г. из 4215 человек пушкарского чина 2700 числилось в пушкарях и затинщиках[615]. Общий удельный вес людей «у наряда» по росписи 1651 г. составил 3,2 % (4245 человек) из общего количества вооруженных сил в 133 210 человек[616]. К концу XVII в., надо полагать, численность пушкарского чина не превышала 5000 человек.

В мирное время пушкарский чин жил в особых пушкарских слободах, насчитывающих несколько десятков дворов. Самая большая пушкарская слобода находилась в Москве в непосредственной близости от Пушечного двора у церквей Сергия и Преображения «в Пушкарях». По описи 1638 г., в ней было 372 двора «московских пушкарей и пушкарского чину людей»[617]. В городах пушкарям разрешалось селиться на расстоянии не более 2 верст от города, чтобы в случае опасности они могли успеть занять место у городских орудий.

За порядком в слободах следили пушкарские десятники и пятидесятники. В слободах пушкари имели свои съезжие избы, в которых велся учет всех служилых людей. Росписной список Москвы 1638 г. показывает, что в пушкарских слободах стояли также и «дворы всяких людей»: торговцев, захребетников, колодезников и др. Встречались там, кроме всего прочего, и церковные дворы, на которых жили попы и дьяконы[618]. В указе 1674 г. говорилось, чтоб «иногородних приезжих и прихожих всяких чинов людей ставиться без памятей из Пушкарского приказу и без приказной записки отнюдь не пускали»[619].

Пушкарский чин в слободах должен был придерживаться ряда правил: запрещалось селиться посторонним без специального разрешения из Пушкарского приказа, кроме того, в летнее время запрещалось при ветреной погоде топить печи[620], а также строить бани вблизи пороховых погребов[621]. Вместе с осадными или пушкарскими головами выборные совершали объезды слобод. В наказной памяти пушкарскому сотнику Титу Станочнику 1646 г. «Ведати ему в своей сотне, в Пушкарской слободе пушкарей; дву человек пятидесятников… да десятников…», чтобы у пушкарей и захребетников «татьбы и корчмы» не было[622].

В посадах и в своих слободах пушкари занимались торгово-промышленной деятельностью и сельским хозяйством. В кормовой росписи 1627 г. среди 283 московских пушкарей, числящихся в кормовой росписи начальника Пушкарского приказа Д.И. Мезецкого (30 января, 1627 г.), можно встретить кузнецов, плотников, шапочников, костоправов, зелейных и селитренных мастеров[623].

В первой половине XVII в. пушкари были освобождены от тягла. В локальных актах 1649 г. говорилось, что те служилые люди, которые «сидят в лавках», «с торгов своих промыслов потому ж платить таможенный пошлины, а с лавок оброк, а с посадскими людьми тягла не платить и служеб не служить»[624].

Пушкари, а также их домочадцы и родственники в судебных делах были подчинены Пушкарскому приказу. Не только дисциплинарные и судебно-полицейские дела в пушкарских слободах фиксировались в книгах, но и правовые и уголовные.

Судный стол ведал служилыми людьми пушкарского чина. В этой инстанции разбирались как уголовные, так и гражданские дела (грубое нарушение поруки, пропажа имущества, «винные и табашные торговли», убийства, земельные иски и т. д.). Самый ранний из документов судного стола относится к 1629 г. В начале октября 1629 г. засечный сторож Тульской Корницкой засеки С. Руднев бил челом в судный стол приказа, жалуясь на то, что «нынешние полковые и осадные воеводы» чинят ему и служилым людям «налог, обиды и продажи», а до этого, отмечает С. Руднев, судили их «в судных исках на Москве в Пушкарском приказе». Дьяки среагировали быстро: 15 октября, рассмотрев жалобу, они уже набросали черновик грамоты тульскому воеводе, в которой указали: «…ты б на того засечного сторожа Савку Руднева перед собою управы никому ни в каких исках не давал… и продаж ему и убытков в том не чинил, а кому до него какое дело не в великих исках… управу дают засечный голова да приказчик, а кому будет дело в больших исках, и те б… нам бить челом об управе на Москве в Пушкарском приказе»[625].

Не только служилые люди пушкарского чина были подсудны Пушкарскому приказу, но и их жены и родственники[626]. Судный стол составлял высшую судебную инстанцию и разбирал дела о «больших исках». Дела о «малых исках» рассматривались в низших инстанциях – приказных и съезжих избах.

В архиве Пушкарского приказа хранятся несколько интересных судебных дел. Следует в качестве примера привести судное дело 1692 г. по челобитью елецких пушкарей на елецких стрельцов по поводу земельного спора[627]. Было опрошено большое количество свидетелей («всего в сыску 164 человека»), большинство из которых утверждали, что «стрельцы тою землею не владели, толко де у них была старая выпись, и та де выпись згарела… лет с сорак»[628]. Был произведен «большой повальный обыск» с соответствующими запросами в архивы приказов, в результате чего судья Пушкарского приказа Урусов «со товарищи» установили: ранее вместо денежного и хлебного жалованья елецким пушкарям были выделены «пашенная земля, и леса, и дубравы, и сенные покосы, и всякие угодья… и тою землею они, Елецкие пушкари, с теми стрельцами вместе и заодно общей выписи по сей год владели»[629]. В результате волокиты принято решение отмежевать земли.

Государевы пушкари несли два вида службы, «домашнюю» (в своей слободе и родном городе) и «отъезжую» (походная и посылочная командировки в уезды страны). Последняя, в свою очередь, по времени различалась на «временную» (от нескольких дней до нескольких месяцев) и «годовую».

В военное время по распоряжению Пушкарского приказа часть из них направлялась в армию, в составе которой пушкари подчинялись начальникам артиллерии – пушкарским головам. Оставшиеся в городе, согласно росписным спискам, на случай осады посменно дежурили у своих орудий и следили за их исправным состоянием. В описях укреплений пушкари, затинщики и воротники всегда указывались вместе с их родственниками[630]. В тех городах, где не было воротников и кузнецов, пушкари выполняли их обязанности – чинили лафеты, дежурили на воротах. В мирное время пушкари, входящие в гарнизоны, должны «быти… у наряду, у пушок и у пищалей неотступно день и ночь»[631]. В случаях, если «про приход государевых недругов вести учинятся», т. е. когда станет известно о приближении неприятелей, воеводам предписывалось «наряд по городу велети поставить, и пушкарей к наряду и на поворот черных людей росписать»[632].

В период службы у орудий у пушкарей были специальные инструменты, необходимые для стрельбы, – банники и вишеры для очистки ствола, затравки и фитили, шила и натруски. Из личного орудия в документах фиксируются пищали, бердыши, копья, ножи[633].

К походам с «Большим государевым нарядом» (1632–1634 гг., 1654–1656 гг.) участвовали московские пушкари. Если учесть, что в 1629 г. в Москве было всего 318 пушкарей, а в 1633 г. под Смоленск послано 164 пушкаря, то можно легко заметить: в походе принимали участие более половины из всего московского корпуса пушкарей. К концу неудачной осады в живых из них осталось 130 человек (в том числе 28 раненых и больных)[634].

В походах 1654–1667 гг. у орудий «Государева Большого наряда» и полковой артиллерии находилось более половины всех московских пушкарей – по одному на полковое и по три пушкаря на осадное орудие. Вместе с пушкарями в поход шли кузнецы и плотники «для поделок у наряда». К обслуживанию орудий приписывались также «посошные люди».

При Алексее Михайловиче, когда начались реформы по унификации стрелецкой, солдатской и драгунской артиллерии, половина от общей совокупности пушкарей была привлечена для обслуживания полковых орудий – во время полугодичных командировок они записывались в состав полков и «были у полковых дел беспрестанно».

Для обучения меткой стрельбе в цель устраивались специальные артиллерийские смотры. Стрельбы производились по срубам с бревенчатыми стенами, насыпанными землей. По случаю праздников или приезда иностранных послов производились торжественные смотры служилых людей[635].

К 1660-м гг., когда Разрядный приказ замкнул на себе основные военные функции, в распоряжении Пушкарского приказа оставались головы, которым подчинялись пушкари:

– пушкарский голова Алексей Аврамьев сын Мещеринов руководил работами на Пушечном дворе;

– на Мстиславском дворе «у пушечных запасов» были пушкарские головы Иван Стромилов и Петр Борисов сын Стромилов;

– на верхней зелейной мельнице и у зелейной казны находились Иван Алексеев сын Бабки, а на нижней зелейной мельнице – Тихомир Александров сын Костюрин.

В городах в ведении приказа было 7 голов, осадных голов —15 чел., городовых приказчиков 10 чел., на Тульских, Лихвинских, Рязанских, Ряжских засеках – 32 засечных головы[636].

Примерно со второй трети XVII в. городовые и московские пушкари начинают нести обязательную посылочную службу вместо дворян и детей боярских, специфика которой никак не была связана с пушкарским делом. В 1635 г., например, путивльскому воеводе С. Волынскому был дан указ, чтобы он «донских казаков, пушкарей и затинщиков к Москве с отписками и со всякими нашими делы и на вести по городом посылал по очередям, чтоб дворяне и дети боярские не обслуживали»[637].

Жалобы на бедственное положение нередко можно обнаружить в челобитных. Карачевские пушкари в 1647 г. писали: «…в уезде в посылки ездили и с отписки от воевод к тебе, государю, к Москве ездили мы жа»[638].

Как отмечает А. К. Левыкин, со второй половины XVII в., чтобы облегчить положение пушкарского чина, правительство разрешило посылать «в розсылку» вместо себя родственников[639]. Однако вплоть до 1680-х гг. по многочисленным документам прослеживается «посылочная» служба пушкарей. Так, архангелогородские и холмогорские пушкари в 1682 г. писали: «С пушкарской службы посылают нас… к Москве гонцами и за казнами, и за колодниками, и в сибирские городы и в Кольский и в Пустозерский остроги… и у пушек и у зелейного дела бываем… а вместо денежного жалования ходили мы у Архангельского города и на Холмогорах в съезжих избах и в таможнях у голов и данных целовальников»[640].

В документах Пушкарского, Разрядного и Сибирского приказов часто можно обнаружить, что пушкари конвоировали «тюремных сидельцев» в далекие сибирские города, сопровождали «государеву казну» и торговые караваны, работали на заготовке и развозке пороха и ядер, собирали в уездах на службу детей боярских и нетчиков. В челобитных государю пушкари нередко жаловались на то, что посылали их за «денежною казною, и с отписками, и за колотники к Москве», развозили в украинные города грамоты, сопровождали «без перемены… пушки, и ядра, и пороховую, и фитильную казну», посылали их и для «сыскного дела», и «збирать подводы по посольскую казну»[641]. В 1651 г. в Переяславле-Рязанском пушкарей направляли «для поимки татей, разбойников и убойцов и всяких лихих людей»[642].

Обычным явлением в те времена было привлечение пушкарей к плотницким и строительным работам – чинить рвы, валы, растворять известь, вбивать «сваи на старой нижней зелейной мельнице». Так, 11 мая 1660 г. в составе 34 человек «присланы на нижнею зелейною мельницу пушкари и плотники к земляному делу»[643]. Обученных грамоте привлекали для работ в съезжих избах в качестве писцов[644]. Внутри своей пушкарской корпорации пушкари могли меняться своими «службами». В 1676 г. пушкарь Иван Левонтьев писал: «выбран я… в приказ в денщики, год ходил и… поговоря промеж себя палубовно с масковским же пушкарем Артемьем Прокофьевым, что ему, Артемью, за меня ходить год в денщиках, а мне, Ивану, за него, Артемья, ходить на дела и караулы»[645].

Московских пушкарей, в отличие от городовых, часто привлекали к работам на Пушечном дворе, а в некоторых случаях переводили в ученики к мастерам. Так, пушкарь Прошка Захаров «служил он государеву службу у пушечного и у колокольного мастера у Ондрея Чохова в пушечных ученикех, и мастера де их, Ондрея Чохова, не стало, и после де мастера Ондрея Чохова велено ему быти в пушкарех». В 1636 г. во время работ на Пушечном дворе по отделке пищали у него «от зубила большого трескою глаз левой вышибло, и ныне де стал без глаза увечен»[646]. Некоторые пушкари становились «зелейными учениками»[647].

В 1680-х гг. пушкари в челобитных указывали, что «пушечные и колокольные и плавильные и зелейные и фитильные дела делают, и на службах… в полкех бояр и воевод служат же, и во всех всяких посылках бывают, и стоят на караулех беспрестанно»[648]. Во время службы в Москве они должны были «государев полковой болшой и галанский наряд» осматривать «в неделе по дважды, чтоб тот наряд был весь чист и станки б и колеса и дышла все было чисто жив целости»[649].

В связи с масштабным строительством засечных черт служилых людей стали привлекать для несения службы на засеках. На более ответственные участки засечной черты Пушкарский приказ посылал более опытных в профессиональном отношении московских пушкарей[650].

По росписи из Пушкарского приказа 1638 г. «послано… наряду и пушечных запасов» к тульским засекам на Завитай 26 пищалей и 11 тюфяков. Для обслуживания засечного наряда было приписано 16 чел. московских пушкарей и 21 чел. тульских «в прибавку»[651].

В 1640 г. три десятка московских пушкарей жаловались, что были посланы на Тулу «по Завитаю и по засекам», живут бессъездно день и ночь, «платьишком оборвались и одолжались великим долгом», вследствие чего просили их отпустить в Москву, что и было удовлетворено[652]. Вместо московских пушкарей «у пушечного наряду» велено поставить временно городовых пушкарей. Конечно, такая служба была обременительная для пушкарского чина – в документах зафиксированы случаи побега с засек[653].

Пушкарей также привлекали на должность «приписных засечных сторожей», что нередко вызывало бурю протеста среди пушкарского сословия. В 1629 г. засечный голова рязанской Лийской засеки Г. Кувшинов жаловался, что казаки и пушкари г. Сапожка не желают поставлять ему людей на эту должность и чинят ему угрозы убийством[654].

С 1640-х гг. к артиллерии новых крепостей привлекали пушкарей из других городов. Так, в Царев-Алексеев из Старого Оскола перевели 19 пушкарей и 4 воротников, в Верхососенск из Тулы 8 чел. и из Гремячева 20 чел., в Карпов из Мценска и Орла – 12 чел.[655]

Война на Украине и боевые действия с Турцией в 1654-1670-х гг. вынудили Пушкарский приказ мобилизовать пушкарей «и всякого пушкарского чину» из городов «для полковой службы».

В период службы у орудий у пушкарей были специальные инструменты, необходимые для стрельбы – банники и вишеры для очистки ствола, затравки и фитили, шила и натруски. Из личного орудия в документах фиксируются пищали, бердыши, копья, ножи[656].

За свою службу пушкарский чин получал жалованье – денежное, соляное, хлебное. Оклад столичных служилых по традиции был выше, чем у городовых. Жалованье делилось по «статьям», в зависимости от профессиональных навыков и срока службы. Так, в 1638 г. московские пушкари получали годового жалованья «по статьям»: 34 чел. по 8 руб., 12 четей ржи, 12 четей овса, 4 пуда соли; 3 чел. по 7,5 руб., по 12 четей ржи и овса, 3 пуда соли; 19 чел. по 7 руб., по 10 четей ржи и овса, 3 пуда соли; 81 чел. по 6 руб., по 10 четей ржи и овса, 3 пуда соли и т. д.[657]

В период полковой службы у наряда пушкари получали от 3 до 6 руб.[658]

В 1631 г. ржевские пушкари получали в год по 2,5 руб., по 6 четей ржи (деньги выделялись из Устюжской четверти, из кабацких доходов)[659]. Севские пушкари и затинщики (50 чел.) получали по 3 руб., деньги вместо хлебного жалованья выделял Приказ Новой четверти[660].

Жалованье мещерских пушкарей (6 чел.) состояло из 2,5 руб., а вместо хлебного жалованья (по 6 чети ржи с четвертью) деньги по 3 алтына Ш деньги за четь выделялись также из Приказа Новой четверти[661]. Неравное распределение жалованья в городах Центральной России вызывало недовольство обделенных слоев пушкарского чина. В 1631 г. била челом государю корпорация лихвинских пушкарей, которые просили отстранить их от тяжелых работ на селитренных варницах, выплатить жалованье и поверстать их хлебных жалованьем наравне с калужскими и белевскими пушкарями[662]. Всего же в этом году согласно «дела о выдаче денежного жалования городовым пушкарям, затинщикам, кузнецам и плотникам на 139 г.» в 29 городах Центральной России на 859 человек пушкарского чина, подведомственных Пушкарскому приказу, выделялось 2290 руб. 3 алтын 2 деньги, хлебное жалованье (4376 четей с полуосминою ржи и 1854 чети овса) выплачивалось деньгами; общая сумма расходов составляла 3834 руб. 8 алт. 5 ден.[663] В 1647 г. по смете расходов Устюжской четверти на жалованье пушкарского чина г. Москвы было выделено в Пушкарский приказ 9541 руб. 24 алт. с полуденьгой[664].

В 1647–1648 гг. денежный оклад пушкарей в Новгороде равнялся 2,5 руб., хлебный – по 6 четей ржи, 3 чети овса и 1,5 чети ячменя; соляное жалованье выдавалось деньгами на сумму в 2 алт.[665] Через тридцать лет новгородские служилые получали в год по 3 руб., по 6 четей ржи и овса[666].

Единообразным по покрою платьем пушкари стали снабжаться с середины XVII в. – во время царствования Алексея Михайловича. Пушкарские кафтаны по покрою ничем не отличались от стрелецких и солдатских.

Сохранились довольно скудные описания обмундирования служилых людей пушкарского чина.

Краткие упоминания о кафтанах в делопроизводственных отечественных документах, лаконичные рассказы иностранцев, иногда снабженные рисунками, и немногочисленные сохранившиеся экспонаты исторических музеев – вот и весь набор источников, которыми ограничен исследователь. А. К. Левыкин и Р. Паласиос-Фернандес в своих работах отмечали, что в платье пушкарей преобладали красный, синий и зеленый цвета[667].

В 1660-х гг. московские пушкари носили также суконные куртки.

Согласно «записной тетради Пушкарского приказа», в 1660 г. было дано «416 человеком на курты сукна по пол 5 аршина человеку. А во 190 (1681/1682) и во 199 (1690/1691) годех 521-му человеку для вечного миру и христианского покою с полским королем по сукну человеку, в том числе: старым 57 человеком по сукну агянскому мерою по пол 5 аршина. Молодым 166 человеком по сукну шиптуловому мерою по 5 аршин человеку. А достальным, которые на Москве и которые на службе, женам их дано вместо сукна денгами»[668].

Согласно традиции зеленое английское сукно получал десятник, а дешевое красное «анбурское» (гамбургское) и еще более дешевое «шиптуховое» (шиптуха) – рядовые пушкари в зависимости от выслуги лет.

С 1660-х гг. для торжественных встреч у пушкарей появляются аламы. Само слово «алам» происходит из арабо-персидского лексикона и означает значок, штандарт, знамя, знак на публичных зданиях, а также украшение на одеждах[669]. Этот термин в нескольких вариантах (аламъ, оломъ, оламъ) чаще всего употреблялся в русских источниках с XIV в.[670]

Аламами в первой половине XVII в. чаще всего назывались кованные или чеканные пластинки круглой или овальной формы, которые нашивались на кафтаны, шубы и полушубки. У П. И. Савваитова слово «алам» употребляется в двух значениях: 1) серебряная, вызолоченная бляха, кованая или чеканная, 2) вырезок ткани, низанный жемчугом с каменьем[671]. В «Материалах для словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского алам – это «нагрудье, пристегиваемое к платью, pectorale…»[672]. Исследователи в трактовке восточного термина отталкивались от описаний «кроельных книг», но при этом совершенно не раскрывали значение и военную символику пушкарских аламов. Отчасти причина заключается в том, что дьяков XVII в. редко интересовала принадлежность описываемых ими вещей к тому или иному роду войск, и зачастую очень сложно отнести упоминаемый в описи предмет к пушкарскому снаряжению. Эмблемы пушкарей в документах именовались по-разному: «аламы», «зерцальные доски», «латы жестяные, писаны в клеймах пушки», «чеканные доски», «круги жестяные» и т. д. В артиллерийской эмблематике важно обращать внимание на контекст, в котором присутствуют описания или упоминания металлических пластин. Если термин «алам» упомянут в переписке Пушкарского и Разрядного приказов или в документах Оружейной палаты, касающихся подготовки к торжественным смотрам артиллеристов, – то со стопроцентной уверенностью можно утверждать, что речь идет именно об артиллерийских зерцалах.

Единственная работа, в которой затрагивалось исследование пушкарских аламов, – это небольшая статья в специализированном военно-историческом журнале «Цейхгауз», опубликованная 13 лет назад[673]. Р. Паласиос-Фернандес, используя сохранившиеся экземпляры Оружейной палаты и опубликованные источники, предпринял попытку реконструкции варианта декорирования и системы крепления ремней пушкарских аламов. Однако в стороне остался ряд вопросов: когда появился этот знак, как его использовали, какова вариативность символики и т. д.

В собрании Оружейной палаты сохранились всего две пары пушкарских аламов (инв. № ОР-82, ОР-83, ОР-84, ОР-85). В первый раз они «всплывают» в числе вновь найденных вещей в описи 1808 г., причем записаны были в числе «зерцальных досок». В качестве «зерцальных досок», аламы упоминаются в очередной описи 1835 г. под № 5863–5866[674]. В опубликованной в 1884 г. описи Оружейной палаты аламы (№ 5175–5178) уже правильно атрибутировали как «четыре стальных крута, которые носили на груди и на спине русские пушкари XVII в.». В поперечнике их диаметр равнялся «от 4 до 6 вершков», «на двух из них нарезаны львиные личины, держащие в зубах пушки; части резаны на проем; на двух других львиные личины и пушки выбиты выпукло»[675].

Одна пара прорезных аламов представляет собой плоские диски диаметром 28 см с изображением львиной головы, сжимающей в пасти ствол. У дисков резьбой на проем прорезаны некоторые элементы морды (грива, уши, пасть, глаза).

Очевидно, на фоне красного сукна служилого платья пушкарей прорези придавали львиной морде злобное выражение – создавалось впечатление, что у льва взъерошенная грива, налитые кровью глаза и приоткрытая пасть.

На другой паре аламов также имеются симметричные композиции, состоящие из чеканной львиной головы и пушечного ствола. Рельефно выделенные уши, брови, глаза, нос, пасть и пушка также придают эмблеме агрессивный вид.

В собрании Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи хранится гальваническая копия с экспоната Оружейной палаты Московского Кремля, сделанная по случаю 500-летия русской артиллерии в 1889 г. (инв. № 20/5442). Во время празднования юбилея он украшал грудь фельдфебеля 1-й батареи лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады Н. И. Храпова, который был одет в костюм пушкаря XVII в.[676] Тогда же был учрежден юбилейный жетон с надписью «500-летие русской артиллерии» с изображением львиной головы, держащей в пасти пушечный ствол. Этот знак могли носить все артиллерийские чины на часах в качестве брелока.

С тех пор в историографии сложилось устойчивое мнение, что пушкарский алам – это жестяной диск с чеканной львиной головой и пушкой. Подобные суждения значительно ограничивают вариативность пушкарской символики и наглядно демонстрируют, что ее типология изучена недостаточно.

Таким образом, до наших дней дошли всего две пары пушкарских аламов. Если рассматривать артиллерийскую символику по материальным памятникам, то получается, что у исследователя крайне скудный набор предметов, значительно ограничивающий рамки изучения.

К сожалению, описания иностранцев того времени содержат весьма мимолетные и лаконичные упоминания о пушкарском снаряжении. Например, польские послы в 1667 г. отмечали: «Вся дворцовая площадь была уставлена пехотой, перед которой стояли орудия большого калибра с прислугой, у каждого из коих висел на груди блестящий знак; орудия стояли по обеим сторонам, а было их до сотни»[677]. Некоторые же иностранцы вообще не останавливались на описании одеяния пушкарей, ограничиваясь церемониалом. Так, Б. Таннер коротко заметил: «200 пушек, стоявших дулами одна против другой; некоторые имели по три отверстия, были различным образом расписаны и окружены многочисленным караулом»[678].

Самым подробным и достоверным источником, по которому возможно исследовать артиллерийское снаряжение XVII в., является делопроизводственный материал московских приказов и ведомств.


Пушкарь в парадом облачении. 1660-е гг. Рисунок Олега Федорова


Документы Оружейной палаты[679] дают основание предполагать, что отличительный знак русских пушкарей был введен примерно с 1664 г. Сведения о более раннем употреблении пушкарских аламов пока не обнаружены.

Записи о поступлении в 1664 г. из Оружейной и Серебряной палат «кругов зерцальных» для пушкарей были впервые введены в научный оборот Лукианом Павловичем Яковлевым, помощником директора Московской Оружейной палаты. В своем фундаментальном труде «Русские старинные знамена» Л. П. Яковлев опубликовал выдержки из «описей 172 году» (1664 г.), в которых содержались данные о торжественном смотре английского посла Чарльза Говарда[680]. Московским пушкарям специально для торжественных смотров из казны выдавалось служилое платье и зерцала: «Да на пушкари зделано 11 кавтанов красных, аламы жестяные писаны в клеймах пушки, и в том числе 1 кавтан зеленой, нашивки митюрные серебряные»[681]. Всего за 26–28 января 1664 г. имеются сведения об изготовлении в Серебряной и Оружейной палатах 55 парных зерцал, принятых в Пушкарский приказ подьячим Тимофеем Митковым.


Роспись пушкарских аламов, сделанных мастерами Оружейной и Серебряной палат к январю 1664 г.



Как видно из таблицы, устоявшегося изображения не существовало. Всего выделяется 5 типов изображений: двуглавый орел с мечом и пушкой, двуглавый орел с пушкой и пальником, одноглавый орел с пушкой и пальником (тростью), орлиная голова, львиная голова с пушкой.

Судя по количеству переданных аламов, в мероприятиях «посольского обычая» принимали участие до 25 % (50–55 чел.) от общего числа московских пушкарей, проживавших постоянно в Москве.

Таким образом, дорогие декорированные аламы получали не все пушкари, а только те, кто был задействован в торжественных приемах послов.

Здесь мы подходим к одному важному вопросу – являлся ли алам частью парадного одеяния или же он относился к повседневным атрибутам пушкаря? Те описания, которые мы привели, говорят вроде бы о парадном предназначении. С 1664 г. их носили только московские пушкари на «посольских встречах» и показательных стрельбах. В походных росписях 1654–1667 гг. аламы не фигурируют.

1 В тексте: «а на них орлы одноглавые чернилами»

Сохранился интересный документ 1673–1674 гг., свидетельствующий, что в период военных кампаний канониры при «государевом огнестрельном наряде» могли обеспечиваться парадными зерцалами. В 1673 г. планировался царский поход против «турского салтана», в связи с чем в Москве стал формироваться «большой голландский наряд», который обслуживали 25 московских и 50 лучших городовых пушкарей. Если московские пушкари получили одинаковые аламы, имеющие изображения двуглавых орлов, держащих в лапах стволы и пальники, то городовые – совершенно разные зерцала: «Две пары обиты кругом и помочи бархатом червчатым золоченые, двенатцать пар обиты бархатом червчатым а помочи сукном червчатым золоченые, три пары медные вызолоченные, чеканные орлы обшиты бархатом зеленым, семь пар обшиты бархатом зеленым, одна пара железная прорезная, обита бархатом зеленым, четыре пары старых обиты бархатом червчатым, и в том числе одна пара железная, одна пара железная прорезная, обита бархатом зеленым, одинатцать пар медных личных медяные обиты помочи сукном красным, и в том числе две пары железные прорезных, девять пар, обиты сукном красным, жестяные, написаны орлы, четырнатцать пар обиты сукном красным, жестяные, написаны орлы»[682]. В другом месте этого же документа перечисленные аламы характеризуются как 50 «пар зерцал позолоченых и посеребренных, жестяных, прорезных и писаных»[683].

Вышеприведенный факт свидетельствует о том, что только в случае готовящегося «большого государева похода» царские канониры должны были выходить с аламами на груди и спине. Но с 1664 по 1673 г. просто не было повода для выдачи аламов в поход: за этот период не состоялось никаких крупных мероприятий с участием «большого государева наряда». И как только появляется проект крупного военного похода против турок в 1673 г. – и тут же из Оружейного приказа в Пушкарский приказ выдаются комплекты аламов.

То же самое мы видим несколько позднее – в 1680-1690-х гг., когда на артиллерийских смотрах или в «потешных походах» присутствует царь, то пушкарям выдаются аламы обязательно с гербовой символикой – «с золоченые орлы»[684].

Обращает на себя внимание выдача аламов городовым пушкарям по остаточному принципу – проще говоря, что оставалось на складе, то и выдали. Однако все без исключения зерцала имели художественное оформление. Факт присылки комплектов аламов городовым пушкарям специально из Москвы является доказательством того, что артиллеристы на периферии не носили зерцал.

Предположение Р. Паласиос-Фернандеса о том, что «зерцалом называли простой, лишенный богатой отделкой алам – как у городовых и полковых артиллеристов»[685], скорее всего, не соответствует действительности – упоминаний пушкарских зерцал в росписях полкового имущества 1660-1680-х гг. нет.

Изготовление аламов стоило немалых средств. Тонкий жестяной круг чеканился по определенному «образцу» согласно традициям начертания геральдических изображений, принятых в России (при этом образцы Оружейной и Серебряной палат отличались между собой и техникой исполнения, и композициями). Диски чеканились вручную и с помощью вододействующего молота на «кузнечной мельнице»[686]. Часть зерцал покрывались позолотой или «серебрились». В отличие от описи 1664 г., в документах 1672–1673 и 1674–1675 гг. мы встречаем не только жестяные и медные с позолотой, но и также круги с накладками из других сплавов. В круги могли вставляться декоративные элементы из других металлов – накладки с креплением через дырки на изнаночной стороне (например, на некоторых жестяных «кругах» были медные вставки, на медных дисках – серебряные накладки или напайки).

Тонкие диски чеканились на специальных формах, а прорези делались по нанесенному рисунку «на проем». По ободку устанавливались заклепки для крепления бархатных «помочей» и обшивки алым, зеленым и черным бархатом. В целом можно согласиться с реконструкцией варианта декорирования и системы крепления зерцал, выполненной Р. Паласиосом-Фернандесом. Следует только дополнить, что ремни во всех известных нам случаях также обшивались бархатом. Чаще всего щиток украшала государственная символика – герб Российского государства. Именно эту эмблему и замечали на груди пушкарей иностранные представители.

Так, Эрик Пальмквист, состоявший при шведском посольстве Оксеншерны в 1674 г., в своем отчете Карлу XI не только нарисовал русских пушкарей с круглыми зерцалами на груди, но и коротко описал увиденное: «Груди пушкарей украшены вызолоченными щитами с изображением царского герба»[687]. При этом инженер добавляет: «…такие же щиты были поставлены перед каждым орудием между пушкарей». Свидетельство Пальмквиста находит полное подтверждение и в документах Пушкарского приказа. В материалах артиллерийского ведомства можно найти упоминания, что «чертещики» писали гербы у новых пушечных станков[688]. Во время торжественных «посольских встреч» щиты с нарисованными орлами закреплялись на станинах. Такая практика бытовала еще в первой половине XVII в.

Б. Койет, секретарь посольства Кунраада фан Кленка в 1675 г., отмечал, что во время приема посольства у «каждого орудия стояли два пушкаря с позолоченными бляхами на груди, украшенными гербами Его Царского Величества»[689]. А. Лизек писал, что при въезде в Кремль на одну пушку было по два пушкаря, «один с копьем, на конце которого был двуглавый орел с фитилем в когтях, другой опоясан мечом и вооружен длинною секирою»[690].

Вообще, «польская встреча» представляла собой яркое зрелище. Члены иностранного посольства при въезде в Кремль наблюдали парадный церемониал: вдоль дороги стояли «заварные золоченые пищали» на красных, с металлическими оковками, лафетах[691]. На станинах был закреплен щит с изображением государственного герба. Возле каждой пищали стояли по два московских пушкаря в красных кафтанах с золочеными зерцалами на груди. Сверкающие золотом пищали, аламы, щитки, пальники – все это придавало парадность и торжественность мероприятию. Естественно, иностранные наблюдатели попросту не могли не отметить богатое убранство. Даже русские дьяки замечали, что члены посольств, «смотря пехотной строй и пушки и всякие наряды, похваляли, и о украшенных на тех служилых людех одеждах и различному ружью удивлялись»[692].

Итак, самой распространенной эмблемой пушкарей были двуглавые орлы, держащие в когтях пушечные стволы и пальники. В царствование Алексея Михайловича двуглавый орел изображался с распростертыми крыльями[693]. Таких же орлов можно видеть и на рисунках Э. Пальмквиста 1674 г.[694]

Второй, менее распространенной эмблемой были одноглавые орлы под короной («каруной»), также с пушками и пальниками. Появление этого сюжета следует связать с бытовавшей в те времена геральдической практикой[695].

Обращают на себя внимание достаточно редкие упоминания аламов со львиными головами. В росписи 1664 г. фигурирует только одна такая пара («Львовы головы, во рту пушки») из 55, в документах 1667-1670-х гг. о них вообще нет сведений, а в комплектах из 75 «зерцальных кругов», посланных в поход в 1673 г., только 11 были с «личинами». Конечно, можно предположить, что под «личинами» имелись в виду львиные морды, но ранее мы уже встречали «орлиные головы», которые составители описи могли отнести также к «личинам». Члены иностранных посольств за период 1664–1674 гг. ни разу не упоминают этот сюжет. В любом случае «львиная» тематика на аламах не получила широкого хождения, поэтому нет никаких оснований считать ее утвердившейся и распространенной. Из более чем ста пар зерцал, сделанных в Оружейной и Серебряной палатах в 1664–1674 гг., только до 15 % были со «Львовой персоной». Однако только такой тип изображения дошел до наших дней на сохранившихся экземплярах Оружейной палаты. Это послужило поводом считать, что алам – нагрудный знак русских пушкарей XVII в. с изображениями львиной головы, держащей в пасти орудийный ствол.

По словам Ю. В. Арсеньева, знаки с львиными личинами «несомненно, западного происхождения и имеют также геральдический тип»[696]. Однако с этим утверждением сложно согласиться. Пушкарские аламы сделаны в типично восточной стилистике. Манера ношения редуцированных зерцал на груди и на спине также напоминает «кизилбашскую» (персидскую) традицию. Внешне экипировка русских пушкарей очень похожа на восточный аналог – небольшие парные зерцала турецких «топчу оджагы» и персидских «тюфенгчы». Но геральдические элементы на русских аламах действительно относятся к европейской традиции.

В Древней Руси лев являлся символом величия и воинственности, мужества и благородства. «Он вместе с единорогом имел у предков наших особенное значение, бывал знаменем на печатях, украшением на зданиях, кубках и др.», – писал о льве А. Лакиер[697]. Изображения молодого и взрослого львов встречаются на русских пушках. Так, в 1553 г. мастером Степаном Петровым была отлита крупнокалиберная пищаль калибром 16 фунтов, длиной 6 аршинов без вершка, весом 145 пудов, носящее имя собственное «Левик»[698]. В описях артиллерии XVI–XVII вв. часто упоминаются орудия «Лев», «Лев Слободской», «Левик», «Лев Московский» и др. Самой крупной пищалью, носившей имя «Лев», является орудие Андрея Чохова 1590 г., на стволе которого имеется изображение лежащего царя зверей (хранится в собрании ВИМАИВиВС).

Вопрос с симметричными композициями львиных голов необходимо рассматривать гораздо шире. Появление аламов с такой символикой можно связать с формированием в 1660-1670-х гг. особого подразделения царской артиллерии. В этот период формируются как отдельные артиллерийские батареи «по иноземному образцу» («большой голландский наряд»), так и целые соединения, такие как солдатско-артиллерийский полк Николаса Баумана 1659–1660[699] и «пушкарский полк» Иоганна Гаста 1677 г.[700]

К началу 1654 г. крупнокалиберная осадная артиллерия была полностью снаряжена и готова к походу. Специально для «Большого государева наряда» 22 февраля, накануне похода, по повелению царя Алексея Михайловича было сшито из зеленой и красной тафты с черной каймой знамя следующих размеров: по древку – 2,13 м, по верхней кайме – 5,05 м; по откосу – 4 м, по нижней кайме – 1,77 м, с ликами Спаса, Божьей матери и святых. О принадлежности этого стяга говорят следующие надписи – на одной стороне по нижней стороне откоса: «Пушки на станках с пушкарями», на другой стороне по верхней стороне откоса: «А быть сему знамени с нами великими государи у нашего болшаго наряду у бояр и воевод, как мы великий государь сами бываем в походех против Божиих и своих недругов. И сие знамя тогда вести перед бояры и воеводы, которые будут по нашему указу у наряду, а развее сего наряду никогда ни в котором полку не быть, для того что се знамя пристойно быть у наряду» (хранится в Государственной Оружейной палате). Впервые главная артиллерийская часть получила свое знамя.

Подразделения «государева наряда» имели свои прапоры. В собрании Оружейной палаты хранится прапор с двумя хвостами, 0,93x1,97 м, украшенный херувимами, восьмиконечными звездами, золотыми арабесками и растительным орнаментом. На каждом из хвостов вышит золотой лев, передними лапами держащий пушку – символ пушкарей[701].

Следует обратить внимание на пушкарский прапор (93x257 см) из собрания Оружейной палаты с точно таким же сюжетом: в откосах изображены парные золотые львы, держащие в пасти и передних лапах золотые пушки. В указанной работе Л. П. Яковлева просто значится как «Прапор XVII века»[702], но есть все основания считать его пушкарским прапором. В царствование Алексея Михайловича при утверждении каждого ротного или сотенного знамени вырабатывался свой тип воинской символики[703]. Мастерами Казенного приказа и Оружейной палаты полотнища делались по утвержденным образцам с характерными сюжетами[704]. То же самое, очевидно, происходило не только в пехотных и конных частях, но и в артиллерии. Можно предположить, что прапор и аламы со «львиными персонами» первоначально были изготовлены для какого-то конкретного артиллерийского подразделения «государева наряда», но в дальнейшем распоряжались ими в Оружейной палате совершенно произвольно, и в экстраординарных случаях (приезды послов и т. д.) имущество могло быть выдано уже любому пушкарскому подразделению.

Всего нам известны упоминания около ста пар аламов, сделанных в 1664–1675 гг. Зерцалами не могли быть обеспечены все пушкари по той простой причине, что их производство требовало значительных средств, мастеров «бронного дела», занимающихся изготовлением пушкарских эмблем, в Оружейной палате было не так много. Аламы были предназначены для вполне определенных мероприятий – «посольских встреч», показательных стрельб и «великих государевых походов» с участием самого царя.

Подведем некоторые итоги. На наш взгляд, существуют несколько историографических заблуждений относительно пушкарских аламов. Например, ошибочным является определение алама как «нагрудного знака русских артиллеристов»[705], ибо точно такой же диск, как и на груди, висел у пушкаря и на спине. Нельзя назвать алам и элементом доспеха[706]. От пули такие жестяные круги вряд ли могли спасти, да и от холодного оружия не уберегали, так как являлись тонкими зерцалами. Также ошибочным представляется предположение, будто бы алам представлял собой «остаток полного зерцального доспеха»[707]. Никаких сведений о том, что у пушкарей в конце XVI – первой половине XVII в. был какой бы то ни было зерцальный доспех, помимо стальных нагрудников, нет. Следовательно, говорить об аламе как об «остаточном» фрагменте когда-то бытовавшего «пушкарского доспеха» неправомерно. Анализ документов наталкивает на мысль о том, что зерцала во время торжественных и значимых мероприятий играли только символичную роль.

Исследование пушкарской символики занимает особое место в отечественной военной эмблематике. Факты свидетельствуют, что изначально самым распространенным сюжетом на пушкарских зерцалах XVII в. был двуглавый орел, держащий в лапах либо пушку и пальник, либо меч и пушку. Поэтому при разработке новых артиллерийских символов и знаков необходимо опираться прежде всего на историческую традицию.

Заключение

Русская полковая, полевая и осадная артиллерия ко второй половине XVII в. развивалась под влиянием двух противоборствующих течений. Для полевого боя, с одной стороны, были необходимы облегченные орудия, которые могли бы сопровождать войска в походах и в случае неожиданного нападения или приближения врага могли быть быстро развернуты. Этим обусловлено появление скорострельных (в том числе и казнозарядных) орудий в полках, прежде всего стрелецких, и коротких пищалей «по шведскому образцу» (с длиной ствола менее 1 м) и собственно пищалей «руссково литья» (с длиной ствола в аршин 10 вершков, т. е. 1 м 16,5 см, и массой в 8 пудов). Такие орудия могли на ближних дистанциях осыпать противника картечью – весьма эффективно для отражения его стремительных атак.

В то же время на Пушечном дворе продолжается (вплоть до 1648 г.!) отливка «полуторных» пищалей калибром в 6 фунтов (90–93 мм), длиной ствола около 4 аршинов (2,88 м) и массой ствола около 50 пудов (800 кг). Относительно тяжелые орудия, приданные воеводам, отличались надежностью – длинный ствол и калибр позволяли уверенно обстреливать построения противника задолго до боевого соприкосновения, кроме того, в случае отсутствия осадной артиллерии эти полевые пищали (в немецкоязычных изданиях конца XVI – первой половины XVII в. их называли feldschlangen) могли использоваться для обстрела крепостных укреплений.

Со временем – к 1640-м гг. – идея облегчения полковых орудий в ущерб дальнобойности отходит на второй план. С 1640-х по 1650-е гг. появляются партии 2-, 3– и 4-фунтовых орудий с длиной ствола в «2 аршина бес чети» (1 м 26 см) и массой около 9-11 пудов.

1660-е гг. – это время смелых экспериментов под руководством инженера Николаса Баумана. Наряду с появлением в полках (прежде всего в полку самого Баумана и выборных полках) легких скорострельных «дробовых» пищалей для борьбы с татарской и польско-литовской конницей русская военная промышленность переходит к выпуску длинных 2-фунтовых орудий с длиной ствола в 3 аршина 7 вершков (почти 2,5 м) и массой в 20–22 пуда (320–350 кг). Казнозарядные пищали, несмотря на высокую скорострельность и эффективность, быстро приходили в негодность, а армии требовались надежные и прочные пушки. Выбор правительства был сделан в пользу новых «двухфунтовок». Длинный прочный ствол мог обстреливать противника с длинных дистанций как ядрами, так и книпелями («ядрами на цепях»). Со временем именно этот тип полковых орудий постепенно замещает разнотипную артиллерию пехотных соединений. В 1670-1680-х гг. они составляют до 80 % полковой артиллерии. Исключение составляли легкие конно-вьючные пищали калибром в ¾ гривенки с длиной в 2 аршина и весом 7 пудов. Партии таких небольших легких пушечек действительно отливали в конце 1660-х гг. для драгунских полков.

Солдатские и стрелецкие полки были фактически «перенасыщены» новыми 2-фунтовыми пищалями – одно орудие на роту (200 чел.) или стрелецкую «сотню» (100 чел.).

Россия к 1670-м гг. возвращается к более тяжелым, но надежным орудиям. Впрочем, точно такие же тенденции мы видим и во французской артиллерии. Известный историк Джонт Линн пишет: «Легким и короткоствольным орудиям, введенным шведами, были присущи определенные недостатки, и тот факт, что к середине столетия французы вернулись к более тяжелым орудиям, не представляется чем-то удивительным»[708]. Именно такие тенденции мы видим и в русской артиллерии – на смену легким и коротким 1,5-аршинным пищалям постепенно приходят «длинные» орудия, длина ствола (а соответственно и масса) которых была увеличена более чем в 2 раза.

На основании материалов Пушкарского приказа можно утверждать, что основные реформы в области пушечного производства сводились к единообразию полковой артиллерии.

Относительно городового наряда следует заметить, что с началом работы Тульско-Каширских заводов на вооружение городов поступают чугунные пищали в 2–8 фунтов. Некрасивые, тяжелые, часто не особо хорошего качества орудия, тем не менее, значительно усиливают вооружение крепостей.

Осадная артиллерия на протяжении 1630-1670-х гг. также претерпевает ряд изменений. Прежде всего, по документам Пушкарского приказа, крайне редки отливки осадных картаун. В отличие от XVI в. тяжелые орудия отливают поштучно, по одной пищали за 5-7-9 лет.

Если в период царствования Михаила Федоровича было отлито четыре осадные крупные пищали калибром 35–50 фунтов («Волк», «Кречет», «Аспид», «Троил»), а также не менее четырех 15-20-фунтовых пищалей (два «Левика», «Грановитая», «Барс»), то за все время царствования Алексея Михайловича в источниках фиксируется всего два крупных орудия («Кречет», «Единорог», а относительно пищали «Юнак» неизвестно, была ли она все-таки отлита). На периферии известен случай производства одной 12-фунтовой пищали в 1675 г. («пищаль медная в 12 гривенок ядром, длина 4 аршина… на ней вылит орел двоеглавой и травы, да подпись: повелением государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца, при бытии в Киеве боярина и воеводы киевского, наместника нижегородского князя Юрия Петровича Трубецкого вылита пушка сия в Киеве лета 7183-го месяца генваря в 30 день»[709]).

Парадокс заключается в том, что этот период (1646–1676 гг.) мы никак не можем назвать временем упадка меднопушечного производства.

Функция осадных пищалей по-прежнему состояла в разрушении внешних укреплений, т. е. проделывании брешей и осыпании бастионов. По мысли Алексея Михайловича, эта функция была возложена на «голландский наряд», успешно примененный под Смоленском и Дубровной в 1654 г. Основную ставку русское правительство сделало на закупку новейших голландских орудий калибром от 6 до 55 фунтов. Крупные партии по 5-10 и 20–40 стволов поступают через Архангельск в Москву. С 1654 г. происходит формирование артиллерийской части – «Большого голландского наряда», – состоявшей из осадных орудий в 40–55 фунтов. В 1672–1673 гг. другая часть «большого голландского наряда» состояла из новых европейских орудий калибром в 6-28 фунтов.

Однако под Ригой в 1656 г. стало очевидным, что даже «монстры» в 55 фунтов ядром малоэффективны в борьбе с новой бастионной системой, вооруженной современными орудиями. Тем не менее в борьбе с каменными крепостями старого типа, которых в Восточной Европе было предостаточно, осадные пищали по-прежнему были востребованы.

Таким образом, в 1650-1670-х гг. мы наблюдаем смену концепции осадного вооружения – на Пушечном дворе фактически прекращается производство осадных пищалей и «расчищается» место для изготовления партий крупнокалиберных мортир.

Дело в том, что в это время в Европе меняется тактика взятия крепостей – тяжелые, громоздкие картауны в осадах постепенно уступают свое место крупнокалиберным мортирам, которые вызывали пожары и уничтожали живую силу и постройки внутри стен. Реляция об осаде Риги в 1656 г. особо отметила ужасающие действия именно русских верховых пушек, которые, помимо гранат, вызывающих разрушения, могли выстреливать «дробленый камень» размером с кулак, и это «облако камней после выстрела могло накрыть стоящее в поле войско»[710].

По документам Пушкарского приказа, с 1650-х гг. наблюдается массовая отливка партий осадных мортир калибром в 1–3 пуда (16–48 кг). Война 1654–1667 гг., в которой борьба с укреплениями бастионного типа потребовала большого количества орудий навесного огня, способных вызывать разрушения и пожары за бастионами, вызвала интерес правительства к «верховым пушкам». Огромные гранаты весом в 1–3 пуда, начиненные порохом, «огненными смесями» и бочками с ядрами и камнями, были эффективным средством для борьбы с артиллерийским позициями и живой силой противника.

Воеводские корпуса, действовавшие на протяжении 1660-х гг. на Литве и Украине, получают тяжелые мортиры с комплектами (по 100–150 шт.) разрывных и зажигательных гранат (как пример – осады Конотопа, Старого Быкова, Ляхович, Копыси, Чернигова, Чигирина). В царских наказах и инструкциях воеводам неоднократно подчеркивалась важность «стращания» осадных сидельцев массированным огнем мортир. Воеводы, фактически дублируя наказы «младшим» воеводам, также подчеркивали, что во время осады необходимо «стращать и из пушек стрелять гранатами и огнеными ядрами, чтоб город добыть без крови»[711].

С 1656 по 1673 г. осадные «проломные» пищали не перебрасывались на театр боевых действий. Осада Старого Быхова, Конотопа, Ляхович – крепостей бастионного типа – происходила с применением орудий калибром до 10–15 фунтов и мортир. Вместо отдельного огнестрельного наряда формируются батареи, в которых присутствуют офицеры-огнестрелыцики и «гранатных дел мастера». Наличие специальных подразделений с «огнестрельной стрельбы мастерами» в воеводских армиях можно назвать в своем роде предтечами «бомбардирских рот» времен Петра.

Даже пехотные части, солдатские и стрелецкие полки оснащаются не менее чем одной мортирой калибром в 2 пуда. Включение «верховых пушек» в состав полковой артиллерии можно назвать уникальным явлением в истории военного дела.

Конечно, автор отдает себе отчет в том, что в книге некоторые моменты бомбардологии остались в стороне. Все же невозможно в одной монографии охватить все аспекты истории артиллерии XVII в. Охват большого объема исследования все же возможен только при работе целого авторского коллектива из специалистов по бомбардологии. Так, в многотомной «Истории отечественной артиллерии» раздел по XIV–XVII вв. в 1959 г. в первой книге писал коллектив авторов из 5 сотрудников Научно-исследовательского института № 1. Но в целом данное исследование можно назвать слишком поверхностным, не лишенным идеологической составляющей. В то же время этот труд является единственным обобщающим исследованием по бомбардологии. А для серьезного масштабного исследования, охватывающего не менее семи архивов России (ОР РНБ, АСПбИИ РАН, РГА ВМФ, АВИМАИВиВС, ОР РГБ, ОПИ и ОР ГИМ, РГАДА), необходимо создание целого авторского коллектива из профессиональных историков, специалистов по военному делу допетровской Руси.

Тем не менее в своей книге я постарался осветить основные вопросы, связанные с производством, классификацией и боевым применением русского огнестрельного наряда. Насколько это получилось – судить читателю.

Примечания

1

Заметки о России, сделанные Эриком Пальмквистом в 1674 году = Negra Observationer Angeende Ryssland = Some Observations Concerning Russia: [альбом]. M., 2012. C. 259.

(обратно)

2

Бобровский П. О. Постоянные войска и состояние военного права в России в XVII столетии (По русским и иностранным памятникам). // Юридический вестник. Издание Московского Юридического общества. 1882. Октябрь. С. 243–285.

(обратно)

3

Масловский Д. О. Записки по истории военного искусства в России. СПб., 1891. Вып. 1. С. 42.

(обратно)

4

Нилус А.А. История материальной части артиллерии. СПб., 1904. С. 112; Денисова М. М., Портнов М. Э., Денисов Е. Н. Русское оружие. М., 1952. С. 76, 83; Фальковский Н. И. Москва в истории техники. М., 1950. С. 225.

(обратно)

5

Иконников В. Опыт русской историографии. Т. I. Киев, 1902. С. 480; Сташевский Е. Указ. соч. Гл. IV.

(обратно)

6

Сташевский Е. Смоленская война (1632–1634). Организация и состояние московской армии. Киев, 1919. С. 179.

(обратно)

7

Богоявленский С. К. О Пушкарском приказе // Сборник в честь М. К. Любавского. Пг., 1917. С. 362.

(обратно)

8

Лебедянская А. П. Архив Пушкарского приказа в его прошлом и настоящем, 1946 (рукопись Библиотечного фонда ВИМАИВиВС. ВЗЗ/92). С. 2.

(обратно)

9

Лебедянская А. П. «Репорт» 1757 г. о «достопамятных» орудиях в Оренбургском округе // Сборник исследований и материалов АИМ. Вып. 1. Л., М. C. 252–257.

(обратно)

10

Описание см.: Строев П. Рукописи славянские и российские, принадлежащие И.Н. Царскому. СПб., 1848. С. 331. 466 л.

(обратно)

11

ОР РГБ. Ф. 256. № 102. 289 л.

(обратно)

12

Чернов А. В. ЦГАДА как источник по военной истории Русского государства до XVIII века // Труды МГИАИ. Т. IV. 1948. С. 122.

(обратно)

13

Центральный государственный архив древних актов СССР. Путеводитель. В четырех томах. Том 1. М., 1991. С. 109. В конце 1947 г. из ЦГИА г. Ленинграда поступили в ЦГАДА неописанные материалы фонда «Архив Коряжемского монастыря», из которого были выделены документы Пушкарского приказа. В 1982 г. в опись 1 внесена 31 ед. хр. за 1620–1700 гг. из ранее не описанных материалов (№ 409–439), в 1983 г. еще одна № 440, в 1985-м – № 441–443. Теперь всего 445. Большую признательность за консультацию по истории фонда выражаю к.и.н. О. А. Курбатову.

(обратно)

14

ФГБУК «Государственный Ростово-Ярославский архитектурно-художественный музей-заповедник». Инв. № АД-1142, АД-1168, АД-1138, АД-1165, АД-1149, АД-1139, АД-1662, АД-1144, АД-1161, АД-1147, АД-190/684, АД-190/680, АД-190/683, АД-190/685, АД-190/688, АД-190/682.

(обратно)

15

Струков Д.П. Архив русской артиллерии. Т. I. (1700–1718). Издание в память 500-летней годовщины русской артиллерии ⁄ Под ред. Н. Е. Бранденбурга. СПб., 1889. Предшественником этого труда можно считать работу Н. Е. Бранденбурга «Приказ артиллерии 1701–1729 гг.» (СПб., 1876).

(обратно)

16

См.: Лобин А. Н. Материалы Пушкарского приказа как исторический источник // Историография и источниковедение Отечественной истории. Сб. науч, ст. Вып. 3. СПб., 2003. С. 105–115.

(обратно)

17

Летопись занятий Археографической комиссии. Вып. XVII. СПб., 1904. № 47. С. 401.

(обратно)

18

Дополнения к актам историческим. Т. V. СПб., 1853. № 51. С. 293.

(обратно)

19

Дополнения к актам историческим. Т. V. СПб., 1853. № 77. С. 391.

(обратно)

20

Крепостная мануфактура в России. Ч. 1–2. Л., 1930–1931; АВИМАИВиВС. Ф. 1 (Пушкарский приказ). Кн. 19. 254 л.

(обратно)

21

Колосов Е. Е. Развитие артиллерийского вооружения в России во второй половине XVII века // Исторические записки. Т. 1. 1962. С. 259–269; Архив СПбИИ РАН. Ф. 175. On. 1. № 248. Сет. 1; по всей видимости, имеются в виду легкие мортиры.

(обратно)

22

См. Дело об отпуске к огнестрельному мастеру Г. Тимсону, гранатчикам В. Иванову, Г. Калинину и иноземцу Эману гранат и припасов. Май – июнь 1671 г. // АВИМАИВиВС. Ф. 1. № 348. Сет. 1–4.

(обратно)

23

РГАДА. Ф. 210. (Разрядный приказ). Кн. Белгородского стола. Кн. 98. Л. 57.

(обратно)

24

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Кн. 3, 4, 6, 7.

(обратно)

25

Там же. Кн. 21.

(обратно)

26

АСПбИИ РАН. Ф. 175 (И.Х. Гамеля). On. 1. № 329.

(обратно)

27

Напр., АСПбИИ РАН. Ф. 175. On. 1. № 465.

(обратно)

28

В качестве примера можно указать на одну из работ О. А. Курбатова, в которой как раз и привлекаются подобные материалы. См.: Курбатов О. А. Полк Антония Грановского в походе 1654 г.: о положении иноземных специалистов инженерного и артиллерийского дела в русском войске // Иноземцы в России в XV–XVII веках. Сборник материалов конференций 2002–2004 гг. М., 2006.

(обратно)

29

Сборник Московского архива Министерства юстиции. Т. VI. М., 1914. С. 40–52; РГАДА Фонд 210 (Разрядный приказ). Книги Новгородского стола. Кн. 66. Лл. 98-179; Кн. 70. Лл. 5-71 об.

(обратно)

30

РГАДА Фонд 210 (Разрядный приказ). Книги Новгородского стола. Кн. № 71. Л. 5 об; ныне хранятся в Военно-историческом музее артиллерии, инженерных войск и войск связи.

(обратно)

31

Русская историческая библиотека (РИБ). Т. 21. Кн. 1. СПб., 1907. Стб. 679.

(обратно)

32

РГАДА Ф. 210. Ст. Белгородского стола. Ст. № 741.

(обратно)

33

Изменения в городовой артиллерии (по сметным спискам 1629, 1637 гг., Описной книге пушек и пищалей 1646 г. и Описи 1678 г. // ЛобинА.Н. Материалы Пушкарского приказа как источник изучения русской артиллерии XVII в. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб., 2004. Таблица I. С. 167–170.

(обратно)

34

ОР РНБ. Ф. 550. F-IV-75. Л. 4-127 об.

(обратно)

35

РИБ. Т. II. СПб., 1875. С. 559; АИ. Т. III. СПб., 1841. С. 85; Оглоблин Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. М., 1895.

(обратно)

36

В сентябре 1647 г. по памяти из Пушкарского приказа в Устюжскую четверть было отпущено 3247 руб. 31 алтын 4 деньги на жалованье служилым людям пушкарского чина (Лебедянская А. П. Пушкарский приказ. Прилож. 10).

(обратно)

37

Акты Московского государства. Т. I. СПб., 1890. С. 617.

(обратно)

38

Акты Московского государства. Т. II. СПб., 1894. С. 113, 347, 662.

(обратно)

39

РГАДА. Фонд 210. Разрядный приказ. Кн. Московского стола № 93; опуб.: Дополнения к Актам историческим Т. IX. СПб., 1875. № 106.

(обратно)

40

Кирпичников А. Н. Описная книга пушек и пищалей как источник по истории средневековой русской артиллерии // Сб. исследований и материалов Артиллерийского исторического музея. 1959. Вып. IV. С. 265–289.

(обратно)

41

РГАДА. Ф. 210. Кн. Белгородского стола. № 97 (1676/1677 гг.).

(обратно)

42

Лобин А. Н., Сапелин Р. А. Новые данные об орудиях XV–XVI вв. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2018. Т. X. С. 283–294. <http://www.milhist.info/2018/ll/29/lobin_sapelin> (29.11.2018); Скобелкин О.В. 1) Пищали в городах Белгородской черты в 185 году // Белгородская черта: Сборник статей и материалов по истории Белгородской оборонительной черты. Белгород, 2019. Вып. 4. С. 138–143; 2) Учет артиллерии и боеприпасов в городах Белгородской черты в 1676 г. // Тульский кремль и южные рубежи России: Материалы Всероссийской научной конференции. Институт российской истории Российской академии наук. М., 2020. C. 136–148.

(обратно)

43

Владимиро-Суздальский историко-архитектурный и художественный музей-заповедник. Владимирское отделение. № 5636/513.

(обратно)

44

Архив ВИМАИВиВС. Фонд 1 (Пушкарский приказ). № 328.

(обратно)

45

Там же. № 265.

(обратно)

46

Там же. № 308.

(обратно)

47

Там же. № 310.

(обратно)

48

Там же. № 307.

(обратно)

49

Архив ВИМАИВиВС. Фонд 1 (Пушкарский приказ). № 304.

(обратно)

50

Там же. № 311.

(обратно)

51

РГАДА Фонд 210 (Разрядный приказ). Книги Белгородского стола. Кн. 98. Лл. 28–70 об., 134–138.

(обратно)

52

Лобин А. Н. Артиллерия стрелецких приказов во второй половине XVII в. // Бомбардир. 2007. № 19. С. 88–96.

(обратно)

53

Центральный государственный архив древних актов. Путеводитель. Т. 1. М., 1991. С. 54.

(обратно)

54

РГАДА. Ф. 210. Книги Белгородского стола. Кн. 98. Л. 74–80; Гордон П. Дневник 1677–1678 гг. ⁄ Пер. с англ., статья и примеч. Д.С. Федосова. М.: Наука, 2005. С. 114.

(обратно)

55

РГАДА, Фонд 210 (Разрядный приказ). Ст. Белгородского стола. № 1210. Лл. 193–194 (посылка огнестрельного мастера и гранатных дел учеников из Пушкарского приказа в рейтарский полк Я. Одоврина, 1672 г.).

(обратно)

56

Забелин И.Е. Дополнения к Дворцовым разрядам. М., 1882. Ч. III. С. 161.

(обратно)

57

Научный архив СПбИИ РАН. Ф. 175. Оп. 3. Кн. 27. Л. 217–233.

(обратно)

58

Научный архив СПбИИ РАН. Ф. 175. Оп. 3. Кн. 27. Л. 217; 232–233.

(обратно)

59

У «Волков» 1577 и 1579 гг. винград выполнен в виде волчьих голов, держащих в пасти шар.

(обратно)

60

Например: 1628, декабрь. Дело о доставке в Москву неисправных орудий из Астрахани // РГАДА. Ф. 1470. Д. 5. Лл. 1–2.

(обратно)

61

Июль-август 1630, запись о ежедневных работах на Пушечном дворе (производство пищалей). Лл. 1-10. // РГАДА. Ф. 1470 Пушкарский приказ. Д. 18.

(обратно)

62

Сборник Императорского Русского исторического общества (далее – Сб. РИО). СПб., 1902. Т. 116. С. CCXXXVIII. Прим. 1.

(обратно)

63

Велувенкамп Ян В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России. 1550–1785. М., 2006. С. 112.

(обратно)

64

Сб. РИО. Т. 116. СПб., 1902. С. ССС.

(обратно)

65

Сташевский Е. Смоленская война. Организация и состояние московской армии. Киев, 1919. С. 190.

(обратно)

66

Велувенкамп Ян В. Архангельск. Нидерландские предприниматели в России. 1550–1785. М., 2006. С. 112.

(обратно)

67

Доба гетьмана Івана Мазепи в документах. Кіив; 2007. С. 902.

(обратно)

68

Там же. С. 903.

(обратно)

69

Привезена из Белгорода к 1755 г. в Московский арсенал.

(обратно)

70

РГАДА. Ф. 210. Книги Белгородского стола. Кн. 98. Л. 118 об.

(обратно)

71

РГАДА. Фонд 210 (Разрядный приказ). Кн. Белгородского полка. Кн. 152. Л. 293–295.

(обратно)

72

Доба гетьмана Івана Мазепи в документах. Кіив, 2007. С. 904.

(обратно)

73

Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. С. 230–270.

(обратно)

74

Там же.

Нефедов С. А. Первые шаги российской модернизации: реформы середины XVII в. // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 33–52.

(обратно)

75

Забелин И. Е. Дополнения к Дворцовым разрядам. М., 1882. Ч. III. С. 760.

(обратно)

76

Якубов К. Россия и Швеция в п. п. XVII в. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских (далее – ЧОИДР). 1897. Ч. 3. С. 144; Ч. 4. С. 257–260.

(обратно)

77

Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. М., 1955. С. 95.

(обратно)

78

Описная книга пушек и пищалей // Сб. материалов и исследований АИМ. Л., 1959. Вып. 4. С. 307.

(обратно)

79

ДАН. Т. V. СПб., 1853 С. 309.

(обратно)

80

Епифанов П.П. Оружие // Очерки русской культуры XVII века. М., 1978. Ч. 1. С. 277.

(обратно)

81

ДДР. Т. II. 1883. С. 655.

(обратно)

82

Научный архив СПбИИ РАН. Ф. 175. (И.Х. Гамеля). On. 1. № 38. Л. 1.

(обратно)

83

Отдел рукописей РНБ. Эрмитажное собр. № 461. Л. 70 об.

(обратно)

84

Нефедов С. А. Первые шаги российской модернизации: реформы середины XVII в. // Вопросы истории. 2004. № 4. С. 41.

(обратно)

85

План осады и обороны г. Смоленска 1632–1634 гг. Вильяма Гондиуса, офорт на 16 листах, 1636 года. Описание гравюр: Даниловский А. План осады и обороны г. Смоленска в 1632 и 1634 гг. с объяснительным текстом. СПб., 1904.

(обратно)

86

Сташевский Е. Смоленская война (1632–1634 гг.). Киев, 1919. С. 186.

(обратно)

87

Там же. С. 174; Розрядные записи осады Смоленска // ОР РНБ. Эрмитажное собр. № 461. Л. 70 об.

(обратно)

88

В договоре с поляками 1634 г. М.Б. Шеин сдал «17 зарядов в трубках с зельем насыпаны, и ядра к ним привязаны по 4 гривенки ядро» (Акты, собранные в библиотеках и архивах Археографической Экспедицией. СПб., 1836. Т. III. № 246).

(обратно)

89

Сташевский Е. Д. Смоленская война: Организация и состояние Московской армии. Киев, 1919. С. 174–175; Курбатов О. А. Организация осадного парка и инженерно-артиллерийского дела русской армии в 1630-1650-х гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2017. Специальный выпуск VI. Русский «бог войны»: исследования и источники по истории отечественной артиллерии. Ч. III. С. 237–340. <http://www.milhist. info/2017/03/16/kyrbatov_6> (16.03.2017).

(обратно)

90

АМГ. Т. I. СПб., 1890. № 418.

(обратно)

91

Даниловский А. А. План осады и обороны города Смоленска в 1632–1634 гг. с объяснительным текстом. СПб., 1904. С. 18.

(обратно)

92

Сташевский Е. Д. Смоленская война 1632–1634… С. 191–193. Меньшиков Д. Н. Смоленская война 1632–1634 гг. и начальный этап реформирования московской армии. Дисс. к.и.н. СПб., 2009. С. 114.

(обратно)

93

АМГ. Т. I. С. 480. № 580.

(обратно)

94

Меньшиков Д. Н. Смоленская война 1632–1634 гг. и начальный этап реформирования московской армии. Дисс. к.и.н. СПб., 2009. С. 118.

(обратно)

95

Pamietniki о Koniegpolskicsh. Lwow, 1842. S. 435–441; Даниловский А. План осады и обороны г. Смоленска в 1632 и 1634 гг. с объяснительным текстом. СПб., 1904; Wladisla I Poloniae regis viktoria Smolenscana. Bruxellae, 1634.

(обратно)

96

Меньшиков Д. Н. Смоленская война 1632–1634 гг. и начальный этап реформирования московской армии. Дисс. к.и.н. СПб., 2009. С. 140–142.

(обратно)

97

Меньшиков Д. Н. Смоленская война 1632–1634 гг. и начальный этап реформирования московской армии. Дисс. к.и.н. СПб., 2009. С. 168.

(обратно)

98

РИБ. СПб., 1872. Т. 1. Стб. 744–750. ААЭ. Т. III. № 246. С. 374–379.

(обратно)

99

Riksarkivet (Stockholm). Extranea IX Polen. 140. 16.

(обратно)

100

ААЭ. СПб., 1836. Т. III. № 246.

(обратно)

101

Баркулабовская летопись // Археографический ежегодник за 1960 год. М., 1962. С. 320.

(обратно)

102

Научный архив СПбИИ РАН. Ф. 175. On. 1. № 465. АВИМАИВиВС. Ф. 1. Кн. 21. Л. 3.

(обратно)

103

Лобин А. Н. Материалы Пушкарского приказа как исторический источник. С. 106.

(обратно)

104

ОР РНБ. Ф. 532. Ч. 1 № 471. На обороте помета ок. кн. А. Литвинова-Мосальского: «Дать на опыт по пищали, ядро 4 гривенки. 149 г., мая 30».

(обратно)

105

Сборник МАМЮ. Т. VI. С. 224–225.

(обратно)

106

Сборник МАМЮ. Т. VI. С. 225–226.

(обратно)

107

Великанов В. С., Лобин А. Н. Русская артиллерия в Нарвском походе 1700 г. // Военно-исторический журнал «Старый Цейхгауз». 2012. № 48 (4/2012). С. 3–10.

(обратно)

108

Например: «Божиею милостию, повелением государя, царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Росии слита сия пушка лета 7141, мастер Микифор Федоров» («Росписной спиок» Киева 1700 г. // Чтения в историческом обществе Нестора-летописца 1892. Кн. 6. Отд. III. С. 51).

(обратно)

109

Сборник МАМЮ. Т. VI. С. 255 («мозжер мерою аршин полтретья вершка, на ней вылита подпись: «Божиею милостию, повелением государя царя и великого князя Михаила Феодоровича всеа Росии, лита во 141-м году, лил мастер Никифор Федоров, а в товарыщах лил Федор Иванов»),

(обратно)

110

Тула. Материалы для истории города XVI–XVII столетия. М., 1884. С. 38–39.

(обратно)

111

ДАИ. СПб., 1857. Т. VI. С. 226. № 56.

(обратно)

112

ДАИ. СПб., 1867. Т. X. С. 299. № 70.

(обратно)

113

«Росписной спиок» Киева 1700 г. // Чтения в историческом обществе Нестора-летописца 1892. Кн. 6. Отд. III. С. 40–49.

(обратно)

114

1 Надписи на торельном поясе.

2 Надпись под ездецом. Художник ошибочно передал число кириллицей как САГ вместо СЛГ.

(обратно)

115

1 Надписи на торельном поясе.

2 Надпись под ездецом.

3 Надписи на торельном поясе.

4 Надпись под ездецом.

5 Надписи на торельном поясе.

6 На чертеже ошибочно кириллицей «PYS пуд».

7 Надпись под ездецом.

8 Надписи на торельном поясе.

9 Надпись под ездецом.

10 Надписи на торельном поясе.

(обратно)

116

1 Надпись на торельном поясе.

(обратно)

117

Научный архив СПбИИ РАН. Ф. 175. Оп. 1. Е.х. 38. Л. 1–5.

(обратно)

118

Научный архив СПбИИ РАН. Ф. 175. (И.Х. Гамеля). On. 1. № 465.

(обратно)

119

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Оп. 1. Кн. 3.

(обратно)

120

1 Выражаю признательность А. В. Громову за предоставленные сведения об этой пищали из Архива ВИМАИВиВС.

2 «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси лета 7136, мастер Григорей Наумов». Хранится в ВИМАИВиВС. Инв. № 9/129.

(обратно)

121

Таблица составлена на основании следующих источников: ДАИ. СПб., 1853. Т. V. С. 294–310. Сборник МАМЮ. М., 1914. T.VI. С. 22–163.

(обратно)

122

Подр. см.: Архив ВИМАИВиВС. Ф. Зр. Оп. 2. Д. 256. (Рукопись А. П. Лебедянской); Лобин А. Литец немецкий Иван Фалька // Родина. 2002. № 6. С. 33–35. О попытке восстановления биографии Фалька см. также: Бондареко А. Ф. «Служу я, иноземец, тебе, великому государю, ремеслом»: К биографии пушечного и колокольного мастера московского Пушечного двора Ивана Фалька. 1641–1651 г. // Исторический архив. 2012. № 2. С. 185–195.

(обратно)

123

Забелин И. Е. Дополнения к Дворцовым разрядам. М., 1882. Ч. 1. С. 888–889. № 952.

(обратно)

124

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (А.С. Уварова). Оп. 2. Карт. 12. Л. 39.

(обратно)

125

Сборник МАМЮ. М., 1914. Т. VI. С. 231.

(обратно)

126

2 Надпись под изображением льва.

(обратно)

127

3 Надпись под изображением льва.

(обратно)

128

ВИМАИВиВС. Инв. № 9/92.

(обратно)

129

Лобин А. Литец немецкий Иван Фалька // Родина. 2002. № 6. С. 33–35.

(обратно)

130

Лобин А. Литец немецкий Иван Фалька // Родина. 2002. № 6. С. 33–35.

(обратно)

131

Там же. С. 34.

(обратно)

132

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Собр. А.С. Уварова). Оп. 2. Карт. VIII. Л. 16.

(обратно)

133

Немировский Е.Л. Андрей Чохов. М., 1982. С. 87.

(обратно)

134

ОПИ ГИМ. Ф. А. С. Уварова. Карт. V. № 29/5. Л. 3. См.: Лебедянская А. П. Пушкарский приказ. Опыт изучения организации артиллерийского ведомства, управления и производства в XVII столетии. Диссертация на соискание ученой степени к. и.н. М., 1946. Прил. 7.

(обратно)

135

РГАДА. Ф. 210. Книги Белгородского стола. Кн. 152. Л. 298–300.

(обратно)

136

ОПИ ГИМ. Ф. 17 (Собр. А. С. Уварова). Оп. 2. Карт. IX. № 3. Л. 17. Впервые документ был обнаружен А. П. Лебедянской. См.: Лебедянская А. П. Пушкарский приказ. Прил. 7. Но реконструкция начала документа у А. П. Лебедянской не делается.

(обратно)

137

Курсивом здесь выделен формуляр записи, жирным шрифтом – восстановленные слова.

(обратно)

138

РГАДА. Ф. 210 (Разрядный приказ). Книги Белгородского стола. Кн. 152. Л.296–302.

(обратно)

139

ОПИ ГИМ. Собр. А. С. Уварова. Карт. X. Д. 20. Л. 5; Карт. XII. Д. 9. Л. 53.

(обратно)

140

Забелин И.Е. История города Москвы. М., 1905. Ч. I. С. 165.

(обратно)

141

Богоявленский. О Пушкарском приказе // Сб. ст. в честь М.К. Любавского. Пг., 1917. С. 374.

(обратно)

142

Арсеньев Ю. К истории Оружейного приказа в XVII веке // Вестник археологии и истории. Вып. XVI. СПб., 1904. С. 146.

(обратно)

143

Малов А. В. Московские выборные полки солдатского строя в начальный период своей истории. 1656–1671 гг. М., 2006. С. 45–46.

(обратно)

144

ОР РНБ. Ф. 532. Ч. I. № 486, 476. В деле о пропаже одной верховой пушечки отмечено: «1641 г. 8 апреля в Пушкарском приказе «сказал сторож Степанко Федотов: переменил де он в приказе апреля в 6 числе товарыща своего Баженка Васильева, и осмотрел де он в задней казенке после Баженка верховых пушечек, а в казенке было 5 верховых пушечек, а он застал четыре, а пятые пушечки нет».

(обратно)

145

ОР РНБ. Ф. 550. F – IX – 19. Л. 82.

(обратно)

146

РГАДА. Ф. 210 (Разрядный приказ). Ст. Белгородского стола. Ст. № 272. Л. 70–81.

(обратно)

147

АВИМАИВиВС. Ф. 1 (Пушкарский приказ). Кн. 3. Л. 1 об. 144.

(обратно)

148

ОР РНБ. Ф. 532 (ОСАГ). Ч. 1. № 780 (черновые записи).

(обратно)

149

Лебедянская А. П. Пушкарский приказ. Прилож. 11.

(обратно)

150

РГАДА. Ф. 181. Оп. 18. XIII-а. Выражаю признательность О. В. Русаковскому за указание на источник.

(обратно)

151

РИБ. СПб., 1907. Т. 21. Кн. 1. С. 174; Записки отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества. СПб., 1861. Т. 2. С. 27–28. В документах сохранились упоминания о воинских книгах, которые хранились в приказах или которые хотели приобрести за границей: «Книга ратного строю, скорописная, в десть», «Книга о Оружейном дому, в чем быти устроенным наряду и всяким ратным припасам», «Книга о наряде и огненных хитростях», «Книга о пушках», «Право или Уставы воинские Галанския земли», «Книга розного воинского дела», «Немецково языка печатная книга для ученья огнестрельных и гранатных дел и для всяких тайных промыслов», «Книги немецких всяких мудростей огнестрелново и подкопново дела и как у неприятеля войско побить и город зажечь», «Книга пушечным дворам, книга огнестрельная четырех частей» и др.

(обратно)

152

РГИА. Ф. 1700. Оп. 1. Д. 3.

(обратно)

153

АСПбИИ РАН. Ф. 175. Оп. 3. Кн. 27. Л. 8.

(обратно)

154

Лобин А. Литец немецкий Иван Фалька // Родина. 2002. № 6. С. 35.

(обратно)

155

РГИА Ф. 1700. Оп. 1. Д. 3. Л. 50; АСПбИИ РАН. Ф. 175. On. 1. № 465.

(обратно)

156

НИОР РГБ. Ф. 256. № 102. Л. 168.

(обратно)

157

АСПб ИИ РАН. Ф. 175. Оп. 1. Д. 329. Л. 8.

(обратно)

158

Там же. Л. 8 об.

(обратно)

159

Описания московских пушек см.: Гордеев Н.В. Царь-пушка. М., 1969.

(обратно)

160

Арт-736/1.

(обратно)

161

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Кн. 4, 6, 7.

(обратно)

162

РГАДА. Ф. 1470. Оп. 1. Д. 177. Л. 3.

(обратно)

163

Ткачев М.А. Замки Белоруссии. Минск, 1987. С. 123.

(обратно)

164

Ткачев М. А. Организация обороны городов Белоруссии XIV–XVIII вв.: диссертация…доктора исторических наук. Гродно, 1986. Выражаю признательность к.и.н. Н. Волкову за ценное указание.

(обратно)

165

РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Новгородский стол. Стб. 212. Л. 76 (сообщено мне О.А. Курбатовым).

(обратно)

166

Энцыклапедыя псторьп Беларусь М1нск, 1994. Т. II. С. 193.

(обратно)

167

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Оп. 1. Кн. 4. Л. 190.

(обратно)

168

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Оп. Кн. 4. Л. 90–96.

(обратно)

169

Курбатов О. А. Организация осадного парка и инженерно-артиллерийского дела русской армии в 1630-1650-х гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2017. Специальный выпуск VI. Русский «бог войны»: исследования и источники по истории отечественной артиллерии. Ч. III. С. 274. <http://www.milhist.info/2017/03/16/kyrbatov_6> (16.03.2017).

(обратно)

170

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Оп. Кн. 4. Л. 96.

(обратно)

171

Там же. Л. 96 об.

(обратно)

172

Там же. Л. 97 об.

(обратно)

173

ДАИ. СПб., 1859. Т. V. С. 306.

(обратно)

174

Armemuseum. AM 5377. Fol. 75. Данная мортира была доставлена в Кокенхаузен весной 1701 г. из Смоленска.

(обратно)

175

См. АВИМАИВиВС. Ф. 1. Кн. 4. Л. 130.

(обратно)

176

Курбатов О. А. Организация осадного парка и инженерно-артиллерийского дела русской армии в 1630-1650-х гг. [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2017. Специальный выпуск VI. Русский «бог войны»: исследования и источники по истории отечественной артиллерии. Ч. III. С. 297. <http://www.milhist.info/2017/03/16/kyrbatov_6> (16.03.2017).

(обратно)

177

ОР РНБ. Ф. 532. Ч. I. № 678.

(обратно)

178

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Кн. 4. Л. 1 об – 8 об.

(обратно)

179

«Пушка гранатом пудовая, в ней весу 16 пуд 10 гривенок, а по подписи лита во 177 году, лил мастер Яков Дубина» и т. д.

(обратно)

180

ОР РНБ. Ф. 532. Ч.П. № 1352.

(обратно)

181

Там же. № 1359.

(обратно)

182

Описания полупудовых мортир очень редки в документах: «Пушка полупудовая гранат, весу в ней не подписано, на ней вылита подпись: 178 году лил пушечной литец Пантелей Яковлев» (Росписной список г. Киева 1700 г. // Чтения в историческом обществе Нестора летописца. 1892, Кн. IV. Отд. III. С. 51).

(обратно)

183

АСПб ИИ РАН Ф. 175 (И.Х. Гамель). Оп. 1 Д. 248. Л. 1–3.

(обратно)

184

Например: «Пушка 3 пуда гранат, весом 48 пуд 24 гривенок, на ней вылит орел двоеглавой, над главами 3 карунки, у выходу травы, у запалу подпись: мастер Яков Никифоров» (Росписной список г. Киева 1700 г. // Чтения в историческом обществе Нестора летописца. 1892, Кн. IV. Отд. III. С. 51).

(обратно)

185

АВИМАИВиВС. Ф. 1. Оп. 1. Д. 250. Л. 3 об.

(обратно)

186

Там же. Л. 4.

(обратно)

187

РГАДА. Ф. 210 (Разрядный приказ). Кн. Белгородского стола. Кн. 152. Л. 293–295 об.

(обратно)

188

Бабулин И. Б. Война за возвращение Украины 1668–1669 гг. М., 2021. С. 151.

(обратно