Читать онлайн Психотерапия в онкологии. Краткосрочный стратегический подход, между разумом и болезнью бесплатно

cover

Элеонора Камполми, Линдита Пренди
Психотерапия в онкологии. Краткосрочный стратегический подход, между разумом и болезнью


Насколько удивительны и неожиданны перемены, которые мы претерпеваем со временем! Внутренние и внешние. Внешний вид меняется почти до неузнаваемости, некоторые части тела отекают, кожа лица расслабляется, щеки провисают, морщины на глазах, подбородок удлиняется как зоб, живот увеличивается в объеме. Глядя в зеркало (держа в голове времена молодости), мы не верим своим глазам, кажется, что мы похожи на кого-то другого. Худшее изменение с возрастом – внутреннее. Юношеский энтузиазм, сила двигаться по жизни, желание творить, идти вперёд, энтузиазм перед предлагаемым нам возможностям, любить, радоваться, не думая о том, что может случиться. Всё возможно! Ничто не может нас остановить или помешать, намерение очень сильно. Планы на будущее вместе с вашим партнером или партнершей, чтобы оставить след долгой жизни после себя, как если бы все продолжалось вечно. В этом созерцании о конце никогда не думают и не берут его в расчёт, наоборот… всё это далеко, нас это не касается, у меня вся жизнь впереди, я хочу реализовывать проекты, познавать, мне интересно все, открывать для себя очарование того, что меня окружает. Затем внезапно, без предупреждения, всё рушится, всё меняется, всё становится суровой реальностью, время, эти таинственные часы, которые ломают тихий ритм жизни, неумолимо приближая ее к концу. События быстро следуют одно за другим. Всё, чего мы хотели достичь, убежало, а мы этого не заметили. Сил всё меньше и меньше, энтузиазм, радость, познание – остались всего лишь словами нашего лексикона, они больше не являются частью нас. Погружение во внутренние размышления – это повседневная практика, с течением времени вы понимаете, что конец, о котором вы никогда бы не подумали, близок. Усталость души давит, и это – груз, который ты больше не можешь терпеть. Единственная сила, которая остаётся, – это любовь, объединившая вас с вашей партнёршей или с вашим партнёром.

Марио Бузи

Предисловие

Психологическое вмешательство по отношению к чему-то, что, как мы знаем, с большой вероятностью или даже с определенностью неизлечимо, и что приведёт пациента к смерти, представляет собой одну из самых сложных проблем в области психотерапии. Эта проблема происходит от предсказуемой, жгучей фрустрации, которая требует от нас способности поглощать это мощное эмоциональное воздействие и, в то же время, иметь возможность оказать пациенту психологическую поддержку, которая способна облегчить его страдания, а также предложить членам семьи конкретные стратегии, чтобы принять и перенести потерю, не подвергаясь возможным разрушительным последствиям.

В традициях медицины эта тема обычно решается без специальных приемов, позволяя естественному «состраданию» идти своим чередом, а членам семьи «естественным образом» пережить траур. Авторы этого трогательного, а также полезного текста представляют способ управления этим деликатным и болезненным этапом жизни с чрезвычайным знанием дела и вниманием, посредством применения определенных стратегий и способов общения, разработанных для каждого отдельного пациента, чтобы создать атмосферу, способную поддержать и помочь как пациенту, так и его семье.

Я лично благодарен им, потому что, будучи моими ученицами, они смогли смело и решительно справиться с областью, которую чаще всего избегают те, кто должен помогать людям в преодолении их дискомфорта, чьи труды выделяются своей огромной технической полезностью, а также своей трогательной человечностью.

Джорджио Нардонэ
Директор Центра Стратегической терапии
Ареццо, ноябрь 2018 г.

Введение

После операции я попросила показать мне его. На первый взгляд он выглядел как мраморный шар, безобидный, почти грациозный. Через несколько дней я изучила его под микроскопом и поняла, на что он был способен.

Я поняла, что внутри меня есть враг: инопланетянин, который вторгся в моё тело, чтобы уничтожить его. Теперь между нами война: он хочет убить меня, я хочу убить его…

Ориана Фаллачи

В целом тяжелое хроническое заболевание и, в частности, рак может вызывать у разных людей ряд психологических реакций, которые выражаются в явлениях биологической активации, субъективных переживаниях и поведенческих реакциях. Существует несколько дисциплин и научных школ, которые занимались лечением пациентов с онкологией с биопсихосоциальной точки зрения, где цели, предполагающие использование конкретных моделей вмешательства, пересекаются (Grassi, Biondi, Costantini, 2003).

Работа в онкологии в целом и, в частности с больным раком включает в себя ряд рабочих задач, которые необходимо достичь: уточнение ожиданий пациента в отношении терапии, понимание того, на какой стадии заболевания и на какой стадии осознания он находится, насколько он хочет знать о том, что может случиться, как он до сих пор реагировал на клиническую ситуацию, какие возникали вторичные проблемы, и как он с ними справляется. Поскольку это заболевание нарушает баланс человека во всех сферах его жизни, к борьбе с раком добавляется еще одна проблема: гонка со временем.

Фактически, критические проблемы, которые часто встречаются в этой области, касаются не только определения лекарства или протокола вмешательства, но и борьбы со временем. К сожалению, очень часто рак диагностируется не всегда на ранней стадии и приводит заинтересованное лицо и всех, кто участвует в лечении, включая семью, к гонке в выборе онколога или хирурга, правильного лечения, анализов, отчётов и оптимальных условий организма для лечения. Теперь ко всему этому мы добавляем опыт человека и тех, кто его окружает: насколько они эмоционально затронуты, насколько их жизнь искажена с момента постановки первого диагноза до окончания лечения, и насколько велика вероятность того, что ещё до того, как они сложат оружия в конце битвы, они могут быть снова призваны к бою из-за рецидивов, метастазов или тяжёлой утраты.

Наше обучение, а затем и часть нашей работы, с 2008 года до этой части, заключались в предоставлении услуг поддержки людям с онкологическими заболеваниями на разных этапах их течения и, в частности, в поддержке тех, кто находится на тяжелой стадии.

Необходима соответствующая подготовка, чтобы иметь возможность выполнять эту работу наилучшим образом и справляться с критическими проблемами, которые она влечет за собой, учитывая, что это очень специфическая область вмешательства, психологическая.

Поэтому, помимо обучения психоонкологии, мы использовали методы Краткосрочной Стратегической терапии, разработанные Джорджио Нардонэ и изученные на нашем специальном курсе обучения в Центре Стратегической терапии в Ареццо (Италия).

Качество жизни человека – это та цель, которую психоонколог всегда ставит перед собой. Но зачастую её сложно достичь, так как сообщение диагноза рака и, тем более, краткосрочного прогноза переворачивает жизнь человека и тех, кто его окружает, исчерпывая все их ресурсы.

Для того, чтобы попытаться наилучшим образом и в кратчайшие сроки достичь целей, которые мы ставим перед собой как профессионалы, в ситуации, когда клиническая реальность – это диагноз с фатальным прогнозом, улучшение качества жизни пациента и его семьи становится ещё более актуальным приоритетом и требует целенаправленного и конкретного терапевтического вмешательства в каждом конкретном случае.

Однако вначале, чем больше мы наблюдали за людьми с проблемами, связанными с раком, тем больше мы замечали, что важно внести изменения в то, как мы работаем. У каждого из них был свой способ восприятия болезни и реакции на неё, и мы столкнулись с людьми, которые в результате по-разному реагировали на наше вмешательство.

Благодаря одной из основ стратегического подхода – самокоррекции – имелась возможность непрерывно корректировать приёмы, использовавшиеся до определённого момента, позволяя «подогнать» стратегию под разных пациентов, подобно портному, который «шил бы костюм» прямо на них.

На самом деле, манёвры никогда не бывают правильными или неправильными: в любом случае они дают нам важную информацию о том, как сконфигурирована проблема, и позволяют нам саморегулироваться, выстраивая индивидуальный подход.

С самого начала мы заметили особую разницу между пациентами с неопластическим диагнозом[1] на ещё не продвинутой стадии и пациентами с последней стадией заболевания и, опять же, дальнейшие различия между первым диагнозом и рецидивами.

Людям, у которых диагностирована продвинутая стадия болезни, действительно приходится иметь дело со своими страхами и болью, но у них мало времени… времени, чтобы исправить это! Они должны подвести итоги! Они должны организовать то, что им нужно оставить после себя!

Кроме того, химиотерапия очень тяжела, и это пугает людей, потому что, если они вынуждены лечь в постель, они не могут долго проводить этот последний период жизни «безмятежно, с пользой и конструктивно».

Наши пациенты – это люди, которые каждый раз приносят с собой разные проблемы, и поэтому необходимо научиться варьировать между их просьбами, никогда не упуская из виду цель «сопровождать их самым спокойным способом».

Цель этой работы – предоставить коллегам, не имеющим специальной подготовки в области онкологии, ряд базовой информации, необходимой для проведения терапевтического курса с пациентом, страдающим раком, или с членами его семьи.

Пациент, который выбирает профессионала для работы с собственными страданиями, должен иметь перед собой человека, который понимает, о чем он говорит! Который знает, каковы основные области исследования, который обеспечивает безопасность через свои слова, и, прежде всего, который не предлагает нереалистичную информацию, способную в дальнейшем повлиять на пациента и на деликатный путь его лечения.

Глава 1. Психоонкология: краткий экскурс

Определение и сферы применения

Психосоциальная перспектива в онкологии сформировалась в 1950-х годах, когда в Соединенных Штатах были сформированы первые ассоциации пациентов с ларингэктомией и колостомией, а также женщин, прооперированных на груди. Своей деятельностью психиатры и психологи способствуют расширению знаний о качестве жизни пациента, описывая фазы адаптации к патологии, реакции на физические и функциональные изменения, связанные с радикальными хирургическими вмешательствами, основные реакции на сообщение диагноза и прогноза. В этот же период в Мемориальном центре Слоуна Кеттеринга в Нью-Йорке родилась первая независимая служба психологической помощи онкологическим больным (Merra, Mansueto, Zamprioli, 2015).

В Европе семидесятые годы характеризуются растущим интересом к психосоциальному подходу со стороны таких дисциплин, как онкология, психиатрия, психология. Такая тенденция является ответом на улучшение возможностей лечения рака, на растущее число пациентов, которые соглашаются открыто говорить о своём опыте, на тенденцию вовлекать пациента в решения, касающиеся лечения, на растущее участие специалистов психического здоровья в лечении онкологических больных и, наконец, на исследования роли психологических и поведенческих факторов в профилактике онкологических патологий.

Психоонкология служит связующим звеном между онкологическими и психолого-психиатрическими дисциплинами, уделяя особое внимание двум важным аспектам, связанным с раком (Morasso, 1998):

1. Психологическое и социальное влияние болезни на пациента, его семью и команду лечащих врачей;

2. Роль психологических и поведенческих факторов в профилактике, в ранней диагностике и в лечении рака (Holland, Zittoun, 1990).

Цели её исследований и клинического применения касаются четырёх основных секторов, описанных ниже (Grassi, Morasso, 1999).

1. Профилактика и ранняя диагностика

Это область исследования, в которую входят:

• анализ психологических и социальных факторов, способных на разных уровнях обусловливать подверженность людей риску заболевания раком (например, факторы, способствующие инициированию и поддержанию курения, приёму алкоголя, неправильному питанию);

• анализ факторов, мешающих профилактике и ранней диагностике опухолей (например, какие индивидуальные защитные механизмы могут быть связаны с задержкой диагностики);

• анализ методов коммуникации, способствующих улучшению и повышению эффективности информационных кампаний, анализ роли психологических аспектов в связи с соблюдением отдельными лицами правил сдерживания факторов риска, методов лечения, последующих мер контроля и т. д., применение психологических навыков в сфере генетического консультирования по наследственным составляющим новообразований.

2. Оценка психосоциальной подверженности к онкологии и её профилактика.

Именно здесь исследования, которые в последние годы становятся всё более многочисленными, направлены на изучение преобладающих симптомов, указывающих на психологическое страдание у пациентов и их семей, с учётом разнообразных факторов, таких как: личностные характеристики, стили преодоления, т. е. изучение стратегий, которые человек разрабатывает для управления или уменьшения воздействия события, которое угрожает его физическому и / или психическому благополучию, с целью создания нового баланса (Saltel и др., 1995; Amunni, Fioreto, 2010), предыдущий психологический анамнез, стили семейного общения, социальная поддержка.

3. Психоонкологические вмешательства

В дополнение к психологическим аспектам, которые способствуют определению качества жизни больного человека и его семьи, эта область исследования и применения занимается изучением эффективности психологических, психофармакологических, реабилитационных вмешательств и анализом их характеристик (Costantini и др., 2006; Amunni, Fioreto, 2010; Fei и др., 2012).

4. Обучение персонала

Учитывая специфику психологической дисциплины, эта область касается, с одной стороны, специалистов здравоохранения с целью предложить новые модели взаимоотношений и более эффективные методы коммуникации (Costantini, 2001; Balint, 1961; Buckmann, 1992; Milanese, Milanese, 2015) с больными и их семьями, с другой стороны, затрагивает специальную подготовку персонала, участвующего в уходе за пациентом.

Что касается роли психолога в онкологических отделениях, присутствие этого специалиста постепенно становится частью различных больниц, предлагая поддержку пациенту и его семье, а также пространство для обсуждения и выслушивания, предназначенного для персонала, ежедневно занимающегося лечением онкологических больных (Руководство SIPO, 2015).

Адресаты психоонкологического вмешательства

Среди основных получателей психологического вмешательства в онкологии, помимо пациента, есть его непосредственная социальная сеть, состоящая в основном из членов семьи и тех, кто заботится о пациенте (сиделки), сеть медицинских специалистов, которые лечат пациента с клинической точки зрения, все, кто окружают человека, больного раком.

Возможность конкретной психологической поддержки касается не только периода болезни пациента, но и последующих этапов реабилитации и адаптации, в момент после смерти на этапах, которые характеризуют процесс скорби членов семьи.

Специфика психологической поддержки онкологических больных состоит в том, что она направлена на человека, психологический стресс которого зависит в первую очередь не от психопатологического расстройства, а вызван травмирующей ситуацией, связанной с заболеванием (Biondi, Costantini and Grassi, 1995). Психоонкологическое вмешательство может применяться в самых разных ситуациях, в зависимости от типа патологии, лечения, стадии заболевания и индивидуальных особенностей конкретного пациента; это требует тщательной оценки потребностей человека и предложения конкретных и разнообразных стратегий вмешательства.

Диагноз рака определяет серьёзные последствия для баланса семейной структуры (Annunziata, 2002; Bolis, Masneri, Punzi, 2008; Bressi, Razoli, 2002). Реакция семьи на рак будет зависеть от нескольких факторов, таких как возраст, роль пациента в семье, жизненный цикл самой семьи, наличие конфликтов между членами семьи и их способ выражения эмоций. Иногда болезнь может привести к тому, что член семьи может обратиться с просьбой о помощи как с последствиями рака, так и с ранее существовавшими проблемами.

В свете вышеизложенного становится очевидным важность предоставления больному и его семье особого пространства, где его выслушают и дадут адекватную и дифференцированную поддержку на протяжении всего заболевания. Кроме того, необходимо создать службу поддержки и доработки опыта, ориентированную на персонал, вовлечённый в лечение пациента и отношения с его семьей. Это пространство очень часто становится незаменимым канализирующим фильтром для пациентов, членов семей и персонала, когда в подобной критической ситуации, вызванной диагностикой рака, остаётся мало времени.

Цели психоонкологического вмешательства по отношению к больным (Рекомендации SIPO, 2015):

• помогать пациенту на протяжении всего заболевания и особенно в дестабилизирующие моменты, от постановки диагноза до выздоровления или смерти;

• помочь ему справиться с психологическими симптомами, которые его беспокоят, и научить управлять ими;

• помочь ему изменить поведение, ведущее к риску или к возможному ухудшению его общего психофизического состояния.

Цели психологического вмешательства в отношении семьи:

• помогать семье на протяжении всего клинического процесса (от постановки диагноза до выздоровления или выписки), который проходит больной;

• облегчить процесс скорби после смерти больного.

Психоонкологическое вмешательство может применяться в самых разных ситуациях в зависимости от типа патологии, лечения, фазы болезни конкретного пациента. Это требует:

• оценки организационного контекста ситуации;

• предложения разнообразных стратегий вмешательства в соответствии с возникающими потребностями.

В конкретном случае госпитализированного пациента нужно помнить, что период госпитализации имеет тенденцию быть ограниченным, и поэтому предлагаемое вмешательство должно быть коротким, должно включать в себя множество действующих лиц, которые связаны с ним, и должно предлагать наиболее конкретные решения (Руководство SIPO, 2015 г.).

Однако, при психоонкологическом подходе исследование анамнеза (посредством интервью и/или с помощью утверждённых инструментов тестирования) должно быть посвящено изучению следующих областей (Amunni, Fioreto, 2010):

1. осознание и переживание болезни с относительным уровнем стресса;

2. наличие предыдущей и/или текущей психопатологии;

3. использование психофармакологической терапии;

4. состояние взаимоотношений, семейной и социальной поддержки;

5. личные ресурсы и окружающая среда.

Некоторые из областей первоначальной оценки совпадают с целями не только различных стадий заболевания, но и последующих наблюдений, а также представляют собой оценку психологической реакции на лечение.

Болезнь и современная культура смерти

Мы не можем контролировать смерть, ни когда она приходит, ни как она происходит. Но мы можем посвятить себя высокому качеству жизни, наделению её смыслом, чтобы умереть достойно.

Джорджио Нардонэ

Несомненно, один из самых деликатных, наиболее сложных, требовательных и важных аспектов ухода за онкологическими больными и их семьями касается проблем, связанных со смертью.

Безоговорочное обязательство спасать жизни, похоже, привело к дегуманизации медицины, почти подтолкнув профессионалов к тому, чтобы они становились всё более и более безжалостными в борьбе со смертью. Таким образом, если в прошлом концепция смерти была частью культуры врача и его подготовки, то сегодня это не так.

Толстой в известном рассказе «Смерть Ивана Ильича» фиксирует важный момент в словах главного героя: «Доктор говорил о физических страданиях и не без оснований; но страшнее физических страданий были страдания моральные. […] Главным мучением Ивана была ложь […] о том, что они не хотели признавать то, что знали все, и что он тоже знал […] и заставили его тоже участвовать во лжи». Именно об этом говорит Махер (1982), вновь обращаясь к дюркгеймовским концепциям, когда он подчёркивает ощущение аномии[2], активируемой раком, как что-то, что происходит резко и внезапно, искажая индивидуальный и межличностный баланс, парализуя способность регулировать и корректировать, и вызывая чувство неопределённости.

В различных медицинских учебниках и в университетских аудиториях проводилось постоянное обучение и подготовка к спасению жизней даже в самых сложных случаях. Смерть практически «отрицалась», она не рассматривалась. Вторжение медицинских методов и знаний на стадиях конца жизни ещё больше усугубляет способность лиц, осуществляющих уход, столкнуться с чувством ограничения, принять границы науки и, в конечном итоге, принять собственное бессилие (Soldati, 2003). Лекарство, основанное на прогрессивной технике, ведёт к чёткому разделению между жизнью и человеком: ему удается продлить жизнь, но оно забывает о самом человеке.

Фактически и общество склонно вести себя по отношению к смерти аналогично, скрывая её существование: оно утаивает её, маскирует, встречает её с измученными лицами (Gorer, 1955; Fuchs, 1969; Ventafridda, 1980).

К счастью, сегодня мы начинаем по-другому на это смотреть. Выросла потребность во включении в программу обучения профессионалов подготовительных курсов по коммуникации, взаимоотношениям и поведению в конце жизненного цикла.

Говоря профессионально, мы всё чаще сталкиваемся с людьми, страдающими хроническими заболеваниями, чьё наличие радикально и окончательно меняет будущее этих людей, их восприятие, их реакцию на реальность или свои убеждения. Очень часто пациенты избегают говорить о смерти, не разделяя её, именно потому, что так «навязано» культурной моделью, которая её отрицает, и обществом, которое боится говорить о ней. В течение многих лет концепция «улучшения выживаемости», предназначенная для продления жизни в биологическом смысле, представляла собой главную цель в области медицины, поэтому качеству жизни пациента уделялось меньше внимания; в настоящее время, однако, важно, чтобы оно было связано с тем, как мы проживаем это дополнительное время с точки зрения придания функционального значения прожитой жизни (Cortesi, Mazzoli, Altavilla, 2009).

Это создаёт у пациента настоящую двойную связь[3], с одной стороны, хочется зацепиться за эту идею выживания, где имеет значение позитивное видение, пытаясь отогнать все тревоги, с другой стороны, хочется не подавлять потребность говорить о смерти и таким образом чувствовать себя свободным обсуждать те моменты, которые больше всего беспокоят.

В обществе, где есть место всему, где нужно много работать, чтобы достичь максимума, где умирают по самым банальным и глупым причинам, где есть те, кто выбирает смерть, не находится места отчаянию тех, кто приговорён к смерти, даже если они этого не хотят и не выбирают.

Необходима смелость, чтобы смотреть, сталкиваться, сопровождать, не обязательно предлагая мудрые советы с различными комментариями. В этих случаях необходимо уметь слушать и принимать, давать место страхам и отчаянию, таким образом позволяя, как говорит Канкрини (2003) в своей книге, выразить словами боль. Как сказал Хантер «Патч» Адамс: «Если вы лечите болезнь, то вы выиграете или проиграете; но если вы лечите человека, я гарантирую вам, что вы выиграете, вы всегда выиграете, независимо от результата терапии».

Связь и взаимоотношения с больным раком

Именно благодаря хорошей коммуникации мы можем создать хорошие отношения с самим собой, с другими людьми и с миром, как профессионалы и как люди.

Джорджио Нардонэ

Как медицинские работники, мы хорошо знаем, что терапевтические отношения имеют основополагающее значение для достижения наших целей не только в лечебных, но и в профессиональных и личных целях. Изучение общения врача и пациента всегда играло преобладающую роль в клинических исследованиях. Теоретические основы развития этого исследовательского сектора были заимствованы из «Психологии межличностных коммуникаций» и «Прагматики человеческих коммуникаций» (Watzlawick, Beavin, Jackson, 1967), которые стали ключевой конструкцией, нашедшей применение в области взаимодействия между людьми и поспособствовавшей лучшему пониманию терапевтических процессов, внеся фундаментальный вклад в терапевтическое общение.

Именно в «Прагматике человеческих коммуникаций» выделены три сектора, на которые подразделяется человеческое общение, а именно:

1. синтаксис: присущ всем вопросам, связанным с кодированием и декодированием информации;

2. семантика: касается смысла общения для коммуникантов;

3. прагматика: рассматривает поведенческие эффекты коммуникации.

Хотя мы всегда стараемся общаться как можно лучше, иногда мы можем потерпеть неудачу. Мы понимаем, что рано или поздно нам также придётся иметь дело с теми случаями, когда невозможно установить хорошие терапевтические отношения с человеком.

Таким образом, коммуникация представляет собой палку о двух концах: если, с одной стороны, это – средство связи, которое соединяет нас с пациентом и с его личностью в широком смысле, с другой стороны, при неправильном использовании она отрицательно влияет на терапевтические отношения, на следование правилам, а также может иметь негативное влияние на то, как пациент относится к себе, к другим людям и к окружающему миру.

«Невозможно не общаться» – это не только первая аксиома человеческого общения, она ещё и информирует нас о том, что поведение, осуществляемое в ситуации взаимодействия, само по себе представляет собой коммуникативное сообщение (Watzlawick, Beavin and Jackson, 1967).

Представьте себе сцену, в которой специалист, сообщая пациенту важную информацию о состоянии здоровья, постоянно смотрит на часы или просто встаёт и пытается убирать документы. В конце поспешной речи он отпустит пациента, чтобы продолжить работу.

Теперь давайте представим другой сценарий, в котором специалист сообщает ту же новость, сидя в кресле, глядя пациенту в глаза, говорит медленно, чётко и проверяет, понял ли собеседник то, что он сказал.

В первом случае также возможно идеальное общение с технической точки зрения, вербально, но игнорируются все невербальные и паравербальные аспекты, необходимые для правильного и эффективного общения и создания хороших взаимоотношений (Milanese, Milanese, 2015).

Под «невозможно не общаться» мы подразумеваем то, что весь процесс коммуникации выходит за рамки содержания сообщения и количества информации, поэтому важно позаботиться о том, «как» вы общаетесь.

В области психоонкологии в многочисленных исследованиях изучались такие переменные, как тип информации, предоставляемой врачом, потребность пациента в информации и его или её активное участие в процессе принятия решений (принятие медицинских решений; Зонненберг, Бек, 1993).

Фактически, если, с одной стороны, признаётся, что информация является важной частью ухода за онкобольным, определение того, сколько, в какой форме и когда информация должна быть предоставлена, всё ещё остается неясным. Эти элементы в любом случае обусловлены индивидуальным подходом отдельного пациента к поиску информации. Факторы, влияющие на поиск информации – это культурные модели, уровень образования, психологическая адаптация и отношения с персоналом, который заботится о человеке.

Необходимость больного онкологией быть проинформированным о его клинической ситуации и о методах лечения, а также необходимость контролировать симптомы, получить заверения и поддержку, являются важными потребностями.

Со стратегической точки зрения эффективное общение представляет собой основу хороших терапевтических отношений, и когда хорошие терапевтические отношения устанавливаются в сочетании с профессиональными навыками, есть все условия для эффективного и действенного вмешательства в проблему, которая перед нами представлена. В области онкологии лица, оказывающие помощь, могут проявлять коммуникационные барьеры, которые заставляют их проводить интервью с пациентом определенным образом, часто из-за того, что они не обладают адекватными знаниями и ссылаются на свои личные коммуникативные навыки; в других случаях, они пытаются контролировать свой дискомфорт и чувство неполноценности.

Когда мы говорим об онкологии, мы имеем в виду очень деликатную область работы, в которой профессионал на протяжении своей карьеры может испытывать различные трудности, вплоть до возникновения рабочей стрессовой ситуации, которая приводит к выгоранию. Как медицинские работники, мы должны обладать знаниями и практическими навыками, чтобы выполнять нашу работу наилучшим образом, но совершенно необходимо уметь общаться. Коммуникация – это задача, которую мы должны научиться выполнять правильно, чтобы она соответствовала нашей профессиональной практике и целям, которых мы хотим достичь. Поэтому крайне важно лечить, помогать и поддерживать больного пациента и его семью наилучшим образом. Для этого, помимо лечения, важно также заботиться об общении, взаимодействовать по-другому, эта «забота», то есть терапия, также трансформируется в «лечение»: лечить не болезнь, а человека в целом. Следовательно, фундаментальное отношение к страдающему человеку заключается не в изобилии слов и советов, а в готовности позаботиться как о коммуникативных и относительных аспектах, так и о профессиональных.

Это выходит за рамки простого понимания. Со стратегической точки зрения это означает заставить «чувствовать» по-другому. Это – что-то более глубокое, это – полное внимание к восприятию не только слов, но и мыслей, самого скрытого личного смысла в передаваемом нам сообщении. Всё это приводит человека к изменению восприятия, эмоциональной и поведенческой реакции, а затем, наконец, к пониманию по-другому.

Наиболее уязвимые области

Прежде чем перейти, в частности, к наиболее эффективным стратегическим методам в области онкологии, в зависимости от фазы заболевания и проблемы, на которую жалуется пациент, мы хотели бы вкратце выделить те области, которые, как правило, подвержены наибольшему влиянию болезни: образ тела, коммуникация, эмоциональная сфера, сексуальность, социальная и семейная сферы. Фактически, чтобы оказать адекватную поддержку, необходимо знать все аспекты, которые могут подорвать баланс пациента.

Проблемы, которые наиболее заметны среди тех, у кого была диагностирована неоплазия, как правило, связаны с образом тела (Campolmi и др., 2016), с общением, с эмоциональной, сексуальной и социальной сферами и, в особенности, с семьёй, когда происходит потеря чувства идентичности, ставится под сомнение своё мировоззрение с последующим выражением «катастрофизма».

Кроме того, могут повторно или вновь возникнуть ряд психопатологических расстройств: тревожные расстройства, панические атаки, депрессия, расстройства пищевого поведения, обсессивно-компульсивные расстройства, расстройства образа тела и т. д. (Cortesi, Mazzoli, Altavilla, 2009; Grassi et al., 2011).

Образ тела

Что касается образа тела, мы можем утверждать, что он происходит из восприятия себя по отношению к самому себе, другим людям и миру, но также и из восприятия собственной телесности, то есть ментального представления о себе, определяющего то, как мы живём в мире (Le Doux, 2002).

Образ тела, в отличие от схемы тела, подразумевает, как и каким образом мы воспринимаем своё тело, и как нас воспринимают другие: он соответствует реальности собственного тела.

Построение образа тела содержит два типа компонентов: когнитивный, связанный с набором идей и правил, с помощью которых мы оцениваем размер нашего тела, и эмоциональный, включающий набор эмоций и чувств, вызванных сознательными мыслями по поводу нашего тела.

Образ тела у онкологических больных может определять важные эмоциональные проблемы, такие как начало стресса, что было широко продемонстрировано в следующих работах (Moreira, Silva, Marques, Canavarro, 2010; Sharpe, Patel, Clarke, 2011; Campolmi и др., 2016).

Важно исследовать наличие каких-либо проблем с образом тела или проблем, присущих этой сфере, уже на первых собеседованиях, поскольку это позволяет нам оперативно вмешаться и предотвратить их усугубление, способное затянуть человека в порочный круг проблем, плохо поддающихся контролю.

Общение: как, когда, сколько

Чёткая и совершенная речь определяется четырьмя вещами: тем, что нужно сказать, тем, сколько нужно сказать, людьми, которым это должно быть адресовано, и временем, в которое это должно быть сказано; то, что нужно сказать, должно показаться слушателю полезным; то, что должно быть сказано, должно быть ни больше, ни меньше того, что достаточно, чтобы быть понятым, что касается людей, к которым вы обращаетесь, это должно быть принято во внимание; что касается времени, мы должны говорить в нужный момент, ни до, ни после. В противном случае то, что вы хотите сказать, не будет сказано хорошо, и вы потерпите неудачу.

Федерико Ронкони, 1993 г.

То, сколько пациент хочет знать о своем состоянии, кому он хотел бы делегировать своё лечение и принятие решений, – важные вопросы для изучения. Иногда члены семьи могут просить врача сообщить пациенту только часть клинической реальности или полностью скрыть её.

Итальянские исследования немного затрагивали эту тему. В исследовании (Costantini и др., 2006) было опрошено 1271 человек, осуществлявших уход за 160 000 пациентами, умерших от рака в 2002 г., с целью оценки процесса сообщения диагноза и прогноза. Из этого исследования следует, что информация более деликатно доводилась до пациентов, живущих в Северной Италии, молодых, высокообразованных, с раком груди, мозга или горла. В литературе есть несколько исследований, которые подчеркивают положительное влияние правильного сообщения «плохих новостей» на больных раком с точки зрения понимания информации, удовлетворения полученной помощью и, в целом, адаптации к болезни.

Мы увидели, что, как правило, важно исследовать, как много пациент хочет знать о своём состоянии, кому он хотел бы делегировать лечение и принятие решений, а также то, как пациент узнает о своём диагнозе. То, как и когда сообщается диагноз, влияет на то, как человек воспринимает и реагирует на своё заболевание. Часто получение информации в то время, когда человек не хочет знать о своём состоянии, имеет последствия для процесса адаптации к болезни, поскольку информация в целом не позволяет ему дать себе время, чтобы усвоить то, что происходит. Для получения дополнительной информации см. параграф «Общение и отношения с онкологическим больным».

Эмоциональная сфера

Возвращаясь к тому, что обычно характеризует людей, страдающих раком, выделяются некоторые характеристики, которые, хотя и проявляются у большинства больных людей, представляют собой особенности: эти субъекты утверждают, что гнев и страх, которые они испытывают из-за того, что у них есть этот тип болезни, являются основными эмоциями, которые мешают их повседневной жизни.

Гнев – важная составляющая, над которой нужно работать, поскольку это та эмоциональная реакция, которая, пока она присутствует, подавляет все другие эмоциональные аспекты, оставляя человека в этой ситуации заблокированным. Самая частая фраза: «Почему именно я?» Это очень деликатная фаза психологического процесса пациента, затрагивающая различные направления его взаимоотношений. Она представляет собой критический момент, который может совпадать с максимальным по своей степени запросом о помощи, а также и с отвержением, закрытием и уходом в себя. Человек также может скрывать это или маскировать «боевым духом», стараясь продолжать делать всё по-прежнему, изо всех сил сдерживая слёзы, улыбаться, как прежде, надевая доспехи, скрывающие слабости и рушащиеся надежды тех, кто оказывается на нескольких полях сражений одновременно.

Гнев также является очень распространённой реакцией среди членов семьи. Часто они становятся козлами отпущения, на которых человек, поражённый болезнью, вымещает свой гнев. В свою очередь, они сами могут злиться: на врачей за то, что они раньше не диагностировали проблему, на себя за то, что раньше не поняли или не обратили внимания на проявления болезни, на жизнь, которая несправедлива. Иногда члены семьи воспринимают эту ситуацию как неправильную, с чувством пустоты и страданий, даже ставя под сомнение собственную «веру».

Боль, понимаемая как отчаяние, психологическое страдание, депрессивное настроение, обычно считаются более поздней стадией.

Фазы диагностики и лечения часто представляют собой момент, переживаемый с некоторым первоначальным облегчением и характеризующийся парализованным поведением и последующим полным доверием («делайте всё, что хотите, только вылечите»). Затем медикам делегируют своё здоровье хотя бы только для того, чтобы начать и закончить терапию как можно скорее. Позже, однако, для человека становится важным эмоционально переварить эту новую ситуацию, то есть дать себе время, необходимое для того, чтобы осознать болезнь и попытаться справиться с ней. Дальнейшие критические проблемы возникают, когда человек сталкивается с различными вариантами лечения, требующими еще одного усилия: принять решение о том, что делать.

Мы все считаем свободой возможность решать или выбирать, в данном случае, одно лечение, а не другое. Но всем нам хотя бы раз в жизни приходилось принимать важное решение. И мы знаем, что это не только право, но и задача, которая может быть сложной и часто невыполнимой (Nardone, 2015).

Во время этого утомительного процесса, состоящего из внезапных изменений состояния, есть константы: чувство неуверенности и бессилия.

Наиболее значимым эмоциональным переживанием при контакте с болезнью вообще и конкретно при контакте с раком является страх, принимающий различные формы выражения на различных этапах пути болезни и ее лечения (Buckman, 2013):

• опасения по поводу соматической патологии (симптомы, боли);

• боязнь принимать решения (лечение, выбор хирурга и т. д.);

• страхи перед лечением и последствиями (страх рецидива, физические изменения и измененный образ тела; боязнь операции; наличие видимого хирургического шрама может повлиять на психологическое отношение и опыт; выпадение волос очень сильно влияет как на настроение, так и на восприятие образа тела);

• опасения по поводу психологических последствий (страх "развалиться", не выдержать – дезадаптация);

• личностные и экзистенциальные страхи (я уже не буду такой, как раньше – пережитое увечье: я больше не буду привлекательна, у меня не будет прежнего статуса и роли в мире; страх смерти);

• страхи перед членами семьи и социальной сетью (потеря сексуального интереса и навыков, потеря роли в семье, боязнь быть обузой);

• страхи экономического аспекта, присущие работе и социальной роли (потеря работы, имиджа, статуса).

Другой распространённой реакцией на хроническое заболевание является чувство вины, настоящее обвинение, направленное непосредственно на самого себя или другого, которое часто переходит в чувство преследования, а иногда в чувство беспомощности, парализующее и порождающее недоверие, уныние и страдание.

Все вышеописанные эмоциональные аспекты могут проявляться по-разному, как у индивидуума, пораженного патологией, так и у семейного окружения, но могут быть и «завуалированы» за чувством защиты по отношению к близкому человеку, или наоборот: тот, кто страдает, защищает свою семью.

Есть серьёзные причины, которые заставляют скрывать определенные эмоции:

• нужно сохранять спокойствие, чтобы иметь возможность принять наилучшие решения при клиническом выборе;

• казаться спокойным и безмятежным, чтобы не передавать страхи близким, которые могут пострадать;

• задыхаться… и избегать, чтобы "не чувствовать".

Депрессивная реакция является следствием осознания того, сколько аспектов своей идентичности, образа своего тела, своей способности принимать решения и своих социальных отношений было утрачено. Подготовительная депрессивная реакция имеет предвосхищающий аспект потерь, которые человек вот-вот понесёт. В этой фазе болезни человек больше не может отрицать состояние своего здоровья и начинает осознавать, что бунт невозможен, так что отрицание и гнев сменяются сильным чувством поражения. Чем сильнее чувство неминуемой смерти, тем больше вероятность того, что человек будет испытывать фазы депрессии (Kubler-Ross, 1969).

Сфера сексуальности

Важно, особенно в парной динамике, учитывать, насколько человек, страдающий заболеванием, ощущает подрыв своей мужественности/женственности, а следовательно, и сферы сексуальности.

Эти данные также позволяют нам иметь возможность подбирать более точную терапию, избегая пренебрежения важными аспектами жизни пациентов. Таким образом, исследуя их, мы можем разработать стратегию, направленную на защиту пары и связи между партнёрами, что является важным аспектом для адаптации к болезни (Fobair и др., 2006; Schover, 1994; Schover, 1991).

Половая сфера также имеет огромное значение в определении качества жизни больного раком. Большинство сексуальных проблем, связанных с диагнозом рака, носят временный характер и могут быть решены и улучшены при необходимости.

Работать над этим аспектом сложно, потому что считается, что эта тема относится к интимной сфере каждого человека и не является неотъемлемой частью лечения рака. Для положительного возобновления половой жизни, перед прохождением противоракового лечения полезно быть проинформированным о возможном появлении сексуальных проблем. Среди наиболее частых сексуальных проблем, возникающих у онкологических больных, можно указать диспареунию: боль является наиболее частой проблемой женщин во время полового акта. Это во многом связано с изменениями микрофлоры влагалища или анатомической структуры, но столь же часто является результатом дисфункциональных убеждений, таких как «я боюсь чувствовать или причинять боль, поэтому лучше избегать или откладывать». Просто избегая полового акта, человек подтверждает себе, что страх и боязнь вполне обоснованы, и в конечном итоге он ведёт себя так, как если бы боль действительно возникала. В двух словах, боль не обязательно должна присутствовать физически, достаточно одного страха испытать её, чтобы вызвать тот же эффект, который производит и сама боль. Другой часто встречающейся проблемой является мужская или женская аноргазмия: с биофизиологической точки зрения способность достигать оргазма обычно сохраняется, если рак или связанные с ним методы лечения не повредили часть спинного мозга, которая влияет на иннервацию мышц половых органов, или если операция не затронула чувствительные области, такие как клитор или влагалище. Что же касается психологического аспекта этой проблемы, то нередко человек попадает в ловушку желания возобновить жизнь, как прежде, измеряя собственную сексуальную активность, как если бы это подтверждало то, что ничего не изменилось, что он всё тот же, своего рода проверка после болезни. Да, именно эта составляющая контроля приводит к потере самого контроля и к подтверждению того, что эти люди уже не те, кем были раньше, вернее, что удовольствие уже не то, что когда-то было.

Снижение полового влечения очень часто связано с трудностью адаптации к физическим изменениям (например, мастэктомия, наличие центральных венозных катетеров) и соматическими и психическими эффектами химиотерапии. Химиотерапия может снизить либидо либо непосредственно, либо в результате побочных эффектов, которые она может вызвать (выпадение волос, потеря веса, тошнота, рвота, слабость, депрессия, усталость и упадок сил). Эти состояния изменяют представление о себе: ощущение себя менее привлекательным и уверенным в себе обязательно влияет на сексуальную жизнь. Это аспект, способствующий установлению ошибочных убеждений, меняющих представление человека о себе, своём партнёре и, следовательно, изменяющих смысл сексуальной активности, нередко приводящих к полному отказу от неё.

Сфера взаимоотношений

Что касается сферы отношений, то перелом, вызванный болезнью, подталкивает индивидуума к прогрессирующей изоляции. Человек, который «чувствует себя другим», постепенно отстраняется от ранее выстроенных социальных отношений. Это происходит как из-за того, что после лечения не хватает физических и эмоциональных сил для инвестиции в социализацию, так и из-за того, что появляются страх и боязнь заболеть и оказаться вдали от своего «безопасного гнездышка»: дома или места ухода. Мысли о том, «что подумают обо мне другие, если мне будет плохо, если они увидят меня таким, если меня о чем-то спросят», берут верх и подталкивают человека к избеганию, тем самым формируя самообман, что так безопасней, и что вести прежний образ жизни уже невозможно.

Система семейных отношений

Множественные изменения также обнаруживаются в семье, где все отношения подвергаются сомнению, и где поведенческие паттерны различаются от человека к человеку.

Рак представляет собой для пациента и его семьи непреодолимое экзистенциальное испытание, учитывая, что со временем он становится болезнью, поражающей всю систему семейных отношений. В контексте психологической поддержки тяжелобольных выделена необходимость учёта эмоциональных трудностей и потребностей не только больного, но и его семьи, так как существует взаимное влияние на качество их жизни.

К числу наиболее ощущаемых трудностей относится сообщение о своей болезни детям, с вытекающим страхом перед их реакцией, что нередко приводит к неясному общению, вплоть до полного отрицания серьезного заболевания. Это часто приводит к критическим ситуациям, когда дети понимают, что есть что-то важное, что от них скрыто; возникают вопросы, на которые нет ответов, поэтому они обращаются к друзьям, Интернету или даже к своим фантазиям, в случае если ребёнок маленький, что часто заставляет их чувствовать себя виноватыми или брать на себя ответственность за то, что происходит дома. Так же очень часто родственники больного раком, в попытке помочь своему близкому человеку, переходят от постоянного присутствия к полной замене человека в выполнении даже самых элементарных повседневных действий. Помощь любимому человеку при любых обстоятельствах становится, с одной стороны, подтверждением родства и привязанности, но, с другой стороны, очень тонко подводит к чувству неспособности делать определённые вещи, которое в конечном итоге заставляет человека чувствовать себя еще более больным. На самом деле, «давай я сделаю» представляет собой, в некоторых отношениях, ещё одну нежелательную новизну, которая отличает «до» и «после» болезни.

Процесс идентификации членов семьи с заболеванием часто отмечается во время интервью, когда они сообщают, что они «должны» проведать, «должны» принять ответ, «не могут» больше делать определённые вещи, очень чётко сообщая, как течение их жизни зависит от болезни.

Психопатологические расстройства не редкость у онкологических больных. Часто именно склонность считать психологические страдания больного «понятными и нормальными при данных обстоятельствах» приводит к недооценке симптомов и отсутствию их лечения. Для оценки этих расстройств обычно следуют наиболее часто используемым в психиатрии диагностическим критериям, в частности критериям, установленным Всемирной организацией здравоохранения (Международная классификация болезней – 10-е издание, МКБ-10) или разработанным Американской психиатрической ассоциацией (Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, пятое издание, DSM-5). К расстройствам, наиболее часто встречающимся в онкологии, относятся расстройства адаптации, депрессивные расстройства, тревожные расстройства, расстройства сексуальности, психические расстройства на органической основе и, реже, психотические расстройства (Grassi и др., 2011; Pasquini и др., 2006).

Глава 2. Стадии болезни

В этой главе мы проанализируем стадии заболевания, которым посвящена наша работа: первичная диагностика, лечение, рецидив и конечная стадия. А коллеги возьмут на себя заботу о человеке и его семье при переходе в хоспис и о переживании тяжёлой утраты.

Мы хотели бы подчеркнуть, что процесс перехода от состояния здоровья к состоянию утраты здоровья представляет собой континуум, который начинается с появления симптомов и различных исследований для постановки диагноза, а затем продолжается до этапа реабилитации. Почти естественно, что каждая фаза характеризуется «подфазами», такими как, например, реабилитация, представленная ремиссией или отсутствием болезни, или рецидивами болезни, такими как метастазы и рецидивы, вплоть до смерти.

Этап до диагноза

Как известно, нередко опухолевая патология протекает бессимптомно, поэтому диагноз ставится случайно, при профилактических осмотрах, либо во время лечения в связи с наличием других патологий. К счастью, всё это делает возможной так называемую «раннюю диагностику», то есть обнаружение болезни в незапущенной стадии, что позволяет использовать различные варианты лечения и даже выздоровление. К сожалению, бывает и наоборот: болезнь незаметно проникает в организм и, при появлении симптомов, ситуация уже очень сложная.

Фаза предварительного диагноза представляет собой особый момент, характеризующийся сильными эмоциями и катастрофическими видениями. Человек внезапно оказывается катапультирован в ужасную реальность, состоящую из поиска признаков болезни, ожидания результатов анализов и выбора опытных профессионалов.

Джулия, молодая мать, говорит: «…как будто много тревожных звонков прозвенело в один и тот же момент, и ты не знаешь, что делать, если убежишь – боишься не найти и, таким образом, потерять возможность спасти себя; если останешься, ты боишься узнать, что не сможешь спасти себя…».

По сути, это фаза, характеризующаяся тревожными реакциями, чувством неуверенности, страхами перед будущим, которые приводят к различным реакциям: от абсолютного контроля, от поиска уверенности до полного недоверия, пессимистического видения и поведения, связанным с идеей обречённости.

Часто бывает так, что человеку необходимо утешение, и чтобы ему сказали: «Всё хорошо». Бывает, что человек защищается, преуменьшая или отрицая реальность. Чтобы убедиться, он может избегать участия в процессе постановки диагноза, и сохранять свою жизнь «неизменной», тем самым увеличивая риск прогрессирования болезни.

Первый диагноз

Сообщение о первом диагнозе представляет собой особенно трудный момент с эмоциональной точки зрения для пациента, для семьи и для тех, кто сообщает об этом.

Первый момент дезориентации или недоверия может вызвать индивидуальный или коллективный катастрофический опыт необратимого осуждения. Впоследствии чувство гнева на «судьбу», «Бога» (для верующих) или персонал, может привести к беспокойству, растерянности, плохой приверженности лечению. Последующая адаптация и последующая реорганизация зависят от субъективных факторов и зависят от адаптивных ресурсов пациента. Часто даже у неверующих отмечается приближение к вере и потребность разделить всё происходящее с чем-то великим, могучим.

Способность врача оценивать развитие событий, слов, реакций, процесса и способов общения не должна сводиться к одному моменту в клинике.

Мысли сосредоточены на том, чтобы постоянно наблюдать/прислушиваться к себе, чтобы найти признаки быстрого прогрессирования заболевания и, впоследствии, столкнуться с необходимостью принимать сложные решения относительно выбора лечения в связи с изменением образа жизни, включая уход за детьми и различные виды деятельности.

Бытовые трудности становятся непреодолимыми. Мысль о раке присутствует всегда.

Этап лечения и терапевтический процесс

Как любое критическое событие, которое внезапно врывается в нашу жизнь, изменяя жизненный баланс человека и порождая новые условия жизни и переживания, воздействие болезни на лечение также влечёт за собой критические последствия. На самом деле это меняет, в резкой и негативной форме, образ жизни, перспективу человека на будущее, восприятие себя по отношению к окружающей его действительности, в конечном итоге определяя дисбаланс в общении с собой, другими людьми и окружающим миром.

Всё это определяет необходимость постоянной корректировки критических моментов, которые всё вышеперечисленное влечёт за собой как с практической (работа, уход за детьми, семья), так и с эмоциональной точки зрения.

Лечение рака зависит от типа рака, локализации, стадии и общего физического состояния человека. Поэтому мы ограничиваемся описанием простым языком (это область, не входящая в нашу компетенцию) основных методов лечения, которым подвергается больной раком, и различных эффектов, которые они оказывают на физический, психологический, эмоциональный и реляционный уровень.

Хирургическое вмешательство

Это комплекс методов, целью которых является восстановление, перестройка, возвращение на место, удаление, замена поражённой болезнью части организма (Dorland Medical Dictionary, 2012). Успех операции является результатом не только определенного ряда мануальных навыков, составляющих в строгом смысле операционный акт, но и всех предшествующих и последующих за ним наблюдений и лечений.

Химиотерапия

Это терапевтическое лечение на основе химических веществ. В частности, это препараты, способные убивать возбудителей заболеваний с максимально возможной избирательной способностью уничтожать патологические биологические образования (Dorland Medical Dictionary, 2012).

Химиотерапевтические методы лечения делятся на:

• противомикробная или противоинфекционная химиотерапия, нацеленная на патогенных микроорганизмов и инфицированных ими клеток; препараты химиотерапии называются антибиотиками, противовирусными, противогрибковыми и т. д.

• противоопухолевая химиотерапия, воздействующая на раковые клетки препаратами, известными как противораковые.

Химиотерапия рака может быть:

• неоадъювантная, которая проводится до операции;

• адъювантная, которая проводится после операции;

• эксклюзивная, когда применяется как единственное средство для лечения высокохимиочувствительных новообразований (например, лейкозов);

• паллиативная, когда осуществляется с целью сдерживания роста болезни и, следовательно, улучшения симптомов и переносимости физической боли.

Поэтому химиотерапевтические препараты воздействуют непосредственно на раковые клетки, блокируя их пролиферацию и, следовательно, вызывая их гибель. Это препараты, которые в норме воздействуют на процессы репликации клеток.

Существует также возможность, когда общее состояние пациента позволяет, назначить «полихимиотерапию», основанную на сочетании различных противоопухолевых препаратов, которые, используя различные механизмы действия, должны повысить свою терапевтическую эффективность.

Химиотерапия проводится в несколько циклов, которые могут длиться несколько месяцев, во время которых проводятся периодические проверки лечения на токсичность, а также инструментальные тесты (например, КТ (прим. ред. – компьютерная томография) или ПЭТ (прим. ред. – позитронно-эмиссионная томография)) для проверки воздействия химиотерапии на рак. Проведение терапии может быть амбулаторным, либо предусматривать кратковременное пребывание в стационаре.

Химиотерапевтическое лечение считается лечением первой линии, когда оно назначается пациентам, которые никогда не подвергались химиотерапии. Речь идёт о второй, третьей, четвертой и последующих линиях лечения, когда химиотерапевтическое лечение модифицируется из-за неэффективных результатов предыдущего или потому, что оно вызвало токсичность, к которой пациенты не устойчивы.

Лучевая терапия

Это медицинская терапия, которая включает в себя использование ионизированного излучения. Лучевая терапия в основном используется при лечении рака, чтобы повредить генетическую наследственность больных клеток и, таким образом, предотвратить их распространение.

Общепринятой практикой является сочетание лучевой терапии с хирургическим вмешательством, с химиотерапией, с гормонотерапией и иммунотерапией. Выбор лечения будет зависеть от вида опухоли, ее локализации и стадии, а также общего состояния здоровья пациента.

Она может использоваться в диагностических или терапевтических целях и может быть внутренней (источники внутри организма, метаболическая лучевая терапия) или внешней (источники вне организма).

Окончание лечения

Когда вы достигаете конца успешного терапевтического пути, обычно происходит эмоциональный срыв, поскольку битва окончена, терапия окончена и нет врага, с которым нужно бороться. Часто появляется чувство покинутости и утраты: «…а теперь?».

Если на начальных стадиях болезни это представляет собой столь желанную цель, то, когда она, наконец, достигается, происходит эмоциональный, физический и психологический срыв.

Человек как бы находится на поле боя с поверженным врагом и осознаёт огромные усилия, которые он для этого приложил. Таким образом, может проявляться упадок, совпадающий по величине с осознанием и реализацией каждого отдельного преодолённого ради победы момента.

На этом этапе важно помочь человеку постепенно возобновить свою жизнь, нарушенную ритмами, ставшими привычными из-за болезни. Исчезновение очень вовлекающей реальности оставляет место для восстановления старого равновесия и создания новых способов адаптации к изменившейся реальности.

Рецидив в медицине означает повторное появление через некоторое время болезни, ранее вылеченной, поскольку сохраняются условия, которые предрасполагают или облегчают возврат болезни.

Рецидив может характеризоваться симптоматикой того же типа, что и предыдущий, или проявляться в более сложной и тяжелой клинической форме.

При возникновении рецидива заболевания возрастает вероятность возникновения психопатологии. Надежда окончательно победить болезнь рушится, так как её повторное возвращение вводит человека в состояние тревоги, усугубляемой мыслью о том, что эта болезнь уже неизлечима.

Конечная стадия

К сожалению, иногда невозможно больше ничего сделать. Патроны, которыми нам приходилось стрелять, могут оказаться неэффективными и при КТ или ПЭТ, все надежды рушатся, как хрупкий карточный домик.

Ухудшаются результаты анализов крови, а вместе с ними ухудшаются силы, дыхание, голова, настроение… и болезнь может даже поставить под угрозу сознание больного. Таким образом, терапия прерывается.

Но лечение пациентов не прекращается! Поэтому мы переходим к так называемому паллиативному лечению, также известному как активное лечение, которое полностью занимается пациентами и их семьями, пострадавшими от болезни, которая больше не поддается специфическому лечению, и прямой эволюцией которой является смерть (ВОЗ, 1990 г.) с целью улучшения состояния последних периодов жизни. Пациенту назначаются лекарства, он проходит терапию для контроля боли и других симптомов, таких как тошнота, запоры и проблемы с дыханием. Паллиативное лечение определяется ВОЗ (1990 г.) как «активная глобальная помощь, направленная на пациентов, болезнь которых не поддается лечению».

В настоящее время в Италии паллиативная помощь в основном практикуется в виде обезболивающей терапии, которая посредством амбулаторного и домашнего ухода работает над поддержанием наилучшего качества жизни пациентов, находящихся под их руководством.

Последний период, дни или месяцы жизни можно провести дома, но некоторым необходима госпитализация. Все эти варианты предлагают сервисы, способные сопровождать людей и членов семьи на их медицинском, психологическом и духовном пути, чтобы справиться с таким болезненным моментом (Capovilla, Serpentini, Guglieri and Cason, 2011).

Конец жизни – это разный период для каждого человека: у каждого свои потребности, связанные с информационной, физической и психологической поддержкой.

Важно, чтобы переход от специфического противоопухолевого лечения к паллиативному лечению был постепенным, разделяемым, известным и принятым пациентом.

Важно содействовать поддержке, даже во время паллиативной помощи, с целью сохранения личной автономии пациента и автономии принятия решений, по крайней мере, в тех случаях, когда это возможно.

На этом этапе как никогда ценно делиться трудными моментами, решениями, страхами. Одиночество – это враг, с которым можно бороться даже с помощью таких мелочей, как разговоры, совместный просмотр фильма, совместное чтение или просто близость.

Этот обмен может помочь пациенту выразить страхи и опасения по поводу смерти, такие как, например, страх покинуть семью, друзей, близких. Здесь как никогда важно не бояться слушать, не чувствуя себя обязанным заполнять паузы. По словам Эли Саби: «Молчание – высшая форма слова; осознание этого, это высшая форма человеческого существа».

Мы не должны бояться сообщать даже самую трудную для восприятия информацию – большинство пациентов предпочитают быть в курсе волнующих их вопросов. Слишком большая ответственность – принимать решения самостоятельно и отказываться от общения из страха причинить боль. Катон говорил: «Имей чёткое понятие о том, что сказать, слова придут».

Глава 3.Стратегический подход в области онкологии

Краткосрочная стратегическая терапия

Краткосрочная Стратегическая терапия – это терапевтическое вмешательство, направленное на устранение симптомов и решение проблем в короткие сроки.

Она включает в себя перестройку и модификацию того, как человек воспринимает реальность и действует в соответствии с ней.

Мы исходим из убеждения, что решение проблемы требует разрыва круговой системы взаимосвязей, которая поддерживает проблемную ситуацию, переформулировки ситуации и последующего изменения восприятий, которые до этого момента приводили человека к реагированию дисфункциональным образом (Nardone, Watzlawick, 1990).

Это психотерапевтический подход, который решает проблемы, считающиеся неразрешимыми, с помощью решений, кажущихся простыми. Это происходит благодаря использованию специальных протоколов вмешательства, разработанных для конкретных проблем с целью получения наилучших результатов в кратчайшие сроки.

Даже если проблема (нами созданная и пережитая) существует уже много лет, это не значит, что для её решения необходимо долгосрочное вмешательство.

Стратегическая психотерапия направлена на то, чтобы разорвать порочный круг, который образовался между попытками решения проблемы и её сохранением. Мы работаем над тем, как действует сообщаемый дискомфорт, а не над тем, почему он существует, будучи уверенными в том, что знание причин не предлагает решения.

Это то, что происходит в терапии, которую мы могли бы определить как «обычную», т. е. когда человек заблокирован проблемой, которая имеет тенденцию поддерживаться и усугубляться его способом восприятия и реагирования. Однако следует сказать, что при её применении в области онкологии цель стратегической терапии меняется.

Если в терапии «классических» психологических расстройств цель совпадает с разрешением проблемы, то в области онкологии мы вполне понимаем, что этого не произойдет. В этой области, на самом деле, цель больше должна отождествляться не с исцелением, а со стратегической помощью человеку справиться с такой сложной ситуацией с помощью конкретных инструментов.

Цель «облегчать, освещать, поддерживать и направлять». Возможно, наибольшее усилие требуется от терапевта. На самом деле он привык через интервью в соответствии со стратегическими принципами и применения манёвров добиваться высвобождения психологических симптомов уже на первых сеансах. В области онкологии, особенно на запущенной стадии заболевания, работа совсем другая!

Представим, что перед нами большая стена… прочная, большая, устойчивая… вдруг, после того как техник заявляет, что у нее могут быть проблемы внутри, эта стена начинает показывать признаки оседания. Терапевт вмешивается, предоставив материалы для устранения трещины… но на следующий день в другом месте появится другая трещина… и терапевт снова предоставит материалы. На следующий день появляется ещё одна… сцена повторяется снова и снова… или, возможно, терапевту необходимо перейти туда, где проблема уже была устранена один раз, поскольку новая проблема снова спровоцировала старые… Короче говоря, терапевтическая цель в области онкологии явно отличается, особенно когда речь идет о пациентах в терапии, а не в последующем наблюдении за ремиссией.

Психоэмоциональное равновесие, столь хрупкое из-за диагностической «обречённости», может привести их к кризису даже перед лицом вещей, с которыми пациенты справились бы раньше, или которые никогда не заставили бы их колебаться…

Но что было, то было! Сравнение с новой ситуацией может быть совершенно вредным. Люди меняются! И также важно работать над этим ожиданием, которое в противном случае будет вводить в заблуждение, разочаровывать и ещё больше погружать в депрессию (Muriana, Pettenò, Verbitz, 2006).

Перцептивно-реактивная система (ПРС) и попытка решения (ПР)

Термин «перцептивно-реактивная система» (ПРС) указывает на повторяющуюся и избыточную модальность восприятия и реакции индивида на реальность, которая, таким образом, позволяет ему справляться с повседневной жизнью (Watzlawick, Weakland, 1978; Nardone, Watzlawick, 1990; Nardone, 1991; Nardone, Balbi, 2008). Таким образом, эта концепция ведёт к отказу от обманчивого позитивистского и детерминистского видения и позволяет объективно познавать реальность. Кант утверждал, что «априори о вещах мы знаем лишь то, что сами вкладываем в их значение».

ПРС выражается в трёх фундаментальных типах взаимозависимых отношений: отношения с самим собой, отношения между собой и другими людьми, отношения между собой и миром. Согласно этой позиции, проблемы, блокирующие человека, определяются тем, как он воспринимает действительность, и наилучшей, по его мнению, реакцией на данную ситуацию, но которая оказывается дисфункциональной. Способ реагирования называется «попытка решения» (ПР), и это то, что человек пытается сделать, чтобы решить проблему.

Меняться, меняя привычки

Много лет назад в Китае было очень важно, чтобы воюющие государства следовали очень чётким политическим указам относительно внутренних и внешних дел. Поэтому родилась фигура советника, имевшего задачу поддерживать государей в их работе.

Это была очень деликатная роль, поскольку советник должен был предлагать свои теории с целенаправленными коммуникативными стратегиями, которые никоим образом не оскорбляли мышление монарха. Юй Чункунь преуспел в этом намерении с искусным мастерством.

Правитель Ци Вэй взошел на престол в молодом возрасте, прожив много лет в роли принца и пользуясь всеми привилегиями. Молодой человек получил образование в области управления военными и политическими аспектами, а также проявил большой интерес к стратегии государственного управления. Молодой правитель стремился сделать свой народ могущественным после восшествия на престол и развил веру в то, что он сможет это сделать, если станет монархом.

Однако, как только он стал правителем, его внимание было полностью отвлечено от того, что должно было быть его работой. Привилегии «похитили» его полностью: красивые женщины, роскошные банкеты, множество людей к его услугам, охотничьи походы и вино ежедневно правили его жизнью. Удовольствия реальной жизни брали верх над удовольствиями, обдуманными до того момента, обязанности государства и функции его роли полностью игнорировались. Часть государственных чиновников не справлялась со своими обязанностями и использовала привилегированное положение для собственного обогащения. Подобно кораблю без капитана, состояние Ци начало страдать от отсутствия авторитета и стало проявлять всю свою уязвимость.

Соседние государства воспользовались ситуацией, чтобы попытаться захватить его. Какой момент может быть лучше, чтобы нанести удар? Честные политики изо всех сил старались заставить своего правителя понять серьезность ситуации, но монарх был слеп и глух. Любая попытка убеждения могла быть неправильно истолкована как неповиновение, и поэтому, движимые страхом обвинения, все подчинились ему.

Советник Юй Чункунь обладал прекрасными ораторскими способностями и часто спорил с всеми, приводя интересные метафоры и анекдоты. Он случайно узнал, что Ци Вэй тоже любил использовать метафоры, чтобы продемонстрировать свой интеллект, и решил поискать возможность переубедить его.

Однажды он встретил монарха и сказал ему: «Ваше Величество, у меня есть загадка, которую я хочу предложить вам, обладающему превосходным умом, решить». Монарх спросил: «Какую?»

Юй Чункунь ответил: «В стране, которая находится в отчаянном положении, большая птица жила при дворе три года. Она бесцельно сидела в углу, глядя на руины своего королевства, не летала и не пела. Может ли Ваш блестящий ум угадать, что это за птица?». Проницательный правитель сразу понял, что Юй Чункунь насмехается над его суверенитетом и его способами правления. Но как разгадать загадку, не рискуя согласиться тем, что советник прав? После долгих размышлений правитель ответил Юй Чунькуню: «Вероятно, мой дорогой советник, вы не знаете, что эта гигантская птица не летает, потому что если бы она взлетела, она могла бы долететь неба, и она не поёт, потому что, если бы её голосовые связки завибрировали, вздрогнул бы весь мир, но подождите и увидите!».

После этого напряженного и трудного противостояния Ци Вэй закрылся во дворце, чтобы подумать, и принял решение дать волю своим правительственным навыкам и выразить потребности народа. Он начал с реорганизации государственной политики. Созвал чиновников со всей страны, поблагодарив тех, кто выполнил свой долг, и вновь подтвердил их роль. В то же время он проанализировал все недостатки, жестоко наказав коррумпированных и неуступчивых чиновников, а затем перешёл к армии, укрепляя вооруженные силы. Как можно себе представить, подобно кораблю с капитаном, государство Ци нашло свой курс и коренным образом изменилось во всех отношениях. Услышав известие об этом великом изменении, другие страны, которые хотели вторгнуться во владения Ци, были остановлены в своих намерениях. Они должны были подтвердить, что правитель Ци подобен гигантской птице, если он не поёт, то его не видно и не слышно, но, если он поёт, весь мир дрожит.

Если бы монарх не изменил свою стратегию, его правление, вероятно, привело бы к краху, его попытки решения (ПР) стали бы гангренами, порождающими значительные проблемы.

Избыточное повторение ПР определяется как безуспешное, так как они не приводят к положительному изменению проблемной ситуации, а вместо решения проблемы удерживают и подпитывают ее. Создается настоящий порочный круг, который подпитывается самим собой (Nardone, 1998; Watzlawick, Beavin, Jackson, 1974):

Попытка решения проблемы

Эта круговая динамика обратной связи имеет тенденцию поддерживать стабильность и баланс этой системы, в то же время нарушая функционирование субъекта. Упрямая настойчивость в использовании стратегии, которая кажется продуктивной или которая работала в прошлом для решения аналогичной проблемы, но которая в текущей ситуации действует как фактор, только отражающий проблему, определяет конституцию дисфункциональной или патогенной ПРС. Устоявшаяся ПРС ограничивает и наносит ущерб жизни человека.

Благодаря работе, проведённой профессором Джорджио Нардонэ и его сотрудниками в Центре Стратегической терапии в Ареццо (Италия), были идентифицированы различные ПРС, лежащие в основе различных психопатологических форм.

В области психоонкологии после тщательного изучения случаев, с которыми мы имеем дело с 2008 года по сегодняшний день, мы постепенно убедились, что ПРС, выделенные для основных психопатологий, кажутся неадекватными по отношению к больным раком. Из анализа попыток решения и проблем, о которых сообщалось на различных сессиях, вытекает постоянно меняющаяся ПРС. Поэтому мы поняли, что мы можем говорить не о классической ПРС, а о смешанной или пограничной.

В то время как, например, в отношении тревоги или навязчивых состояний работа выстраивается по определённой линии/логике, ссылаясь на протоколы, созданные специально для различных психопатологических форм, в области онкологии такой подход оказался неосуществимым.

Хотя есть базовый страх болезни, над которым нужно работать, больной каждый раз приносит новую проблему. Это – как если бы каждую встречу он демонстрировал новую ПРС. Диагноз вызывает хаос в его жизни, и эта путаница также проявляется в контексте приоритетов, мыслей, на которых следует сосредоточиться, реакций, которые больше не могут быть регулярными, перепадов настроения и т. д.

Выявление этого функционирования было основополагающим для изучения того, как составлять различные протоколы вмешательства в зависимости от стадии заболевания. Если в случае основных психопатологий целесообразно не зацикливаться на видении и способе вмешательства, а стараться быть гибким, чтобы уловить каждый полезный нюанс, то в поддержке онкологического больного это приобретает большее значение.

В этом контексте Стратегическая модель оказалась ещё более удобной для применения благодаря своим основным характеристикам: прогнозируемости и самокорректировке. Предсказуемость подразумевает, что благодаря углубленному изучению проблем и стратегий их решения, у меня есть возможность заранее предсказать последствия того, что предложить пациенту (Nardone, Balbi, 2008). Основываясь на результатах этих стратегий, мы можем скорректировать и адаптировать их к заявленным потребностям. Таким образом, это позволило понять наилучшие методы вмешательства для пациента, который имеет дело с подобной ситуацией. По словам Кайлы Миллс: «Вы никогда не узнаете, насколько вы сильны, пока сила не станет вашим единственным решением».

Попытки «онкологических» решений

Когда попытки решения укрепляются, как мы уже говорили, они поддерживают и подпитывают проблему. Благодаря изучению случаев, за которыми мы следили, мы смогли определить, какие основные ПР применяют больные раком и их семьи.

Основными ПР, выявленными на протяжении всего течения болезни, являются:

• Слушать себя. Человек постоянно стремится найти симптомы в надежде их не найти, а если и находит, то в целом имеет склонность трактовать их с единственной интерпретацией: болезнь продолжается. Таким образом, попытка решения состоит в том, чтобы превратиться в «куклу» с обращённым внутрь взглядом, ищущую любое малейшее изменение в функционировании организма. Риск состоит в определении естественных физических симптомов как угрозу или реакцию на какую-либо химиотерапию. Кроме того, постоянно сосредотачиваясь на своем теле, нельзя не убедиться: «Я обязательно найду что-то, что не так!». Мы знаем, что разум на самом деле обладает огромной силой в бессознательном создании симптомов, просто подумайте обо всех формах соматизации.

Для больного острая и постоянная боль может быть лишь признаком ухудшения его болезни, поэтому он вовсе не думает, что боль может быть соматизацией расстройства психологического типа. Тревоги, страхи и напряжение могут превратиться в боль, сигнал, который не тело, а разум посылает самому себе, сообщая о потере равновесия и гармонии.

Мы сталкиваемся с созданием кибернетической системы автономных взаимосвязей, основанной на поддерживающем взаимодействии между попыткой решения и постоянством проблемы. Пациент, подвергающийся химиотерапии, несмотря на то, что лечение нового поколения менее «разрушительно», почувствует появления многих симптомов, включая усталость, истощение, общую боль, лихорадку, отсутствие аппетита, сухость во рту, неприятные запахи и др. Симптомы могут как проявиться, так и не проявиться, но в момент, когда они проявляются они могут привести к отказу от всех своих действий, чтобы сосредоточиться на измерении интенсивности недомоганий.

Однако, если заранее предупредить и объяснить пациенту возможные недомогания, то они имеют тенденцию быть менее пугающими: «…Я встал и почувствовал, что запыхался». Но тут же сказал себе: «Что происходит?». Но потом я вспомнил, что Вы говорили мне об этом, и так… медленно я продолжил свой день… но тут я понял, что мне не следует тревожиться… но я держал себя в руках…». Больной раком слушает себя! Слушает постоянно! И он использует наличие/отсутствие соматических симптомов как меру своего самочувствия и, следовательно, своего настроения. Такая реорганизация очень важна прежде всего, чтобы не попасть в ловушку патологического механизма, который его обрекает прежде срока. Мы знаем, что в данном случае нельзя говорить об «ипохондрии»: поскольку патология действительно существует, перед нами не воображаемые больные и страдание надо принимать и уважать. Мы также знаем, что мы не можем сказать человеку стараться не думать, поскольку попытка не думать уже является мышлением. Также, потому что страхи, будучи иррациональными, не могут быть преодолены с помощью рациональных рассуждений. Однако мы можем с помощью целенаправленных и адекватных действий по отношению к проблеме человека (описанной ниже) сопровождать его и направлять его, чтобы он не застрял в своих попытках дисфункциональных решений.

• Отгонять плохие мысли. Беспокойства, страхи, тревоги мучают больного в повседневной жизни. Эти люди часто сообщают, что даже сон нарушается неприятными мыслями, из-за которых невозможно отключиться и отвлечься. Эти мысли «расползаются» в течение дня. Каждое мгновение, каждое слово или ситуация могут привести к болезни. Люди изо всех сил стараются бороться с ними, отгонять их в сторону, не давать им места… но все попытки безрезультатны, безуспешны. Как бумеранг, разум всегда возвращается туда, где болит… Эти мысли могут стать настоящими страхами, которые не дают покоя. Но чем больше мы пытаемся их изгнать, тем сильнее они становятся.

• Говорить о проблеме или избегать разговоров о ней. Пациенты часто склонны много говорить о своей проблеме; создается впечатление, что разделение страданий может облегчить их и заставить чувствовать себя лучше. Болезнь, анализы, лечение, осмотры становятся почти единственной темой обсуждения в семье. Поэтому возникает необходимость предлагать пациентам реструктурирование происходящего, чтобы они понимали, что каждый раз, когда они говорят о проблеме, это немного похоже на использование специального удобрения для растения… они её подпитывают! Каждый раз, когда мы обсуждаем, мы подтверждаем, что у нас есть проблема… и это влияет на повседневную жизнь! Мы знаем, что трудно не разделить такое тяжёлое бремя, но жаловаться – это не решение… или, по крайней мере, когда это происходит регулярно. Кроме того, должна быть обратная связь о попытках помощи со стороны членов семьи/друзей, подтверждающих тяжесть расстройства у пациента (Nardone, 1993).

Также немало случаев, когда больной, наоборот, не хочет обсуждать болезнь. На вопросы друзей или родственников отвечает, уклоняясь от темы. Очевидно, что, судя по вышеописанному, такое условие может казаться оптимальным, но не будем забывать, как сложно в таких условиях пациенту приходится одному. В этих случаях, как никогда, важно предложить поддержку, обеспечить пространство, в котором можно выговориться и переварить. Это контролируемое пространство, которым управляет профессионал, умеющий вести коммуникацию и помогать пациенту в процессе проработки.

• Делегировать/отрекаться. Пациент, который сталкивается с депрессивной фазой после постановки диагноза, часто демонстрирует попытки решения отречения и делегирования полномочий.

Совершенно увядший, он в конце концов ведет себя так, как будто уже обречен, отказываясь от занятий, ежедневных дел, событий и т. д., как будто ему осталось только пройти свою «зеленую милю».

«Термин «отречение, отрешённость», понимаемый в его первом значении, относится к обобщённой форме: поведенческой, мыслительной, реляционной; и предполагает образ человека, «парализованного» отказом что-либо делать. Поведение замедленно, немотивированно, мысли негативные («Больше ничего не поделаешь!»), удовольствие в любой форме отсутствует, настроение характеризуется общим отсутствием надежды… теперь можно только страдать…» (Muriana, Pettenò, Verbitz, 2006). Отречение может быть глобальным или частичным, но в обоих случаях пациент становится пассивным наблюдателем своей жизни, оно подталкивает его к своего рода капитуляции и, следовательно, делегированию выполнения задач другим. Таким образом, члены семьи и друзья образуют круг помощи, с целью помочь ему / ей, потому что «бедный, как же он сам!…» Таким образом они заменяют человека, в управлении многими, если не всеми сферами жизни. Они организовывают каждый день так, чтобы быть в его полном распоряжении… не понимая, что, демонстрируя так свою любовь, они заканчивают тем, что каждый день подтверждают: «Ты не в состоянии это сделать! Ты болен! Лучше это сделаю я!».

• Социальное избегание из-за боязни осуждения. Наступает момент, когда пациент, в основном из-за воздействия химиотерапии или лучевой терапии, наблюдает изменения образа своего тела. Иногда это связано с выпадением волос, лицом, отмеченным усталостью, истощением и упадком энергии, что делает невозможным движение или речь, отеком, вызванным некоторыми лекарствами, или потерей аппетита и т. д. У людей, сталкивающихся с этим, постепенно начинает возникать идея о том, что окружающие смотрят на них стигматизирующим, осуждающим, сочувствующим взглядом. Они больше не чувствуют себя комфортно ни в каком контексте и невольно начинают реализовывать предпринятое решение социального избегания. Они закрываются в собственной боли и в своём гнезде, которое считают безопасным местом. Это также порождает идею «лучше, если я останусь дома, потому что, если мне будет плохо… всё уже наготове». Этот механизм, немного похожий на делегирование, имеет двойное значение: с одной стороны, люди спокойны, потому что остаются в тихом месте, с другой, они убеждаются, что они больше не в состоянии справляться с повседневной жизнью, подтверждая факт болезни. Это правда, что симптомы могут стать чрезвычайно изнурительными и лишающими сил, но всё, что избегается, таким образом, становится ещё большей угрозой. Они будут искать меня всё настойчивее, потому что, может быть, от меня нет новостей, но это только укрепляет моё первоначальное убеждение «им меня жалко, они звонят мне, потому что я болен»… Предположение человека, потакаемое его поведением, таким образом становится суровой правдой! Бывает и так, что поглощённый избеганием человек может избегать даже то, с чем может справиться.

Также в этом случае человек обрекает себя на судьбу, которую можно было бы изменить, ведя себя так, как будто всё уже кончено, и не проживая всё, что можно, чтобы потом избежать сожалений.

• Жить прошлым, преувеличивая. Многие пациенты, решившие не поддаваться болезни, пытаются бороться, сохраняя образ жизни как до диагноза. Они продолжают свою рутину, не подвергаясь влиянию первых недомоганий, лечения и самого диагноза. Опять же, это может показаться положительной реакцией, поскольку человек старается не унывать и не опускать руки, но применение того же поведенческого сценария в разных ситуациях может иметь неприятные последствия.

Мы хорошо знаем, что даже в природе формы любой прочности рушатся. Сам Дарвин (1859) утверждал, что «выживают сильнейшие», и говорил об адаптации, имея в виду способность адаптироваться в окружающей среде.

Упорство жить прошлым, не приспосабливаясь к новым потребностям, со временем становится дисфункциональным для всех людей, независимо от болезни. В этом случае пациент рискует «перегнуть палку» и столкнуться с неудачей: изменилось его тело, изменились силы, и это нельзя не учитывать. Таким образом, неприятие нового состояния заставляет пренебрегать всеми «тревожными звоночками», которые предлагают двигаться медленно и уважать новые потребности своего тела.

Было бы немыслимо во время химиотерапии продолжать ездить по делам на велосипеде, бросая вызов стихии и «заставляя» не сдаваться. Всему своё время, и часто мы также должны уметь давать себе время подождать и уважать наши физические и моральные потребности. Говоря словами Наполеона Бонапарта: «Поскольку я очень спешу, я должен идти очень медленно».

• Обдумывать. Важно исследовать и понять, насколько больной обдумывает своё патологическое состояние в течение дня. Эти люди часто часами сидят в кресле, глядя в пространство и размышляя. Трудно «отключить» свой разум и научиться оставаться в моменте.

Смерть, боль, сколько я буду страдать, когда придёт конец, что может случиться, будут осложнения, результаты анализов, осмотр ещё не скоро, что будет с моей семьей… И это только несколько основных мыслей, что изводят разум и как пиявки высасывают энергию и губят людей. Они настолько громкие и шумные, что часто больные, заявившие о себе как о заядлых читателях, уже не могут даже держать книгу в руке: глаза читают, а разум не следует за нитью, не концентрируется. И тут прилетает совет (из лучших побуждений) родных и друзей: «Да ладно, попробуй не думать об этом!… Попробуй отвлечься!… Ты пробовал смотреть телевизор? Погуляем?», советы, которые не действуют! Человеку становится еще труднее: он хорошо знает, что надо пытаться со всем этим бороться… но, несмотря на свои усилия… он всегда проигрывает! Как уже говорилось, эти люди иногда кончают тем, что, заговаривая о своих проблемах в компании даже на минутку, подпитывают плохие мысли… В других случаях они держат все внутри, как медленно отравляющий яд, и в конечном итоге несут на себе всю тяжесть мира, которая в конце концов их поглощает.

Это основные попытки решения, которые были выявлены в нашей работе. Их выражение варьируется в зависимости от восприятия, которое человек имеет в данный момент. Поэтому важно регулярно исследовать их во время сеансов, так как не исключено, что, раз некоторые не были выявлены с первого раза, то они и не проявятся потом!

Типы онкологических семей

С социальной точки зрения рак представляет собой архетип смертельной болезни и, следовательно, вызывает особое эмоциональное и экзистенциальное расстройство не только у больных, но и у людей, выполняющих функцию поддержки и помощи. Это заболевание представляет собой серьезную угрозу, которая вызывает серьезные опасения и неуверенность в отношении будущего. Семья играет важную роль в кругу неформальной поддержки пациентов.

Болезнь представляет собой событие, которое влияет на стабильность отношений и эмоциональную стабильность семейной системы и, как критическое событие, может со временем дестабилизировать устоявшийся баланс или вызвать повторное появление нерешенных проблем.

Психоонкологическое вмешательство нельзя исключить из оценки влияния заболевания на семейную систему пациента и на лиц, осуществляющих уход, с целью активизации адекватных ресурсов поддержки и облегчения адаптации, насколько это возможно, к новой жизненной ситуации. Поддержка, оказываемая опекунами, сопряжена с высоким уровнем стресса и эмоциональной вовлеченности для них. Поэтому необходимо изучить качество социальных и эмоциональных ресурсов вокруг пациента и предложить психологическую поддержку семье, если бремя ухода окажется чрезмерным или непосильным.

Следовательно, при психоонкологическом вмешательстве потребности лиц, осуществляющих уход, в эмоциональной, информационной и социальной поддержке должны приниматься так же, как и потребности пациентов, чтобы гарантировать наиболее адаптивное и эффективное сопровождение на пути лечения.

Типы семьи, которые встречаются чаще всего, или фазы, между которыми семья может метаться, описаны Nardone, Giannotti, Rocchi (2001):

• Чрезмерно опекающая семья «Давай я сделаю»: члены семьи действуют, заменяя пациента, которого считают слишком хрупким. Они стараются помочь ему, решая за него проблемы и устраняя препятствия, заменяя его в различных областях. Это интенсивная «семейная политика вмешательства», переходящая в тонкую дисквалификацию: я сделаю всё для тебя, потому что я тебя люблю, и, возможно, в одиночку ты не справишься. Сомнение, которое затем с течением времени часто превращается в самореализующееся пророчество, и пациент в конце концов полностью сдаётся, когда он ещё может быть автономным.

• Делегирующая семья «Я не справляюсь»: семья была полностью сломана диагнозом. Возникающий в результате страх определяет яростное чувство неспособности справиться с новой ситуацией как с медицинской, так и с организационной точки зрения. У таких членов семьи есть важная потребность делегировать полномочия специалистам, врачам, волонтерам, психоонкологам и т. д. С помощью психотерапевтического вмешательства важно обсудить эту динамику с членами семьи, чтобы помочь им постепенно взять на себя более ответственную роль в семье. Очевидно, что, прежде чем мы доберёмся до этого, потребуется работа по преодолению горя, что играет жизненно важную роль в сохранении семьи в затруднительном положении.

• Либерально-демократическая семья «Проси всё, что хочешь»: страх того, что любимый человек может страдать, заставляет членов семьи избегать любого конфликта и уступать на любые просьбы. Конфликт фактически считается опасной угрозой, и поэтому его избегают. Мысль, которая часто транслируется: «Всё, что он захочет! Мы позволим ему всё, мы рядом… ничего страшного!». Внутри этой семейной ячейки идет непрерывный поиск всеобщего консенсуса и необходимость «массового» участия в принятии решений.

• Жертвенная семья «Это мой долг»: характеризуется ситуацией, в которой долг членов семьи – принести себя в жертву во имя больного родственника. Доступны все ресурсы семьи, чтобы у него была возможность чувствовать себя спокойнее. Члены семьи теряют свою индивидуальность, полностью отказываясь от своей социальной жизни, а иногда и от своей работы. Отношения часто асимметричны, и те, кто жертвуют собой, даже если внешне подчиняются, на самом деле занимают позицию силы, потому что своим отречением они доминируют над другими, заставляя их чувствовать себя в долгу или виноватыми. В итоге больной чувствует себя вдвойне задушенным: «С одной стороны, мое здоровье душит меня, с другой, я даже не могу позволить себе жаловаться, потому что иначе я заставляю и их чувствовать себя хуже… они и так жертвуют всем для меня”.

Глава 4. Основные стратегии вмешательства

Древняя суфийская легенда повествует об осле, который упал в колодец, из которого, казалось, не было выхода. Хозяин тщетно искал способ вытащить его из ловушки, но, понимая, что не может его спасти, и устав слушать отчаянный рев животного, он подумал и принял безжалостное решение: колодец высох, и рано или поздно он должен был закопать его, осел был очень стар и больше не годился, так что не стоило пытаться его спасти. Поэтому идея заключалась в том, чтобы закопать осла заживо, набросав земли в колодец. Он попросил помощи у соседей, и все вместе они стали засыпать колодец землей.

Животное, поняв, каковы намерения его хозяина, и какова будет его судьба, впало в сильное отчаяние. Лопата за лопатой, агония прекратилась, и все, к изумлению, подумали, что животное теперь мертво. Крестьянин, заглянувший в колодец, чтобы убедиться в смерти животного, был глубоко поражен: осёл вместо того, чтобы оставаться зарытым в землю, понял, что, отряхивая её и притаптывая, он может строить ступени. Так, лопата за лопатой, ему удалось спастись, выбравшись из колодца.

Из рассказа видно, как осёл в явно вредной для себя ситуации сумел стратегически использовать происходящее с ним, чтобы не поддаться. Как мы подробно объяснили выше, в областях, где приходится иметь дело с такими серьезными физическими заболеваниями, терапевтическая цель не может заключаться в «исцелении» возникающих психологических компонентов. Это может происходить в клинических условиях, при «классических» психопатологических формах, но не в таких отраслях, как онкология!

Здесь терапевтическая цель – это работа над тем, чтобы страхи, боль, тоска, гнев и всё, что связано с болезнью, можно было держать под контролем, избегая дальнейшего нарушения равновесия человека. Мы работаем на улучшение качества жизни, развитие автономии, по поводу которой люди часто создают самообман, рано потеряли её именно из-за болезни.

Кроме того, важно собирать то, что каждый раз говорит больной, уметь оценивать, как корректировать цели и приоритеты.

Вмешательство в человека с психологической точки зрения, со стратегической точки зрения меняется в зависимости от стадии болезни, на которой он находится.

Как мы сказали в начале этой работы, с точки зрения реакции на терапевтический подход, мы с самого начала заметили особую разницу между пациентами с диагнозом неопластической патологии еще на начальной стадии и теми, кто находится на последней стадии болезни и, так же, различия между первым диагнозом и рецидивами.

Людям, у которых диагностирована запущенная стадия, приходится справляться со своими страхами и болью, но у них мало времени, чтобы всё исправить! Они должны подвести итоги! Они должны оставить что-то после себя!

Если первые адекватно реагировали на обычные техники, используемые для работы со страхом, болью, гневом или эмоциональными реакциями после сообщения диагноза, то вторые, как правило, имели тенденцию не придерживаться выполнению заданий, но всё равно продолжать терапию.

Изначально мы задавались вопросом, что мы делаем не так в коммуникации, так как то, как выстраиваются отношения, а затем вводятся предписания, имеет основополагающее значение. Нам казалось, что мы точно знаем, что нужно делать как с точки зрения психоонкологической оценки, так и на основе модели психотерапии, по которой нас обучали. Кроме того, не было пациентов, бросивших терапию, они продолжали просить встречи без принуждения со стороны врачей или членов семьи.

Мы задались вопросом, обладали ли эти люди правильным «ментальным пространством» и, следовательно, навыками работы над всеми упомянутыми выше аспектами, или же факт осознания запущенности ситуации побуждал их отдавать приоритет другим вопросам.

Мы решили сконцентрироваться на пациентах с гораздо более высоким процентом следования предписаниям.

Несмотря на то, что те, кому поставлен первоначальный диагноз, легче соблюдают предписания, важно много работать во время сеанса на коммуникативном и реляционном уровне.

Это эмоционально заряженные сеансы, и они должны оставить у пациента ощущение, что терапевт знает, о чём он говорит, понимает страдание, не осуждает, принимает его и управляет им, чтобы создать новый баланс.

На обеих фазах мы должны убедиться, что цель, которую имеет в виду пациент в отношении терапевтического пути, соответствует ситуации и ресурсам.

На ранних стадиях заболевания можно работать с терапевтическими приёмами, чтобы человек мог столкнуться с дискомфортом, страхами и тревогами и справиться с ними, впоследствии помогая ему построить новый баланс с диагнозом, который перевернул его жизнь. Однако, если на последующих встречах человек сообщает о проблемах, далеких от того, с чем мы столкнулись, необходимо будет замедлиться, чтобы сосредоточиться на новых проблемах. Бывает, например, что, сталкиваясь со своей болью, люди сталкиваются с переживаниями «преследующего» типа. Они могут начать осознавать, что их болезни уделяется слишком много внимания на рабочем месте. Или внезапно появляется чрезмерное внимание к физическим симптомам, или, опять же, повседневная жизнь человека расстроена таким количеством негативных событий, что он не в состоянии справляться с ними.

Люди с диагнозом раковой опухоли эмоционально ослаблены всем, с чем им приходится сталкиваться, и поэтому любое событие, даже самое незначительное, может иметь непреодолимую тяжесть и привести к отказу. В поддерживающей работе важно действовать осторожно и медленно, не торопиться действовать, потому что, если не поработать над доверием, с большой вероятностью пациент не будет придерживаться предписаний.

Однако на продвинутой стадии у нас часто нет времени! Работу над всеми этими составляющими нужно вести во время сеансов, помогая, от одной встречи к другой, выстроить всё необходимое. Бывает, что больные не могут дома поговорить о том, что для них было бы важно сделать: как попрощаться с внуками, детьми, как все приготовить и организовать для супруга, как они хотели бы, чтобы были организованы похороны и т. д. Когда беспокойство и тревога становятся интенсивными, они легко заметны, и поэтому о них можно заговорить, сказав: «Я вижу, что Вы очень обеспокоены. Здесь мы можем поговорить о всех Ваших страхах и озабоченностях. Я понимаю, что дома это невозможно, и наверняка Вы вынуждены держать всё в себе… только это становится тяжёлой ношей… и, как и все тяготы, со временем… они разрушают человека. Из всех мыслей, которые Вас терзают, есть ли какая-нибудь особенно беспокоящая?».

При решении этих вопросов не должно быть страха перед терапевтом. Это единственное место для пациента, где он может это сделать! Итак, перед тем, как проиллюстрировать основные маневры, представляется важным повторить основные моменты:

• дать пациенту возможность рассказать о своём состоянии, чтобы узнать его клиническое состояние;

• понять степень осведомленности пациента;

• при необходимости переформулировать цель: речь идёт не об исцелении, а о том, чтобы научиться сталкиваться с трудностями;

• провести изучение дисфункциональных ПР;

• вмешательство различается в зависимости от стадии заболевания;

• на всех этапах важно не зацикливаться на вмешательствах, а быть готовым время от времени работать над новыми проблемами, о которых сообщил человек во время сеанса.

Предписания, используемые на этапе первичного диагноза и/или рецидива

В такой деликатной сфере всегда нужно быть готовым менять направление и адаптироваться, не застревая в собственных схемах. Поскольку речь идет о смешанном ПРС в этих случаях, важна гибкость и, следовательно, умение слушать пациента и адаптировать вмешательство к возникающим проблемам. Это не рецепт, который априори дают всем людям, пришедшим на осмотр.

Часто в ожидании диагноза пациенту очень сложно выполнять предписания. Это один из моментов, когда терапевт также должен уметь ждать и уважать боль, которая «блокирует» человека во всех аспектах.

В период, когда пациенты ждут результатов биопсии момент, или когда они поступают в психоонкологическое отделение, лучше не начинать с терапевтических приёмов сразу на первом сеансе (если только пациент не сообщил невербально о полной готовности). Эта фаза ожидания очень деликатна, и во время реорганизационной работы мучения настолько агрессивны, что пациенты чувствуют, что живёт в аду, во временном измерении, в котором всё неподвижно. Ожидающий человек полностью заблокирован страхом.

Это самый подходящий момент, для того, чтобы подвести пациента к тому, чтобы он погрузился во все свои самые худшие фантазии (техника «Фантазия страха»)[4], вызывая призраков и заставляя себя с ними соприкасаться. Расставаясь с человеком, важно, чтобы всё пугающие и тревожные мысли продолжали появляться в течение дня. Это не значит пророчить их! Просто заверить их, что это естественный способ, которым разум пытается справиться с событием. Проблема возникает тогда, когда больной из-за чрезмерного эмоционального дискомфорта склонен отгонять и бороться с этими мыслями, чтобы защитить себя, но получает при этом противоположный эффект. Поэтому со стратегической точки зрения предлагается выделять ежедневное пространство для письма без перечитывания, в рамках которого страдающие могут позволить себе прожить и «выбросить» всю мучительную эмоциональную нагрузку, которая в противном случае преследовала бы их.

От знания того, что можно дать место страданиям и страхам, уже становится легче, но, прежде всего, позволяет перестроить восприятие «того, что полезно и что вредно делать».

Пересматривается идея о том, что «полезнее» позволять себе то, что пугает, а не сопротивляться этому, позволять себе «выплескиваться» самым спонтанным образом, плакать, злиться и т. д. Рекомендуется попытаться понять, действительно ли пациент способен выполнять домашнее задание. Это также можно сделать непосредственно, проанализировав, что произошло во время сеанса, и как он отреагировал.

Однако можно сказать, что в целом на первых двух выделенных выше фазах (первый диагноз-рецидив) мы больше работаем с:

Инструменты первой диагностики и/или рецидива:

• Работа со страхами во время сеанса

• Письма гнева/боли или запись мыслей

• CHECK UP

• Как испортить день и последующий вечерний контроль

• Поиск положительных исключений

• Как если бы…

• Адаптация вмешательства от сеанса к сеансу на основе того, что сообщается

Примечание. Полные предписания даны в следующих параграфах.

Письма: как правило, во время первых сеансов, помимо реструктуризации, человеку предлагаются методы, имеющие цель выпустить из себя все, что его мучает, выбирая таким образом тип письма, который лучше всего подходит к ситуации (гневные письма, если присутствует эта эмоция, письма боли, если присутствует боль, записывать мысли, если кажется, что они мешают, или при необходимости, если они в течение дня слишком настойчивы).

В любом случае важно объяснить, что эти переживания должны найти способ выражения, и что, если они останутся «в голове» на уровне мысли, они нанесут ущерб всей повседневной жизни человека. Научные исследования наглядно продемонстрировали как настроение влияет на ответную реакцию на лечение и на обострение любых симптомов (Freeman, 2012; Lawenda, 2012; Fioretti, Smorti, 2016). Работа над эмоциональными аспектами помогает пациенту убедиться, что тревожные/депрессивные аспекты не подавляют его и не наносят ему вреда.

Чек-ап (прим. ред. – от англ. «check-up» – контрольный осмотр): это приём, который предлагается при появлении излишней заботы о здоровье, возможно, в этот момент, не обоснованной медицинскими осмотрами. Часто больной с онкологическим диагнозом ежедневно прислушивается к себе, выискивая все те симптомы, которые дают информацию о состоянии болезни. В этих случаях, продолжая параллельно работать с болью, можно будет предложить такие приёмы, как check-up (протокол приёмов при ипохондрии: Nardone, 1993; Nardone, 2003) следующим образом: «Каждый день, например, утром, когда Вы собираетесь, или после обеда и вечером, или когда Вы собираетесь ложиться спать, встаньте перед зеркалом в халате и, вооружившись блокнотом, произведите физический осмотр, начиная с кончиков волос до кончиков пальцев ног и прислушайтесь к нему, почувствуйте его и запишите все симптомы, которые нашли. Ищите все симптомы, которые ощущаете в своем теле, указывающие на ухудшение его положения. Рекомендую всё записывать. Это также поможет иметь более четкое представление о том, что Вы затем сообщите онкологу, а также поможет мне лучше помочь Вам…». Стратегический терапевт хорошо знает, что для терапевтических целей этот манёвр требует, чтобы человек был полураздет во время его выполнения. Важно помнить и адаптировать приём в зависимости от того, с кем мы имеем дело: женщина, которая, возможно, перенесла частичную или радикальную операцию, такую как квадрантэктомия или мастэктомия (вмешательства при раке молочной железы), может столкнуться с трудностями перед зеркалом (см. подраздел образ тела). Поэтому очень важно провести тщательное исследование на всех уровнях, прежде чем предлагать этот приём, и, если терапевт сочтет неуместным проводить его в соответствии с первоначальным предписанием, изменить его, адаптировав на основе физических и психологических условий.

При поиске симптомов пациент может сначала найти много сходств; перечитывание их вместе позволяет вам говорить о них и, возможно, увидеть, что они являются симптомами соматизации или последствиями химиотерапии. Таким образом, пациент учится придавать правильное значение тому, что видит, прерывая ПР, которая заставляет его тревожиться по каждому сигналу.

Что нам как терапевтам нужно помнить, так это то, что мы часто являемся «зеркалами» для наших пациентов. Поэтапная работа и предпринятие шагов, которые могут показаться нам незначительными, может разочаровывать. Больной с онкологическим диагнозом в психологической поддержке нуждается не только в том, чтобы его выслушали и защитили, но и в способе принять свой образ и свою реальность. Так, мы направляем его к тому, чтобы он «увидел себя»… Подвести его к зеркалу, чтобы помочь справиться с многочисленными ранами (физическими и психологическими, внутренними и внешними) иногда может быть дисфункциональным. В этих случаях направлять его означает идти вместе с ним… выехать позже, чтобы раньше приехать.

Очевидно, как уже многократно повторялось, то, что возникает на каждом сеансе, будет оцениваться, потому что, если, например, возникнет страх осуждения, необходимо будет провести изучение ситуации для выбора наиболее подходящего варианта вмешательства (письма гнева, поиск сигналов, обезоружить "врага" вежливостью[5], реструктурирование ожиданий неблагоприятных реакций от людей[6]).

Как испортить день и последующий вечерний контроль: обычно этот приём используется, если возникает деструктивная тенденция делать катастрофические пророчества в отношении повседневной жизни. Например, что: «Это точно произойдёт… завтра я не смогу ничего сделать… я не могу делать того, что хотел бы сделать…» и т. д.

В этих случаях мы в основном сталкиваемся с чувством постоянной тревоги, а не страха, и без пиков, потому что тревога постоянна. Присутствует смесь страха/гнева и убеждённости, чувство неспособности, которое проявляется в виде страха оказаться не на высоте.

Техника выглядит так: «Каждое утро, когда Вы одеваетесь и собираетесь, я предлагаю Вам спросить себя: сегодня, если бы я хотел ухудшить свое положение, а не улучшить его, что я мог бы сделать? О чем я должен сегодня думать или избегать думать, чтобы ухудшить свое состояние, что я должен делать или избегать делать, чтобы ухудшить своё состояние? Отметьте то, что Вы можете или не можете сделать, чтобы сделать ситуацию ещё хуже, затем закройте блокнот и пусть день идёт своим чередом, без особых усилий. Вечером, когда Вы придете домой, пойдите и просмотрите в свой блокнот, сделали ли Вы что-то спонтанно или нет. Отметьте, а потом обсудим. Логика вопроса в том, что "если мы хотим что-то "выпрямить", мы должны сначала изучить все способы, чтобы еще больше это "согнуть". В следующий раз принесите ответы. Договорились?”.

Поиск позитивных исключений может быть предложен, когда, возможно, физическое и психологическое состояние человека достаточно скомпрометировано, например, под воздействием химиотерапии. Поэтому предлагается, когда объективно день человека характеризуется в основном негативными переживаниями. Больного просят начать обращать внимание на все положительные исключения, то есть на все те моменты, в которые он может почувствовать себя немного лучше, и сделать что-то ещё. Ориентирование человека в этом направлении вместо поиска негатива, усиливающего чувство осуждения, толкает его на движение в сторону позитива, которого может быть больше, чем он может себе представить.

Если есть много страхов и тревог, можно использовать и «Фантазию страха», но мы предлагаем, однако, сначала поработать с письмами для построения отношений с людьми, которые с трудом доверяются, так как эта техника воздействия, «менее тревожна» для человека. Страх смерти и страдания на самом деле настолько реален и грозен, что, как мы смогли убедиться, если бы мы предложили на первом сеансе технику наихудшей фантазии, мы могли бы увидеть высокий процент невыполнения задания.

Как только отношения будут построены и укреплены, человеку будет легче. Этот метод обычно используется для решения конкретных проблем, таких как страх перед обследованием, страх посещения, ожидание медицинских заключений и т. д.

Техника «как если бы» полностью описана в следующем абзаце, но важно подчеркнуть, что ее необходимо адаптировать в соответствии с фазой заболевания.

Этап конца жизни

Часто больной приходит на сеанс и времени уже не остаётся… На самом деле болезнь либо прогрессировала, либо проявилась так резко, что порушила все планы на жизнь. Мы говорим о людях, которые не обязательно уже сдались. Внезапно всё меняется. Внезапно мир рушится. Это люди, которые чувствуют неминуемую гибель, которая неизбежно влияет на их жизнь. Им больше, чем когда-либо, нужно место, чтобы выплеснуть все свои страдания, и они используют это пространство именно для того, чтобы освободиться.

Очевидно, что даже здесь как никогда необходимо заходить «на цыпочках» и дать человеку время открыться.

Затем, когда ему удаётся открыться, он как бы обнажает худшую фантазию на сеансе, без чрезмерного давления со стороны терапевта или избегания определённых тем. Может случиться так, что он будет говорить о том, как организовать собственные похороны, о том, как бы он хотел, чтобы члены семьи организовались после его смерти, как бы он хотел, чтобы его запомнили, как распорядиться дорогим имуществом, как он представляет последние моменты, с кем бы он хотел быть рядом и как… Короче говоря, это сеансы, полные тоски и отчаяния, и важно донести до пациента, что обсуждение этих тем вместе, в контролируемом пространстве, позволяет им научиться смотреть страхам в лицо. Необходимо объяснить, что эти мысли будут преследовать его почти ежедневно и рискуют превратиться в тяжелые ноши, которые сложно будет разделить с другими (говорить на эти темы с семьей и друзьями никогда не бывает легко). Ноша будет становиться всё тяжелее и тяжелее.

Это сеансы, на которых мы можем столкнуться с переживаниями, которые могут варьироваться от гнева до отречения. Часто возникает путаница, и человеку трудно «начать заново» свою собственную жизнь.

В этих случаях пространство для работы со страхами должно быть больше, чем когда-либо, внутри сеанса, в то время как во вне важно вести человека к способности управлять повседневной жизнью и спокойно (насколько это возможно) проживать последние периоды жизни.

То, что используется в этих случаях на уровне терапевтических инструментов, помимо многочисленных реструктурирований (Watzlawick, Nardone, 2005) и поиска позитивных исключений (описанных ранее), так это техника «как если бы».

В контексте Краткосрочной Стратегической терапии эта техника направлена на усиление уже существующих позитивных исключений, пытаясь создать решения, выходящие за рамки постоянства проблемы, используя логику самореализующегося пророчества.

Это важный инструмент, применяемый терапевтом либо для создания чего-то нового и позитивного для человека, либо для укрепления уже существующего. «Я знаю, что тяжесть того, что Вы переживаете, чрезвычайно разрушительна, но давайте посмотрим, что можно сделать с тем, что ещё цело в вас…»

Мы работаем, увеличивая и укрепляя ресурсы. Это предписание, ориентированное на решение, основанное на неординарной логике веры и основанное на уловке “создания из ничего”.

Инструменты вмешательства в конце жизни

• Как если бы…

• Реструктурирования

• Поиск положительных исключений

• Адаптация вмешательства от сеанса к сеансу на основе того, о чем сообщается

Просить человека, больного раком, вести себя в повседневной жизни, «как если бы» его восприятие реальности было другим, непросто, более того, это может даже нанести ущерб реальности человека, который действительно скомпрометирован с экзистенциальной точки зрения: рак, неопределённость в жизни и, часто, тень надвигающейся смерти. Использование этой техники путем распознавания реальности человека, критичности клинического состояния и того, как он пытается справиться со своей ситуацией, позволяет обойти пассивность, замкнутость в себе и покорность, которые очень часто характеризуют этих людей.

Человек, страдающий от рака с плохим диагнозом, не развил в себе убеждение, что он умирает, ему сообщила «наука», что ему осталось жить недолго!

Во многих случаях этого достаточно, чтобы привести к убеждению «мне конец», перестать жить, перенимая поведение умирающего человека на физиологическом уровне во всех сферах жизни. Времени, исчисляемого в месяцах, часто бывает даже много, слишком много, чтобы ждать чего-то, с чем всячески боролись… смерти.

Мы должны это переформулировать и напомнить человеку, что мы всё ещё можем жить, не в смысле продлить жизнь, а в смысле наполнить имеющееся время смыслом.

Техника «как если бы» будет предложена в конце сеанса, после обширной работы с болью, страхами и после осознания того, что надо, да! позволить себе погрустить (как описано выше), но потом необходимо взять себя в руки насколько это возможно! Есть два пути решения ситуации: первый предполагает, сидя на обломках рухнувших зданий, созерцать великолепие руин, отчаявшись и опустив руки, второй предусматривает, отчаявшись, однако, с большим усилием, засучить рукава и попытаться жить полной жизнью, насколько это возможно… Мы никогда не знаем наверняка, как долго человек проживет, но пока у него есть время (хотя бы благодаря эффекту химиотерапии, которая пусть и обессиливает) желательно, чтобы он прожил каждое мгновение, как если бы он не чувствовал себя обречённым !

«Ну, давайте подумаем… если бы Вы чувствовали, что способны на всё, если бы болезнь не мешала Вам в повседневной жизни, что бы Вы делали по-другому? Этот вопрос Вам нужно задавать себе каждое утро, пока Вы собираетесь… Что я бы сделал по-другому сегодня, если бы не моя болезнь? Что бы я мог делать, если бы всё ещё мог наслаждаться каждым моментом? Из всего, что приходит Вам в голову, выберите что-то маленькое и сделайте это! Каждый день что-то новое! А потом принесите мне список всего, что Вы сделали для себя! А главное позитивные и приятные! Потом вместе обсудим…»

Цель в том, чтобы дойти до конца, живя!

Что касается поиска позитивных исключений, то и в этом случае, как уже говорилось выше, цель техники направить человека, чтобы он обратил внимание на то, что всё еще функционирует или идёт лучше, чем ожидалось. Это позволяет избежать мучений в поисках подтверждения своего быстро ухудшающегося заболевания. По словам Орианы Фаллачи: «Когда вы чувствуете себя обречёнными на смерть, когда времени не так много, вы заботитесь о том, чтобы с пользой использовать оставшееся время».

Когда «победа моя!»

К счастью, научный прогресс продолжает давать всё более удивительные результаты в борьбе с раком. Есть много людей, которые «сделали это», которые победили врага, которого мы все боимся…

Полная ремиссия, проверки, обследования дают один и тот же ответ! «На физическом уровне ничего не осталось, но проблема в том, мне страшно… Меня всё тревожит».

Это то, что мы чаще всего слышим от пациентов, которые «побеждают». Мы следим за ними и поддерживаем их, когда они возвращаются к своей жизни, «размораживают», отложенные в сторону проекты, и начинают жить с виду нормальной жизнью. С виду, потому что это то, что мы видим со стороны, но если во время сеанса они позволяют себе дать место своим мыслям, мы, терапевты, можем стать свидетелями непрекращающихся размышлений о болезни…

Они живут, постоянно думая: «А если она вернётся? Что, если я планирую свадьбу, а потом все начнётся снова? А вдруг я рожу детей, а потом с гормональным всплеском «взорвётся» что-то новое? Я стараюсь не думать об этом, но тут я разговариваю с двоюродной сестрой, и она мне говорит, что у соседки рак, сын знакомой должен пройти химиотерапию… короче, меня опять накрывает!»

Наслаждение прекрасными моментами пугает их больше всего, потому что постоянно таится страх потерять их, что страдания вернутся! С трудом они входят в повседневную жизнь, но смотрят на мир другими глазами, глазами тех, кто знает, что значит рискнуть потерять всё и не иметь возможности держать всё под контролем. Они пытаются быть позитивными и не думать, но мы знаем, что это провально для такого типа мышления.

Месяц перед ежегодной проверкой становится «адским»: с одной стороны, никогда не хочется с ней столкнуться, с другой, хочется, чтобы она как можно скорее прошла, чтобы получить результаты. Они сообщают обо всём этом, убежденные в том, что это патология, тогда как это совсем не патология! Работа над реструктурированием и помощь им в том, чтобы они не чувствовали себя «неправильно», является абсолютной целью поддержки на этом этапе, в то время как они получают поддержку в возобновлении своей жизни. Помните, однако, что важно адаптировать вмешательство на основе того, что сообщает человек! Путь, безусловно, состоит в «нормальном» возобновлении жизни, но необходимо принимать во внимание эмоциональные переживания, способные каждый раз вызывать различные проблемы, над которыми необходимо работать.

Мы можем предложить технику наихудшей фантазии («Фантазия страха») в её полной эволюции (Nardone, 1993b, 2003), которая основана на древней стратагеме «потушить огонь, забросав его дровами», чтобы понять, что страх, если его встретить, теряет свою силу, потому что, чем больше я его специально вызываю (и прерываю ПР, чтобы уйти от мыслей), тем больше теряет смысл то, что меня пугает (не используется в случае со страхом смерти как: «Я всё равно умру, мне конец, все говорят, я умру, но я хотел бы жить…").

Однако важно различать о каких мыслях идёт речь. О пугающих мыслях (например, «Мне нужно идти на осмотр, который вызывает у меня тревогу, потому что я боюсь, что всё пойдет не так», «Меня может тошнить во время МРТ или КТ» и т. д.) или о размышлениях («мысленной жвачке»), характеризующихся типичными вопросами патологического сомнения (например, «А вдруг у меня есть что-то ещё? А что, если я этого не замечу? А если что-то случится с моими близкими?»; Nardone, De Santis, 2011). От этого зависит структура терапевтического вмешательства.

В последнем случае происходит реструктурирование, ибо невозможно помешать человеку задаваться вопросами, потому что, как сказал один пациент: «Смерть прошла мимо меня и это заставляет меня реалистично относиться к своей уязвимости…».

Не вопросы вызывают недомогания, а ответы, которые мы пытаемся дать на вопросы, у которых нет решения. Поэтому в поисках ответа я задаю еще один вопрос, на который пытаюсь дать другой ответ, который, в свою очередь, создаёт ещё один вопрос и так далее… Вплоть до создания лабиринта ментальных дверей, в котором человек теряется. Блокирование этой попытки решения с помощью приёмов, используемых для патологического сомнения, уменьшает возникающие в результате психологические страдания.

Люди в этой фазе болезни часто прикрываются фразой: «Это сильнее меня, я уже проходил через это», и это нужно принять, работая, однако, над тем, что прямо сейчас у них есть две возможности: жить посредственно, думая о том, что может случиться однажды (если вообще случится), или принять эти мысли во имя того, что они испытали, продолжая строить баланс, который является наилучшим из возможных… Конечно, второй шанс требует усилий, огромной работы по управлению своими страданиями и выявлению второстепенных преимуществ, которые могут определить положение «больного». Наверняка страшно подумать, что это может быть только иллюзия, и что, рано или поздно, возможно, придётся снова бороться со злом… но альтернатива – вести себя так, как будто это зло уже тут, без второго шанса начать всё сначала!

Будет важно работать над социальной, реляционной и профессиональной сферами с осознанием того, что они больше не могут быть такими же, как раньше, потому что отличаются после пережитого опыта. Они могут научиться смотреть на мир через новую призму… решая, считать ли её пределом, и вести себя соответственно; или рассматривать её как ресурс для установления нового баланса.

Инструменты вмешательства

• Реструктурирования

• Фантазия страха

• Техники для работы с патологическим сомнением

• Как если бы…

• Адаптация вмешательства от сеанса к сеансу на основе того, о чём сообщает пациент

Глава 5. Конечный пункт: стратегическое управление утратой

Моему отцу, навсегда в правом верхнем кармане.

Франческа Луцци


Смерть – это изгиб дороги, умереть значит – скрыться.

Если я прислушаюсь, я услышу, что твои шаги

существуют, как существую я. Земля сделана из неба.

У лжи нет пристанища. Никто никогда не терялся.

Всё – истина и дорога.

Фернандо Пессоа

Скорбь, которую переживают родственники онкологического больного, не может сравниться с обычной утратой, но требует, как и всё течение болезни, особого внимания. То, что на самом деле приходится переживать близким больного в тот момент, когда начинается финальная фаза его жизни, – это ситуация двойного страдания, состоящего из совершенно своеобразного до и после.

Стадия досрочной скорби

Когда кто-то достигает конечной стадии болезни, члены семьи сталкиваются с мучительной реальностью, что больше ничего нельзя предпринять и нужно оставить всякую надежду. Так начинается более или менее длительная и мучительная фаза досрочной скорби, относящейся к ещё не реализовавшейся утрате, но ожидаемой в жизни членов семьи, испытывающих конкретную угрозу смерти близкого человека.

Это запускает цепь эмоциональных, экзистенциальных и когнитивных реакций, которые варьируются от депрессивных переживаний до гнева, вины, вплоть до, иногда, отрицания предстоящего события. Некоторые члены семьи ведут себя так, как будто ничего не происходит, потому что они не могут принять смерть, другие вместо этого заранее адаптируются к потере с помощью определённых когнитивных стратегий.

Ни в коем случае нельзя недооценивать ту парадоксальную ситуацию, в которой находится семья умирающего пациента, когда, с одной стороны, она вынуждена осуществить настоящее эмоциональное ограничение по отношению к близкому человеку вплоть до самой смерти, и в то же время, необходимо продолжать заботиться о нём, любящим и чутким образом, сопровождать его до финального исхода.

Кроме того, в фазу конца жизни пациента включена так называемая паллиативная помощь, регулируемая в нашей стране законом № 38 от 2010 г., то есть весь комплекс терапевтических и вспомогательных вмешательств, направленных на активный и тотальный уход за больными, чьё основное заболевание более не поддается специфическому лечению (ВОЗ, 1994).

Всемирная организация здравоохранения в последующие годы также переопределила их как «подход, улучшающий качество жизни пациентов и их семей, сталкивающихся с проблемами, связанными с опасными для жизни заболеваниями, путём предотвращения и облегчения страданий за счёт своевременного выявления, точной оценки и лечения боли и других физических, психологических и духовных проблем» (Sepulveda, Marlin, Yoshida & Ulrich, 2002).

Паллиативная помощь может быть оказана как на дому, так и в хосписе. В первом случае больной остаётся у себя дома и получает там всю необходимую помощь. Несомненно, это выбор большинства пациентов, поскольку он позволяет им оставаться в безопасном для них месте, где приятные воспоминания, связи и любовь суммируются, давая человеку необходимое спокойствие на этом последнем этапе жизни. Для членов семьи, с одной стороны, это означает, что любимый человек всегда рядом, с другой стороны, необходимость иметь дело с реальностью, состоящей из машин, врачей, инвазивных вмешательств, страданий. Во втором случае пациентов принимают в специально созданных больницах, называемых хосписами; это ухоженная среда, с одноместными комнатами, постоянной помощью и отсутствием ограничений на посещения, где ожидаемая продолжительность жизни не превышает четырёх месяцев. Их еще называют «домами счастливой смерти», т. е. местами, где можно спокойно и достойно умереть, когда уход на дому уже невозможен или слишком обременителен для семьи.

В Италии первые хосписы появились в конце семидесятых, и учреждение было признано Всемирной организацией здравоохранения в 1987 году в Копенгагене; в нашей стране сегодня их целых 230. В обеих упомянутых реалиях стратегические указания, предлагаемые членам семьи, по существу, ориентированы, с одной стороны, на то, чтобы сделать уход за больным как можно менее обременительным и болезненным, а с другой, чтобы пациент мог прожить последние предоставленные мгновения наименее травмирующим способом.

Более детально, семья (или опекун, если это один человек) находится под наблюдением психоонколога, чтобы справляться с испытываемыми эмоциями наиболее адаптивным и функциональным способом:

Независимо от того, как бы мы к этому не были готовы, эта боль всегда разрушительна! С самого начала мы знали, что могли столкнуться с прощанием, это не гром среди ясного неба, но этого недостаточно, чтобы сдержать боль. Боль, которая рвёт, разрушает, страдание, которое поглощает… к сожалению, с этим страданием и с гневом от разрушенных надежд мы должны свести счёты, мы не можем их прогнать, именно потому, что это ещё больше усилит их. Поэтому мне хочется предположить, что Вам будет полезнее научиться позволять себе эти эмоции… поэтому я бы хотела, чтобы каждый день Вы выделяли место и время, чтобы позволить себе почувствовать боль и гнев, плачьте, отчаивайтесь, каждый день оставляйте свободное место для слёз и гнева, чем больше Вы выплесните в этот момент, тем больше Вы можете заботиться о своём любимом в течение дня… если вместо этого Вы попытаетесь подавить всё это, Вы в конечном итоге будете нести страдания с собой всё время… так что идите вглубь них, чтобы выбраться из них наружу, хорошо?

Таким образом, близкие больному люди получают возможность позволить себе то, что они чувствуют, не подавляя этого, как это часто бывает, потому что это только увеличивает страдания. Используя слова Роберта Фроста (1961): «Единственный способ выбраться – пройти через это»; другими словами, можно создать подходящее пространство для эмоциональной проработки и сохранить энергию, чтобы лучше заботиться о любимом человеке. Если этой техники недостаточно, во вторую очередь выбирают повествовательный подход, прося человека изложить всё в письменной форме: взять ручку и бумагу и «выплёскивать» каждый день всё, что он чувствует, не перечитывая. Таким образом, человек выстраивает новый нарратив о том, что он чувствует, придаёт новый смысл событиям и умудряется дистанцироваться от них.

Параллельно семье предлагается использовать всю имеющуюся энергию (которая увеличивается, если дать пространство для эмоциональной проработки), чтобы максимально улучшить последние моменты жизни их любимого человека:

Хорошо, мы знаем, что это последние мгновения, которые Вы можете провести вместе… мы знаем, что на карту поставлены сильные эмоции, и что Вы сосредоточены на уходе за любимым человеком, особенно с точки зрения медицинского обслуживания, но мы не можем остановиться на этом, это последние мгновения совместной жизни, и я думаю, что важно постараться оставить наиболее положительные воспоминания, даже в этой ситуации, как можно больше… поэтому подумайте: как лучше сделать так, чтобы он/она провёл наиболее безмятежно и с любовью то небольшое количество времени, которое осталось? Каждый день Вы можете проявлять чуткость, использовать жесты любви, чтобы реальность была как можно менее травмирующей.

Иногда важно помочь члену семьи в этой работе, потому что в этот момент часто бывает очень трудно придумать и реализовать что-то позитивное, но это имеет принципиальное значение, потому что создаёт чувство спокойствия, близости и привязанности, которые незаменимы как для больного человека, так и для семьи и исключает вероятного в будущем чувства вины за невозможность прожить последние мгновения на полную катушку.

Затем следует отдельно обсудить тему паллиативной седации. Она допускается в тех случаях, когда болезнь неизлечима, а пациент находится на грани смерти с симптомами, вызывающими сильную боль, тяжёлый респираторный кризис или психологический стресс, не поддающиеся никакому другому лечению.

Целью этой седации является, конечно же, облегчение страданий за счет пропорционального снижения уровня сознания, которое варьируется от случая к случаю, вплоть до наступления спонтанной смерти.

В таких случаях всегда необходимо получить информированное согласие больного, а если он не может его дать, то согласия ближайших родственников. Поэтому возникает ещё одна эмоционально очень тяжёлая ситуация для семьи и, в том числе, в этом контексте врач-психоонколог должен поддержать членов семьи и сопроводить их в наилучшем, по их мнению, выборе для близкого человека.

Стадия траура

Когда наступает смерть больного, для членов семьи наступает фаза настоящего горя, характеризующаяся интимным, глубоким, важным страданием, включающим эмоциональные проявления (слезы, печаль, отчаяние, чувство вины), когнитивные (трудности концентрации внимания и памяти), навязчивые образы умершего, дезориентация, постоянные размышления, поведенческие (трудности в выполнении обычных повседневных дел, избегание социальных ситуаций, прибегание к употреблению психоактивных веществ) и соматические проблемы (плохой аппетит, трудности со сном, тревожные состояния, астения).

Боулби (Bowlby, 1980) выделил четыре основные фазы реакции на скорбь, которые можно обобщить следующим образом:

• Фаза шока, характеризующаяся недоверием, замешательством, неприятием, гневом и сильным беспокойством.

• Фаза печали, когда преобладают гнев по отношению к внешней среде, беспокойство, поиск потерянного человека и, иногда, сенсорные галлюцинации.

• Фаза отчаяния, характеризующаяся осознанием смерти, глубоким отчаянием, чувством ненужности, астенией, замкнутостью в себе.

• Фаза принятия и реорганизации, которая сменяет другие с постепенным течением времени, когда можно принять то, что произошло, и постепенно реорганизовать настоящее и снова ориентироваться на будущие проекты (Torta, Mussa, 2007).

Слово «траур» происходит от латинского «lugere», означающего «плакать», и указывает на весь процесс индивидуального и социального характера, который служит для переживания утраты. В этом смысле он оказывается вполне естественным и физиологическим процессом, не имеющим в себе ничего патологического, длящимся от шести до двенадцати месяцев.

Каждый человек уникален и по-своему проживает утрату и справляется с ней, так что каждое горе и каждая скорбь индивидуальны; иными словами, нет жёстких схем, чётких показаний, стандартных терапевтических приёмов. Однако, есть некоторые общие практические указания, которые полезны на этапе траура.

Вообще необходимо запланировать две-три встречи после утраты, в которых осуществляется, как первый принципиальный приём, реорганизация концепции скорби, которую члены семьи должны воспринять и прочувствовать, как вполне физиологическую и естественную реакцию, которую нельзя подавлять; напротив, желательно приветствовать её в полной мере, как на сеансах у терапевта, так и дома, в специально созданных в течение дня пространствах. Опять же, их просят «пойти вглубь, чтобы выйти наружу», чтобы ускорить процесс проработки и уменьшить бремя страданий.

При этом член семьи ориентируется на переустройство своей жизни в отсутствие любимого человека; поэтому его постепенно приводят к восстановлению адаптивной устойчивости. На протяжении всего процесса ключевыми словами остаются плавность и гибкость.

После того, как эти встречи закончатся, последующая сессия будет назначена примерно через четыре или пять месяцев, чтобы оценить, имел ли место процесс скорби. В противном случае, когда очевидно, что процесс слишком затянут или присутствуют эмоциональные, когнитивные и поведенческие реакции того же типа, что и в начальной фазе, тогда мы будем говорить об осложнённом или патологическом горе.

На самом деле может случиться так, что член семьи не может оплакивать в одиночку, и поэтому необходимо терапевтическое вмешательство, чтобы ускорить процесс. Мы можем оказаться перед людьми, которые не смогли освободиться от гнева или чувства вины и, таким образом, также заблокировали проработку боли утраты.

В этих случаях будут назначены письма умершему (Cagnoni, Milanese, 2009), а именно:

Вся Ваша боль продолжает отражаться сильным эхом в Вашей жизни, да так, что мешает в повседневной деятельности… никто не хочет рвать связь с любимым человеком, которого больше нет, она останется навсегда, но теперь важно начать прорабатывать эту боль, сделать так, чтобы она Вас не сломала. Останется шрам, потому что вместе с ним/ней Вы потеряли и часть себя, земля из-под ног ушла. Как Вы думаете, может быть что-то недосказано? Или не доделано? Исходя из этого прошу Вас сделать кое-что очень важное, даже если это может быть болезненно… Прошу Вас каждый день вооружаться ручкой и бумагой и писать письмо умершему "Дорогой…", выражая все чувства, связанные с ним/ней, всё, что Вам приходит в голову, недосказанные вещи, чувство вины, что Вы очень скучаете, злитесь… и пишите, пока всё не выскажете. Затем закройте письмо, не перечитывая его и передайте терапевту.

Таким образом, с помощью повествовательного подхода эмоции, которые все еще слишком сильны, получают волю, и человеку разрешается открыть ту дверь для проработки боли, которая до сих пор оставалась закрытой, потому что была заблокирована.

Следовательно, для того, чтобы начать прорабатывать боль, даётся предписание, называемое «Галереей воспоминаний» (Nardone, 1998; Milanese, Mordazzi, 2007; Cagnoni, Milanese, 2009):

Каждый вечер, в последнюю очередь перед сном, прокручивайте в памяти моменты, проведённые с ушедшим человеком, находя то, что для Вас является наиболее значимым и важным в Вашей жизни. С помощью этих образов Вам предстоит выстроить в своём сознании настоящую «галерею» картин воспоминаний. Очевидно, что среди изображений, которые Вы выберете, одни будут вызывать положительные чувства, другие – отрицательные. В каждой картине Вы должны будете выделить положительный аспект, своего рода рамку, которая, при взгляде на неё, позволяет вам испытывать положительные чувства вместе с отрицательными. После того, как вся галерея будет построена, каждую ночь перед сном Вам нужно пересматривать её. Это Ваша личная галерея, ваше эксклюзивное пространство, где Вы можете провести больше времени вместе.

Часто человек сопротивляется этому приёму, потому что боится, что ему станет ещё хуже, если он применит его на практике. Вместо этого переживание ностальгических воспоминаний и умение найти что-то приятное даже в столь болезненном переживании позволяет постепенно освободить себя от боли, сохраняя в себе память о потерянном человеке. Галерею с течением времени можно посещать только в том случае, если член семьи чувствует в этом необходимость.

Также вероятно, что непроработанное горе может привести к развитию посттравматического стрессового расстройства (DSM-5; Американская психиатрическая ассоциация, 2013); в этом случае травма всегда преодолевается путём повествовательного подхода, который позволяет перенести прошлое в прошлое и заставляет его силу исчезнуть в настоящем. Пациента необходимо подтолкнуть к перемещению его собственной памяти, и это делается с помощью техники «Роман травмы» (Cagnoni, Milanese, 2009) или просьбы человека каждый день подробно рассказывать о пережитом травматическом событии:

То, что Вы пережили, несомненно, было для Вас очень большой травмой, и в этот момент боль всё ещё присутствует, в каждой Вашей мысли, в каждой эмоции, которую Вы испытываете… для этого мы должны переместить прошлое в прошлое, освободить настоящее и снова начать жить… но для этого я попрошу Вас кое-что, то, что, наверное, будет очень обременительно… с сегодняшнего дня и до следующей нашей встречи каждый день берите ручку и бумагу и пишите то, что мы называем «Роман травмы», или хронику пережитой травмы. Хотелось бы, чтобы Вы подробно рассказали обо всём, о всех пережитых эмоциях, воспоминаниях, ощущениях, хорошо? Как только закончите, закройте, не перечитывая, и в следующий раз принесите мне всё, что написали.

Это предписание иногда вызывает сильное сопротивление со стороны пациента, потому что он опасается, что добровольное воспоминание о травме может ухудшить его состояние, но терапевт должен дать ему понять, что это единственный выход для того, чтобы с ней справиться и проработать её. Нет короткого или другого пути, чтобы преодолеть боль. Со временем этот метод будет использоваться только при необходимости или только тогда, когда пациент почувствует необходимость.

Краткий обзор к вопросу о детях

Боль и страдания, охватывающие всю семью больного раком, неизбежно сказываются и на детях, даже если они, как правило, исключаются из непосредственного участия. Обсуждение этой темы специально не входит в рамки этой книги, оно, несомненно, потребовало бы отдельной работы, но мы можем и хотим предложить общие рекомендации для подобных ситуаций.

При работе с детьми рекомендуется всегда и в любом случае говорить правду, занимать позицию «честного общения» (Chiodini, Meringolo, Nardone, 2016), хотя и со всеми необходимыми предосторожностями.

Дети способны очень хорошо различать, как обстоят дела, и сразу же замечать ложь. Родителям всегда предлагается использовать язык, «подходящий» для нежного возраста их детей, уважать их время и их запросы и время от времени тщательно оценивать психологические реакции детей. Однако желательно предоставлять им правдивую информацию, пусть даже «подслащённую», не переусердствуя и не торопясь. На самом деле может случиться так, что некоторые дети, не задавая вопросов, замыкаются в своём мире игр; то есть, надо подождать, пока время созреет, чтобы потом обратиться к теме и ответить на все их вопросы.

Нередки случаи, когда у детей проявляются нарушения поведения, тревожные и/или депрессивные состояния, идеи, связанные с чувством вины по отношению к болезни родителя. В этих случаях родители будут работать вместе с психоонкологом, чтобы сделать этот момент как можно менее травматичным.

Мы также обязаны «успокоить» родителей по этому вопросу. К счастью, дети, если их хорошо направлять и поддерживать, обладают этой удивительной способностью усваивать и преодолевать травмирующие моменты гораздо быстрее и легче, чем мы, взрослые.

Более того, позитивное развитие зависит не от отсутствия травм или моментов трудностей, а от факта предоставления ребёнку возможности проработать и преодолеть кризис.

Дойдя до конца этого пути, стоит высказать некоторые соображения о способности каждого из нас быть стойким или в конечном итоге стать им. Термин стойкость происходит от латинского «resalio», глагола, которым древние описывали попытку вернуться на перевёрнутую лодку; когда жизнь переворачивает нашу лодку, некоторые тонут, другие изо всех сил пытаются вернуться в неё (Trabucchi, 2007).

Этот термин первоначально использовался в области металлургии для описания способности металла противостоять приложенным к нему внешним силам. В области технологии материалов он используется для определения способности сопротивления разрыву при динамическом напряжении, определяемой с помощью специального испытания на удар; другими словами, это указывает на способность материала сопротивляться ударам, не ломаясь.

В психологии стойкость относится к способности человека справляться с травмирующим событием и успешно преодолевать его. Таким образом, те, кто устойчивы, способны позитивно относиться к трудностям, в нашем случае к онкологическим заболеваниям, и находить физические, психологические и социальные ресурсы, чтобы «справиться с надвигающимся воздействием, не ломаясь».

В статье Harvard Business Review Дин Беккер (2002), основатель систем адаптивного обучения, пишет: «Больше, чем образование, больше, чем опыт, больше, чем обучение, именно уровень психологической стойкости человека определяет того, кто добьётся успеха, а кто – нет. Это верно в онкологических отделениях, это верно в отношении Олимпийских игр, и это верно в диспетчерской за пультом управления».

Потеря близкого человека из-за онкологического заболевания – событие, которое, несомненно, оставляет неизгладимый след в жизни тех, кто его переживает. Это не значит, однако, что у нас нет навыков противостоять этой реальности и выйти из неё ещё более сильными и лучшими.

Травмы и раны для каждого из нас, а также то, как люди реагируют на такие события, являются своего рода когнитивным вызовом. Исходы в таких ситуациях на самом деле могут варьироваться между различными типами расстройств (наиболее частыми являются панические атаки и посттравматическое стрессовое расстройство, которые требуют различных протоколов терапевтического лечения), возвращением к нормальной жизни, вплоть до повышения навыков и уверенности в себе. Часто в последнем случае мы говорим о сопротивлении, но с нашей точки зрения есть ещё один шаг вперёд, при котором сопротивление становится стойкостью, то есть человек не только сопротивляется жизненным потрясениям, но даже выходит из них более сильным и с лучшим адаптивным балансом. Другими словами, способность противостоять критическому событию делает нас выносливыми, а способность использовать захлестнувшую нас отрицательную энергию для преобразования её в новую жизненную энергию делает нас стойкими.

Те, кто устойчивы, воспринимают трудности как вызов, превращая их в возможность, в непрерывный процесс создания ценностей, в операционную мудрость и интеллектуальную чувствительность (Greitens, 2016). Это не состояние, а процесс, в котором создаются новые смыслы и новые перспективы.

Положительным моментом является то, что эта важная характеристика, которая, по-видимому, есть не у всех людей, не наследуется при рождении: человек может стать стойким благодаря сочетанию личностных характеристик и специфики контекста, которые в совокупности создают её. Это происходит из-за того, что называется «адаптивной гибкостью», то есть способностью принимать слабость и испытываемые эмоции, выходя за рамки рационального линейного мышления и применяя неординарную логику, которая позволяет нам «стать мягкими» и «избежать поломки». (Nardone, 2013).

Кроме того, фундаментальной становится концепция личной ответственности за то, кто мы есть, за то, как мы живём и реагируем на события, потому что не всё, что мы переживаем, зависит от нас, но от нас зависит то, как мы на это реагируем. По словам Мартина Лютера Кинга: «Возможно, вы не несёте ответственности за ситуацию, в которой находитесь, но вы будете нести ответственность, если ничего не сделаете, чтобы изменить её».

Стойкий человек не принимает идею о том, что негативные ситуации являются чем-то неконтролируемым в его жизни, он берёт на себя ответственность за свои реакции и, исходя из этой точки зрения, он способен переместить дискомфорт болезни, осмыслить травму, двигаться вперёд и преодолевать страдания, выходя из них укреплённым. И невероятно, если мы посмотрим на этимологию слова «кризис», которое мы используем сегодня только в отрицательном значении, мы обнаружим, что оно происходит от греческого «krisis»: для древних оно также заключало в себе значение «выбора» и, следовательно, возможности.

Тогда вызовом становится не только выход из кризиса, но и умение выйти за пределы негативного события, реконструируя новый сюжет и новый смысл, прежде всего потому, что, к счастью, никакие обстоятельства, даже самые неблагоприятные не могут помешать каждому из нас сохранять активную ориентацию на жизнь и благополучие (Antonovsky, 1996).

Глава 6.Клинические случаи

Пимпа

Когда я вошла в кабинет врача, чтобы представиться новому пациенту, я оказалась перед 72-летней женщиной с молочно-белыми волосами и небесно-голубыми глазами, которые выделялись на лице, отмеченном временем, но, тем не менее, ухоженном. Её иностранный акцент придавал словам определённую музыкальность.

Пимпе, как она иронически называла себя, из-за болезни, из-за которой её тело покрылось красными пятнами, пришлось начать химиотерапию. Её патологии было уже много лет, но из-за отрицательных медицинских тестов её заметили поздно. Потом, благодаря «клиническому взгляду» опытного, а не поверхностного врача, к сожалению или к счастью, был поставлен диагноз.

Пимпа охотно согласилась на терапию. На первом сеансе она рассказала историю своей жизни, в которой невозможно не позволить проявиться типичным чертам характера североевропейской женщины: целеустремлённость, самостоятельность, хорошие социальные навыки, сила в решении различных проблем повседневной жизни. Чем больше она рассказывала, тем больше в её словах появлялось страха – страха перед тем, что может случиться, страха перед болезнью, страха перед последствиями химиотерапии, страха не выжить.

При разговоре появилась сильная тревога за организм, страх, что она может потерять контроль над болезнью, что могут появиться новые пятна, характеризующиеся в худшие периоды «картошкой» (так она указала на большие болезненные подкожные вздутия, которые часто прорывались), и страх мучений.

Её муж, человек очень культурный, питавший не утихающую со временем любовь к этой женщине, был ежедневно и всецело в её распоряжении. Он старался не обременять её делами, делая за неё работу по дому.

Различные заботы Пимпы и гиперопекающее поведение её мужа каждое мгновение напоминали о болезни; поэтому её дни в основном характеризовались избеганием всех тех действий, которые, как она сама считала, больше не могла делать. «Я боюсь ездить на велосипеде, ходить по магазинам, заниматься домом, потому что я больна: что, если я не успею…?» После тщательного изучения всех попыток решения, предпринятых ей и её мужем, важно было проработать целую серию реструктурирований, чтобы начать менять восприятие женщины. Принимая во внимание, что вторичное убеждение становится истиной, Пимпа, действуя так, как если бы она уже находилась на гораздо более поздней стадии болезни, делала её реальностью и сама начинала верить, что никогда больше не сможет вести активную жизнь.

Кроме того, я объяснила мужу, что каждый раз, когда он предлагал ей помощь, он отправлял ей два сообщения, первое было: «Я делаю это, потому что люблю тебя», а второе, гораздо более сильное и коварное, звучало как: «Я делаю это, потому что сама ты теперь не в состоянии… ты теперь больная женщина!». Затем я попросила его избегать любых попыток решения с намерением помочь, потому что, продолжая идти по этому пути, это только помогло бы ещё больше закопать Пимпу.

Вместо этого я попросила Пимпу каждый день по два раза, проводить своего рода осмотр тела, записывая в блокнот тенденции и вариации пятен на коже. Кроме того, я предложила ей и её мужу записать любые возможные вопросы или сомнения, связанные с болезнью, которые могли возникнуть в течение времени, но которые на осмотре они могут забыть. На последующих встречах, тревогу по поводу того, что здоровье тела может ухудшиться, удалось сдержать благодаря осмотру: Пимпа, казавшаяся более спокойной, не только не заметила ухудшений, но и заметила преимущества химиотерапии. Запись всех сомнений и вопросов, помогла избежать недоумений и беспокойств в дни перед осмотром, думая обо всём, что приходило ей или её мужу на ум, но что они могли забыть. "Теперь, когда у меня возникает вопрос, я записываю его и храню… потом я смогу спросить профессора…"

Время шло без особых осложнений, и Пимпа возобновила свою деятельность, хотя и с трудом из-за последствий химиотерапии. Ей было сказано каждое утро думать о том, что она могла бы сделать по-другому, если бы не чувствовала себя такой усталой. Из всего, что приходило ей в голову, она должна была выбрать самое маленькое и самое незначительное и воплотить его в жизнь. Послание было ясным: не действуй так, как будто ты умрёшь завтра! Мы не знаем, когда это произойдёт, но она не может прожить оставшиеся дни, как если бы она уже была на финальной стадии, что больше не могла бы бороться. Ум силён и, как показывают исследования, настроение сильно влияет на течение болезни. Гиппократ говорил: «Человеческое тело – это храм, и как о храме нам нужно о нём заботиться и уважать его… особенно своими мыслями!»

Она также возобновила катание на велосипеде и увидела своих внуков, что для неё было большой радостью.

Последние несколько раз были очень тяжёлыми для неё. Но она не потеряла мужества, чтобы сражаться. Она продолжала выполнять необходимые задания, даже несмотря на то, что в последнее время, они были пересмотрены и сокращены из-за того, что сил объективно становилось всё меньше. Но всё это помогло ей понять, что даже в самые трудные минуты, если она применит на практике попытку решения в виде отказа… она может только ещё больше усугубить свою ситуацию. В один из последних раз, когда мы встречались, она заговорила со мной на одну из самых сложных тем, которую она всегда «прогоняла» от себя, но которую она всегда носила с собой, как призрака. Мысли были связаны с тем, как бы она хотела, чтобы продолжалась жизнь её близких после её смерти. Это была долгая встреча. Но чем больше она говорила об этом, тем легче ей становилось. Наконец-то она посмотрела своим демонам в лицо, и теперь они меньше пугали её.

Наши встречи всё больше ориентировались на поддержку, так как стратегии были освоены, но этой пациентке нужно было пространство, куда выплеснуть свои страдания, не обременяя при этом мужа, который, к тому же, был слишком озабочен ежедневным уходом за Пимпой.

Теперь она «исцелилась»… она находится в месте, где нет страданий. Она до последнего момента боролась так, как будто время ещё не пришло! Когда я пошла навестить её в Хоспис (социально-медицинский интернат для неизлечимо больных), то увидела человека, о котором заботились наилучшим образом, который, несмотря на объективное тяжёлое состояние здоровья, пытался реагировать и думать о том, когда она вернётся домой. Потом она сама решила, что больше никогда не вернётся… Дайте ножницы, я хочу отрезать свою жизнь! И вскоре после этого Пимпа тихо погасла.

Пират танцевал до последнего дыхания!

Он появился в моей клинике совершенно убитый! Ему ещё не было 40 лет. Двумя неделями ранее его застала врасплох внезапная смерть его партнёрши, наступившая однажды утром, когда они собирались идти на работу. В тот день, когда я встретила его, ему поставили диагноз: «Опухоль! Нечего сказать! Жизнь меня не любит…».

Однако в тот момент потеря спутницы жизни весила гораздо больше, чем рак… действительно, с его точки зрения, смерть была единственным способом положить конец страданиям, ибо для него всё утратило смысл. В то время не было места для работы над болезнью, и поэтому применялись техники, направленные на проработку скорби: во-первых, написание писем партнёрше, чтобы рассказать ей обо всём, что он не успел сделать или сказать вовремя; затем галерея изображений усопшей и их история, которую он создал бы мысленно и мог бы посещать каждый вечер или по мере необходимости.

Работа в этом направлении продолжалась до тех пор, пока именно он не попросил меня обратиться к теме его болезни… Партнёрша скончалась, и никто никогда уже не сможет положить конец его боли, но, как он сам признался, ему необходимо двигаться вперёд, а это означало смотреть в лицо проблеме.

Первая проблема, которую он связывал с патологией, касалась сферы отношений. Пират (так я называла про себя мужчину) рассказал о том, что ему трудно расслабиться, так как, по его мнению, в целом окружающие относились к нему «как к больному человеку» и поэтому относились к нему с предубеждением. Либо люди, с которыми он хотел поговорить о болезни, пытались увести разговор в сторону и прибегали к обычным фразам, как, например: «Не падай духом! Вот увидишь, всё будет хорошо! Давай, давай!”

Его главная попытка решения состояла в том, чтобы говорить о проблеме, о болезни со всеми! Вот почему в качестве первого указания ему было сказано следовать настоящему обету молчания и параллельно внимательно наблюдать за другими, чтобы попытаться понять, кто действительно способен выслушать его.

В течение нескольких недель обета и тщательного изучения он обнаружил, что несколько человек спонтанно искали его, чтобы спросить о его болезни, и что, однако, именно он сам больше не чувствовал такой необходимости делиться. С другой стороны, он чувствовал потребность окружить себя людьми, которые могли бы его развлечь и отвлечь.

Прошло время, и лечение сильно дестабилизировало его равновесие. Сил не хватало, аппетит пропал, постоянно чувствовал усталость и постоянно хотелось пить, чтобы избавиться от едкого привкуса изо рта, вызванного химиотерапией. Он почти перестал выходить из дома… даже за покупками, опасаясь не выдержать ритм.

Однако, принимая это состояние, вызванное лечением и плохим настроением, я должна была не дать пирату свернуться калачиком. В качестве последующего указания я посоветовала ему тогда каждое утро задавать себе вопрос: «Что я мог бы сделать сегодня по-другому, если бы у меня не было препятствий, и я чувствовал бы себя в форме?» Из всего, что придёт ему в голову, он должен был выбрать самое незначительное и выполнить, а затем показать мне список всего положительного, что он сделал для себя за эти недели.

Кроме того, всякий раз, когда он чувствовал, что грусть и отчаяние могут взять верх, ему нужно было взять ручку и бумагу и писать мне именно в тот момент! Как будто предоставляя мне своего рода фотографию мыслей по мере их появления.

Очевидно, что это будет материалом для обсуждения на следующей сессии. Когда он вернулся, то понял, что установил слишком жёсткие ограничения, и что на самом деле он способен делать гораздо больше, чем мог себе представить. Моментов отчаяния не было… или, по крайней мере не такие важные, чтобы испортить его день.

Однако появилось другое беспокойство: пират, который уже специально побрился наголо, терял волосы, и это доставляло ему много дискомфорта, поскольку так он сообщал миру о своей болезни. И он решил каждый раз перед выходом из дома надевать на голову бандану! Даже не шляпу! Просто старомодная бандана! И всем, кто у него спрашивал, говорил, что он фанат пиратов. Он понимал, что в ночных клубах привлекает больше внимания, чем обычно, но не понимал почему.

Поэтому я спросила его, по его мнению, в клубах чаще можно встретить людей с банданами на голове или полностью выбритых людей? Очевидно, он выбрал второй ответ. Ещё я добавила: «Сколько Вы встречаете вокруг себя лысых людей? Когда Вы встречаете их, Вы автоматически думаете, что они лысые, потому что у них рак? Или их облысение не привлекает вашего внимания?» Пират ответил, что часто он их даже не замечал. Я добавила: «Хорошо! Вас беспокоит то, что Вы не хотите сообщать миру, что Вы больны. Вы бы хотели, чтобы люди вели себя с вами естественным образом! Вот! Но, по вашему мнению, отправившись в клуб, или просто выйдя в магазин, когда бы Вы привлекли больше внимания к себе – надев бандану, или полностью побрившись и показав свою лысину?»

Мужчина совсем изменился в лице: он понял! И он решил снять свою бандану. К сожалению, вскоре после этого начались внезапные обмороки из-за метастаз в мозгу. В течение нескольких дней резкое ухудшение, а затем… пират наконец добрался до своей спутницы!

Шить на потом, когда меня не станет

Комната в клинике расположена рядом с маленьким коридором… Чтобы попасть в комнату, нужно пройти через зал ожидания. Здесь начинаются отношения с нашими пациентами, здесь встречаются их взгляды, иногда потерянные, иногда полные надежды… Вот где я познакомилась, ещё не зная, что моей пациенткой станет Э., 70-летняя женщина с агрессивной формой рака кишечника.

Э. всю жизнь работала швеей. Она так давно этим занималась, что шитьё было тем, что у неё получалось лучше всего, без усилий и всегда с отличными результатами. Шитьё было для нее не просто работой, оно было её страстью; именно шитьём она успокаивалась, когда грустила или злилась, именно шитьё выражало её творчество и её личность. Но с тех пор, как она заболела раком, она не может найти того облегчения, которое испытывала раньше.

Она пыталась несколько раз, но теперь отказывается шить, и ей от этого становится плохо: «Мне кажется, что у меня больше нет цели это делать и даже удовольствия, лучше бы я никогда этого не делала, я чувствую пустоту и это причиняет мне боль…».

Э. знает, что у неё «важный» диагноз, видит, что лечение и терапия не всегда гарантируют результат, и беспокоится о своём муже, о котором она всегда «заботилась», как о ребёнке. Он зависит от неё, и когда она покинет его, как он будет продолжать жить, есть, убираться, одеваться и стирать? «Тот, кому никогда особо не нравилось выходить из дома», довольно замкнутый и молчаливый человек, как он сможет справляться с домашними делами? Размышляя о том, чем можно помочь ему, когда её не станет, Э. начинает что-то шить на машинке, как будто… “после” ещё ближе, и она не успеет подготовить мужу скатерти, прихватки, простыни и различную одежду.

Таким образом, каждый раз, когда мы виделись, сессия становилась пространством, которое Э. использовала иначе: это была выставка её работ, которая занимала большую часть времени, чтобы показать их мне и рассказать о них с энтузиазмом. Э. больше не говорила о страхах, связанных с концом, она каждый день выставляла и планировала новые творения. Наконец, её швейная машинка снова стала прекрасной мыслью, сделать всё и даже больше, потому что на этот раз Э. не могла позволить себе откладывать. Теперь она делает это изо дня в день…

Уход за цветами

Г-н А., мужчина 70 лет, его направил онколог и в обращении за консультацией стоял диагноз: «рак простаты, IV стадия». Когда я попросила коллег-медиков предоставить дополнительную информацию, они сказали мне, что его клиническая ситуация критическая.

Уже несколько месяцев, с тех пор как он узнал о болезни, он подавлен и не реагирует; он ко всему пассивен, не говорит, не выходит и не ест, как будто перестал существовать. А. находится в своего рода «уходе» от своего страдания, в ожидании, когда оно пройдёт. Но, ожидая, когда оно пройдёт, он чувствует его вдвойне… он замкнулся в себе и порвал связи с внешним миром. Однако у него есть оружие: еда. Отказывается от еды. Он использует его против себя и против всех, против самой жизни: «Поступая так, я верю, что смогу «сравнять» счёты с тем, на кого я зол, и с судьбой, всё равно нет смысла продолжать… Это мой способ ведения войны, и я вижу, что мне это удаётся, потому что я вижу, как они волнуются».

Первые сеансы были сосредоточены на сдерживании его гнева и его способе бунта с помощью определённых приёмов, чтобы потом договориться о новой цели: выходить из дома на час в день. С тех пор как он заболел, за А. постоянно наблюдала его вездесущая жена. Если он встаёт, она тоже встаёт и следует за ним, если он перестает есть, она настаивает и насыпает в тарелку ещё еды. Если ей нужно ходить по магазинам, он должен следовать за ней; короче говоря, муж и жена неразлучны и не по своему выбору. Когда я предложила А. выйти на часок, он посмотрел на меня и сказал: "Она никогда мне этого не позволит, если только не пойдёт со мной", имея в виду свою жену, которая не "сдаётся" ни в коем случае.

Жену вызываю отдельно, обсуждаем и говорю ей, что мне очень нужно, чтобы она внимательно «наблюдала» за мужем, так как боюсь, что он не выполнит того, о чём я просила. Я объясняю, что её муж должен выходить гулять один по крайней мере на один час в день, и она должна «проверять», делает ли он это и соблюдает ли график. Я даю жене задание каждый день напоминать мужу, что он должен выйти и не возвращаться домой в течение часа. И А. и его жена довольны: один может получить час «ограниченной» свободы в функциональном плане, а другой уполномочен проконтролировать.

Несмотря на критическое положение, А. может двигаться, не испытывает сильной физической боли и имеет страсть: лес в его городке, прекрасное место для прогулок, по крайней мере, на час в день, вдали от дома, в лучшей компании на то время: самого себя.

А. гуляет каждый день и размышляет о разных вещах; например, он понимает, что люди боятся не его, а его болезни. Когда они проходят мимо него, он чувствует, что за ним наблюдают, и это напоминает ему, что он болен, даже если он не чувствует себя совсем больным, по крайней мере, когда гуляет. Затем во время своих долгих прогулок, значительно превышающих час, он замечает какие-то цветы, которых никогда раньше не видел в тех краях. Он сообщает, что знает этот лес, как свои пять пальцев, но никогда не видел этих. Поэтому он решает собрать их с корнями и забрать домой, чтобы лучше понять, как они живут: «Если они стали такими красивыми в дикой природе, ухаживать за ними не составит особого труда».

Таким образом наши сеансы время от времени меняются, с темы страхов и гнева разговор переходит на тему, которая его всё больше и больше очаровывает, на тему ухода за розами и поиска редких цветов или, лучше, «незнакомых» цветов, как он сказал.

Мы работали только с техникой «как если бы» на последней стадии его болезни. Мощная техника, которая помогала А. жить день за днём, как если бы это был особый цветок: цветок Сахары.

Цветок, который завершает всю свою жизнь за один день, рождается, прорастает, расцветает и умирает… и всё это за один день. А. учился быть этим цветком, зная, что в его распоряжении целый день, всегда добавляя в свой день что-то новое, как будто у него был только этот день, чтобы максимально прожить свою жизнь. Выход на час в день и приём пищи понемногу, но только и только то, что ему нравилось, были единственными рецептами, с которыми мы работали с А. Единственными, но которые оказались функциональными, чтобы наделить последние месяцы жизни качеством.

Своей историей и тем, как он боролся, А. показывает пример того, что не только болезнь делает нашу жизнь неопределённой; жизнь неопределенна сама по себе. И если мы проживаем её, обусловленные болезнью, то наша жизнь может быть только больной.

Значение последних дней

Г-н Т. добровольно запросил интервью с психологом, и, когда я увидела имя в дневнике, то, как всегда, сначала попыталась что-то узнать. Медсестры сказали мне, что это молодой человек, который приходит вовремя на приёмы и сеансы терапии, но всегда один. Они знают, что он не женат, что у него нет детей, и что иногда его сопровождает родственник, но только до больницы, дальше он один. Онколог, который следует за г-ном Т. сообщает, что у него неблагоприятный прогноз, перитонеальный рак с различными метастазами повсюду, и что это только вопрос времени, которого очень мало, чтобы организовать переход в хоспис. Когда я спросила, осознаёт ли пациент свою клиническую ситуацию, врач ответил: «Трудно сказать, я действительно верю, что он это отрицает, потому что каждый раз, когда мы пытаемся всерьёз сообщить ему о его ситуации, он как будто не считает достаточно важным сосредоточиться на том, что мы ему сообщаем. Он всегда переключает своё внимание на менее важную проблему и часто говорит: «Хорошо, потом посмотрим, а пока займёмся другим. Теперь у меня болит нога, есть ли от этого обезболивающее? А во рту сухость, что мне принимать?».

Мне показывают «фотографию» человека, который вот-вот умрёт, и ищут, как правильно ему это сообщить, но для Т. не представляется целесообразным узнать такую новость. Он переключает своё внимание на что-то другое, как будто он должен расставить приоритеты в своих клинических проблемах, и он прав… он посвящает себя чему-то, что позволяет ему увидеть, возможно, другой результат и что, заставляет его меньше чувствовать приближающийся «дух смерти».

Ещё не зная его, я знаю, что он знает, и что он не хочет знать больше… он не может!

Т. входит в палату сразу после окончания очередного курса химиотерапии, он выглядит уставшим, и видно, что эта болезнь поглотила его во всех смыслах. Он молод, ему всего 55 лет, но кажется, что он намного старше; однако больше всего меня поражают его глаза: в пустоте его глаз можно потеряться, дрожат его обветренные руки, аж ком к горлу подкатывает.

Он почти оправдывает себя за то, что пришёл: «Мне нездоровилось некоторое время, и это, скажем так, привело меня в уныние. Раньше я верил, а теперь я упал духом». Глядя в пустоту, он описывает: безнадёжный человек, у которого только одно «развлечение» – химиотерапия. Да уж! Прямо так и сказал, что теперь он знает, что ему больше не нужна терапия, но, по крайней мере, проводит время в больнице с теми, кто заботился о нём, с медсестрами и врачами.

Он винит себя в гастрите, который никогда не лечил должным образом: болезнь – это его наказание, он может только понести его и выполнить курс химиотерапии. Дело в том, что Т. умрёт, и он это знает."…Пока не знаешь этого, ты живёшь, а после того, как узнал, речь идёт о выживании, доктор, и о прокрастинации…"

Т. настолько чётко и ясно отличает выживание от жизни, что это позволяет мне сразу соприкоснуться с самым критическим моментом в ситуации, подобной его: со смертью. Я перефразирую то, что он мне сказал, и пытаюсь лучше понять, чем он живёт, и как он это делает: «Вы различаете жизнь и выживание… на ум приходят две вещи: продолжать жить и плыть по течению. Что из этого имеете в виду, какую жизнь вы сейчас живёте?»

Дни Т. проходят молча, между кроватью и диваном, в ожидании, когда пройдёт время, в раздумьях о жизни, которой он не наслаждается, и где он не оставляет после себя ничего: ни семьи, ни ребёнка, ни даже дома. Только эта жизнь, которую он наблюдает как разочарованный зритель, забившийся в угол комнаты, вдыхая смерть. Т. уже давно безжалостно идёт к смерти. Теперь он безжалостен и к жизни, до такой степени, что смеясь, говорит мне: «Какой смысл искать цель жизни, если знаешь, что умрёшь?» Я отвечаю: «Вы можете назвать мне причину не делать это?» А он: «Мне было бы не так больно уходить».

Т. ясно выражает свои рассуждения, если бы он жил со смыслом в эти дни, то подвергся бы высокому риску: боль от того, что он оставит после себя, была бы сильнее самой смерти! Умереть в ярости – это мощная защита, благодаря которой не так больно уходить…

У Т. навернулись слёзы, и я чувствую, что затронула глубокие струны не только его души. Мне тоже стало грустно, я очень хочу, чтобы он ушёл отсюда с желанием что-то изменить…

Я говорю ему: «Я хочу попросить Вас подумать об одной вещи, когда Вы будете сидеть на диване в своём доме: если бы Вам осталось всего несколько часов, каким будет Ваше последнее желание перед смертью? Как бы Вы попрощались с жизнью раз и навсегда, если бы хотели уйти с миром? Если что-то придёт в голову, выберите наиболее осуществимое в Ваших условиях, и сделайте это… что-то очень маленькое». Т. Тронут, и я не скрываю, что прожила этот сеанс с сильным пафосом. В какой-то момент я поняла, что склонилась к нему, до середины стола и посмотрела ему прямо в глаза. Был только один сеанс. Но иногда достаточно совсем чуть-чуть, чтобы добиться хорошего результата, не заставляя обязательно говорить о жизни, или о надежде, или неизвестно о чём… Я не знаю действительно ли Т. делал что-то в последующие дни, но на следующей неделе я узнала, что он ходил к медсёстрам, благодарил их за их поддержку и умолял их не сердиться на жизнь, а жить ею на полную катушку.

Возможно, в его восприятии произошло небольшое изменение… по крайней мере, мне хочется в это верить. Т. умер через несколько дней…

Клинический случай управления трауром

Франческа Луцци

Когда Джанлука впервые обратился ко мне за помощью, ему едва исполнилось 46 лет, жена, двое маленьких детей. Он пришёл сам, доходчиво и вроде бы спокойно описал мне ситуацию: рак в обоих лёгких, недавно оперировали. Проходит несколько месяцев и становится понятно, что образовались метастазы, даже с энцефалической локализацией. К сожалению, Джанлука покинул нас вскоре после этого.

Через несколько месяцев молодая жена просит моей помощи. Больше всего она беспокоилась, конечно же, о детях, но при должном руководстве и поддержке всё шло хорошо. Дети смогли постепенно пережить утрату.

Вместо этого я заметила у молодой вдовы наличие многих признаков страдания, которое не утихало в течение месяцев, как по частоте, так и по интенсивности. Я столкнулась со сложной, не проработанной скорбью, безусловно, заблокированной поведением женщины: её жизнь вращалась вокруг памяти об умершем муже, его ежедневном воспевании, которое происходило, беспрерывно. В комнате, полностью посвящённой этому, полно фотографий и воспоминаний о нём. Много, слишком много времени тратится каждый день на эту навязчивую деятельность.

Стратегический манёвр в данном случае был прежде всего направлен на то, чтобы разблокировать навязчивость ритуала, чтобы затем мог запуститься нормальный процесс траура.

Что ж, я знаю, что для Вас действительно важно чтить память Вашего мужа, потому что Ваше страдание ещё велико, и Вам его страшно не хватает. Что ж, именно поэтому я попрошу Вас делать это ещё лучше, более целенаправленно и с любовью: каждый день Вы должны будете посвящать час дня, когда Вы просто запираетесь в этой комнате в одиночестве, без отвлекающих факторов, и весь час чтите память своего мужа самым тщательным образом, полным любви. Это будет Ваш момент, когда никто не должен будет Вас беспокоить. Но как только час прошёл, стоп! Пойдите в ванную, умойте лицо и возобновите свой день, свои дела, хорошо? Час в день любви и полного посвящения себя ему.

Таким образом, мы «ритуализировали ритуал», мы взяли власть над самой навязчивой идеей и уменьшили её силу. При последующих встречах жена говорила мне, что больше не испытывает этой навязчивой потребности, что она больше не проводит всё это время в комнате и ходит к нему в гости только в случае нужды.

Только тогда, посредством техники «Галерея воспоминаний», описанной ранее, мы смогли сосредоточиться на скорби, до сих пор заблокированной.

Через несколько месяцев женщина уже не нуждалась во мне, она просто пару раз звонила мне по телефону, чтобы поблагодарить за совместную работу и сообщить, что всё идет хорошо. Воспоминание о муже неожиданно превратилось в удивительную внутреннюю силу.

Слова благодарности

Достигнув завершения этой работы, мы обязаны поблагодарить тех, кто помог, поддержал и со страстью сопроводил нас в прекрасном обучающем и профессиональном путешествии в такой деликатной области как психоонкология.

Мы благодарим профессора Джорджио Нардонэ за то, что он поддерживал и вёл нас во время разработки этого проекта, а также за то, что он постоянно сопровождал нас в прекрасной, но часто трудной работе терапевтов.

Мы благодарим нашу коллегу Франческу Луцци за её профессиональный и личный вклад в этот проект и за написание главы «В конце пути: стратегическое управление трауром».

Мы благодарим всех наших тренеров в области психоонкологии, которые на протяжении многих лет сопровождали нас во время обучения и которые до сих пор продолжают оставаться нашими профессиональными ориентирами: д-р Лоренцо Боргоньони и его команда, д-р Лючия Калигиани, д-р Леонардо Фей, д-р Сильвио Фьоренцони, д-р Луиза Фьоретто, д-р Сара Фортунато, д-р Джованна Франки, проф. Никола Пимпинелли, д-р Массимо Росселли.

Особая благодарность ASPIG, за теплоту и поддержку друзей и коллег.

Наконец, от всего сердца, особая благодарность г-ну Марио Бузи за то, что он поделился с нами частичкой своей истории, и всем тем, кто позволил нам поучаствовать в самых трудных моментах своей жизни, тем, кто позволяет сейчас, и тем, кто позволят в будущем… наша работа прекрасна благодаря Вам.

Библиография

Abbati O. (a cura di, 2014), Pessoa poesie, Newton Compton, Roma.

Alexander J. J., Sandahl I. D. (2014), The Danish way of parenting, Forlaget Ehrhorn Hummerston, Copenaghen (trad. it. Il metodo danese per crescere bambini felici, Newton Compton, Roma, 2016).

American Psychiatric Association (2013), Diagnostic and statistical manual of mental disorders, fifth edition (DSM-5), American Psychiatric Publishing, Washington (trad. it. Manuale diagnostico e statistico dei disturbi mentali, quinta edizione, DSM-5, Raffaello Cortina Editore, Milano, 2014).

Amunni G., Fioreto L. (a cura di, 2010), Psiconcologia: percorsi, strumenti e prospettive di ricerca, Istituto Toscano Tumori, Firenze.

Anaut M. (2003), La resilience: surmonter le traumatismes, Nathan, Paris. Annunziata M. A. (2002), «La famiglia e il cancro». In M. L. Bellani, G. Morasso, D. Amadori, W. Orrù, L. Grassi, P. G. Casali, P. Bruzzi, Psiconcologia, Elsevier— Masson, Milano.

Antonovsky A. (1996), «The salutogenic model as a theory to guide health promotion», Health Promotion International, 11 (1), 11–18.

Ariès P. (1977), L’homme devant la mort, Éditions du Seuil, Paris (trad. it. L’uomo e la morte dal Medioevo a oggi, Laterza, Bari, 1980).

Balint M. (1961), Medico, paziente e malattia (trad. it.), Feltrinelli, Milano.

Bellani M. L., Morasso G., Amadori D., Orrù W., Grassi L., Casali P. G., Bruzzi P. (2002), Psiconcologia, Elsevier – Masson, Milano.

Biondi M., Costantini A., Grassi L. (1995), La mente e il cancro, Il Pensiero Scientifico Editore, Roma.

Biondi M., Costantini A., Wise T. N. (Eds., 2013), Psycho-oncology, American Psychiatric Publishing, Washington (trad. it. Psiconcologia, Raffaello Cortina Editore, Milano, 2014).

Bolis T., Masneri S., Punzi S. (2008), «Il cargiver in oncologia: tra ruolo e bisogni», Giornale Italiano di Medicina del Lavoro ed Ergonomia, 30 (3), 32–36.

Bottaccioli F. (1995), Psiconeuroendocrinoimmunologia, Red Edizioni, Milano.

Bowlby J. (1980), Attachment and loss, vol. 3: Loss, Basic Books, New York (trad. it. Attaccamento e perdita, vol. 3: La perdita, Boringhieri, Torino, 1983).

Bressi C., Razoli E. (2002), «L’impatto del cancro sulla coppia». In M. L. Bellani, G.

Morasso, D. Amadori, W. Orrù, L. Grassi, P. G. Casali, P. Bruzzi, Psiconcologia, Elsevier – Masson, Milano.

Buckman R. (1989), I don’t know what to say, Little Brown, Boston (trad. it. Cosa dire? Dialogo con il malato grave, Edizioni Camilliane, Torino, 1990).

Buckman R. (1992), How to break bad news, Papermac, London (trad. it. La comunicazione della diagnosi: in caso di malattie gravi, Raffaello Cortina Editore, Milano, 2003).

Buckman R. (2006), Cancer is a word, not a sentence, Key Porter Books, Toronto.

Burgess C., Morris T., Pettingale K. W. (1988), «Psychological response to cancer diagnosis II. Evidence for coping styles», Journal Psychosomatic Research, 20, 795–802.

Cagnoni F., Milanese R. (2009), Cambiare il passato, Ponte alle Grazie, Milano.

Campolmi E., Mugnai F., Riccio M., Grifoni R., Gunnella S., Fortunato S., Fioretto L., Borgognoni L., Pimpinelli N. (2016), «Body image and awareness in patients with advanced stage melanoma», Giornale Italiano di Dermatologia e Venereologia, 151 (4), 327–331.

Campolmi E., Mugnai F., Riccio M., Santuosso U., Saccardi A., Giove S., Fortunato S., Ribecco A., Borgognoni L., Pimpinelli N. (2011), «Simultaneous care and melanoma:

Preliminary report on the psycho-oncological approach», Giornale Italiano di Dermatologia e Venereologia, 146 (6), 425–430.

Cancrini L. (2003), Date parole al dolore. La depressione: conoscerla per guarire, Frassinelli, Milano.

Capovilla E. D., Serpentini S., Guglieri I., Cason E. (2011), «La riabilitazione in psiconcologia: lo sviluppo dell’approccio psicosociale dall’adattamento alla spiritualità», Nòoϛ, 3, 229–245.

Casula C. (2012), La forza della vulnerabilità. Utilizzare la resilienza per superare le avversità, Franco Angeli, Milano.

Chiodini M., Meringolo P., Nardone G. (2016), Che le lacrime diventino perle, Ponte alle Grazie, Milano.

Cortesi E., Mazzoli M., Altavilla A. (2010), Manuale pratico di nutrizione parenterale in oncologia, Mediprint, Roma.

Costantini M., Morasso G., Montella M., Borgia P., Cecioni R., Beccaro M., Squazzotti E., Bruzzi P., ISDOC Study Group (2006), «Diagnosis and prognosis disclosure among cancer patients. Results from an Italian mortality followback survey», Annals of Oncology, 17 (5), 853–859.

Costantini A., Pallotta G. (1992), «Psicologia oncologica: dalla teoria alla pratica ospedaliera». In M. Biondi (a cura di), La psicosomatica nella pratica clinica, Il Pensiero Scientifico Editore, Roma.

Coutu D. (2002), «How resilience works», Harvard Business Review.

Cyrulnik B., Malaguti E. (a cura di, 2005), Costruire la resilienza. La riorganizzazione positiva della vita e la creazione di legami significativi, Erickson, Trento.

Darwin C. (1859), On the origin of species, John Murray, London (trad. it. L’origine delle specie, Fabbri, Milano, 1996).

Dizionario Medico Dorland (2012), 29a ed., Elsevier – Masson, Milano.

Fei L., Boni L., Di Costanzo F., Salomoni A. (2017), «Psychopathology in cancer patients though highlights and inconclusive issues: Outcomes of an Italian cross-sectional survey», Minerva Psichiatrica, 58 (2), 75–84.

Fei L., Fiorenzoni S., Garro M., Bukaci L., Periti J. (2012), «Psiconcologia: il problema dell’intervento terapeutico», Toscana Medica, 3 (11), 27–28.

Fioretti C., Lauro-Grotto R., Tringali D., Padilla-Muñoz E. M., Papini M. (2014), «Caring for children with brain tumors in an oncology ward: A phenomenologic-hermeneutic study», Journal of Pediatric and Neonatal Individualized Medicine, 3 (1), e030112.

Fioretti C., Mazzocco K., Riva S., Masiero M., Pravettoni G. (2016), «Research studies on patients’ illness experience using the Narrative Medicine approach: A systematic review», BMJ Open, 6 (7), e011220.

Fioretti C., Smorti A. (2016), «Narrating positive versus negative memories of illness: Does narrating influence the emotional tone of memories?», European Journal of Cancer Care, 26 (3), e12524.

Fobair P., Stewart S. L., Chang S., D’Onofrio C., Banks P. J., Bloom J. R. (2006), «Body image and sexual problems in young women with breast cancer», Psychooncology, 15 (7), 579–594.

Fornari F. (1985), Affetti e cancro, Raffaello Cortina Editore, Milano.

Freeman L. (2012), «Can coping with anxiety, depression and stress increase remission and survival? What every cancer patient needs to know», Integrative Oncology Essentials.

Frost R. (1961), Poesie scelte (trad. it.), Guanda, Parma.

Fuchs W. (1969), Todesbilder in der modernen Gesellschaft, Suhrkamp Verlag, Frankfurt am Mein (trad. it. Le immagini della morte nella società contem- poranea, Einaudi, Torino, 1973).

Gorer G. (1955), «The pornography of death», Encounter, October, 49–52.

Gorer G. (1967), Death, grief and mourning in contemporary Britain, Doubleday, New York.

Grassi L. (a cura di, 1993), Il disagio psichico in oncologia, Spazio Libri Editore, Ferrara.

Grassi L., Biondi M., Costantini A. (2003), Manuale pratico di psiconcologia, Il Pensiero Scientifico Editore, Roma.

Grassi L., Morasso G. (1999), «Psico-oncologia: lusso o necessità?», Giornale Italiano di Psiconcologia, 1 (1), 4–9.

Grassi L., Nanni M. G., Caruso R., Sabato S., Rossi E., Biancospino B. (2011), «I disturbi psichici secondari al cancro», Clinica Psiconcologica, 2, 87-111.

Greer S. (1991), «Psychological response to cancer and survival», Psychological Medicine, 21, 43–49.

Greer S., Morris T., Pettingale K. W. (1979), «Psychological response to breast cancer:

Effect on outcome», The Lancet, 2 (8146), 785–787.

Greitens E. (2016), Resilience: Hard-won wisdom for living better, Mariner Books, Boston (trad. it. Non si abbandona mai la battaglia. Lettere di un Navy Seal a un commilitone sull’arte della resilienza, Mondadori, Milano, 2016).

Harris R. (2008), The happiness trap: How to stop struggling and start living, Shambhala Publications, Boulder (trad. it. La trappola della felicità, Erickson, Trento, 2010).

Hertz R. (1907), «La représentation collective de la mort», L’Année sociologique (trad. it. Sulla rappresentazione collettiva della morte, Savelli, Roma, 1978).

Holland J. C., Zittoun R. (1990), «Psychosocial issues in oncology: A historical perspective». In J. C. Holland, R. Zittoun (Eds.), Psychosocial aspects of oncology, Springer-Verlag, Berlin.

Kübler-Ross E. (1969), On death and dying, Macmillan, New York (trad. it. La morte e il morire, Cittadella, Assisi, 2003).

Lampic C., Wennberg A., Schill J. E., Glimelius B., Brodin O., Sjödén P. O. (1994), «Coping, psychological well-being and anxiety in cancer patients at follow-up visits», Acta Oncologica, 33, 887–894.

Lawenda B. D., Friedenthal S. A., Sagar S. M., Bardwell W., Block K. I., Mills P. J. (2012), «Systems modeling in integrative oncology», Integrative Cancer Therapies, 11 (1), 5-17.

LeDoux J. (2002), Synaptic self: How our brains become who we are, Viking Press, New York (trad. it. Il sé sinaptico. Come il nostro cervello ci fa diventare quelli che siamo, Raffaello Cortina Editore, Milano, 2002).

Lipowski Z. J. (1970), «Physical illness, the individual and the coping processes», Psychiatry in Medicine, 1 (2), 91-102.

Loriedo C., Nardone G., Watzlawick P., Zeig J. K. (2002), Strategie e stratagemmi della psicoterapia, Franco Angeli, Milano.

Maher E. L. (1982), «Anomic aspects of recovery from cancer», Social Science &Medicine, 16 (8), 907-912.

Merra S., Mansueto R., Zamprioli C. (2015), Sopravvivere al tumore, Sovera Edizioni, Roma.

Milanese R., Milanese S. (2015), Il tocco, il rimedio, la parola. La comunicazione tra medico e paziente come strumento terapeutico, Ponte alle Grazie, Milano.

Milanese R., Mordazzi P. (2007), Coaching strategico. Trasformare i limiti in risorse, Ponte alle Grazie, Milano.

Morasso G. (1998), Cancro: curare i bisogni del malato, Il Pensiero Scientifico, Roma.

Moreira H., Silva S., Marques A., Canavarro M. C. (2010), «The Portuguese version of the Body Image Scale (BIS) – psychometric properties in a sample of breast cancer patients», European Journal of Oncology Nursing, 14 (2), 111–118.

Muriana E., Pettenò L., Verbitz T. (2006), I volti della depressione Abbandonare il ruolo della vittima: curarsi con la psicoterapia in tempi brevi, Ponte alle Grazie, Milano.

Muriana E., Verbitz T. (2017), Se sei paranoico non sei mai solo! Dalla diffidenza al delirio paranoico, Alpes Italia srl, Roma.

Nardone G. (1991), Suggestione + Ristrutturazione = Cambiamento. L’approccio strategico e costruttivista alla terapia breve, Giuffrè, Milano.

Nardone G. (1993), Paura, Panico, Fobie, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (1998), Psicosoluzioni, Rizzoli, Milano.

Nardone G. (2000), Oltre i limiti della paura, Rizzoli, Milano.

Nardone G. (2003a), Cavalcare la propria tigre, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2003b), Non c’è notte che non veda il giorno, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2007a), Cambiare occhi, toccare il cuore, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2007b), La dieta paradossale, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2009), Problem solving strategico da tasca, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2013), Psicotrappole, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2014a), La paura delle decisioni, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2014b), L’arte di mentire a se stessi e agli altri, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. (2015), La nobile arte della persuasione, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Balbi E. (2008), Solcare il mare all’insaputa del cielo, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., De Santis G. (2011), Cogito ergo soffro, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G. e l’équipe del Centro di Terapia Strategica (2012), Aiutare i genitori ad aiutare i figli, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Fiorenza A. (1995), L’intervento strategico nei contesti educativi.Comunicazione e problem-solving per i problemi scolastici, Giuffrè, Milano.

Nardone G., Giannotti E., Rocchi R. (2001), Modelli di famiglia. Conoscere e risolvere i problemi tra genitori e figli, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Loriedo C., Zeig J., Watzlawick P. (2006), Ipnosi e terapie ipnotiche, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Montano A., Sirovich G. (2012), Risorgere e vincere, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Portelli C. (2013), Ossessioni, compulsioni, manie, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Ray W. (a cura di, 2007), Guardarsi dentro rende ciechi, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Salvini A. (2004), Il dialogo strategico, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Salvini A. (2013), Dizionario Internazionale di Psicoterapia, Garzanti, Milano.

Nardone G., Selekman M. D. (2011), Uscire dalla trappola, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Speciani L. (2015), Mangia, muoviti, ama, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Stefanile C., Sirigatti S. (2008), Le scoperte e le invenzioni della psicologia, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Watzlawick P. (1990), L’arte del cambiamento, Ponte alle Grazie, Milano.

Nardone G., Watzlawick P. (a cura di, 1997), Terapia breve strategica, Raffaello Cortina Editore, Milano.

Organizzazione Mondiale della Sanità (OMS), www.who.org

Pancheri P. (1984), Trattato di medicina psicosomatica, USES, Firenze.

Parle M., Maguire P. (1995), «Exploring relationships between cancer, coping and mental health», Journal Psychosocial Oncology, 13, 27–50.

Pasquini M., Biondi M., Costantini A., Caroli F., Ferrarese G., Picardi A., Sternberg C. (2006), «Detection and treatment of depressive and anxiety disorders among cancer patients: Feasibility and preliminary findings from a liaison service in an oncology division», Depression and Anxiety Journal, 23 (7), 441–448.

Pessoa F. (1993), Il poeta è un fingitore (trad. it.), Feltrinelli, Milano.

Ronconi F. (a cura di, 1993), La saggezza degli antichi. Massime e aforismi greci e latini (trad. it.), Mondadori, Milano.

Saltel P., De Raucourt D., Derzelle M. et al. (1995), «Standards, options et recommandations pour une bonne pratique en psycho-oncologie», Bulletin du Cancer, 82, 847–864.

Schover L. R. (1991), «The impact of breast cancer on sexuality, body image, and intimate relationships», Cancer Journal for Clinicians, 41 (2), 112–120.

Schover L. R. (1994), «Sexuality and body image in younger women with breast cancer», Journal of the National Cancer Institute – Monographs, 16, 177–182.

Sepulveda C., Marlin A., Yoshida T., Ulrich A. (2002), «Palliative care: The World Health

Organization’s global perspective», Journal of Pain and Symptom Management, 24 (2), 91–96.

Sharpe L., Patel D., Clarke S. (2011), «The relationship between body image disturbance and distress in colorectal cancer patients with and without stomas», Journal of Psychosomatic Research, 70 (5), 395–402.

Sheppard M. (1993), «Client satisfaction, extended intervention and interpersonal skills in community mental health», Journal of Advanced Nursing, 18, 57.

SIPO Linee guida 2015, http://www.siponazionale.it/pdf_2015/Linee-Guida_SIPO_2015.pdf

Soldati M. G. (2003), Sguardi sulla morte, Franco Angeli, Milano.

Sonnenberg F. A., Beck J. R. (1993), «Markov models in medical decision making: A practical guide», Medical Decision Making, 13 (4), 322–338.

Soresi E. (2006), Il cervello anarchico, UTET, Torino.

Spiegel D., Classen C. (2000), Group therapy for cancer patients, Basic Books, New York (trad. it. Terapia di gruppo per pazienti oncologici, McGraw-Hill, Milano, 2003).

Stallard P. (1994), «Monitoring and assuring quality: The role of consumer satisfaction surveys», Clinical Psychology & Psichotherapy, 1, 233.

Tolstoj L. (1886), La morte di Ivan Il’ič – Tre morti e altri racconti (trad. it.), Adelphi, Milano, 1976.

Torta R., Mussa A. (2007), Psiconcologia, Centro Scientifico Editore, Torino.

Trabucchi P. (2007), Resisto dunque sono, Corbaccio, Milano.

Ventafridda V. (1980), «La grande paura legata a una parola», Corriere Medico, 1, 41. Watzlawick P., Beavin J., Jackson D. D. (1967), Pragmatica della comunicazione umana (trad. it.), Astrolabio, Roma, 1971.

Watzlawick P., Nardone G. (2005), Terapia Breve Strategica, Raffaello Cortina Editore, Milano.

Watzlawick P., Weakland J. H. (1977), Interactional view: Studies at the Mental Health Institute, Norton, New York (trad. it. La prospettiva relazionale. I contributi del Mental Health Institute di Palo Alto dal 1965 al 1974, Astrolabio-Ubaldini, Roma, 1978). World Health Organization (1994), «Cancer pain relief and palliative care», Technical Report Series, 804.

Другие книги по Краткосрочной Стратегической терапии
















Примечания

1

Неопластический процесс, также неоплазия – это опухоль, патологический, бесконтрольный рост атипичных клеток, способный поражать различные ткани организма. – Прим. ред.

Вернуться

2

Аномия – термин, подразумевающий такое состояние общества, при котором наблюдается разрушение системы морально-культурных ценностей вследствие общественного кризиса, распад социальных институтов, приводящий к неопределённости и нестабильности, девиантному поведению людей и росту самоубийств. Концепция аномии была введена французским социологом Эмилем Дюркгеймом для описания девиантных поведенческих реакций и противоправных действий. – Прим. ред.

Вернуться

3

Теория, предложенная Дж. Бейтсоном и его группой в MRI (Институт психических исследований) Пало-Альто в 1956 году. Согласно этой теории, субъект регулярно попадающий в ситуацию в контексте необходимости выживания, получает два сообщения одновременно: одно, от которого он ожидает ответа (порождающее ожидание подтверждения или взаимности), и второе – противоречащее первому.

Вернуться

4

Краткосрочная Стратегическая психотерапевтическая техника, на основе модели Нардонэ, разработанная для лечения фобических расстройств.

Вернуться

5

Терапевтическая техника из арсенала Краткосрочной Стратегической терапии «Обезоружить "врага" вежливостью» применяется в случаях паранойи, когда «враг» чётко определён и идентифицирован. Человеку, которому предстоит встреча с «врагом», который уже заранее приготовился к битве со своим противником, предлагается в качестве эксперимента «пытаться быть вежливым и улыбаться, независимо от того, что делает «враг» или другие люди, и смотреть, что происходит… а в итоге, что к нему возвращается, чем ситуация оборачивается» (Muriana, Verbitz, 2017).

Вернуться

6

Реструктурирование ожиданий неблагоприятных реакций от людей – реструктурирование, применяемое для социофобических клиентов, которые прибегают к различным мерам предосторожности в попытках скрыть своё волнение, сделать так, чтобы окружающие не обратили на них внимание, не увидели их недостатки. Например, человек с синяками вокруг глаз одевает тёмные солнцезащитные очки, входя в метро зимой, или опускает глаза в надежде стать «невидимым, незаметным» для других. Но чем больше он подобное делает, прячется от людей, тем люди сильнее обращают на него внимание. Реструктурирование подобной динамики, которая в итоге приводит к совершенно противоположному эффекту, в корне отличающемуся от ожиданий человека спрятаться, а именно к тому, что он, наоборот, становится объектом самого пристального внимания со стороны других, а значит подпитывает свой социофобический страх, часто даёт ощутимый положительный результат в разблокировании проблемы.

Вернуться

Teleserial Book