Читать онлайн «Ужас Мой пошлю пред тобою». Религиозное насилие в глобальном масштабе бесплатно

Марк Юргенсмейер
«Ужас Мой пошлю пред тобою». Религиозное насилие в глобальном масштабе

Жертвам террора

«Ужас Мой пошлю пред тобою, и в смущение приведу всякий народ…»

Исх 23:27

Предисловие к русскому изданию

С тех пор как я начал вести общемировую хронику религиозного насилия прошло вот уже тридцать лет – и ситуация меняется каждый год: появляются новые случаи, преображаются старые. От религиозной политики и зачастую агрессивных протестов не застрахован ни один уголок земного шара, так что религиозное насилие возникало в рамках всех религиозных традиций – христианства, иудаизма, ислама, индуизма, буддизма и сикхизма, – поистине став глобальным феноменом глобальной эпохи.

Во многих случаях соответствующие движения – реакция на глобализацию и возникают из страха, что уникальная идентичность национальных культур потонет в море секуляризма. В каждом случае свои причины и особенности, однако же общая тема одна: утрата веры в секулярный национализм. Отправляясь именно от религии, такие движения критикуют местные правительства и оспаривают у них легитимность в стремлении завладеть политической властью.

За те пять лет, что прошли с момента публикации четвертого издания книги, с которого делался русский перевод, произошел ряд существенных изменений. «Исламское государство» лишилось практически всех своих территорий, хотя сама группа по-прежнему существует в форме партизанских отрядов. В христианских культурах Европы и США набирают обороты движения, организующие ксенофобные и антимигрантские протесты. В Америке одной из ведущих террористических угроз стали воинствующие «правые» боевики.

Иная форма связанного с религией терроризма – политика самих государств. Хотя в целом государственный терроризм в книге не освещается, сам этот феномен более чем реален и привязан к религиозным активистским движениям. Среди примеров такого насилия, которое власти либо поддерживают, либо закрывают на него глаза, можно назвать кошмарное угнетение уйгуров в Китае и фактически геноцид мусульман-рохинджа в Мьянме. Собранные в этой работе кейсы, однако же, касаются движений негосударственных и антиавторитарных.

Представленный эмпирический материал не покрывает также и те движения, которые являются секулярными или чисто националистическими. Так, в Европе возникли неонацистские движения, враждебные мультикультурным обществам, которые сформировались под влиянием новых паттернов иммиграции – в особенности из исламских стран. В США для «правых» националистических групп характерно как патриотическое рвение, так и определенный налет религиозности. Несмотря на масштабы этих движений и на то, что ими движут те же тревоги, что и другими, основанными на религии, эта книга посвящена только этим последним.

Цель данной работы – попытаться понять возникший в последние десятилетия глобальный феномен религиозного насилия. Два основных вопроса, на которые я хотел бы ответить, такие: как эти насильственные движения связаны с религией? И почему они возникают именно сейчас?

Ответ на первый вопрос обусловлен тем, что религия способна легитимировать альтернативные основания политической власти. Благодаря религиозным лидерам и текстам протестные движения обретают моральный авторитет и востребованные ими символы усиления[1]. Самым же мощным ресурсом любых религиозных традиций является, по-видимому, космическая война. Это понятие, вдохновленное живописуемыми в священных текстах масштабными войнами, предполагает, что в некоторых своих формах борьба ведется не только между враждующими партиями, но и между основополагающими аспектами бытия – истиной и ложью, верой и безверием, порядком и хаосом. Если вы и вправду считаете, что ваша война – Божья, то почувствуете себя куда сильнее.

Ответ на второй вопрос – почему все эти движения возникают именно что в последнее время – отсылает к эрозии авторитета в связи с глобализацией. Поскольку государственные режимы слабеют от постоянных нападок на национальную идентичность и социальный контроль, их легитимность сегодня оспаривают движения, основанные на авторитете религии. Исходя из этого, неудивительно, что в эпоху глобальных перемен «вирус» социального разлада распространяется по всему земному шару, а это во множестве случаев порождает завязанные на ресентименте околорелигиозные движения.

В книге рассматривается как весь спектр этих движений вызова и перемен, так и связанные с ними насильственные инциденты. Она отнюдь не претендует на всесторонний охват: в нее можно было бы включить анализ и множества других событий и групп. В Африке, к примеру, наблюдается подъем движений вроде «Боко Харам» и «Господней армии сопротивления» – соответственно, присягнувшей ИГИЛ исламской группы и христианского ополчения. Если бы для охвата всех разновидностей жестокого религиозного активизма нашей эпохи в эту работу вошли те и другие, она запросто разрослась бы до пары томов, а то и до целой библиотеки.

Однако даже в таком ограниченном масштабе книга стремится показать, что религиозное насилие проявляется в общественной жизни повсюду и в каждой духовной традиции. Нет религий, склонных к насилию больше других: ислам по природе своей не насильственнее того же христианства. И точно так же нет религии, которая была абсолютно ненасильственной и свободной от прецедентов кровавого активизма – он присутствует даже в буддийских обществах. Нынешнее религиозное насилие поистине глобально.

Просуществуют ли эти движения вечно? Меня порой спрашивают, является ли сегодняшний период мировой истории кратковременной социальной «ломкой» или так оно все и останется. На это я отвечаю, что конкретные движения как появляются, так и исчезают. Часто они существуют не более нескольких лет, не вынеся груза собственных же надежд на религиозное и социальное возрождение, или тонут в коррупции и внутренних дрязгах борьбы за власть. Однако же общая нарастающая разуверенность в секулярном национализме – проблема, которая некоторое время останется с нами. Провоцирующие ее тенденции – демографические сдвиги, международные экономико-социальные перемены – продолжат терзать национальные государства, что приведет к оформлению неонационалистических и оппозиционных движений. Некоторые из них в поисках легитимации обратятся к религии.

Поэтому история «религиозного насилия в глобальном масштабе» еще далеко не окончена, и последние ее главы только предстоит написать. Надеюсь, что изложенные в этой книге идеи и заявленный в ней подход к анализу феномена останутся полезными для понимания новых и существующих ныне форм религиозного насилия и в будущем.

Предисловие и благодарности

Меня иногда спрашивают, с чего бы такому славному парню, как я, изучать религиозный терроризм. Интеллектуальные объяснения задающих этот вопрос, как правило, не устраивают – как если бы одного моего интереса к общемировым религиозным и социальным процессам было мало. Им нужно еще что-то личное.

Обычно я отвечаю, что занимался национализмом и глобальным конфликтом, а потом заинтересовался регионами, где общество менялось с большим трудом, а мирные решения оборачивались насилием. Некоторое время прожив в индийском штате Пенджаб, где разворачивалась борьба между правительством и воинствующими сикхами, я собственными глазами мог наблюдать разрыв социальной ткани. Запечатлев в своей памяти ужасы той эпохи террора, я отправлялся в неспокойные места по всему миру с целью понять, как рушится гражданский порядок и как именно могут переплетаться религия и насилие.

Однако другой мой ответ и вправду довольно личный. Как человек, выросший в набожном окружении среднезападного протестантизма, я знал, сколь мощно религия способна преображать человеческий потенциал. Для меня эта ее преображающая способность всегда была чем-то хорошим (и в основном ненасильственным) – как связанная с мотивами личной целостности и социального искупления. Я говорю «в основном», потому что даже из собственного участия в правозащитных и антивоенных движениях предшествующего поколения вспоминаю моменты, когда дело доходило до открытой конфронтации, а порой и до кровопролития. Поэтому я ощущаю определенное сродство с нынешними религиозными активистами, для которых религия – это всерьез, и спрашиваю себя, не движет ли ими, помимо прочего, настолько сильная и безусловная вера, что из моральных соображений они даже готовы убивать и быть убитыми.

Сам я в своем общественном активизме, впрочем, до таких пределов не доходил и по-прежнему не могу вообразить ситуацию, когда даже самое достойное дело оправдывало бы отнятие чужой жизни. Поэтому мне захотелось понять: что еще движет теми, кто за это достойное дело не просто сражается, а идет на религиозные теракты? Я задался вопросом, почему их взгляды на религию и участие в общественной жизни приняли такой летальный оборот и почему они нисколько не сомневаются, что вправе сеять разруху и смерть, – и сеют их так жестоко и напоказ.

В поисках ответов на эти вопросы я обратился к изучению не только индивидов или отдельных кейсов, но и к более общим социально-политическим изменениям, которые происходят сегодня в мире и выступают контекстом для множества насильственных инцидентов. Этой же теме посвящена и другая моя работа, в своем роде спутница этой – «Глобальное восстание: религиозные вызовы секулярному государству»[2], хотя тут вместо активистских движений я скорее делаю акцент на кровавых событиях. В итоге я обнаружил, что исследование этого поразительного феномена может немало поведать нам как о самой религии, так и о публичном насилии и современном обществе в масштабах почти всего мира.

Эта книга – о «темной сделке» между религией и насилием. Анализируя ряд совершавшихся на протяжении тридцати лет актов религиозного терроризма, в этой работе я стремлюсь понять порождающие их культуры насилия. В ходе интервью с их защитниками и непосредственными исполнителями я утвердился во мнении, что инциденты такого рода нужно рассматривать как публичные перформансы, а не как реализацию некой политической стратегии: это символические заявления, цель которых – вселить в отчаявшиеся сообщества ощущение силы. Сколь пьянящую иллюзию своей мощи должно было создать падение башен-близнецов Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года для тех, кто заставил их рухнуть!

Религия играет в этих актах центральную роль, поскольку дает убийству моральное обоснование[3] и облекает его в образы космической войны, которые позволяют активистам мыслить себя проводниками «высшего замысла». Это не означает, что религия порождает насилие, – в этом обыкновенно виноваты социальные и политические проблемы, – однако в ней действительно есть символы и традиции, связанные с пролитием крови и даже катастрофическими актами терроризма. Именно это я и имею в виду под «религиозным насилием» – насилие, не порожденное религией, но с ней повязанное.

Насильственные идеи и образы – не монополия какой-то одной религии, и кровавый активизм мог подпитываться почти что от всех великих традиций: христианство, иудаизм, ислам, индуизм, сикхизм и буддизм. Быть может, называть Усаму бен Ладена «исламским» террористом или Андерса Брейвика – «христианским», как будто к насилию их подтолкнули исключительно мусульманские или христианские убеждения, и неверно; однако же то, что они и множество самых разных субъектов публичного насилия от них отправлялись, указывает на сущностно революционный характер любой религии, снабжающей идеологическими ресурсами альтернативные идеалы общественного порядка.

Но если это всегда было так, почему столь жестокие нападения на общественный порядок происходят именно сейчас? За ответом на этот вопрос я обратился к текущей глобальной ситуации. Что международная политика – заговор, а экономический «новый мировой порядок» – система угнетения, открыто заявляли такие непохожие активисты, как руководство ИГИЛ, буддийские активисты в Юго-Восточной Азии и христианские ополченцы[4]. В контексте эпохи глобализации и постмодерна происходит ослабление авторитета и высвобождение локальных сил. Я не имею в виду, что религиозное насилие обусловлено только глобализацией, – однако же, может статься, именно из‐за нее такое количество случаев религиозного насилия происходит одновременно во множестве точек земного шара.

Новое издание книги позволяет мне лучше прояснить, чему же она посвящена; кроме того, для охвата недавних событий я внес в нее ряд исправлений. Хотя я и пытаюсь в ней рассказать, как публичные активисты подчиняют религию своему мрачному восприятию мира, в конечном счете это отнюдь не высказывание «против» религии, а признание того, что религиозное воображение по-прежнему играет в общественной жизни огромную роль и многие люди могут найти в ней не источник насилия, а исцеление от него.

В этой попытке понять нынешний всплеск религиозного насилия я изъездил по великому множеству поводов целый мир – и везде находились коллеги, которых я хотел бы поблагодарить. Без людей, помогавших мне идеями и нужными связями, положенные в основу проекта эмпирические исследования были бы невозможны. В Багдаде с организацией интервью мне помогали Мэри Калдор и Яхья Саид из Центра глобального управления Лондонской школы экономики, равно как и Ханаа Эдвардс и Ширук аль-Абайяджи из местной правозащитной организации «Аль-Амаль». Интервью с беженцами от ИГИЛ в Иракском Курдистане и Турции удались благодаря помощи Ибрахима Барласа из Тихоокеанского института, Ибрахима Анли из стамбульского Фонда журналистов и писателей, а также Ардалана Джалала (Эрбильский форум по безопасности и суверенитету на Ближнем Востоке) и Хасана Йильмаза (Ассоциация предпринимателей и бизнесменов Диярбакыра). В Израиле с изучением еврейского активизма мне помогали Эхуд Шпринцак и Гидеон Аран; Заид Абу-Амр, Ариэль Мерари и Тахир Шрайпех делились со мною мыслями о движении ХАМАС; Центр израильских исследований имени Ицхака Рабина и Экуменический институт Тантур в Иерусалиме предоставили мне жилье и все необходимое для поездок; Аарон Сантелл и Барзин Пакандам принимали участие в исследованиях. За контакты и интервью на палестинском Западном берегу я признателен Шамиру Барбазу, а за интервью в кибуцах – Алону Бёрнштейну. Интервью в тюрьме Ломпока, штат Калифорния, состоялось благодаря помощи Терри Руфа, смотрителя Дэвида Рардина, младшего смотрителя Джека Атертона, а также конгрессмена (и дорогого коллеги) Уолтера Кэппса. В том, что касается христианских ополчений и «антиабортников», я благодарен Майклу Баркуну, Джулии Ингерсолл и Мэтту Миллеру. В Белфасте я ценю помощь Джима Гибни и пресс-службы «Шинн Фейн» и многое узнал от Тома Бакли, Брайана Мёрфи и Мартина О’Тула. Контактами с сикхскими активистами в Индии и США, а также помощью в понимании пенджабской политики я многим обязан Синтии Махмуд, Гуриндеру Сингху Манну, Хью Маклауду, Харишу Пери и коллегам-сикхам, которые предпочли сохранить анонимность. За всестороннюю поддержку в Индии я в долгу перед друзьями и коллегами Маноранджан и Бидьитом Моханти. В Японии войти в контакт с движением «Аум Синрикё» – как и понять его суть – мне помогли Коиши Мори, Иан Ридеру и Сусуму Симадзоно. В Мьянме для меня любезно переводил Тейн То Вин, Джессика Маддитт и Шерпа Хуссейни организовывали встречи, а Коллин Дворак поддерживал в исследованиях. За помощь в мониторинге сайтов ИГИЛ и твиттер-аккаунтов его сторонников я благодарю своих ассистентов Муфида Таха и Сабу Садри, а также команду исследовательского проекта «Разрешение джихадистских конфликтов» в Уппсальском университете (Швеция). В Санта-Барбаре я глубоко ценю поддержку коллег с факультетов глобальных исследований, социологии и религиоведения, а также ученых из Орфалейского центра глобальных и международных исследований и лично директора программы Виктора Фасселя.

С публикацией книги мне помогали выдающиеся профессионалы издательства University of California Press, в том числе редакторы Рид Малколм и Эрик Шмидт и директор Элисон Маддитт. Именно Элисон я обязан контакту с ее родственницей Джессикой в Янгоне – городе, ключевом для интервью в Мьянме. Многие годы редакторы издательства помогали поддерживать высокие стандарты серии Comparative Studies in Religion and Society, и я польщен тем, что эту книгу сочли достойным к ней прибавлением. Высокую планку иного рода установила также моя коллега и супруга Сучэн Чань, которая всегда настаивает на лучшем и чьи собственные работы – образец изящества и концептуальной ясности.

Кроме того, я выражаю признательность всем активистам, с которыми проводил интервью и чьи имена перечислены в конце работы. Я хорошо знаю, что многие из них – особенно те, кто по личным и моральным, с их точки зрения, причинам защищал насилие, – сочтут, что я превратно их понял или изложил их взгляды недостаточно точно. Может быть, они правы. Попытаться понять – значит совершить над собой усилие, войти в мир других людей и воссоздать моральную и стратегическую логику их решений. Возможно, такие попытки всегда – и неизбежно – в чем-то несовершенны, поскольку я не живу их жизнью и в данном случае осуждаю их личный выбор. Однако же я надеюсь, что персонажи этой книги согласятся со мною в том, что эта попытка нацелена не только на их собственное благо, но также на то, чтобы настал лучший мир, в котором на место желчи и ненависти заступит то самое понимание.

Однако же какой бы вклад эта и многие другие работы ни внесли в дело понимания и сдерживания насилия, для некоторых людей уже слишком поздно: я говорю о тех, кто пострадал от терактов. Я посвящаю эту книгу умершим, раненым и потерявшим свои дома из‐за нынешних актов религиозного терроризма. Их жертвы не будут забыты. Эта работа написана с убеждением, что те же религии, которые послужили источниками этих чудовищных разрушений, несут в себе также невероятную способность исцелять, строить заново и вселять надежду.

1. Введение. Террор и Господь Бог

15 ноября 2015 года шайка молодых бельгийцев и французов – выходцев из Северной Африки и с Ближнего Востока – проникла в Париж. Эта ночь обернется адским кошмаром. Некоторые из них начали сеять хаос на «Стад де Франс» – стадионе, где в тот день сошлись в товарищеском матче команды из Франции и Германии и где присутствовал сам президент Франсуа Олланд. Одного из нападавших задержали еще на входе, и он подорвал свою бомбу снаружи. Остальные один за другим врывались в кафе, убивая простых французов, вышедших насладиться прекрасным вечером. Кульминацией же трагедии стал захват «Батаклана» – располагавшегося в том же районе концертного зала, где вооруженные до зубов юные головорезы начали без разбору палить в толпу и кидать ручные гранаты. Когда на место бойни прибыли полицейские, число жертв этой ночи достигло 130 убитых, включая семерых нападавших, связанных, по некоторым сведениям, с ИГИЛ, и более 300 раненых.

Однако от этого нападения пострадали не только чьи-то жизни и вещи: оно поколебало уверенность, с какой видели мир большинство парижан и людей по всему миру, наблюдавших за ним по телевизору и в соцсетях. Как и в случае с другими терактами, окровавленные жертвы в новостях фигурировали на самом обычном фоне – в данном случае стадиона, концертного зала, уличных кафе посреди городского вечернего оживления, – так что все эти предназначенные для развлечений и обжитые места выглядели на фоне бойни как-то причудливо-неуместно. Многие видевшие эти картины сочли их символами угрозы их собственной обыденной жизни и косвенным образом почувствовали тревогу – и ужас – тех, кто испытал ее первым. В конце концов, среди раненых мог быть любой, кто когда-нибудь бывал на стадионе, в концертном зале, сидел в кафе, – то есть в развитых странах почти кто угодно. В этом смысле целью нападения был не только Париж, но и нормальная жизнь, какой знает ее большинство из нас.

В точно таком же ужасе распрощались с невинностью 11 сентября 2001 года американцы, когда узнали из телевизора об атаке на Всемирный торговый центр (ВТЦ). Однако же несколько серий терактов они пережили еще в годы, которые непосредственно предшествовали разрушению ВТЦ: это спровоцированная этнической ненавистью стрельба в Калифорнии и Иллинойсе; нападения на посольства в Африке; взрывы в абортариях Алабамы и Джорджии; бомбовая атака на Олимпийских играх в Атланте, подрыв военно-жилого комплекса в Дахране, что в Саудовской Аравии; трагические последствия взрыва федерального здания в Оклахома-Сити; наконец, атака на тот же ВТЦ в 1993‐м, ставшая зловещим предзнаменованием того ужаса, что настиг его через восемь лет. Все эти инциденты и множество других актов насилия, которые с тех пор ассоциировались с американскими религиозными экстремистами – как мусульманскими радикалами, так и воинствующими христианами, – заставили жителей США поддержать ту же нелегкую позицию, которую уже занял весь остальной мир. Глобальное общество должно все активнее противостоять религиозному насилию, и притом на ежедневной основе.

Еще до описанных событий в Париже французам пришлось столкнуться с атакой на редакцию сатирического журнала «Шарли Эбдо» и бомбами, заложенными в метро исламскими активистами из Алжира; британцы пережили джихадистские бомбовые атаки на подземку в Лондоне, а также подрывы грузовиков и автобусов ирландскими националистами-католиками; японцев в токийском метро травила нервно-паралитическим газом индуистско-буддийская секта. В Индии жители Дели страдали от рук сикхских и кашмирских сепаратистов, взрывавших автомобили, и атак на здание парламента и отели в Мумбаи, совершенных активистами из числа мусульман; на Шри-Ланке районы Коломбо громились воинствующими тамилами и сингалами, а в Мьянме мусульманские части города опустошались негодующими буддийскими националистами. «Господня армия сопротивления» – экстремистская христианская группа во главе с Джозефом Кони – сеяла ужас в сельской Уганде; в Нигерии пролила реки крови «Боко Харам». Египтянам пришлось ужиться с атаками исламистских боевиков на кофейни и теплоходы, индонезийцы стали свидетелями взрывов в ночных клубах на Бали – дела рук активистов, присягнувших «Аль-Каиде»; из‐за нападений, приписываемых сторонникам «Исламского фронта спасения», целые деревни потеряли алжирцы; израильтяне и палестинцы столкнулись с убийствами, бывшими делом рук экстремистов-евреев и мусульман. Теракты, организованные воинствующими как суннитами, так и шиитами, вошли в уклад жизни в Пакистане и Сирии.

Все эти случаи не только относятся к одному и тому же времени, но и объединены двумя поразительными чертами. Во-первых, насилие – и даже изощренная жестокость – использовалось с расчетом на то, чтобы посеять ужас. И во-вторых, все они связаны так или иначе с религией.

Смысл религиозного терроризма

В собственную мою жизнь безумие религиозного насилия вторглось одним ранним утром в самый разгар иракского конфликта, когда я проснулся от оглушительного хлопка бомбы террориста-смертника, взорвавшего военную базу по ту сторону реки от моего отеля в Багдаде. Часом позже я шел по улице, где произошел взрыв: городская жизнь продолжалась там как ни в чем не бывало. Будучи в Северной Ирландии, из новостей я узнал о подрыве автомобиля, случившемся в том самом районе Белфаста, где я был за день до этого. На следующий день тем же образом разнесли несколько пабов и магазинов – по-видимому, в знак протеста против заключенного в том году хрупкого мира. Такие шокирующие случаи, когда я был на волосок от гибели, повторялись и позже. Один из них случился в Израиле: террорист-смертник из боевого крыла ХАМАС – палестинского мусульманского политического движения – разнес на куски автобус рядом с Еврейским университетом на следующий день после того, как я туда заходил, вроде бы даже проехавшись тем же автобусом. Образы кратера от багдадского взрыва, изуродованных тел на иерусалимской улице и дотла сгоревшего паба напрямую и сразу же повлияли на то, как я видел мир.

Именно тогда я и понял, что именно в той или иной степени чувствует при виде последствий теракта каждый: в иной день и в другое время – возможно, что и не в этом автобусе – одним из разорванных тел могло быть ваше или мое. Однако, узнав из новостей о взрывах в Багдаде, Белфасте или Иерусалиме, я испытал отнюдь не облегчение, что остался цел, а чувство, что меня предали, что в мире, где существуют теракты, мою личную сохранность и безопасность – то, на чем основывается жизнь в обществе, – нельзя, вообще говоря, считать чем-то само собой разумеющимся.

В этом, как я полагаю, и есть вся суть: терроризм стремится посеять ужас. Само это слово происходит от латинского terrere, «повергать в трепет», и в политическом смысле – как посягательство на гражданский порядок – стало повсеместно употребляться в конце XVIII века во время якобинского террора в эпоху Французской революции. Исходя из этого, массовая реакция на террористическое насилие – тот самый «трепет» – заложена в самом термине. Посему вполне справедливо, что это мы – те, кого заставляют содрогнуться, а не те, кто его совершает, – и определяем, что есть теракт. Именно мы – или, что чаще, публичные фигуры и новостные СМИ – вешаем на акты насилия тот ярлык, который делает их терроризмом. Это показные акты разрушения, лишенные отчетливой военной цели и вселяющие в людей страх.

Когда же мы обнаруживаем другую черту, которая нередко сопровождает эти публичные акты насилия, – обоснование их посредством религии, – этот страх переходит в ярость. Многим из нас представляется, что религия обязана нести мир и покой, а не ужас, – и все же именно она во множестве случаев послужила для террористов источником не только идеологии, но и социальной идентичности, и организационной структуры. Некоторые теракты совершают, конечно, и государственные должностные лица, когда с целью подчинить население раскручивают маховик «государственного терроризма». По своему числу жертвы развращенных властей оставляют жертв религиозно мотивированных терактов далеко позади: здесь на ум сразу приходят сталинские репрессии, поддержанные властями «эскадроны смерти» в Сальвадоре, учиненный красными кхмерами геноцид в Камбодже, этнические чистки в Боснии и Косово, развязанное правительством насилие между хуту и тутси в Центральной Африке. США обвиняли в терроризме за бесчинства военных кампаний в Афганистане и Ираке – да и в том, чтобы считать терактом погубивший сотни тысяч невинных людей сброс ядерных бомб на Хиросиму и Нагасаки в конце Второй мировой войны, тоже есть некоторый резон.

Вопреки всему этому, обычно термин «терроризм» резервируется за насилием со стороны обделенных властью и влиянием групп, которые отчаянно пытаются урвать себе кусок того или другого. Хотя у государств со всей их военной мощью возможностей для убийства больше, чем у подобных движений, их численность, беззаветная преданность своему делу и опасная непредсказуемость обеспечили им куда больше влияния, чем можно было вообразить при их скромных ресурсах. Цели некоторых из таких групп были чисто секулярными. Их могли вдохновлять левые идеологии, как в случае «Сияющего пути» или «Революционного движения имени Тупака Амару» в Перу и «Красной армии» в Японии, или идеи этнического или национального сепаратизма, как баскских боевиков в Испании или курдских националистов в Турции.

Однако же намного чаще теракты были связаны с религией – нередко в комплекте с социальными, политическими или другими факторами. Изначально общее впечатление, что в последние десятилетия XX и в первые – XXI века мир захлестнула волна религиозного насилия, сложилось у тех, кто фиксирует подобные вещи по долгу службы. В 1980 году в реестре Госдепартамента США среди международных террористических групп едва ли числилась хоть одна религиозная организация. В конце же XX века – около двадцати лет спустя – с религией были так или иначе связаны более половины групп, среди которых были иудейские, мусульманские и буддийские[5]. Если включить в этот список и прочие прибегающие к насилию религиозные группы со всего мира, в том числе христианские ополчения и другие военизированные организации, обильно представленные в самих США, количество религиозных террористических групп станет еще значительней. Согласно «Хронологии международного терроризма», которую корпорация RAND ведет совместно с Сент-Эндрюсским университетом, в конце 1990‐х процент религиозных групп вырос от шестнадцати из сорока девяти террористических групп до двадцати шести из пятидесяти шести по информации на следующий год[6]. Поэтому терроризм по религиозным или этническим мотивам в правительстве США часто называют «важнейшим вызовом безопасности со времен „холодной войны“»[7], как выразился один из его представителей.

Именно это странное взаимное притяжение между религией и насилием и составляет предмет настоящего исследования. Хотя некоторые наблюдатели и склонны полагать их нынешнюю связь аберрацией, продуктом политических идеологий или такой «мутантной» формы религии, как фундаментализм, я позволю себе с ними не согласиться. Вместо этого я предлагаю поискать объяснение в реалиях современной геополитики, которые усугубляются присутствующей в глубинах религиозного воображения насильственной жилкой. Религия, быть может, и не причина той ярости, которая по всему миру приводит к насилию, однако способна многократно эту ярость усилить.

Начиная с библейских войн и заканчивая авантюрами Крестовых походов и великими жертвами мучеников, насилие сопутствовало религии как ее тень, расцвечивая самые мрачные и таинственные религиозные символы. Та власть над воображением, какой обладает религия, всегда оттенялась образами смерти. Вопрос «почему это так?» преследовал также и некоторых выдающихся ученых – среди прочих, Эмиля Дюркгейма, Марселя Мосса и Зигмунда Фрейда. Зачем религии насилие и насилию религия и почему некоторые верующие с такой охотою пользуются «божественным» правом на то, чтобы разрушать?

В последние годы, когда религиозное насилие объявилось вновь – и притом в форме, рассчитанной, чтобы провоцировать массовый ужас, – эти вопросы стали насущнее, чем когда-либо. Нынешние акты насилия зачастую обосновываются историческими прецедентами жестокого прошлого религии. Однако же в каждый исторический период порождавшие религиозное насилие совокупные механизмы имели свою специфику. Поэтому я сосредоточусь на кейсах религиозного насилия как в их собственном культурном контексте, так и в рамках характерных уже для нашего времени глобальных социальных и политических изменений.

Эта книга посвящена религиозному терроризму. В ней рассматриваются публичные акты насилия конца XX и первых десятилетий XXI века, чье обоснование, организация и идейная подоплека определялись религией. Я попытался проникнуть в сознание тех, кто эти акты совершает или их одобряет. Моей целью было понять, почему они столь часто мотивированы религией и почему в нынешний момент истории их стало так много. Хотя я ни в коем случае не сочувствую тем, кто творил эти ужасные вещи, я стремлюсь понять их самих и то, как они видят мир, настолько, чтобы узнать, как они сами и их сторонники обосновывают свои действия с точки зрения морали.

Меня озадачивает не то, почему зло творят люди скверные, а почему его творят те, кого в иных обстоятельствах мы бы назвали «хорошими», – в случае с религиозным терроризмом это благочестивые верующие, искренне преданные моральному видению мира. Принимая во внимание обволакивающую их цели возвышенную риторику, кажется тем трагичнее, что направленные на их достижение акты насилия калечат и рушат столькие жизни – и не только тех, кого они затронули непосредственно, но и тех, кто наблюдал за ними даже издалека.

Поскольку я стремлюсь понять порожденные этими актами насилия культурные контексты, акцент будет делаться скорее на связанных с ними идеях и поддерживающих «террористов» сообществах, чем на самих этих людях. Вообще говоря, с точки зрения целей настоящего исследования само слово «террорист» – чрезвычайно проблематичное. Одна из причин этого – что оно не дает провести отчетливое различение между теми, кто организует атаку, теми, кто ее совершает, и тем множеством людей, которые прямо или косвенно ее поддерживают. Следует ли полагать террористами их всех или только некоторых – и если так, то кого именно? Иная связанная с этим словом проблема заключается в том, что его можно навешивать на определенную породу людей, совершающих акты насилия «террористов», в качестве ярлыка. Предполагается, что террористы попросту одержимы террористической деятельностью и оправдывают свои злодеяния чем угодно – то религией, то какой-то идеологией. Исходя из подобной логики, получается, что терроризм существует потому, что есть террористы, и стоит нам только от них избавиться, как мир сразу вздохнет с облечением.

Сколь ни соблазнительно такое решение, на самом деле граница между «террористами» и их сообщниками, которые «не-террористы», очень тонка. Кроме того, непонятно, является ли «террористом» некто, еще не приступивший к подготовке теракта. Хотя в любом обществе есть и социопаты, и те, кто получает от убийства садистское удовольствие, они редко оказываются вовлечены в умышленные публичные акции, которые мы связываем с терроризмом, и лишь немногие исследования по терроризму отправляются только от личных качеств. Работы по психологии терроризма имеют дело с психологией прежде всего социальной – в них изучается то, как люди реагируют на те или иные групповые ситуации, открывающие возможность для публичных актов насилия[8]. Лично я не знаю ни одного исследования, в котором бы заявлялось, что люди могут быть террористами просто «по своей натуре». Хотя у отдельных вовлеченных в религиозный терроризм активистов и были психологические проблемы, остальные кажутся вполне нормальными и социально приспособленными, но попадают в специфические группы и перенимают крайние взгляды.

По большей части вовлеченные в религиозный терроризм люди похожи на доктора Баруха Гольдштейна, убившего более тридцати мусульман, когда те молились в Пещере Патриархов в Хевроне. Гольдштейн был врачом, вырос в семье среднего достатка в Бруклине и получил профильное образование в Медицинском колледже Альберта Эйнштейна в Бронксе. Приверженность радикальному сионизму привела его в Израиль в поселение Кирьят-Арба, но за долгие годы политической активности – он руководил предвыборной кампанией рабби Меира Кахане, когда тот избирался в местный парламент, – Гольдштейн не казался ни безумцем, ни негодяем. До хевронского нападения его самым громким политическим актом было письмо в редакцию New York Times[9]. Если Гольдштейн и был «перверсивной личностью» с глубокими изъянами, которые всплыли в какой-то момент на поверхность и превратили его в террориста, нам о них ничего не известно. Известное нам говорит об обратном: по-видимому, он был достойным человеком, подобно своим «коллегам» из ХАМАС, охваченным беззаветной преданностью социальному идеалу своей общины. К столь отчаянному и трагическому поступку его подтолкнула убежденность, что этим идеалу и общине что-то угрожает. Он был, безусловно, зациклен на своих опасениях и даже одержим ими, но навешивать на Гольдштейна ярлык террориста еще до того, как он совершил свой чудовищный поступок, значило бы объявить, что он – террорист по натуре и что все его опасения – пустая клоунада. Судя по имеющимся свидетельствам, оба этих предположения ложны.

Исходя из этого, я использую термин «террорист» лишь изредка. В моем употреблении это аналог слова «убийца» и относится к кому-либо лишь после того, как человека признали виновным в совершении такого преступления либо в подготовке к нему. И даже в этом случае я обращаюсь к этому термину с осторожностью, поскольку технически какой-либо акт является «терроризмом» только для судей, если говорить о публичном пространстве – для СМИ, и уж точно «в глазах смотрящего». В старой фразе «Кто для одних – террорист, для других – борец за свободу» есть-таки доля истины. Маркировка чего-либо как терроризма является субъективным суждением относительно легитимности определенных актов насилия в той же мере, что и дескриптивным высказыванием на их счет.

Общаясь с воинствующими религиозными активистами и их сторонниками, я отметил, что те редко определяют действия своих группировок как терроризм. Некоторые говорили, что их следует называть скорее борцами, чем террористами. Осужденный за подрывы абортариев лютеранский пастор заявил мне, что не является террористом, потому что насилие само по себе никакого удовольствия ему не приносит. Насилие для него – лишь средство, и поэтому он, по его словам, всего лишь «защищал нерожденных младенцев»[10]. Один из суннитских лидеров в том регионе Ирака, который позже перейдет под контроль ИГИЛ, говорил, что боевики из числа его соратников – это поборники веры. Обе стороны конфликта в Белфасте предпочитали называться «военизированными группами». Лидер сикхских сепаратистов в Индии говорил, что предпочитает термин «борец», а «террористами» теперь величают тех, кого раньше обзывали ведьмами, чтобы оправдать их преследование[11]. В целом с такой позицией согласился и человек, повязанный с сетью «Аль-Каиды», сказав, что слово «террорист» – настолько избитое, что его можно употреблять только со множеством оговорок[12]. Эту позицию поддержал и лидер движения ХАМАС, с которым я беседовал в Газе: теракты «живых бомб» он называл «операциями»[13]. Как и многие другие прибегавшие к насилию активисты, свою группировку он сравнивал с армией, планирующей оборонительные маневры и использующей насилие только в стратегических нуждах. Слова «террорист» или «терроризм» из его уст не прозвучали ни разу.

И это не просто вопрос семантики. Использование слова «террорист» для описания акта насилия зависит то того, считается ли он оправданным. Обращение к этому термину во многом зависит от мировоззрения говорящего: если в целом в мире все спокойно, акты насилия считаются терроризмом; когда же бушует война, акты насилия вполне легитимны. Они могут рассматриваться в качестве упреждающих ударов, оборонительных тактик или же символов того, что мир и вправду затянут в трясину конфликта не на жизнь, а на смерть.

В большинстве рассмотренных в книге случаев для описания этого конфликта используется язык религии. Но что это меняет? Отличается ли насилие со стороны ХАМАС от насилия секулярных движений наподобие курдов? Вот в чем загвоздка: чем религиозный терроризм отличается от любого другого?

Как станет ясно дальше по тексту, какие-то отличия религия все-таки вносит. Некоторые из них бросаются в глаза сразу – скажем, обоснование актов насилия трансцендентной моралью или присущая им ритуальная интенсивность. Другие отличия глубже и проистекают из самого сердца религии. Знакомые нам религиозные образы противостояния и преображения – то есть понятия космической войны – прилагаются к посюсторонним социальным конфликтам. Следствием же того, что эти космические битвы переносятся в мир людей, становятся реальные акты насилия.

Отсюда возникает еще и другой вопрос: когда религия оправдывает насилие, используется ли она в политических целях? Вопрос этот не так прост, как может показаться вначале. Трудность здесь связана прежде всего с тем, что во множестве частей света – и особенно у религиозных националистов – религия вновь начала выступать как идеология общественного порядка, где религиозные элементы переплетены с политическими. Как будет видно из представленных в книге примеров, религия отнюдь не невинна, но и не всегда приводит к насилию. Это происходит лишь когда в результате совпадения ряда обстоятельств – политических, социальных и идеологических – она сплавляется с насильственными проявлениями общественных чаяний, личной гордыни и оппозиционных движений.

Поэтому вопрос о том, почему религиозный терроризм возник именно в данный момент истории, следует поместить в контекст, под которым я понимаю связанные с насилием исторические обстоятельства, социальные локусы и взгляды. Чтобы в них разобраться, мы обратимся не только к представлениям вовлеченных в акты насилия религиозных активистов, но и к сообществам их сторонников, а также к идеологиям, приверженцами коих они являются.

Культуры насилия: взгляд изнутри

Терроризм – почти никогда не одиночный акт. Когда братья Куаши напали на редакцию парижского сатирического журнала «Шарли Эбдо», множество их собратьев из числа алжирских иммигрантов сочли это заслуженной местью за то, что рассматривали как глумление над ними самими и их религией. Расстреливая молодежный лагерь, норвежец Андерс Брейвик воображал, что эту его попытку остановить мультикультурализм и распространение мусульманской культуры оценят едва ли не все расисты-христиане, – и кто-то из них, быть может, и оценил. Когда доктор Барух Гольдштейн заходил с автоматом в Пещеру Патриархов, то делал это с молчаливого одобрения его собратьев-евреев из близлежащего поселения Кирьят-Арба. В Мьянме, когда разъяренные толпы буддистов врывались в мечети и торговые лавки своих соседей-мусульман, подстрекали их к этому воинственные монахи. Когда в городе Пенсакола, штат Флорида, преподобный Пол Хилл убил выстрелом из дробовика врача Джона Бриттона и его телохранителя у самых дверей клиники, определенные христианские круги агрессивных сторонников запрета абортов со всех США горячо приветствовали его поступок. Когда Мохаммед Атта и его подельники из «Аль-Каиды» угнали в Бостоне коммерческие авиалайнеры, которые спустя некоторое время врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра и мгновенно обратили их в руины, то было частью хорошо согласованного плана, в котором участвовали десятки их сообщников и сотни – а может, и тысячи – людей в США, Европе, Афганистане, Саудовской Аравии и так далее по всему миру.

Как показывают эти примеры, для успеха теракту нужны сторонники и, в некоторых случаях, разветвленная организационная сеть. Ему также требуется невероятная моральная убежденность самих нападающих, чтобы оправдать массовое разрушение материальных объектов или безжалостное посягательство на чужую жизнь – особенно тех, кто им незнаком и к кому они не питают никакой личной вражды. Не обойтись тут и без немалой внутренней убежденности, социального признания и одобрения со стороны легитимирующей идеологии или авторитетной личности. Вследствие того, что таким актам необходима моральная, идеологическая и организационная поддержка, они, как правило, готовятся сообща – как тот заговор, что привел к распылению нервно-паралитического газа в токийском метро, или тщательно спланированные бомбовые атаки ИГИЛ.

Даже если какие-то акты и похожи на самодеятельность отдельных энтузиастов, у них часто есть сетевая поддержка и идеологическое обоснование, хотя бы и не столь очевидные. Игаль Амир, убийца Ицхака Рабина, принадлежал к движению мессианского сионизма, широко представленного как в Израиле, так и за его пределами. За атакой братьев Царнаевых на финише Бостонского марафона стояла группа сторонников независимости Чечни от России. За Тимоти Маквеем, осужденным за подрыв федерального здания в Оклахома-Сити, была субкультура воинствующих христиан, сообщества которых рассеяны по всем США. За норвежским «поборником» христианства Андерсом Брейвиком, устроившим в 2011 году кошмарную бойню в молодежном лагере неподалеку от Осло, стояла европейская субкультура ненависти к мусульманским мигрантам[14]. В 1993‐м взрывы во Всемирном торговом центре изначально считались делом рук кучки сторонников незрячего египетского шейха; их обширные связи с «Аль-Каидой» – международной сетью исламских активистов по главе с Усамой бен Ладеном – обнаружились лишь позднее. Во всех этих случаях действия активистов поддерживали, по их мнению, не только другие люди, но и витающее в воздухе чувство, будто мир и так уже полон насилия, и обуявшие его великие битвы морально оправдывают их собственные насильственные действия.

Ощущение, будто твоя община уже еле держится под градом ударов и что собственные твои действия являются лишь ответом на это насилие – один из существеннейших аспектов таких культур. В некоторых случаях это чувство с готовностью разделяют и сочувствующие извне движения – так, скажем, множество людей по всему миру считают переживание угнетенности со стороны палестинских мусульман хотя и прискорбной, но понятной реакцией на ситуацию политического контроля. В случае же, например, воображаемого угнетения воинствующих христиан или буддийского «Движения 969» в Мьянме, страхов, что полчища мусульман сотрут с лица земли чью-то культуру, или обвинений международных правительств и ООН в сговоре с целью кого-то закабалить большинство соглашается, что это параноидный бред. Прочие кейсы – связанные, например, с сикхскими боевиками в Индии, еврейскими поселенцами на Западном берегу, мусульманскими политиками в Алжире, воинствующими католиками и протестантами в Северной Ирландии и «антиабортниками» в США, – весьма противоречивы, и трезво мыслящие люди тут есть с обеих сторон. Во множестве случаев, таких как теракты ИГИЛ или «Аль-Каиды», конкретные политические конфликты перерастают в масштабную духовную брань.

Полагают ли это чувство угнетенности легитимным или нет аутсайдеры, оно безусловно легитимно для членов общины. Эти-то коллективные представления и подпитывают культуры насилия, расцветшие сейчас по всему миру – в группах еврейских националистов от Кирьят-Арба до Бруклина, где постоянно мусолится тема защиты Израиля, в горных поселках Айдахо и Монтаны, чьи жители, воинствующие христиане, считают, что их религиозным и личным свободам угрожает невероятных масштабов правительственный заговор, и – повсеместно – в набожных мусульманских общинах, которые полагают ислам осажденным современным обществом с его секуляризмом. В некоторых случаях при большой географической протяженности число принадлежащих к этим культурам людей крайне невелико: не следует забывать, что, например, культура насилия, которую представляет ХАМАС, не охватывает ни всех палестинцев, ни всех мусульман, ни даже всех палестинских мусульман; точно так же лишь незначительная часть евреев и христиан в мире поддерживает еврейский экстремизм или воинствующее христианство. И все-таки место вооруженной борьбе находится в каждой из этих религиозных традиций.

Вместо того чтобы говорить о «культурах» насилия, я мог бы описывать эти группы через понятия террористических «сообществ» или «идеологий», однако термин «культура» мне нравится тем, что охватывает оба измерения терактов – идейное и социальное. Нет нужды добавлять, что я трактую это понятие шире, чем эстетический продукт жизнедеятельности общества[15], включая в него также этические и общественные ценности, определяющие жизнь отдельно взятой социальной ячейки. Задавшись целью постичь эти культуры насилия, я поставил перед собою задачу проникнуть в мировоззрение к ним причастных и прикоснуться к тому, как террористы мыслят.

Такой подход к исследованию культур насилия можно определить как «эпистемический анализ мировоззрения» – это понятие выработали в ходе бесед о методологии я и моя коллега Мона Канвал Шейх, бравшая интервью у членов пакистанского «Талибана»[16]. Этот термин привлекает нас тем, что охватывает идею «эпистемы» в смысле Мишеля Фуко – то есть мировоззрения или парадигмы мышления, «определяющей условия возможности любого знания»[17]. Оно включает также и представление о совокупности укорененных в обществе идей о самом обществе – то, что Пьер Бурдьё называет «габитусом» и определяет как «социально сконструированную систему когнитивных и мотивационных структур»[18]. Именно этот культурный базис Клиффорд Гирц описывал как «культурную систему» того или иного народа: это паттерны мысли, мировоззрения и смыслы, привязанные к деятельности общества. По его мнению, такие культурные системы включают как секулярные идеологии, так и религии[19].

Используемый мной культуральный подход к исследованию терроризма имеет как преимущества, так и свои недостатки. Позволяя детальней рассматривать специфические мировоззрения и моральные обоснования каждой группы, он уделяет меньше внимания политической работе лидеров этих движений и международным активистским сетям. Относительно этих аспектов терроризма я полагаюсь на другие работы, в том числе на исчерпывающие исследования «Терроризм» Вальтера Лакёра и «Внутри терроризма» Брюса Хоффмана, охватывающие как исторические, как и современные прецеденты[20]; наработки Вальтера Райха и Джеррольда Поста по социальной психологии терроризма[21]; политическую аналитику – например, «Чего хочет террорист» Луизы Ричардсон, работу Марты Креншоу о структуре террористических организаций в Алжире и тексты Петера Меркля о левацком терроризме в Германии[22]; и наконец, вклад Пола Уилкинсона и Брайана Дженкинса в анализ терроризма как инструмента политической стратегии[23].

Данные работы позволяют другим ученым сосредоточиться на разработке культурального подхода к анализу террористических движений и попытаться воссоздать мировоззрение террористов изнутри – то, что я обозначил как «эпистемический анализ мировоззрения». Сегодня в рамках этого направления представлен уже целый ряд важных работ в формате кейс-стади: это анализ движения христианских реконструкционистов (Джулия Ингерсолл) или движения христианской идентичности (Джеймс Аго), ирландских боевиков (Мартин Диллон), воинствующих сикхов (Синтия К. Махмуд), еврейских активистов (Эхуд Шпринцак), террористов-смертников ХАМАС (Пол Штайнберг и Анн-Мари Оливер) и пакистанских талибов (Мона К. Шейх)[24]. Благодаря этим и прочим работам, вкупе с моими собственными эмпирическими исследованиями и любопытными репортажами международных журналистов, и могла появиться книга, которую вы держите в руках: сравнительный культуральный анализ религиозного терроризма.

Начинается она с частного рассмотрения религиозных активистов, которые обращались к насилию сами либо его оправдывали. Первая половина работы посвящена недавним терактам, связанным почти что со всеми основными религиозными традициями: здесь есть главы о христианах в Европе, боровшихся с мусульманскими мигрантами, и в США – те поддерживали подрывы абортариев или уничтожение федерального здания в Оклахома-Сити; католиках и протестантах, одобрявших теракты в Северной Ирландии; мусульманах, связанных с ИГИЛ, в Ираке и Сирии, атаками «Аль-Каиды» на ВТЦ в Нью-Йорке и ХАМАС на Ближнем Востоке; иудеях, одобрявших гонения на палестинцев, убийство премьера Ицхака Рабина и атаку на Пещеру Патриархов в Хевроне; индусах, связанных с нападениями на мусульман в индийском штате Гуджарат, и сикхах, стоявших за убийством главного министра Пенджаба Беанта Сингха и премьер-министра Индиры Ганди; воинствующих буддистах, насилии против мусульман в Юго-Восточной Азии и пуске нервно-паралитического газа в токийском метро.

Поскольку все эти кейсы затрагивают не только тех, кто вовлечен в теракты непосредственно, но и мировоззрения культур насилия, которые их обусловили, я провел интервью с некоторым количеством связанных с этими культурами людей. В последующих главах я решил сделать акцент на нескольких. В ряде случаев я ссылался на признанных лидеров политических организаций, в числе которых Ашин Виратху, Абдель Азиз Рантиси, Том Хартли и Симранджит Сингх Манн. В иных случаях я выбирал открытых активистов, осужденных за связанные с насилием преступления, – таковы Махмуд Абухалима, Майкл Брей и Йоэль Лернер. Иногда я обращался к представителям низших эшелонов активистских движений, таким как Такеши Накамура и Йохай Рон, и жертвам насилия – например, пострадавшим от ИГИЛ беженцев в Курдистане и Ираке или пережившим бомбовые атаки палестинцам на Западном берегу. Интервью, которые я решился представить в деталях, таким образом, довольно разнообразны, но в каждом из этих случаев, как мне кажется, они наилучшим образом отражают мировоззрения культур насилия, к которым принадлежат информанты.

Вторую часть книги я посвятил закономерностям – той общей логике, что прослеживается в культурах насилия, описанных в первой части. Здесь я пытаюсь объяснить, почему и как именно связаны меж собой религия и насилие. В главе 7 я рассказываю, почему акты религиозного терроризма направлены к достижению не только стратегических, но и символических целей. В главах 8 и 9 – описываю, как субъекты религиозного насилия увязывают образы космической борьбы с посюсторонним политическим конфликтом, и объясняю поэтапное развитие процессов демонизации и символического усиления. Глава 10 посвящена тому, как религиозное насилие сообщает страдающим от отчуждения индивидам, маргинальным группам и вдохновенным идеологам ощущение силы.

В заключительной главе я возвращаюсь к вопросам, связанным с религией прямо: почему люди верят, что Господь Бог может санкционировать терроризм, почему религия сегодня возвращается к нам в столь кровавом обличье и что мы можем тут сделать – если вообще что-то можем. Отправляясь от выводов, сделанных в ходе анализа религиозного терроризма, я предлагаю пять сценариев того, как насилие может сойти на нет.

Если мы хотим ответить на вызовы религиозного терроризма эффективно и так, чтобы не преумножать насилие, нужно, как мне кажется, осознать, почему именно происходят теракты. Этой практической задаче, стоявшей предо мною при написании книги, подлежит, однако, попытка понять ту роль, какую насилие всегда играло в религиозном воображении, и как можно помыслить Бога насылающим ужас – то есть террор.

Эти две цели взаимосвязаны. Один из сделанных мною выводов таков, что для религии со всеми ее образами и идеями нынешний исторический момент глобальной трансформации оказался благоприятным для возвращения в качестве публичной силы. В тени же религиозных нестроений и возможностей для возрождения религии в политической сфере скрываются, как я полагаю, едва ли не повсеместное обесценивание светских источников авторитета и потребность в альтернативных идеологиях общественного порядка. В этом, возможно, и состоит исторический парадокс, наглядно представленный в нынешних терактах: ответы на вопросы о том, почему современный мир по-прежнему нуждается в религии и почему он содрогается от публичных актов насилия, – это один и тот же ответ.

Часть первая. Культуры насилия

2. Христово воинство

С потрясениями от кошмарных актов насилия, вызванных к жизни религиозными чувствами, европейцам и американцам пришлось свыкнуться задолго до 11 сентября и терактов ИГИЛ в 2015 году в Париже. Однако же до событий 2001‐го в Нью-Йорке и Вашингтоне большинство религиозных терактов на Западе были связаны не с исламом, а с христианством. Так, Великобританию долгие годы терзала борьба католиков и протестантов в Северной Ирландии, а Европу в целом – агрессия активистов-христиан против недавних иммигрантов из Алжира, Марокко и с Ближнего Востока. В числе терактов, организованных в США до 11 сентября воинствующими христианами, можно назвать стрельбу в еврейском социальном центре в Калифорнии, взрывы на Олимпийских играх в Атланте и в федеральном здании в Оклахома-Сити, а также нападения на абортарии. Уже после этого водораздела число терактов со стороны христиан только увеличилось – не только в Африке, где они связаны с движениями вроде «Господней армии сопротивления» Джозефа Кони, но также в США и Европе, где они обусловлены гнусной ксенофобной ненавистью к мусульманским мигрантам и где христиане с 1990 года совершали теракты чаще мусульман.

Именно с таких христианских примеров из США и Европы я и хотел бы начать исследование религиозного насилия, охватившего сегодня весь мир. Хотя внимание общественности долгое время было приковано по большей части к событиям на Ближнем Востоке, я решил начать с феномена, который большинству американцев и европейцев покажется равно знакомым и чуждым: это воинствующее христианство на Западе. Из привычного здесь – окружение, из странного – сама та идея, что религиозный экстремизм может существовать в ультрасовременных обществах XXI века. Кому-то покажется удивительным также и то, что терроризм вообще может быть связан с христианством.

«Поборник» христианского мира Андерс Брейвик

22 июля 2011 года, спустя несколько часов после чудовищного нападения норвежца Андерса Брейвика на детский лагерь неподалеку от Осло, мне позвонили с норвежского телевидения. В течение полутора часов Брейвик беспрепятственно преследовал и расстреливал своих жертв, убив в итоге шестьдесят семь человек; еще двое утонули в море, попытавшись бежать. Младшей девочке было четырнадцать лет, большинство же составляли тинейджеры из молодежного крыла либеральной политической партии, которая высоко ставила ценности мультикультурализма. Некоторых пуля настигла при попытке к бегству, прочие молили о пощаде – но безуспешно. Когда об этом злодеянии передавали по телевизору, меня мучил немой вопрос, преследовавший тогда всех: зачем кому-либо совершать такое безумство?

Тот же вопрос задали мне по телефону и представители телевидения, хотя к тому времени у СМИ уже был на руках ключ к решению этой загадки. Через несколько часов после стрельбы в интернете был опубликован объемный написанный по-английски манифест авторства Эндрю Бервика – что, очевидно, опять же английская форма норвежского имени Андерс Брейвик. Я попросил немедленно выслать мне его по е-мейлу.

«Манифест» оказался причудливой мешаниной. Текст на полторы тысячи страниц назывался «2083 – Европейская Декларация Независимости» и являл собою дикую смесь дневниковых заметок, пересказов книг со статьями и параноидального обсасывания событий из европейской истории и политики, связанных со «зловредным влиянием» феминизма, культурного марксизма и особенно мусульманской культуры. Убийства же, по всей видимости, были попыткой привлечь внимание к этому бессвязному и желчному сочинению – по крайней мере, отчасти. Бóльшую часть ночи я просидел в кабинете за чтением рукописи, пытаясь уразуметь, что бы это вообще могло значить. Что приковало мое внимание первым, так это заглавие: не та его часть, где «Европейская Декларация Независимости» (независимости от чего, от кого?), а дата. Что такого особенного произойдет в 2083‐м? Число «2083» в брейвиковском манифесте – это год кульминации войны, которая продлится семьдесят лет со дня его подвига. Но ведь 2011‐й плюс 700 будет 2081‐й – почему же датой окончательного изгнания мусульман из Норвегии для него стал 2083‐й, откуда взялись еще два года?

Ответ обнаружился на странице 242‐й, где он объясняет, что в 1683 году состоялась Венская битва: тогда после ожесточенной схватки было разгромлено войско Османской империи – и это позволило большей части Европы не влиться в исламский мир. Дата в заголовке Брейвика означала 400-летнюю годовщину этого решающего сражения, и оказалось, что для самого Брейвика его поступок как бы воспроизводил исторические усилия по избавлению Европы от того, что он воображал исходящим от мусульманства злом. Исламская угроза – один из центральных мотивов манифеста, пронизанного чувством срочной необходимости остановить «мусульманскую волну, которая вот-вот захлестнет Северную Европу», – так он это воспринимал. «Довольно трепать языком, – провозглашает Брейвик, – пришло время вооруженного сопротивления»[25].

Его противниками в этой воображаемой космической войне являлись «культурные марксисты / мультикультуралистские элиты», которых он называет «нацистами наших дней» и чья цель – якобы «ввергнуть нас [белых европейцев] в культурную бойню, продав в рабство мусульманам». И далее Брейвик угрожает этим «мультикультуралистским элитам»: «Мы знаем, кто вы и где вы живете, – и мы за вами придем».

Его манифест – любопытный эклектический документ, напоминающий сборную солянку из чего угодно, от руководств для мелких фермерских хозяйств до аннотации к курсу по революции, предназначенному для учебных заведений; к аннотации прилагается обширная библиография, где представлены такие авторы, как Иммануил Валлерстайн, Теда Скочпол, Эрик Хобсбаум, а в качестве учебника предлагается книжка «Теория революции», подготовленная моим коллегой в Санте-Барбаре Джоном Фораном. Также тут есть теоретико-исторические глоссы на темы европейской истории и политических идей, а также попытки объяснить ислам и мусульманскую историю – причем поданные таким образом, чтобы выдать эту крупнейшую религиозную традицию за идеологию, созданную с целью достижения мирового господства. Кроме того, в манифесте есть руководство по изготовлению террористических приборов и подготовке терактов, а также советы относительно одежды, которую следует надеть, чтобы тебя не поймали, – здесь «отлично подойдет» полицейская форма.

Самая же, пожалуй, интересная часть текста Брейвика – это хронология, в которой он день за днем отслеживает несколько недель, предшествующих взрывам и стрельбе 22 июля. Хронология эта заканчивается констатацией факта: «Полагаю, это моя последняя запись. Сейчас пятница, 22 июля, 12:51». Пару минут спустя он отправил свою 1516-страничную книгу по электронной почте на тысячи адресов из списка контактов и семи тысячами подписчиков на Фейсбуке – вкупе со ссылкой на сделанное им видео, опубликованное на Ютьюбе. Затем он поехал в деловой центр Осло и взорвал бомбу, которая убила восемь человек и обрушила здания, где располагались офисы правящей политической партии. Потом надел полицейскую форму, в таком виде прошел в молодежный лагерь Либеральной партии – «Венстре» – и хладнокровно убил шестьдесят девять молодых людей и подростков.

Подобно многим сегодняшним террористам, он обставил свой акт насилия как перформанс – чтобы показать миру, что в какой-то момент «главным» был он. Его теракт был призывом к оружию, адресованный воображаемому кругу сторонников, и маячком, возвещающим о начале космической войны между бытийными силами добра и зла. В тени земного конфликта была борьба за весь христианский мир. Как видно из заглавия манифеста, Брейвик хотел воссоздать исторический момент, когда христианство дало отпор вражеским полчищам, а ислам – изгнан от лица того, что он полагал «чистотой европейского общества». Набожным христианином Брейвик не был: он гордился наследием викингов и называл себя «одинистом» по имени древнего северогерманского божества. Однако же вместе с тем он чувствовал, что защищает наследие европейского христианского мира, и собирался даже восстановить орден тамплиеров – силу, которая противилась исламскому господству в эпоху Крестовых походов. Подобно героям своей любимой игрушки World of Warcraft Брейвик мыслил себя героем в великой битве древних противоборствующих сил.

Историческая траектория этой войны, которая будет поделена на четыре стадии с кульминацией в 2083 году, описывается им в деталях и очень тщательно. Силы мультикультурализма, по его мнению, встанут насмерть и будут сопротивляться любым попыткам их одолеть. «На достижение победы у нас уйдет 70 лет», – пишет он, но добавляет, что «итоговая победа абсолютно несомненна»[26]. На заключительной стадии великой космической войны – гражданского конфликта между силами мультикультурализма и немногочисленными праведниками – либеральные силы по всей Европе падут в результате серии переворотов. Затем наконец-то случится долгожданная «депортация муслимов», и европейский христианский мир восстановится.

Брейвик надеялся, что его манифест станет набатом, который пробудит неравнодушных христиан в Северной Европе ото сна, и они примкнут к его борьбе, одолеют силы мультикультурализма и выгонят мусульман. Основной целью терактов, как он заявил позднее, было привлечь внимание людей к манифесту и заставить его прочесть. Хотя цели своей он достиг, нет никаких свидетельств, что книга убедила кого-либо поддержать борьбу Брейвика, – если только этот кто-то уже ее не поддерживал. Вместо этого СМИ выставили его в довольно-таки жалком свете, и 24 августа 2012 года ему дали, по сути, пожизненный срок. Среди обвинений значились «массовое убийство, организация взрыва, повлекшего человеческие жертвы, и терроризм».

Тимоти Маквей и подрыв федерального здания в Оклахома-Сити

Собирая материалы по делу Андерса Брейвика, я не мог избавиться от пугающего ощущения дежавю. Около пятнадцати лет до его демарша еще один молодой «воитель» тоже самовольно попытался спасти родину от воображаемого засилья либералов, и последствия этой попытки были ужасными и трагическими. Человека, который устроил взрыв в Оклахома-Сити, звали Тимоти Маквей, и сходства между ним и норвежцем Брейвиком действительно поразительны. Оба были не уродами внешне, молоды, принадлежали к белой расе и считали себя солдатами в космической войне за восстановление христианского мира. Оба думали, что вызванные ими массовые разрушения станут началом великой битвы по спасению общества от либеральных сил мультикультурализма, из‐за которых в его ряды затесались представители других вероисповеданий и рас. Оба говорили, что сожалеют о человеческих жертвах, но что их действия были «необходимыми» – и это с абсолютной непримиримостью. Они даже использовали схожий тип взрывчатки – смесь нефтяного топлива и аммиачной селитры, входившей в состав удобрений, будто бы нужных Брейвику для фермерских экзерсисов. Ферму же, как выяснилось впоследствии, он арендовал прежде всего потому, что там было удобно испытывать бомбы. Опять же, огромная важность исторических дат: Маквей был зациклен на 19 апреля, годовщине осады «Маунт Кармел»; Брейвик выбрал 22 июля – в 1099 году в ходе Первого крестового похода в этот день было основано Иерусалимское королевство – и 2083 год, служивший напоминанием о европейской победе над мусульманскими ордами под Веной в 1683‐м.

Ключевое отличие между Маквеем и Брейвиком – манифест. У этого первого склонности к писательству не было, и поэтому он использовал куски и цитаты из любимой книжки – романа-антиутопии «Дневники Тёрнера», написанного неонацистом Уильямом Пирсом под псевдонимом Эндрю Макдоналд. Это произведение объясняет мотивы Маквея пугающе сходным образом с тем, как «Декларация» – мотивы Брейвика: Маквей считал, что либеральные политики отступили под натиском глобализации и мультикультурализма и что страну пытаются захватить «чурки» – то есть небелые, нехристиане, приверженцы нетрадиционной ориентации и враги патриархата. Дабы сохранить страну для христианства, праведные мужи – белые, гетеросексуальные и не поддавшиеся губительному влиянию феминизма – должны вмешаться в ход событий и преобразить мир силой взрыва, который послужит сигналом к началу войны. Маквей взял эти идеи из «Дневников Тёрнера», но их же разделял и Брейвик.

Подобные концепции свойственны также части христианской субкультуры в Европе и США, в которой считается, что превосходство белой расы основано на божественном праве. Это главная идея движения «Христианской идентичности», которое оказало влияние на Маквея и многих других американских активистов, а также спровоцировало такие акты насилия, как инцидент в Руби-Ридж и убийство еврейского телеведущего в Денвере, штат Колорадо. Оно сильно повлияло на Эрика Роберта Рудольфа, печально известного с 1990‐х благодаря длинной череде актов насилия, в том числе взрывам в абортариях Бирмингема, Алабамы и Атланты, штат Джорджия; разгромом лесбийского бара в Атланте; наконец, подрывом бомбы на Олимпийских играх в Атланте в 1996 году. В течение пяти лет Рудольф скрывался в Аппалачах, но в 2003 году был пойман и теперь отбывает несколько пожизненных сроков. Все эти теракты объединяет между собой их связь с абортами и гомосексуальностью – многие христиане считают их аморальными. Как сказал мне в интервью один из его защитников, Рудольф разозлился на организаторов Олимпийских игр за то, что когда факел с олимпийским огнем передавали по городам на юге США по пути в Атланту, те намеренно пропустили один округ в Северной Каролине из‐за его решения о «несовместимости содомии с ценностями общины». Рудольф интерпретировал это заявление как поддержку гомосексуальности со стороны организаторов игр[27]. В более широком смысле, по словам информанта, Рудольф был обеспокоен тем, что светские власти насаждают вседозволенность и «атеистический интернационализм», возглавляя тем самым враждебный лагерь в том, что другой его сторонник, преподобный Майкл Брей, называет идущей в современном обществе «культурной войной»[28].

Хотя эти опасения разделяют многие христианские активисты, в случае Рудольфа они были связаны с движением «Христианской идентичности», знакомым ему еще с детства: одно время он вместе с матерью состоял в ячейке «Американской идентичности» во главе с Дэном Гейманом, и СМИ сообщали, что он также знал позднего проповедника «Идентичности» Норда Дэвиса. Богословие «Христианской идентичности» основано на радикальном супремасизме и библейском законе. В США оно легло в основу таких экстремистских групп, как Posse Comitatus, «Орден», «Арийская нация», а также движения сторонников Рэнди Уивера в Руби-Ридж, «Всемирной церкви Бога» Герберта Армстронга, «Свободных людей Монтаны» и «Мировой церкви Творца». Оно популярно во многих военизированных движениях, а в 1999 году вдохновило Буфорда Фарроу напасть на еврейский центр в Гранада-Хиллс, штат Калифорния.


Рис. 1. Тимоти Маквей в Уйэко


По всей вероятности, идеи «Христианской идентичности» оказали влияние и на Тимоти Маквея, предрасположенного к их восприятию благодаря связям с культурой ополчений. Кроме того, он знал об Элохим-Сити – военном лагере «Христианской идентичности» на границе Оклахомы и Арканзаса. Хотя неоспоримые свидетельства о причастности Маквея к этой общине отсутствуют, материалы дела содержат информацию о телефонных звонках, которые он совершал в Элохим-Сити в последние месяцы до подрыва федерального здания в Оклахома-Сити, – один из них за две недели до атаки[29]. У Маквея был штраф за мелкое нарушение правил дорожного движения, допущенное на расстоянии десяти миль от общины на единственном к ней подъезде. Идеи «Идентичности» или близкие к ним концепции он усваивал, например, из The Patriot Report – новостного листка «Христианской идентичности» с редакцией в Арканзасе, – но по большей части, скорее всего, из «Дневников Тёрнера»[30]. По словам приятелей, роман был его «настольной книгой» и даже «библией»[31]. По сообщению одного оружейного коллекционера, который часто видел Маквея на выставках оружия, тот за бесценок впаривал книгу любому, кто хоть как-то ею интересовался, и всегда таскал при себе экземпляр[32]. Более того, вопреки отпирательствам Маквея, из его телефонных счетов видно, что он несколько раз говорил с автором романа напрямую, в том числе незадолго до нападения на Оклахома-Сити[33].

Сам автор, Уильям Пирс (1933–2002), получил докторскую степень в Колорадском университете, какое-то время преподавал физику в Орегонском университете, а затем писал тексты для Американской нацистской партии. Хотя сам он связь с движением «Христианской идентичности» отрицал – и поругивался на топорность многих «идентичных» групп, – идеи Пирса практически неотличимы от характерного для них стиля мышления. В 1984‐м он объявил себя лидером религиозной общины, названной «Обществом Космотеистов» и чрезвычайно походившей на группы в рамках «Христианской идентичности»[34].


Рис. 2. Остатки автомобилей на фоне взорванного федерального здания. Фото: старший сержант Престон Честин


В «Дневниках Тёрнера», вышедших в 1978‐м за подписью Эндрю Макдоналда и описывающих апокалиптическое противостояние между борцами за свободу и диктатурой американского правительства, нашли отражение многие идеи Пирса относительно «идентичности» и «космотеизма». В подполье роман быстро стал классикой и разошелся в количестве 200 тысяч копий на выставках оружия и через почтовые каталоги. Для активистов наподобие Роберта Мэтьюса, замешанного в убийстве еврейского радиоведущего в Денвере, книга служила прямым руководством к действию. Как и Тимоти Маквей, Мэтьюс воспринял агитки романа о беспределе правительственного контроля в США и сопротивлении ему со стороны боевой группировки «Орден» на полном серьезе. Именно «Орденом» назвал собственное движение Мэтьюс, и именно стратегию партизан-патриотов из пирсовского романа – по части нападений на правительственные объекты – почти в точности воспроизвел Маквей при уничтожении федерального здания в Оклахома-Сити.

Один из разделов «Дневников Тёрнера», хотя и написанный почти за восемнадцать лет до взрыва, читается едва ли не как сводка с места этих чудовищных происшествий. В леденящих кровь деталях там описывается, как протагонист разносит на части федеральное здание при помощи грузовика с кузовом, забитым «чуть менее чем пятью тысячами фунтов» аммиачной селитры и нефтяного топлива. Грузовик Тимоти Маквея был нагружен 4400 фунтами такой же смеси, упакованной и перевезенной в точности как описано в книжке. По сюжету целью взрыва было ударить по (якобы) злокозненному правительству и вдохновить «свободных людей» на борьбу[35]. Согласно идее Пирса, подобные меры необходимы из‐за умонастроений секуляристской диктатуры, навязанной американскому обществу усилиями заговорщиков – жидолибералов, которые с дьявольским упорством стремятся лишить христианское общество его свободы и духовных ориентиров.

Пирс и активисты «Христианской идентичности» взыскуют революции, которая покончит с установившимся в Америке разделением церкви и государства – точнее, поскольку официальную церковь они презирают, речь идет о «слиянии религии и государства» в новом обществе с религиозным законом. Именно поэтому столь многие «идентичники» практиковали совместную жизнь в теократических группах – Элохим-Сити, ячейках «Свободных людей Монтаны», «Арийской нации» и «Обществе Космотеистов» Пирса. Хотя капитализм эти религиозные коммунитаристы и не отвергают, многим нравится, чтобы собственность была общей. Из общего у них апокалиптический взгляд на историю и еще бóльшая, чем у реконструкционистов, склонность к теориям заговора. Им кажется, что великое столкновение между свободой и правительственной кабалой начнется буквально с минуты на минуту, а потом их мужественные боевые усилия повергнут дьявольскую систему в трепет и пробудят в массах свободолюбивый дух. Вот вкратце основные идеи, которые Тимоти Маквей перенял из пирсовских «Дневников Тёрнера» и, опосредованно, теорий «Христианской идентичности».

Мысль «Христианской идентичности» берет свое начало еще в XIX веке в движении британского израилизма. Как пишет специалист по этому движению Майкл Баркун, одним из его отцов-основателей был Джон Уилсон, чья центральная работа – «Лекции о наших израильских истоках» – была адресована широким кругам британцев и ирландцев из среднего класса[36]. Уилсон утверждал, будто Иисус был не семит, а вовсе даже ариец; что Колена Израилевы, переселенные некогда из Северного Израильского царства, тоже были голубоглазые арийцы, каким-то образом оказавшиеся на Британских островах; и что под «заблудшей овцой из дома Израилева» имеются в виду не кто иные, как нынешние англичане[37]. В позднейших версиях теории добавляется, что люди, называющие себя евреями, – самозванцы. В некоторых изводах «идентичности» их считают отпрысками Евы от гнуснейшего полового сношения с Дьяволом, в других – инопланетянами, явившимися сюда из космоса. В любом случае, эти вроде-как-евреи претендуют на такое звание исключительно с целью заявить о своем превосходстве и добиться власти над миром. Предполагается, что в жидовском заговоре не обошлось и без тайного ордена протестантских масонов.

В США британский израилизм пришел в начале XX столетия трудами евангелиста Джеральда Л. К. Смита и публициста Уильяма Кэмерона, который писал за автомобильного магната Генри Форда[38]. Сам Форд разделял многие из этих взглядов, так что его именем был даже подписан сборник антисемитских эссе «Международное еврейство как первейшая мировая проблема» (1920–1922), на самом деле написанных Кэмероном. Именно к нему восходят такие идеи «Христианской идентичности», как необходимость для англосаксонской расы восстановить свою чистоту и политическое господство, а для западных обществ – придерживаться библейских принципов в управлении. Позднее философию «Христианской идентичности» продвигали Бертрам Компаре, помощник окружного прокурора в Сан-Диего, а также Уэсли Свифт – член Ку-Клукс-Клана, в 1946 году основавший «Церковь христиан Иисуса Христа». Эта церковь послужила фундаментом для «Лиги христианского сопротивления», организованной Биллом Гейлом на его ранчо в Марипосе, штат Калифорния, из которой впоследствии вышли Posse Comitatus и «Арийская нация»[39].

Основной аудиторией британского израилизма XIX века были элиты британского общества; в США эта идеология жестче и более политизирована. Приверженцы «Идентичности» были по большей части сравнительно безобидны; как пишет Джеффри Каплан, изучавший современные группы «идентичников» на Среднем Западе и Северо-Западе Америки, общественное сознание сильно упростило эти идеи, так что для американских правых кругов эти группы стали наподобие «монстров»[40]. Даже если это и так, именно эта идеология стояла за рядом куда более одиозных групп и произошедших в американском обществе инцидентов конца XX – начала XXI столетия.

В последние десятилетия крупнейшее скопление ячеек «Идентичности» в США наблюдалось в штате Айдахо с центром в поселении «Арийской нации» неподалеку от Хейден-Лейк, а также в южной части Среднего Запада у границ Оклахомы, Арканзаса и Миссури. Именно здесь группа христиан-«идентичников» под названием «Завет, Меч и Божья Десница» выстроила поселение площадью в 224 акра и военный лагерь, который они окрестили не иначе как «Учебным центром по выживанию и борьбе с концом света»[41]. Неподалеку от них проповедник «Христианской идентичности» Роберт Миллар и бывший член Американской нацистской партии Глен Миллер основали Элохим-Сити, чьи жители собирают оружие и готовятся к рейду из правительственного Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия «по сценарию „Ветви Давидовой“»[42]. С этим-то лагерем «Христианской идентичности» Тимоти Маквей и контактировал незадолго до того, как подорвать федеральное здание в Оклахома-Сити.

Американский извод «Христианской идентичности» вобрал в себя многие параноидные воззрения британского движения, несколько подновленные под общественные тревоги широких масс современных американцев. Так, например, они обвиняют ООН и Демократическую партию, что те будто бы соучаствуют в заговоре жидомасонов с целью захватить весь мир и поработить человечество. В одном из опубликованных в 1982 году памфлетов «Идентичности» евреи описываются как «паразиты и стервятники», управляющие миром через международные банковские сети[43]. Основание Международного валютного фонда, введение магнитных карточек и штамповка бумажных денег, не обеспеченных золотом или серебром, называются в публикации заключительными этапами реализации «сатанинского плана»[44].

Еще один крайне болезненный для «Христианской идентичности» вопрос – контроль над оружием, поскольку они полагают, что именно с его помощью «жидолиберальные заговорщики из ООН», как они говорят, намерены вырвать последние ростки сопротивления централизованной власти. «Заговорщики» вроде как стремятся любой ценой отнять у людей оружие, которое они могли бы использовать для защиты себя и сограждан от тиранического режима. Одержимость этой проблемой сделала многих сторонников «Идентичности» естественными союзниками Национальной стрелковой ассоциации США. Риторика ассоциации сыграла немалую роль как в подпитке их страхов относительно правительственного контроля над оружием, так и в плане тиражирования их паранойи в публичной сфере.

Ближе к концу 1990‐х движение «Христианской идентичности» стало, по всеобщему признанию, одним из главных в США рупоров ультраправых идей. Лидером его в то время был Ричард Батлер – бывший пресвитерианский пастор, которого часто описывают как «старейшину американской ненависти»[45]. Хотя община «Арийской нации» в Айдахо насчитывает всего горстку его сторонников, живущих на ферме площадью в двадцать один акр, дневная посещаемость их сайта составляет более пятисот человек. Кроме того, движение получало крупные денежные вливания от Карла Стори и Винсента Бертоллини – двух предпринимателей Кремниевой долины. По сообщениям, к 1999 году их организация под названием «Последний посланник одиннадцатого часа» потратила на продвижение идей «Идентичности» один миллион долларов и имела доступ еще к пятидесяти. Один из проектов, который они финансировали, заключался в массовой почтовой рассылке видеопленки, на которой Батлер излагает одну из теорий «Христианской идентичности», а именно теорию «чистого семени адамовой крови», которую (кровь) якобы пытается искоренить глобальный заговор[46]. Обширные связи с этой общиной были и у других групп – таких, например, как «Орден» Роберта Мэтьюса.

Наиболее радикальные «идентичники» становятся террористами-одиночками. Некоторые напоминают Баффорда Фэрроу – тот жил когда-то в общине Батлера и женился на вдове Мэтьюса – или Бенджамена Смита, который 4 июля 1999 года устроил стрельбу в Иллинойсе с Индианой и принадлежал при этом к около-«идентичной» церкви, чуравшейся других «идентичных» церквей – а значит, и всего остального христианства. Другие похожи на Тимоти Маквея, чья группа напоминала скорее организацию наоборот – безымянную и сплоченную.

Однако же «Христианская идентичность» – далеко не единственная девиантная христианская идеология, вдохновившая теракты на земле США. Другие связаны с учением христианского реконструкционизма, так что многие из этих терактов целились в клиники, где проводились аборты. Впрочем, их активисты – не только пролайферы; это сторонники идеи перекроить американское общество под кальвинистские принципы «христианской политики» – так, чтобы Америка стала подлинно христианской страной.

Майкл Брей и взрывы в абортариях

«Одной промозглой февральской ночью» преподобный Майкл Брей с другом выехали на желтой «Хонде» из его дома в Боуи, направившись в близлежащий городок Довер, штат Делавэр. Содержимое багажника хорошего не предвещало: шлакоблок, чтобы разбить стекло, канистры с бензином, чтобы облить им здание по периметру и внутри, тряпки и спички для разжигания пламени. На дороге стоял туман, а мост через Чесапикский залив весь обледенел. Машину занесло, случилась небольшая авария, но приятели были твердо намерены ехать дальше. «Еще не забрезжил рассвет, – рассказывал Брей, – как единственный доверский абортарий объяло пламя, и с убийством младенцев было покончено»[47]. В следующем, 1985 году он и еще два ответчика предстали перед судом за уничтожение семи абортариев в Делавэре, Мэриленде, Вирджинии и Вашингтоне с общим ущербом более миллиона долларов. Брея признали виновным и приговорили к тюремному сроку. Отсидев, 15 мая 1989 года он вышел на свободу.

Многие годы спустя, общаясь с Бреем в его загородном доме в Боуи, я не увидел в нем ничего зловещего или особенного фанатичного: это веселый и обаятельный красавец-мужчина, только что разменявший пятый десяток. Он предложил называть его Майк и очень мало походил на узколобого фундаменталиста с большим гонором. После обеда Брей любил пропустить бокальчик вина и со знанием дела рассуждал о богословии и политике[48].

Подобная манера сильно отличалась от того, как он вел себя на публике. Незадолго до одного из моих интервью с Бреем он появился на телевидении в передаче Nightline, посвященной терактам со стороны борцов с абортами[49]. Ведущий обвинил его в авторстве подпольного мануала «Армия Бога», который содержит подробные инструкции по уничтожению абортариев и саботажу. Обвинений Брей не отверг, но и не подтвердил. Когда несколько дней спустя в разговоре я поинтересовался у него об авторстве документа, он вновь уклонился от прямого ответа, но показал мне копию текста, которую имел в распечатке. Мануал был написан в характерном для него сатирически-бойком стиле, так что я заподозрил, что обвинение ведущего было верным. Наличие связи между Бреем и «Армией Бога» было установлено еще ранее в ходе процесса, когда литеры AOG – «Army of God» – обнаружились на зданиях, которые, по свидетельству обвинения, он поджег. На мой вопрос, почему Брей не отрицает за собой авторство брошюры, если действительно ее не писал, тот ответил, что «хотел выказать солидарность с кем бы то ни было, кого обвиняют в авторстве этой книги»[50].


Рис. 3. Преподобный Пол Хилл (слева) и преподобный Майкл Брей (в центре) держат плакат «Разве неправильно использовать силу, чтобы остановить убийство невинных младенцев?». Фото: Майкл Брей


Был ли он автором мануала или же нет, его идеям Брей, безусловно, симпатизировал. В качестве лидера движения «Защитное действие» Майкл Брей утверждал, что использование насилия в антиабортной борьбе оправданно, хотя даже пролайф-активисты сочли его нападения на абортарии перебором. Это же касается и его текстов. В 1991–2002 годах Брей выпускал один из самых воинственных во всей стране христианских новостных листков под названием Capitol Area Christian News («Капитолийские христианские новости»); среди основных тем – аборты, гомосексуальность и еще так называемые «патологические злоупотребления» со стороны федеральных властей.

Брей официально выступал в поддержку двух активистов, осужденных за убийство либо покушение на жизнь сотрудников абортариев. Так, в 1994 году в городе Пенсакола, штат Флорида, соратник Брея, преподобный Пол Хилл, застрелил доктора Джона Бриттона и его телохранителя Джеймса Барретта у клиники Ladies Center. За несколько лет до этого сторонница Брея по имени Рэйчел (Шелли) Шэннон – домохозяйка из сельского Орегона – также признала участие в нападениях на абортарии. За покушение на доктора Джорджа Тиллера, совершенное у дверей его клиники в Вичите, штат Канзас, ее приговорили к тюремному сроку. Ее выстрелы доктора только ранили, но когда в 2009‐м он был все же убит во время богослужения Скоттом Редером, Брей горячо одобрил этот поступок и написал у себя на сайте, что «решение прервать жизнь того, кто прерывает жизни, – это удачное решение, ибо оно спасает реальные жизни» (курсив в оригинале)[51]. Брей также написал книгу «Время убивать», и в плане этического обоснования антиабортного насилия это ключевая работа, где оправдываются его собственные теракты, убийства врачей и действия активистов вроде Шэннон[52]. Однако же в личном общении преподобный Брей – человек приветливый и нескучный.

По его словам, он всегда вел активный образ жизни и воспитывался в семье, где любили спорт, церковь и военную жизнь. Его отец служил морским офицером в близлежащем Аннаполисе, так что Майк рос с мыслью, что последует его стопам и сделает карьеру на флоте. В школе он слыл крутым спортсменом и на выпускном танцевал с самой популярной девчонкой в классе. Ее звали Кэти Эпштейн, но известной на всю Америку она станет под именем Кэти Ли как популярная певица и соведущая (с Регисом Филбином) утреннего ток-шоу на телевидении. У Майка столь явных знаков успеха не было. В Военно-морской академии в Аннаполисе он проучился всего год, а потом бросил и жизнь вел «разгульную». В религии он искал спасение от своего недуга и на какое-то время соблазнился мормонством. Мать его бывшей девушки Кэти Ли подтолкнула его к Билли Грэму и опыту «второго рождения». Майк обратился в евангелическое христианство и поехал в Колорадо учиться в баптистском Библейском колледже и семинарии.

Однако же он никогда не отвергал и веры, в которой рос, – лютеранства. Вернувшись в Боуи, он присоединился к церкви своего детства и стал помощником пастора. Во время объединения национальных лютеранских церквей фракция местной общины во главе с Бреем противилась тому, что полагала отказом национальной церкви от принципа библейского буквализма. В 1984 году примеривший на себя роль крестоносца Брей и еще десять семей откололись и основали Реформированную лютеранскую церковь – независимую деноминацию, связанную с национальной Ассоциацией свободных лютеранских конгрегаций. Даже спустя многие годы церковь Брея по-прежнему насчитывала около пятидесяти человек и не имела своего помещения. Сначала она базировалась в загородном доме Брея, а в 2003 году он переехал в Уилмингтон, штат Огайо, где перестроил гараж для класса христианской начальной школы и вместе с женой вел небольшую группу учеников.

В 1990‐х основной сферой деятельности Брея мало-помалу становится общественный активизм. При поддержке супруги, прихожан своей церкви и добровольного ассистента Майкла Колвина, который получил в свое время научную степень по классической филологии в Индианском университете и работал в федеральной службе здравоохранения, Майк и его последователи объявили крестовый поход против абортов, нашли единомышленников и влились в растянувшуюся на всю страну сеть христианских активистов. Они беспокоились, что федеральное правительство – в частности, генеральный прокурор в администрации Клинтона, которую Майк с отсылкой к демаршу властей против религиозного культа в Уэйко, штат Техас, величал «Джэнет Уэйко Рино», – подрывает личные свободы и моральные устои. Американское общество, как он считал, погрязло в разврате, а управляющие им люди проявляют к истине и человеческой жизни поистине бесовское презрение. Президента Билла Клинтона и других политиков Брей считал «неоязычниками» и сравнивал с Гитлером. Образ нацизма вообще оказал сильное влияние на то, как он представлял себе реакцию нравственных людей на угрозу. Поэтому он «нисколько не сожалел» о поступках, приведших его в итоге в тюрьму. «Все, что я делал, – говорил он, – было оправданно».

По мнению Брея, американцы находятся сегодня в той же ситуации, что и «немцы при нацистах»: в стране идет невидимая война, однако же люди так одурманены комфортной жизнью, что и не понимают, насколько все серьезно. Брей был убежден, что если произойдет что-нибудь драматичное – например, экономический коллапс или общественное потрясение, – демоническая роль правительства выйдет наружу, а люди найдут в себе «силу и рвение взять в руки оружие» и разжечь пламя революционной борьбы. В результате этой борьбы, по его замыслу, в Америке воцарится новый моральный порядок, основанный на библейском законе и духовном общественном устройстве в противоположность нынешнему, светскому.

Однако пока этого нового морального порядка нет, сказал Брей, он и ему подобные – люди, которые знают, что происходит, и достаточно мужественны, чтоб дать отпор, – не могут сидеть сложа руки. Христианство, по его словам, дозволяет защищать безвинных «нерожденных детей» хотя бы и силой, путем «уничтожения мест, где их планомерно убивают, или отнятия жизни у тех, кто это делает». Под этим имеется в виду убийство врачей и медицинского персонала, как-либо задействованного в проведении абортов.

В 1994‐м Брей поддержал своего друга, преподобного Пола Хилла, когда тот убил доктора Джона Бриттона и его телохранителя. Теологическое объяснение Брея повлияло и на самого Хилла: «Вы можете спросить меня, каково это – прикончить абортника и его подручного», – писал он Брею и прочим своим защитникам после убийства[53]. «Очи мои раскрыты и видят невероятное действие» этого события, «измерить которое невозможно», – добавил он. Еще он пишет, что наугад раскрыл Библию, наткнулся на строчку из 90‐го псалма – «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящие во дни» – и понял это как знак, что с библейской точки зрения его деяние было вменено ему в праведность.

Когда в беседе я предположил, что обращаться таким образом к насилию значит приравнивать себя одновременно к судье и палачу, Брей не согласился. Он не отрицал, что религиозный авторитет имеет право на осуждение тех, кто преступил моральный закон, но разъяснил, что нападения на абортарии и убийство врачей – по сути, не наказание, а оборона. По мнению Брея, «есть разница между тем, чтобы казнить врача на пенсии – и врача практикующего, который регулярно умерщвляет младенцев». Первое, по его мысли, будет возмездием, тогда как второе – самозащитой. Целью нападений, по мнению Брея, было не наказать клиники или же медицинский персонал за то, что они делают, а предотвратить новые «убийства младенцев». Он специально оговорился, что не защищает насилие, но в определенных случаях считает его морально допустимым. С долей иронии он сказал, что в отношении насилия, которое преследует конкретные (моральные, по его мнению) цели, он «за свободный выбор».

Обоснования насилия в христианстве

Поддержку своей позиции Майкл Брей нашел в том, как в Европе когда-то боролись с нацистским режимом. Моральным образцом для него в этом плане стал немецкий богослов и лютеранский пастор Дитрих Бонхёффер, который неожиданно для всех отказался от блестящей научной карьеры в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, чтобы вернуться в Германию и примкнуть к тайному заговору с целью убить Гитлера. План разоблачили еще на этапе замысла, и Бонхёффер – молодой и талантливый этический мыслитель – был повешен нацистами, оставшись в памяти как мученик и автор нескольких богословских трудов. С тех пор теоретики морали часто приводят его как пример, что ради праведного дела христианин может обратиться к насилию и что обстоятельства могут вынуждать его преступить закон ради высшей цели.

Один из коллег Бонхёффера в Объединенной теологической семинарии Рейнгольд Нибур, второй любимый автор Брея и, по всеобщему мнению, один из крупнейших протестантских богословов XX века, также много размышлял на сей счет. Его беспокоила старая, как само христианство, этическая дилемма: допустимо ли ради благих целей применять силу или даже насилие? Начав карьеру как пацифист, впоследствии Нибур скрепя сердце признал, что насилие для христианина допустимо – но только ради восстановления справедливости и в ограниченной мере[54].

Нибур обращался к традиции религиозного активизма, которая восходит к самим истокам христианства и раннему контексту революционной борьбы против римской оккупации Израиля. В Новом Завете упоминается, что по крайней мере двое из учеников Иисуса принадлежали к зелотам – иудейским бунтовщикам. Считалось ли движение Иисуса антиправительственным – вопрос по-прежнему дискуссионный, однако же в Новом Завете ясно говорится, что римские власти признали его виновным в подстрекальстве к мятежу, за что и казнили[55].

Поддерживал ли Иисус насильственное свержение римской оккупации, неясно, и споры относительно того, может ли христианство одобрять насилие, ведутся в церкви испокон веков. Одни говорят, что христиане должны следовать преподанному Иисусом образцу самоотверженной любви, «любить врагов своих, благословлять проклинающих вас, благотворить ненавидящим вас и молиться за обижающих и гонящих вас» (Мф 5:44). Аргументами в пользу обратного служат известный случай с изгнанием торгующих из храма и загадочные фразы вроде мрачного пророчества: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф 10:34, также Лк 12:51–52). По утверждениям ранних христианских богословов, в том числе Тертуллиана и Оригена, христиане твердо воздерживались от того, чтобы отнимать жизнь, – и в соответствии с этим отказывались, например, служить в римской армии. Первые христиане были, таким образом, пацифистами.

Когда в IV веке н. э. христианство получило статус государственной религии, видные церковные деятели стали отвергать пацифизм и продвигать доктрину справедливой войны – впервые эту идею предложил Цицерон, и ее же потом развивали Амвросий Медиоланский и блаженный Августин[56]. Заключается же она в допустимости применения военной силы при определенных условиях, включая соотносительность (если она может спасти больше жизней, чем будет потеряно) и легитимность (применение силы лишь с одобрения официального авторитета). Из-за злоупотребления этим концептом, приведшего к военным авантюрам и жестоким гонениям на еретиков и прочих инакомыслящих, уже в XIII столетии Фома Аквинский настойчиво утверждал, что война неизменно греховна вне зависимости от того, что иногда и ведется за правое дело. Примечательно, что теория справедливой войны до сих пор остается краеугольным камнем христианского представления о том, допустимо ли моральное насилие[57], а некоторые современные христианские мыслители задействуют ее в рамках теологии освобождения и заявляют, что церкви необходимо поддержать «справедливую революцию»[58].

Рейнгольд Нибур продемонстрировал актуальность этой теории применительно к общественным конфликтам XX века, увязав ее основную идею с «долгом» христианина построить справедливое общество. «Реалистически», с его точки зрения, глядя на мир, Нибур пришел к выводу, что для борьбы с социальной несправедливостью, особенно в ситуации подавления со стороны корпораций и государства, моральных увещеваний недостаточно. Именно поэтому, как он пишет в своем ключевом эссе «Почему христианская церковь не исповедует пацифизм», иногда приходится отказаться от ненасилия в пользу силового решения[59]. Исходя из августиновской трактовки первородного греха, Нибур заявлял, что выкорчевать зло и неправду в нашем греховном мире иногда можно лишь праведной силой и что малые стратегические акты насилия порою нужны, чтобы предотвратить большее насилие и несправедливость. В ситуациях, когда нужно прибегнуть к насилию, пишет Нибур, его следует использовать осмотрительно, ловко и точно – совсем как хирург использует скальпель[60].

Однако же наряду с теорией справедливой войны в христианском наследии есть и другие, менее популярные образцы религиозного насилия: например, инквизиция и Крестовые походы. Инквизиция XIII столетия была попыткой средневековой церкви искоренить ересь, для чего обвиняемых пытали, а осужденных отправляли на костер. Уже в XV веке испанская инквизиция охотилась прежде всего на крестившихся евреев и мусульман, чье обращение вроде как было неискренним; обыденными элементами духовных испытаний служили опять-таки пытки и смерть. Девять Крестовых походов, эпоха которых началась в 1095 году, когда папа римский Урбан II призвал христиан всего мира отвоевать захваченный мусульманами Храм Гроба Господня в Иерусалиме, и закончилась спустя триста лет, велись под звуки боевого клича «Deus vult!» («Этого хочет Бог!»). Продвигаясь по Европе к Святой земле, крестоносцы увлекали всех бедных и отчаявшихся в свое донкихотское предприятие, не принесшее сколько-нибудь устойчивых военных успехов, но стоившее жизни тысячам совершенно ни в чем не повинных мусульман и евреев. В наши дни память об этих трагических событиях христианской истории сохранилась в эпитете «крестоносец», как называют любого проявляющего излишний фанатизм.

Одухотворенное рвение борцов с абортами вроде преподобного Майкла Брея, которые в борьбе с врачами и их защитниками – то есть светскими властями – не чураются даже насилия, и вправду напоминает о крестоносцах. Однако же Брей опирался не на историю Крестовых походов, а на этический аргумент Нибура и образец христианской жертвенности Бонхёффера с его заговором против фюрера. Именно благодаря этим современным либеральным христианам – апологетам праведного насилия – у Брея создалось впечатление, что его собственные попытки добиться социальных перемен путем насилия теологически обоснованы.

Кардинальное отличие Брея от Нибура и Бонхёффера и в плане богословия, и в смысле оценки нынешней ситуации заключается в том, что он сравнивает демократическую Америку с нацистским Третьим рейхом и настаивает, что светское правительство следует заменить ориентированной на Библию религиозной политикой. Весьма сомнительно, чтобы эти или иные представители протестантского богословского мейнстрима с этим бы согласились. Как и большинство современных теологов, Бонхёффер и Нибур поддерживали отделение церкви от государства ради сохранения целостности того и другого. От вторжения религиозных и любых других идеологических ценностей в политические расчеты и государственные дела – так называемого морализма – особенно предостерегал Нибур.

Исходя из этого, поддержку своим религиозно-политическим идеям Брей вынужден был искать за пределами мейнстрима протестантской мысли. Осуждая «пагубную слабость» Бонхёффера и Нибура к умеренной богословской неоортодоксии, Брей нашел себе идейных союзников в лице группы авторов, представляющих более консервативную теологию доминиона и полагающих, что христианство должно вновь утвердить владычество (или «доминион») Бога над целым миром, включая светскую политику и светское же общество. Подобная точка зрения, которую выражают такие «правые» спикеры-протестанты, как преподобные Джерри Фарвелл и Пэт Робертсон, вызвала в христианской консервативной среде бурный всплеск социально-политического активизма, начавшийся в 1980‐е годы и продолжившийся уже в XXI столетии.

Христианское движение против абортов буквально пронизано идеями доминионистов. Рэндал Терри, основатель воинствующей антиабортной организации под названием «Операция „Спасение“» и постоянный автор доминионистской газеты «Встречный ветер» (Crosswinds), подписал опубликованный в этом издании «Манифест для христианской церкви». В нем утверждается, что Америка должна «функционировать как христианская страна», и критикуются «проявления морального зла» в светском обществе: «аборт по первому требованию, блуд, гомосексуализм, индустрия секс-развлечений, узурпация данных нам Господом Богом родительских прав и свобод, государственно-корпоративное воровство у граждан путем обесценивания их денежных средств и перераспределения их богатств, а также теория эволюции, которая преподается в школах как единственно допустимая точка зрения»[61].

Крайне «правый» сектор доминионизма представлен еще одним туманным, но, с точки зрения Майка Брея, более чем убедительным богословским движением – теологией реконструкции, то есть «восстановления», представители которой стремятся к построению христианской теократии[62]. Их работы, которым Брей посвятил немало времени, составляют у него дома отдельную полку. Цитирует реконструкционистов и такой рьяный борец с абортами, как Пол Хилл, который одно время даже учился у основателя движения, Грега Бансена, в Реформированной богословской семинарии в Джексоне, штат Миссисипи[63].

Сами предводители реконструкционистов возводят свои идеи, которые иногда называют «теономией», к Корнелиусу ван Тилю – жившему в XX столетии пресвитерианскому профессору богословия из Принстонской семинарии, отнесшемуся к словам протестантского богослова XVI века Жана Кальвина о необходимости установить Божью власть над всем сущим со всей серьезностью. Наследники ван Тиля – его бывшие студенты Бансен и Русас Джон Рашдуни, а также его зять Гэри Норт – приняли «установленчество» (presuppositionalism) в качестве доктрины с полным набором выводов относительно роли религии в политической жизни.

Авторы-реконструкционисты считают, что вскоре после Реформации история протестантской политики «пошла по кривой дорожке», и особенно недовольны возникшим в эпоху Просвещения форматом разделения церкви и государства. Христианское общество, по их мнению, нужно «реконструировать», сделав законодательно-социальным идеалом Библию. Для распространения своих взглядов реконструкционисты основали Институт христианской экономики в Тайлере, штат Техас, и Халкидонский фонд в Валесито, штат Калифорния. Они делают собственную газету и публикуют множество книг и брошюр с богословскими разъяснениями, почему христианские идеи должны пронизывать экономическую, правовую и политическую жизнь общества[64].

Как пишет самый «пролайферский» реконструкционист Гэри Норт, «вернуть все общественные институты под контроль Иисуса Христа – вот моральный долг христиан»[65]. Особенно же это якобы необходимо в Соединенных Штатах, где светское законодательство, как его трактует Верховный суд и защищают либеральные политики, намеренно, по мнению Рашдуни и прочих, отходит от христианства – в частности, в плане абортов и гомосексуализма. Однако в конечном счете реконструкционисты стремятся не просто сбросить бремя секуляризма. Как и другие доминионистские богословы, они говорят, что христианам суждено править миром в качестве нового богоизбранного народа.

Взгляд реконструкционистов на историю – «пост-милленаристский»; они полагают, что Второе пришествие Христа состоится лишь по истечении тысячелетнего религиозного триумфа (в этом и заключается христианская идея «тысячелетнего царства»), так что верующие должны обеспечить все общественно-политические условия для явления Христа. «Пре-милленаристы», напротив, придерживаются мнения, что христианское тысячелетнее царство настанет уже после Второго пришествия, которое будет величайшим катаклизмом в мировой истории. Исходя из этого, их политическая активность намного ниже. Последователи теологии реконструкции наподобие Майка Брея, доминионисты вроде американского политика и телеведущего Пэта Робертсона, многие предводители политически активной Христианской коалиции – все они сплошь пост-милленаристы и уверены, что христианское царство на земле установится еще до конца света. К идее христианского общества они относятся всерьез и трактуют ее буквально – как формат религиозной политики, при котором библейский закон станет общеамериканским.

В беседе со мной Майк Брей настаивал, что общество, основанное на христианской морали, – не новшество, и в слове «ре-конструкция» подчеркивал смысл вос-становления, вос-создания. Несмотря на всю чуждость идеи папства, он высоко оценивал многое из католической социальной доктрины и восхищался традицией канонического права. Ведь, в конце-то концов, по его словам, политический порядок на Западе был основан на библейском фундаменте еще совсем недавно. Будучи противником подобного «расформирования» политической роли церкви, Брей определяет себя как «антирасформирователя».

Идея прихода христиан к власти для Брея – более чем реалистическая. Так, он сказал, что при исполнении ряда условий христианская революция может прокатиться по стране волной и повлечь конституционные перемены, что позволит перекроить ее законы по библейским лекалам. В ином же случае вполне вероятно, что при новом федеральном устройстве отдельные штаты смогут экспериментировать с религиозной политикой по своему усмотрению. На вопрос, какие штаты могли бы быть к такому готовы, он помедлил, но в итоге назвал Луизиану и Миссисипи, присовокупив Северную или Южную Дакоту.

Не все мыслители-реконструкционисты поощряют обращение к насилию – особенно того рода, какое оправдывают Брей и Хилл. Как признает реконструкционистский автор Гэри Норт, по вопросу о насилии, в частности антиабортному, «в лагере теономистов размежевание». За несколько месяцев до убийства доктора Бриттона и его телохранителя Пол Хилл отправил Норту письмо – очевидно, надеясь заранее получить от него одобрение, – приложив к нему черновик эссе, где в теономистском духе обосновывал возможность таких убийств. Норт ответил лишь после убийства и выразил сожаление, что отговаривать Хилла от его «ужасного намерения» уже слишком поздно. В открытом письме, опубликованном впоследствии в виде брошюрки, он осудил его взгляды как «линчевательное богословие»[66]. По мнению Норта, библейский закон допускает исключения из заповеди «не убий» (Исх 20:13), но только в смысле учения о справедливой войне, когда «транслятор завета» благословляет кого-либо на это в военный период с целью защитить свой дом, казнить осужденного преступника, отомстить за смерть близких, спасти целый народ или не допустить беззаконников навлечь гнев Божий на всю общину[67].

В ответном письме Хилл и Брей возразили ему, что ситуация с абортами в США соответствует многим из этих условий. Пол Хилл, находившийся тогда в тюрьме города Старк, штат Флорида, утверждал, что библейский запрет на убийство также предполагает, что «необходимо также применять силу, хотя бы и смертельную, для защиты, для предотвращения убийства»[68]. И далее он писал, что в наши дни «нож абортника» – это «острие дьяволовой атаки» и поэтому у его действий есть богословская значимость[69]. В своей книге «Время убивать» Брей затронул поднятый Нортом вопрос о санкции на насилие со стороны легитимного источника авторитета – как тот писал, «транслятора завета» – и заявил о возможности «праведного восстания»[70]. Подобно тому, как приверженцы теологии освобождения говорили о праве на незаконное применение силы ради установления должного морального порядка, Брей писал, что насилие допустимо не только ради противодействия «убийству», то есть абортам, но и ради построения христианского политического порядка, как его представляют себе реконструкционисты вроде того же Гэри Норта. Немного насилия для Брея – малая цена за исполнение Божьих заповедей и построения царствия Его на земле.

Для приверженцев «Христианской идентичности» и реконструкционистов наподобие Тимоти Маквея, Буфорда Фарроу, Бенджамина Смита, Уильяма Пирса, Ричарда Батлера и Майкла Брея мир охвачен войной. Так, с отсылкой к скрытой, но «космической» войне между силами тьмы и света «идентичники» приводят библейские истории об архангеле Михаиле, уничтожающем семя зла[71]. Что повсюду бушует великий моральный конфликт, согласны и реконструкционисты. Как писал сам Брей, «вершится убийство, и наш долг – положить этому конец». Картина мира «Идентичности» – это тайное противостояние ООН, США и других правительственных агентов с малочисленными группами просвещенных, которые видят подлинную суть этих невидимых супостатов – с их точки зрения, дьявольских сил – и достаточно отважны, чтобы бросить им вызов. Хотя Брей по большей части и отвергает конспирологические теории «идентичников» и особенно осуждает их антисемитизм, их участие в борьбе против секулярного зла и упорство в создании христианского общества заслужили его высокую оценку.

По словам Майка Брея, его насилие в отношении абортариев обосновано не какой-то личной вендеттой против агентств, с которыми он-де расходится по вопросам морали. Причина – чисто религиозная. Его позиция – выражение масштабного крестового похода американской христианской субкультуры против всего остального общества, вроде как их угнетающего. Взяв на вооружение богословские построения реконструкционистов и «Христианской идентичности», носители этой субкультуры полагают, что эта их насильственная реакция на массовые и жестокие репрессии со стороны светских – или, как иногда говорится, «жидовских» – воплощений дьявольских сил полностью оправданна.

Майк Брей и его разбросанные по всем США сторонники утверждают, что насилие для них – не самоцель, а лишь реакция на институциональное насилие или якобы исходящие от светских властей репрессии. Поэтому когда Брея обвиняли в том, что он с помощью бензина и тряпок сжег абортарий, представители его культуры не считали это нападением на гражданские свободы или же местью на почве ненависти. Напротив, они решили, что он выступил в авангарде великой оборонительной борьбы христиан с секулярным государством – сражении между силами духовной истины и варварской тьмы, ставкой в котором являются моральный облик Америки и праведность ее народа.

Иан Пейсли и Смута в Белфасте

Эта же идея великой борьбы характерна и для мышления по крайней мере части активистов с обеих сторон так называемой Смуты в Северной Ирландии, которую с начала 1960‐х и до конца столетия постоянно сотрясали теракты. Когда 2 августа 1998‐го бутылки с зажигательной смесью разворотили в Белфасте два магазина и паб, а пару недель спустя заложенный в автомобиле чудовищной силы заряд взрывчатки убил двадцать четыре человека в близлежащем городе Ома, стало ясно, что хрупкое мирное соглашение, заключенное ранее в том же году при посредничестве бывшего сенатора США Джорджа Митчелла, устойчивого мира не принесло. С одной стороны конфликта были ирландские националисты, стремящиеся к включению шести графств Северной Ирландии в состав Ирландии, с другой – протестанты, которые жили там целыми поколениями и хотели сохранить лояльность региона Британскому Союзу. Однако поскольку одна сторона была католической, другая же – протестантской, наблюдатели задавались вопросом, какую роль во всем этом споре играет религия.

Именно этот вопрос за каких-нибудь пару дней до пожаров я задал в Белфасте видному представителю националистической партии «Шинн Фейн» Тому Хартли, который с 1970‐х был товарищем Джерри Адамса и Бобби Сэндса, а на время нашей беседы возглавлял представительство партии в городском совете[72]. Хартли – интеллигентный и вдумчивый человек, и гуще копны его волос – только его ирландский акцент. Его голубые джинсы и расстегнутая сорочка больше бы подошли для рабочего штаба в боевой зоне на улице Фоллс-роуд в Белфасте, где я был за день до этого. Для защиты от заминированных автомобилей вход в штаб забаррикадировали тогда огромными камнями. Второй офис Хартли располагался в изысканной обстановке городской ратуши, отдаленно напоминающей уменьшенную копию американского Капитолия. В кабинете, что прилегал к сияющей мрамором ротонде, католический активист попивал кофе и обсуждал со мной религиозные аспекты североирландского конфликта.

В целом Хартли выразил солидарность с коллегой Джерри Адамсом в том, что республиканцы вроде него вели борьбу прежде всего антиколониальную, и религиозного в ней ничего не было[73]. Все, что им было нужно, – уход британцев. Проблема, по его мнению, заключается в том, что их противники сами же превратили спор в религиозный еще сто лет назад, стимулируя переселение в графства Северной Ирландии множества протестантов из Шотландии и Англии. В результате между двумя народами с их разными верами и образом мыслей возникла напряженность. Как предположил Хартли, причиной разногласий между общинами послужили в том числе и различия в так называемых ментальных процессах двух религий, а также соотносительные характеры римско-католической и протестантской культур.

Католики вроде него мыслят «иерархично», заявил Хартли, в качестве отличительной черты их мышления отметив еще и то, что все католики в регионе вроде Ирландии считают себя принадлежащими к одной общине и что их лидеры в случае чего могут на любого из них положиться. Когда Джерри Адамс ранее в том же 1998‐м участвовал в мирных переговорах, то вполне мог этого не афишировать, будучи твердо уверен, что партия поддержит его, даже не зная точных условий будущего соглашения. В «Шинн Фейн», признал мой собеседник, тот был «вроде архиепископа», и все его сотоварищи с этим бы согласились.

Ирландские протестанты, напротив, не пошли бы на такое ни в жизнь. Они все, как выразился Хартли, «демократичные прям до жопы, если позволите», благодаря чему находятся в вечных поисках местных центров силы и не станут просто так доверять каким-то еще группам или авторитетам. По словам Хартли, хотя протестанты и недолюбливали его и прочих католиков, «еще больше они» – что тем более удивительно – «недолюбливали друг друга». Лидерство для них – это не сан или звание, а харизма: штука мощная, но эфемерная. Как только, рассуждал Хартли, их лидеры уходили из жизни либо терпели крах, протестанты «тут же устраивали грызню» за то, кто будет главным теперь. Организованный «Подлинной Ирландской республиканской армией» теракт в Оме показал, что католики тоже с трудом сдерживают внутреннюю грызню, поскольку атака католических экстремистов была нацелена как на их противников из числа протестантов и властей, так и на Джерри Адамса. Однако же Хартли был прав: в католической общине Адамс мог рассчитывать на гораздо бóльшую поддержку, чем любой воинственный протестантский лидер – в собственном лагере.

Самым же воинственным из этих протестантских деятелей был, пожалуй, преподобный Иан Пейсли. Хартли согласился, что едва ли кто-нибудь сделал больше него, чтобы выставить католическо-протестантский конфликт чисто религиозным, и чаще него использовал соответствующие идеи и образы для легитимации насилия. Этот пламенный проповедник родился в 1926 году в североирландской баптистской семье – правда, с шотландскими корнями[74]. В какой-то момент он порвал с другими протестантскими деноминациями и основал Свободную пресвитерианскую церковь Ольстера с центральным приходом в Мемориальной церкви мучеников на Рейвенхил-роуд в Белфасте.

Во время устроенной коллегами Пейсли экскурсии меня поразила не только протестантская скромность красивого современного храма, но и пестрящая в нем откровенно националистическая символика. По обеим сторонам от кафедры висело по флагу: справа от проповедника – британский «Юнион Джек», слева – флаг Ольстера (Северной Ирландии), посередине – корона. Сбоку от возвышения – две таблички. На первой было написано «За Бога и Ольстер», вторая же – мемориальная доска в честь протестантских воинов, отдавших жизни за единство между Северной Ирландией и Великобританией. В проходе уже за святилищем – основной залой церкви – выстроились бюсты людей, которых Пейсли называл «величайшими мучениками» протестантской традиции: к ним, в числе прочих, относятся Мартин Лютер, Жан Кальвин, Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд. На оконных стеклах соседнего помещения запечатлены важнейшие моменты в жизни самого Иана Пейсли.

Такова одна из сторон Пейсли – темпераментного эгоманьяка, который был настолько возмущен примирительными реверансами Маргарет Тэтчер в сторону Ирландской республиканской армии, что на одной из воскресных служб даже молил о божественном ей воздаянии. «Господи, – надрывался он, – в гневе Своем отмщением да воздай этой порченой, коварной и лживой бабе!» Затем, вроде как чтобы Всевышний особо со всем этим не затягивал, он обратился к нему с молитвенным прошением «обещать, что мы узрим Силу Твою»[75]. Вопрос о том, ответил ли Бог на его мольбы и покарал ли умеренных британских политиков, ирландских католиков, бойцов и партийных лидеров ИРА, членов «Шинн Фейн» и вообще всех, кто не нравился преподобному Пейсли, остается открытым. Однако не исключено, что наиболее рьяные его слушатели могли взвалить груз божественного отмщения на собственные плечи.


Рис. 4. Штаб-квартира «Шинн Фейн» в Белфасте. Большие камни положены для предотвращения взрывов автомобилей перед зданием. Фото: Марк Юргенсмейер


Иная сторона Пейсли – его работа в качестве международного активиста и руководителя целой сети таких же, как он, консерваторов, солидарных с его мнениями и поддерживающих его религиозно-политическую деятельность. Одним из его друзей многие годы был преподобный Боб Джонс – американский евангелический пастор и основатель названного им в собственную же честь университета в Гринвилле, штат Южная Каролина. Они охотно делились кафедрами для проповеди и создали Всемирный конгресс фундаменталистов, целью которого – по крайней мере отчасти – было выражать неудовольствие либеральным Всемирным советом церквей. Другое творение Пейсли – Европейский институт протестантских исследований, призванный «распространять Библию и разоблачать папство»[76]. Как говорилось в его первом новостном листке под названием The Battle Standard («Боевой стяг»), базирующийся в пейслевской церкви Институт «выражает надежду на создание всемирной корреспондентской сети, способной дать общее представление о нынешнем состоянии протестантской веры»[77]. К 1999 году его Свободная пресвитерианская церковь насчитывала более семидесяти приходов и двенадцати тысяч верующих в дюжине стран – в том числе Австралии, Германии и США.

Наконец, его третья сторона, неразрывно связанная с двумя упомянутыми, – политическая. Бóльшую часть периода с 1970‐х и до того, как отойти от дел незадолго до своей кончины в 2014‐м, Пейсли одновременно занимал три выборных должности – в британском парламенте, Ассамблее Северной Ирландии и в Европарламенте как один из трех ее представителей. Недовольный якобы «умеренным» курсом юнионистов – крупнейшей североирландской протестантской партии, – Пейсли основал собственную Демократическую юнионистскую партию (ДЮП), которая одно время даже грозила подвинуть предшественницу по числу сторонников. Также он крайне жестко критиковал Дэвида Тримбла – первого министра Северной Ирландии.

Хотя Дэвид Тримбл и был «крупной шишкой» среди юнионистов и членом воинственно-лоялистского «Оранжевого ордена», Пейсли этого было мало. Когда в 1998 году Тримбл осудил запланированный «оранжистами» марш – после того как в результате теракта в городе Баллимани, где изначально целью атаки была смешанная католическо-протестантская пара, заживо сгорели трое мальчиков, – Пейсли единственный из юнионистских лидеров повел сильно поредевшие ряды несгибаемых «оранжистов» через город. Когда тот пошел на мирное соглашение, достигнутое при посредстве Джорджа Митчелла, Пейсли сразу же объявил бывшего коллегу предателем. Когда 16 октября 1998 года Тримблу на пару с католическим политиком Джоном Хьюмом вручили Нобелевскую премию мира, Пейсли пренебрежительно заявил, что эта награда – «какой-то фарс»[78].

«Связаны ли между собой религиозные и политические взгляды Пейсли?» – спросил я сотрудника офиса ДЮП в Белфасте Стюарта Дигнана. «Нет», – сказал он, пояснив, что в правление партии входят прихожане множества церквей, а не только Свободной пресвитерианской церкви Пейсли[79]. Однако же Дигнан подтвердил, что все они – набожные протестанты, вполне солидарные с Пейсли по вопросам политики и нравственности, включая его борьбу с абортами и предоставлением прав гомосексуалам. Более того, все они, по словам Дигнана, свято убеждены, что религия играет в политической жизни большую роль и что наилучшее выражение этой роли – лозунг «за Бога и Ольстер».

Эта связь между Богом и Ольстером была заявлена у Пейсли достаточно четко. Как и реконструкционисты, в поисках идеала религиозного государства он углубился в историю протестантизма – и совершенно так же, как и они, был очарован теократической моделью, разработанной в XVI веке Жаном Кальвином и возрожденной уже в XVIII веке поздним кальвинистом Джорджем Уайтфилдом. Как и последователи движения «Христианской идентичности», Пейсли полагает, что христианству угрожают демонические силы, воплощенные в правительстве и некоторых общественных группах, хотя в его случае это не евреи или другие религиозные меньшинства, а ирландские католики и протестанты-отступники. Обращаясь к антикатолическим диатрибам таких протестантских учителей, как Кальвин или Джон Уэсли, своих врагов Пейсли клеймил проводниками «дьявольского обмана»[80]. «Где нам сегодня искать Христа? – воскликнул он в одной из проповедей и тут же ответил сам: – Уж точно не в Ватикане!»[81]

Критики Пейсли задавались вопросом, насколько все эти его разговоры про «дьявольский обман» католичества и мольбы к Господу Богу, чтобы тот воздал его политическим оппонентам, просто брутальная риторика или они все-таки повлекли за собой насилие. Одно время пэйслевская ДЮП была тесно связана с военизированным движением «Ольстерское сопротивление», однако в 1989 году проповедник во всеуслышание осудил его за теракты и разорвал эти отношения. С тех пор, по словам Стюарта Дигнана, партия неукоснительно придерживалась принципа не обращаться к насилию и не одобрять его.

Хотя некоторые радикальные группы типа «Ольстерских добровольческих сил» и заявляли, что всесторонне поддерживают Пейсли, мой собеседник тут же оговорился, что это их восхищение не означает обратного, то есть что их – и особенно их террористическую стратегию – поддерживает сам Пейсли. Однако же очевидно, что протестантские военизированные группы, которые лоялисты считают террористическими, черпали в его речах поддержку и духовные силы. Осужденный за ряд терактов протестантский боевик Билли Райт в интервью с журналистом «Би-би-си» Мартином Диллоном заявлял, что Пейсли – его кумир и «великий поборник веры»[82].

Когда Диллон задал ему лобовой вопрос, является ли ирландский конфликт «религиозной войной», Райт ответил, что «религия – это часть уравнения». Затем он, развивая мысль, объяснил, что он не только обязан защищать своих единоверцев – если будет нужно, то и путем насилия, – но что религия также дает ему моральное право вступить в бой. По мысли Райта, он и его собратья-протестанты «вправе сражаться, защищать нашу Истину и за нее умирать»[83].

Примечательным образом это же самое о преданности борьбе и моральном праве на убийство могли бы сказать представители некоторых военизированных групп и с католической стороны, хотя среди них и больше разногласий по поводу того, насколько центральную роль в этом конфликте играет религия. Отчасти это проблема определений. Те, кто рассматривает ее как прямую санкцию церкви, вряд ли назвали бы ирландских республиканцев особенно религиозными; те же, кто мыслит религию более широко, как культуру и сферу жизни общества, рассматривают их позицию как самый настоящий крестовый поход.

Большинство членов ИРА и «Шинн Фейн» росли в семьях добрых католиков и принадлежат к единой «католической культуре» ирландской традиции, как ее определил в беседе со мной лидер партии Том Хартли[84]. Республиканскую борьбу втихую поддерживали многие католические священники и даже монахини. Так, отец Денис Фол полагал, что мотивация предводителя ИРА Бобби Сэндса для голодовки в тюрьме была «религиозной» и «богословски оправданной»[85]. И далее Фол утверждал, что поскольку «смерть – это жертва», а «надежда на прощение» облегчает вину, убивать и гибнуть ирландцев научила католическая культура[86]. О религиозной природе ирландского национализма заявлял и Конор Круз О’Брайен – ирландец, весьма красноречиво писавший о современных мировых конфликтах. По словам О’Брайена, религия и национализм на его родине, «они как легкие» – с одним жить трудно, а вообще без них невозможно[87]. Агрессивную стратегию ИРА он описывал как «мощное переплетение религии и национализма» и даже как «некое подобие священной войны»[88].

С учетом этой огромной роли католичества в ирландском национализме, которую подчеркивают активисты вроде Хартли и писатели вроде О’Брайена, более чем прохладные отзывы священноначалия Римско-католической церкви о деятельности ИРА и «Шинн Фейн» несколько удивительны. Это тем более так, если учитывать обвинения Иана Пейсли, считавшего, что вина Рима в Смуте – это «бесспорный факт»[89]. Однако учитывая, что с самого начала конфликта «князья Церкви» были настроены к ИРА и «Шинн Фейн» враждебно, «факт» этот более чем спорный. Некоторые церковники вроде архиепископа Кахала Дейли высказывались о них откровенно едко. Том Хартли припомнил случай, когда какие-то представители католического духовенства подписали петицию с умеренной поддержкой республиканских взглядов. Увидев их имена в числе подписантов, церковные иерархи по-тихому перевели их из Северной Ирландии в более спокойные части страны[90]. Поговаривали, что католики – активисты ИРА даже с легким сердцем разделяли вооруженную борьбу и религиозный долг, опуская соответствующие грехи на исповеди[91].

Римско-католическая церковь могла бы больше поддерживать то, что он и другие последователи «Шинн Фейн» считали движением в поддержку католической культуры и ирландского национализма, с горечью отметил Хартли. В ряде случаев церковь, по его мнению, пыталась вмешиваться в сферу влияния партии: например, она получала от британского правительства деньги на социальную работу в общине – а эту роль обычно брала на себя «Шинн Фейн». Церковь выступала проводником идеологии и политической организации, которая в некоторых отношениях соперничала с республиканизмом.

Я спросил Хартли, не верно ли также обратное: разве «Шинн Фейн» не заменила в некоторых отношениях «официальную» католическую церковь, выступая от лица сообщества и задавая для людей моральную планку? В конечном счете, как видел ситуацию я, «Шинн Фейн» открыл множество социальных центров, в которых люди могли получить утешение и поддержку в трудные времена, – а ведь этим всегда занималась церковь. Хартли ответил, что это центры занимаются прежде всего социально-политическими вопросами, а не личными или духовными, однако все же признал, что в некоторых отношениях партия взяла на себя роль нравственного ориентира, от которой, по его мнению, отказалась церковь. Любопытным образом партия «Шинн Фейн» стала первым религиозным сообществом нового типа, который можно обозначить как «ирландское политическое католичество».

Хотя «Шинн Фейн» не всегда легко было уживаться с католической иерархией, она выступила в авангарде возрождения североирландского католичества – или по меньшей мере «католической культуры» в понимании Хартли. Возрождению протестантской культуры и мысли в его сообществе – и даже более прямо – способствовали также политические и религиозные инициативы Иана Пейсли. И со стороны ирландцев, и со стороны протестантов насилие было тесно связано с новым местом религии в общественной жизни Северной Ирландии. В этом плане различия между христианскими активистами по обе стороны местной Смуты едва ли были очень заметными. Вместе с тем их роли были чрезвычайно схожими с той, какую играли их политически активные единоверцы за океаном – кровожадные ополчения и антиабортные движения в США.

3. Поруганный Сион

11 августа 2015 года молодой израильский активист Меир Эттингер обвинил государство Израиль в «предательстве сионизма». В своем блоге он написал, что президент Реувен Ривлин пляшет под дудку палестинских арабов, и подверг жесткой критике ту идею, будто «еврейское государство может быть двухнациональным и остаться при этом еврейским»[92]. Общий посыл заключался в том, что всю территорию библейского Израиля, в том числе Западный берег, необходимо освободить от мусульман-арабов с христианами и провести там этнические чистки, чтобы эти земли соответствовали религиозному идеалу еврейского государства. Сам Эттингер в это время как раз был арестован израильскими правоохранительными органами и находился под стражей. Хотя израильские власти и не обнародовали причин его задержания, многие СМИ были уверены, что его обвиняют не только в разжигании ненависти в блоге, но также и в организации ужасного теракта в городе Дума, где за пару недель до публикации записи подожгли дом палестинской семьи.

Было 31 июля 2015 года, от двух до четырех часов ночи. Семья Саада Давабшеха проснулась от звука разбитого стекла и вспышки коктейля Молотова, брошенного им в окно. Дом был маленький, и пламя охватило его мгновенно.

«Нас разбудил шум», – рассказал мне дядя Саада, Зохаир Давабшех, когда я заглянул в поселок несколько месяцев спустя[93]. Вместе с другими родственниками, жившими поблизости от семейного участка Давабшехов на окраине городка, он выбежал на улицу и пытался помочь родителям – те отчаянно боролись за детей. Мать, Рихам Давабшех, вместо младшего полуторагодовалого сына схватившая одеяло, в которое, как она думала, он был запеленут, высадила дверь, и огонь перекинулся на нее саму; ребенок, увы, остался в горящем здании и погиб. Отцу удалось спасти четырехлетнего Ахмета, хотя оба они также обгорели. Муж, обгоревший на 80 % площади тела, скончался неделю спустя; его супруга, на 90 % покрытая ожогами 3‐й степени, дотянула до сентября, после чего травмы взяли свое. Четырехлетний Ахмет тоже сильно пострадал, но боролся за жизнь. Правда, когда много месяцев спустя я вернулся в этот район, его родственники сказали мне, что мальчик все еще выздоравливает.


Рис. 5. Зохаир Давабшех, дядя Саада Давабшеха, с автором перед домом после бомбардировки, в результате которой погибли жена и дети Саада. Дума, Западный берег. Фото: Марк Юргенсмейер


Арабский поселок Дума – уютное сельское местечко в три улицы, расположенное неподалеку от города Наблус на палестинской территории Западного берега реки Иордан. Как и многие местные, Саад Давабшех работал на стройке близлежащего еврейского поселения Маале-Эфраим. По словам его дяди, убийцы Саада, должно быть, пришли из той самой общины с места его работы. Один из других его родственников сказал мне, что видел на месте поджога четырех молодых людей, убегавших в сторону еврейской общины[94]. Поселенцы оказались, таким образом, среди главных подозреваемых – тем более что на стене дома Давабшех были найдены граффити с изображением звезды Давида и надписи «Месть» и «Слава Мессии!» Как предположили близкие Саада, это был акт «таг мехир» – такое понятие переводится как «ценник» и означает набег евреев из поселения на дома и машины палестинцев с целью получить от арабов «выкуп» за якобы предпринятое ими нападение на евреев. Поскольку, по данным Исполнительного комитета ООН по гуманитарным вопросам, в 2015‐м число таких актов «возмездия» палестинцам достигло 120, резонно предположить, что и этот принадлежал именно к ним[95]. Однако же фраза «Слава Мессии» в данном случае – хасидская и для нападений «таг мехир» несвойственна. Более того, целью атаки была не собственность, а люди – включая младенца. Когда я увидел этот скромный, дотла обгоревший дом спустя несколько месяцев после трагедии, на его стене была арабская надпись: «В этом доме заживо сгорел ребенок».

Израильский премьер-министр Биньямин Нетаньяху назвал это событие «терактом», заявив, что убийц найдут и покарают по всей строгости. «Израиль не цацкается с террористами, – сказал он, – кем бы там они ни были»[96]. Страна, по его словам, должна объединиться пред лицом этого «ужасного преступления на почве ненависти»; люди по всему миру были возмущены, узнав о нем из новостей, и большинство израильтян искренне разделяли их чувства. Однако не все. Спустя несколько недель по местному телевидению показали кадры из частных видео, на которых молодые гости справлявшейся в Иерусалиме свадьбы распевают мстительные гимны, пляшут с огнестрельным оружием и кинжалами и тычут ими в фотографию младенца, сгоревшего 15 июля в Думе[97]. По некоторым сведениям, приглашенные были друзьями некоторых подозреваемых в нападении.

Одним из них был Меир Эттингер. Хотя на момент ареста в 2015 году ему было всего двадцать четыре, он уже принял участие в паре радикальных выходок, включая поджог католической церкви Приумножения Хлебов и Рыб неподалеку от Тивериадского озера (известного по Евангелиям как Галилейское море). У него была многочисленная свита поклонников, преимущественно молодых радикалов, позанимавших форпосты рядом с еврейскими поселениями на Западном берегу, так называемых «ноар ха-гваот», или «молодежь холмов». Он также считается предводителем группы «Мятеж», которую правительство Нетаньяху и мейнстримные СМИ считают террористической[98]. Когда я говорил с Эзри Туби, лидером поселенческого движения на Западном берегу, тот описал «Мятеж» и прочие банды как «перевозбужденную молодежь», которая «ищет на свою голову неприятностей»[99]. Однако же, хотя Туби и заявил, что не согласен с их месседжем, в главном они вроде как правы: Западный берег – часть библейского Израиля.

Исходя из этого, Туби, Эттингер и множество идеологических поселенцев на Западном берегу полагают, что право на территорию, которую они рассматривают как часть еврейского государства Израиль, дано им самим Господом Богом. Несмотря на то что многие другие израильтяне и палестинцы согласны с ООН и Международным судом относительного того, что кибуцы незаконны и располагаются на территории палестинцев, дело, по мнению еврейских экстремистов, обстоит ровно наоборот. Проект еврейского государства Израиль, каким они его представляют, так и будет не завершен, пока оно не охватит всю территорию библейского Израиля, включая земли древних Иудеи и Самарии, – а сейчас это палестинский Западный берег. С точки зрения Туби и поселенческих активистов, палестинские арабы могут остаться, если Западный берег будет считаться частью еврейского Израиля и они согласятся на роль безгласного меньшинства[100]. Эттингер же и его радикальные сторонники считают, что арабы должны просто уйти.

Тень Меира Кахане – Меир Эттингер

В блоге Меира Эттингера мне смутно мерещилось что-то знакомое. Многое из этого я уже слышал раньше из уст пламенного экстремиста Меира Кахане, у которого брал интервью в Иерусалиме много лет тому назад. Именно он говорил, что палестинцы попросту оказались не в том месте и не в то время и что ради исполнения судьбы Израиля как библейской родины всех евреев им лучше уйти.

Как выяснилось, связь между словами Меира Эттингера и Кахане – больше чем простое совпадение: молодой человек оказался его родным внуком. Он напоминал Кахане даже своей манерой держаться: обоим была свойственна естественная и непринужденная самоуверенность тех, кто уверен в своей правоте. И в устной, и в письменной речи оба изъяснялись предельно четко, внятно – и вполне убедительно для тех, кто принимал справедливость еврейских претензий на эти земли за аксиому и боролся со всеми, кто думал иначе.

Когда Эттингер с головой ушел в активизм, его родители, правда, были не в восторге. Его отец, Мордехай Эттингер, был иерусалимским раввином, а мать, Това Кахане, дочь Меира Кахане, после инцидента в Думе и ареста сына скрылась от публичного внимания, уйдя в изоляцию. Кроме того, стиль и тактика Эттингера пришлись по вкусу не всем бывшим сторонникам Кахане, хотя многие из его былых последователей и нашли в молодом Меире нечто узнаваемое, включая его идеи, что Израиль задумывался не как светское государство, а во исполнение библейского пророчества, что правительству доверять нельзя и что палестинским арабам хорошо бы убраться куда подальше.

Много лет назад эти же идеи проговорил в интервью со мной и Меир Кахане, упомянув, помимо прочего, что палестинское правительство на Западном берегу представляет угрозу не только Израилю как государству, но также евреям и иудейской религии в целом[101]. Однако же, в отличие от своего внука, который предпочел террористические атаки извне, Кахане какое-то время занимался политикой и основал «правую» партию «Ках» (в переводе – «Так»). Хотя особенно много голосов эта партия никогда не собирала и вскоре за свою экстремистскую риторику была объявлена вне закона, благодаря ей Кахане стал лидером политических активистов из рядов мессианически настроенных иудеев, и в частности из рядов поселенческого движения.

Когда я беседовал с рабби Кахане в Иерусалиме за год до его смерти в 1990‐м, это было сразу же после собрания в актовом зале отеля «Шератон», возвестившего о скором образовании нового государства Иудея. В то время израильское руководство пыталось прикинуть решение палестинской проблемы по принципу «мир в обмен на землю». Палестинцам должен был отойти солидный кусок Западного берега, который потом мог бы стать страной Палестиной. Меир Кахане рассчитывал, что, если Израиль уступит хоть пядь земли, он немедленно провозгласит над ней суверенитет от имени этого нового политического образования, то есть Иудеи. На собрание, где я был в компании профессора Эхуда Шпринцака из Еврейского университета в Иерусалиме и нескольких его студентов, Кахане принес новенький флаг – звезду Давида на бело-голубом фоне – и повесил его на стену посреди роскошного убранства актового зала. Из нескольких сотен присутствовавших бóльшая часть были поселенцами с Западного берега, связанными с «Гуш Эмуним». Не все из них признавали лидерство Кахане, и было ясно, что создание нового государства – угроза больше символическая, чем политическая. Однако же предложение встретило некий эмоциональный отклик и позволило участникам мероприятия как-то излить свои опасения, что израильское правительство отдает их дома непонятно кому. Кроме того, эта месть позволила им выразить ощущение, что еврейское присутствие на Западном берегу важно как исторически, так и духовно.

После собрания я проследовал за рабби Кахане через лобби. В итоге мы нашли относительно тихое место и начали разговор, который иногда прерывали некстати заглянувшие доброжелатели. Среди них был какой-то американский мальчик, который застенчиво подошел к рабби и сказал, что приехал из Нью-Йорка, бесконечно им восхищается и хочет примкнуть к его движению, когда вырастет. Кахане, говоривший по-английски с отчетливейшим бруклинским акцентом, немного поболтал с ним об американском бейсболе и затем вернулся к моим вопросам о месте религии в израильском национализме.

Свой акцент Кахане заполучил честно. Будучи коренным ньюйоркцем с длинным послужным списком политического активизма, в 1960‐е Кахане основал «Лигу защиты евреев» (Jewish Defense League, JDL) – движение, поставившее себе целью борьбу с антисемитизмом[102]. Некоторое время он работал на ФБР в качестве осведомителя, вступая в радикальные группировки и сливая о них информацию. В 1971 году он приехал в Израиль, где увлекся мессианской еврейской политикой и в 1974‐м основал партию «Ках». Относительно оппонентов иудаизма Кахане занял жесткую позицию, хорошо зарекомендовавшую себя в либеральной политической атмосфере США, где евреи были меньшинством. СМИ принимали его «Лигу» за еврейскую версию «Черных пантер», которая защищает права угнетенных. Однако в Израиле, где евреи у власти, его воинственность походила порой на фанатичный расизм, так что некоторые даже называли ее «еврейским нацизмом». Когда его высказывания об арабах сравнивали со словами Гитлера о евреях, то находили удивительное дословное сходство[103]. В том же ключе биография рабби была сардонически названа «Хайль Кахане»[104]. Кахане стал депутатом Кнессета, но стоило ему отслужить один срок, как его партию запретили за «расистские» и «недемократические» взгляды[105].

Краеугольный камень мышления Кахане – то, что Эхуд Шпринцак окрестил «катастрофическим мессианизмом»[106]. Пришествие Мессии в рамках этой идеи связывается с великим конфликтом, в котором евреи одержат верх и тем самым прославят Бога – именно так Кахане понимал выражение kiddush ha-Shem, «прославление Имени». Малейшее перенесенное евреями унижение – не просто небольшая задержка, а движение мира вспять, прочь от спасения. Однако ничего нового Кахане здесь не выдумал. С момента основания государства Израиль некоторые сионисты с замиранием сердца предвкушали, что эта нынешняя светская держава может быть провозвестницей библейского Израиля[107]. Как говорил рабби Авраам Ицхак Коэн Кук, который был главным раввином Палестины еще до Израиля, светское государство Израиль – это авангард грядущего религиозного Израиля, объемлющий «скрытую искру святости», – здесь Кук обращается к концепту еврейской мистики[108]. Огромное влияние на этот мессианический сионизм оказала Шестидневная война 1967 года. Военная победа вызвала тогда общенациональную эйфорию – чувство, что Израиль внезапно сделал шаг навстречу экспансии и триумфу. Вдохновленные богословием Кука еврейские националисты ощущали, что история двинулась в направлении божественного искупления и воссоздания библейского государства Израиль.

Отличие концепции Кахане от мессианического сионизма Кука состоит в том, что он отказывал образованию светского еврейского государства в каком-либо религиозном значении. Эту же позицию озвучил его внук Меир Эттингер в документе 2010 года, озаглавленном «Манифест бунтовщика»[109]. Эттингер отказывался участвовать в израильской политике, поскольку рассматривал современное государство Израиль и его мультикультурализм как препятствие для воплощения религиозного идеала библейского Израиля; чтобы проложить путь грядущей религиозной державе, заявлял он, это нынешнее государство необходимо разрушить. Как полагали Эттингер и Кахане, создать подлинный религиозный Израиль еще только предстоит. Однако же, в отличие от других разделявших подобную точку зрения еврейских консерваторов, они ощущали, что это должно произойти решительно скоро, и свершить этот мессианический акт надлежит их сторонникам. Именно здесь понятие kiddush ha-Shem становилось для Кахане ключевым: то, что евреи побеждают, а их враги оказываются унижены, и есть прославление Божьего Имени, которое приближает приход Мессии.

К числу врагов Израиля, которые непременно будут посрамлены, относятся и все те, кто как-либо действует наперекор возрождению библейской нации. Это прежде всего арабы, оккупированную которыми территорию евреи должны будут отвоевать, чтобы воссоздать Израиль в его библейских границах, и светские евреи, не ставящие во главу угла идеал религиозного Израиля. По словам Кахане, он не испытывает ненависти к арабам; напротив, он «уважает их» и «считает, что им не пристало жить в унижении на оккупированной территории»[110]. Поэтому-то им и стоит уйти. Проблема, по словам Кахане, не в том, что они арабы, а в том, что это попросту неевреи, которые живут на земле, зарезервированной Богом для Избранного народа[111].

Противостояние Кахане и его «Лиги» арабской политической линии не ограничилось, по всей видимости, одним только Ближним Востоком. В 1985 году, после того, как лидер Американо-арабского антидискриминационного Комитета Алекс Ода выступил по американскому телевидению в передаче Nightline, где полемизировал с представителем «Лиги», его загадочным образом убили в собственном офисе в Санта-Ана, штат Калифорния. Главных подозреваемых у ФБР было трое – Роберт Мэннинг, Кит Фукс и Энди Грин; все трое принадлежали к «Лиге» и бежали в Израиль, где были замечены в антиарабских инцидентах. В 1993‐м Мэннинга передали США, где он должен был предстать перед судом по обвинению в теракте с использованием взрывчатки; его признали виновным и приговорили к тридцати годам тюрьмы. Ранее все трое присоединились к поселению Кирьят-Арба недалеко от Хеврона и активно поддерживали Кахане[112].

Как сказал мне в беседе Кахане, не испытывая презрения к арабам, он на дух не переносит светское еврейское государство – равно как и его внук Меир Эттингер. Предвосхищая ту ненависть, которая спровоцирует набожного иудея Игаля Амира застрелить израильского премьер-министра, рабби сказал, что при всей его любви к любому еврею «светское правительство – его враг»[113]. Всех сторонников светского государства следует поэтому рассматривать как основное препятствие к пришествию Мессии. «Чудеса не случаются просто так, – сказал об этом самом пришествии Кахане, – напротив, их совершают». Его собственные труды и усилия его сторонников могут, как он считал, «переломить ход истории»[114].

Если для этого долгожданного изменения потребуется насилие – что ж, сказал рабби Кахане, пусть так. Как разъяснил один из его коллег, применить силу для достижения религиозных целей – это «no problem»[115]. Оба напомнили, что в еврейском законе есть два рода справедливой войны: необходимая и дозволительная, из которых первая имеет в виду оборону, а вторая – благоразумный расчет со стороны государства. Судить о предпосылках справедливой войны должен совет старейшин – Синедрион – или, в случае дозволительной войны, пророк. В случае необходимой войны определение может исходить от правительства, которое руководствуется еврейским законом, то есть галахической державы. Поскольку ни одного из этих религиозных институтов сегодня не существует, условия справедливой войны может определять любой авторитетный толкователь Галахи, в том числе раввин[116]. Поэтому Кахане, будучи, собственно, раввином, не стеснялся выносить суждения на тему того, насколько моральны поступки его сторонников.

Как и большинство других религиозных традиций, в ряде случаев иудаизм дозволяет насилие – и уж точно если речь идет о праведной войне. Чем дальше углубляемся мы в традицию, тем более насильственные образы видим: «Господь муж брани», – говорится в книге Исход (15:3); и действительно, первые книги еврейской Библии изобилуют сценами тотального разрушения, вызванного божественным вмешательством.

Позднее, если не считать военных стычек с эллинизированными сирийцами в контексте Восстания Маккавеев (166–164 годы до н. э.) и с римлянами – в ходе восстания в Масаде (73 год уже н. э.), иудаизм насилия в основном чурался. Однако на уровне государственного строительства раввинам призывать к оружию доводилось, так что они отличали «религиозную» войну от «случайной»[117]: из них первая предписывается как морально-духовная обязанность защищать веру или одолевать врагов во имя Господне. Эти битвы они противопоставляли тем, что ведутся из политических соображений. Так что доводы Кахане и, чуть позднее, Игаля Амира после убийства Ицхака Рабина обнаруживали некоторое преемство с традиционными концепциями.

Когда во время собрания в отеле «Шератон» провозглашалось создание Иудеи, мне довелось услышать, как Кахане призывает народ Израиля восстать и отвоевать Западный берег в акте «справедливой войны». Довод его заключался в том, что легитимным религиозным casus belli может быть не только оборона, но и национальная гордость[118]. Право евреев на Западный берег, как он напомнил присутствующим, имеет двухтысячелетнюю историю и связано со временем, когда те покинули «страшную и позорную юдоль изгнания». И где же, воскликнул он, «где же теперь наша национальная гордость?» Евреи сегодня, по его словам, не могут без опаски взойти даже на Елеонскую гору, что уж там Иудея и Самария. Поэтому он призвал к борьбе за чувство собственного достоинства и честь. Наряду с этим Кахане обосновывал акты насилия как манифестацию войны, которая уже началась, но по большей части скрыта от людских глаз – войны за восстановление религиозного иудейского государства, в числе врагов которого числятся и арабы, и светские евреи. «Каждого убитого еврея, – говорил он, – убивают двое: это араб, который его убил, и правительство, которое позволило этому случиться»[119]. Подобная логика Кахане оправдывала применение силы не только против арабов, но также, потенциально – против собственного народа.

Обращение к насилию в борьбе с космическим противником, как сказал Кахане, не должно принимать в расчет жизни конкретных людей – жертв нападения. «Мы верим в коллективную справедливость», – объяснил один из его соратников[120], имея под этим в виду, что объектом насильственной атаки может быть любой человек из «вражеской» группы, даже если он или она на первый взгляд и кажется просто невинным прохожим. В духовной войне невиновных нет; тут все – солдаты. «Война, – сказал Кахане, – есть война»[121]. Помимо всего прочего, цель насилия против арабов – напугать их и развеять иллюзию, будто они могут жить в Израиле мирно или просто нормально[122]. Именно такой логикой руководствуются и радикальные еврейские поселенцы с их нападениями «таг мехир», целящимися в дома и прочую собственность безвинных палестинцев, и именно этой логикой обосновывался поджог дома Давабшехов в городе Думе в 2015‐м – выбранного, по всей видимости, совершенно случайно.

За жесткую антипалестинскую риторику подобного рода Кахане окрестили «израильским аятоллой»[123]. Тянущийся за его деятельностью длинный насильственный след коснулся и его собственной гибели в 1990 году: спустя день после его убийства рядом с дорогой у города Наблус на Западном берегу застрелили двух пожилых палестинских фермеров, что, очевидно, было местью за смерть Кахане. Так запущенная им спираль насилия продолжила раскручиваться и после его кончины. Автор колонки редактора в New York Times описывал его жизнь как «яростный клубок бездумной злобы», а его гибель – как следствие «наследия ненависти»[124]. Кахане был частью культуры насилия, формированию которой сам же немало способствовал. Среди тех, на кого прямо или же косвенно повлияли его яростные нападки на секуляристов и палестинцев, были Игаль Амир – убийца премьер-министра Ицхака Рабина, а также Барух Гольдштейн, который напал на беззащитных мусульман, молившихся в Пещере Патриархов в Хевроне. Меир Кахане и его последователи – в том числе и его внук Меир Эттингер – и вправду оставили после себя «наследие ненависти» и спираль насилия, которые надолго пережили истового рабби.

Йоэль Лернер и убийство Ицхака Рабина

Мирные переговоры с палестинцами были «предательством», – заявили еврейские активисты в Израиле по итогам неудачных переговоров в Уай-Ривер, организованных президентом США Биллом Клинтоном[125]. С точки зрения же Совета еврейских общин в Иудее, Самарии и Газе, израильская позиция – это «позорная капитуляция», а премьер-министр страны «им больше не лидер»[126]. Столь бескомпромиссная позиция только сгустила атмосферу ненависти, приведшую к целой серии насильственных демонстраций против и так уже ослабленного правительства, которые в конечном итоге привели к власти жесткую администрацию Биньямина Нетаньяху. Подобные же протесты против провальных переговоров премьер-министра Эхуда Барака с Ясиром Арафатом привели к избранию Ариэля Шарона. В 2009‐м неумолимая позиция Нетаньяху насчет «террористов» – то есть палестинских боевиков – вернула ему премьерское кресло, которое он по итогам выборов занимал потом еще дважды. Израильтяне, которые поддерживали самые «правые» партии в его коалиционном правительстве, не просто изъявляли «вежливое несогласие» с миротворческими интенциями местных либералов; «попустительская» позиция в отношении «съехавшего с катушек мира» приводила их в ярость. Тревоги недовольных были столь же личными, сколько и политическими, а их страхи имели, по сути, характер мощного религиозного переживания.

В глазах многих израильтян демонстрации против мира, последовавшие за трагической смертью израильского премьера Ицхака Рабина от рук Игаля Амира, нападение доктора Баруха Гольдштейна на Пещеру Патриархов в Хевроне, кровавая месть администрации Шарона условным «палестинским террористам» и военные действия Нетаньяху против палестинцев в Газе нанесли удар по их представлению о самих себе как терпимом и миролюбивом народе. Более того, нападения на палестинцев часто обосновывались отсылками к религии – к иудейскому богословию, историческим прецедентам и примерам из Библии. Радикальные противники Палестины считают, что оказались в горниле войны, идущей сразу в военном, политическом и культурном измерениях, и никакие компромиссы ради установления мира здесь невозможны. Из бесед с израильскими религиозными активистами я уяснил, что они защищали не только политическое образование, каковым является государство Израиль, но и свой идеал еврейского общества, чьи корни уходят неизмеримо глубже.

Одним из таких активистов, отрицающих палестинские посягательства на то, что он полагал «библейским Израилем», был Йоэль Лернер. Он грезил о восстановлении древнего храма в Иерусалиме, об эксклюзивном праве евреев селиться на Западном берегу реки Иордан и новом государстве, чьим фундаментом станет библейский закон. Когда я встретился с ним в его заставленном томами кабинете в самом центре Старого Иерусалима, он праздновал убийство премьер-министра Ицхака Рабина и последующий успех кандидатов от консервативной партии «Ликуд». В тот день он как раз возвращался от убийцы Рабина Игаля Амира, которого навещал в тюрьме, – точнее, он пытался пробиться к Амиру, но его не пустили. В качестве альтернативы Лернер и несколько его товарищей притащили под окна тюрьмы торт в честь двадцатисемилетия Амира и пели «С днем рожденья тебя», пока весь этот спектакль снимали фотографы и телевизионщики.

Израильский антитеррористический закон, как объяснил мне Лернер, воспрещает ему как-либо поддерживать Игаля Амира на словах. «Я не имею права называть его ни героем, ни патриотом, ни мучеником», – сказал Лернер, хотя, судя по его тону, он с удовольствием бы отнес к Амиру все эти термины[127].

Йоэль Лернер – массивный, похожий на раввина мужчина с густой бородой. Его глаза скрыты за толстыми стеклами очков, а речь выдает энергичный американский акцент. Он с удовольствием обсуждал израильскую политику, а его ум, по выражению одного из крупнейших израильских специалистов по религиозным «правым» Эхуда Шпринцака, был «дискурсивно-логическим»[128]. Это было мое третье интервью с Лернером за десять лет, и наши беседы часто касались какого-нибудь очередного плана или политической партии, которые он готовился запустить с целью вдохнуть новую жизнь в еврейский национализм. Хотя на протяжении многих лет его схемы обычно терпели крах, в тот раз он был настроен оптимистичнее, чем обычно. На момент нашей первой встречи в Иерусалиме в 1989 году он только что кончил отбывать тюремный срок за соучастие в попытке взорвать Купол Скалы – мусульманское святилище, которое считают расположенным в точности на том месте, где почти две тысячи лет назад стоял разрушенный теперь великий иудейский Храм. Позднее он пытался основывать политические партии, оспаривал передачу какой-либо части Западного берега арабским властям и пытался мобилизовать сторонников с целью воссоздать изначальное обустройство Храмовой горы в Иерусалиме[129].


Рис. 6. Западная стена иудейского Храма, примыкающего к мечети «Купол Скалы» в Старом Иерусалиме. Фото: Марк Юргенсмейер


В 1990‐е годы по политическим и религиозным причинам Лернер с женой сменили дом за пределами древней и огороженной стенами части Иерусалима на квартиру в самом этом густонаселенном старом городе, где он и прожил до самой своей кончины в 2014‐м. Его квартал располагался в непосредственной близости от музея «храмовых сокровищ» – современного завлекалова для туристов, где им показывали картинки, как Храм должен был выглядеть в библейские времена. Спрятавшись за этим аттракционом, Лернер и его соратники подыскивали кандидатов на священство – когда оно снова будет, – реставрировали музыкальные инструменты, священнические облачения, украшения и все прочее для совершения жертвоприношений. Когда Храм будет построен заново, они хотели быть во всеоружии. Наибольшая из проблем была связана с поиском описанной в Библии «рыжей коровы», необходимой для совершения религиозных обрядов. Однако биологи заверили их, что таки могут вывести породу коров с красновато-бурым оттенком масти, который, стоит приложить толику воображения, натурально сойдет за библейский «рыжий».

Для такого приверженца мессианического сионизма, как Йоэль Лернер, все это имело огромную значимость – поскольку, как он полагал, обетованный Мессия придет лишь после того, как Храм будет восстановлен и надлежащим образом подготовлен. Посему восстановление Храма – не просто вопрос какой-то там культурной ностальгии, а настоятельная религиозная надобность. В конце концов, как отметил Лернер, многие данные евреям в Библии законы были завязаны на храмовом ритуале, и в отсутствие собственно «рабочего» храма евреи едва ли могли им следовать[130]. С точки зрения Лернера, от иудейских действий в плане создания надлежащих условий для мессианического спасения зависело искупление всего мира.

Часто говорят, что библейский Храм должен был располагаться непосредственно под величайшим мусульманским святилищем, Куполом Скалы. Однако же, как заверял Лернер, в реализации его прежнего плана – попросту поднять его на воздух, чтобы расчистить место для Храма, – нужды больше нет. Руководствуясь новейшими археологическими данными, он определил, что Храм должен был быть расположен немного сбоку от Купола, между святилищем и мечетью Аль-Акса, так что с технической точки зрения в устранении мусульманской святыни не было никакой надобности. Что еще важнее, по словам Шпринцака, Лернер «больше не ждал скорейшего пришествия Мессии»[131]. И тем не менее, как сказал Лернер, чрезвычайно важно, чтобы святой город целиком находился в руках евреев, и уступать даже малую пядь библейской земли – то есть часть Западного берега – арабам с их Палестинской автономией было для него чистейшей ересью.

Именно поэтому переговоры с арабскими лидерами вызвали у него такое разочарование, а мирное соглашение в Осло между Рабином и Арафатом – глубокую скорбь, и именно поэтому он считал, что, что смерть Рабина от рук Игаля Амира была морально оправданной. В более раннем интервью с Лернером, состоявшемся за несколько недель до убийства, тот сказал мне, что Израиль, по его мнению, свернул не туда – не только в плане политической безопасности, но и в куда более важном отношении его духовной миссии. Позднее он сообщил мне, что смерти Рабина предшествовала большая дискуссия на тему того, насколько религия дозволяет политические убийства – или, как выразился Лернер, «казни» – еврейских лидеров, если те проявляют опасную халатность и являются, по сути, врагами иудаизма. Поэтому Лернер «нимало не удивился» тому, что кто-то вроде Игаля Амира взялся убить Рабина и преуспел. Единственное, что для него оставалось загадкой, – «почему никто не сделал этого раньше»[132].


Рис. 7. Йоэль Лернер у себя в кабинете в Иерусалиме. Фото: Марк Юргенсмейер


Вечером 4 ноября 1995 года, направляясь на большую мирную демонстрацию, которая должна была состояться на площади перед мэрией в Тель-Авиве, премьер-министр Ицхак Рабин и его жена Лея обсуждали возможное покушение и меры предосторожности, которые им, возможно, следует принять. Больше всего они опасались боевиков ХАМАС, вполне способных отомстить политику за его мирные инициативы. Они знали, что мирный процесс критикует также и воинственная оппозиция со стороны евреев, «но даже в самом диком кошмаре, – сказала мне потом Лея Рабин, – мы не могли представить, что нападет еврей. Нам казалось немыслимым, чтобы один еврей задумал убить другого»[133].

Позднее тем же вечером Рабин произнес перед сотней тысяч собравшихся речь и заявил о своем убеждении, что израильтяне верят в мир и «готовы ради него пойти на риск»[134]. По словам очевидцев, это была одна из лучших минут в жизни политика, вершина его карьеры и миг большой личной радости. Несколько минут спустя, когда он спустился с лестницы и шел к машине, стоявшей на парковке поблизости, студент из консервативного тель-авивского Университета Бар-Илана наставил на него пистолет и выстрелил в упор. Рабин упал на тротуар рядом с машиной, а студента, которого звали Игаль Амир, задержала полиция. По его словам, он «нисколько не сожалел» о своем поступке, который совершил «в одиночку и повинуясь велению Божьему»[135].

Впоследствии Амир – бывший участник боевых действий, изучавший теперь еврейский закон, – заявил, что решение убить премьера далось ему нелегко и что это была уже такая третья попытка: два прошлых раза что-то не задалось. В целом это его решение основывалось на мнениях воинственных раввинов, утверждавших, что подобное убийство является оправданным исходя из «положения о преследовании», прецедент которого есть в иудейском праве[136]. Согласно этому принципу, еврей обязан остановить человека, представляющего для евреев «смертельную опасность», – а именно такую ситуацию, думал Амир, и создал Рабин, пустив Палестинскую автономию на Западный берег.

В принципе, как сообщил мне Йоэль Лернер, «положение о преследовании» – не очень-то убедительное основание убить Рабина, поскольку для апелляции к нему нужно сперва доказать, что тот добивался смерти евреев. Поэтому Лернер и его друзья вывели три других и более весомых основания «казнить», как они выражались, политика. Во-первых, с их точки зрения его правительство было «нелегитимным» как сформированное на основе коалиции избирателями из числа либеральных евреев и арабов, а кроме того, тайно вело переговоры с Организацией освобождения Палестины (ООП). Во-вторых, Рабин якобы проводил «антиеврейскую» политику, сильно ослабившую еврейский авторитет. Наконец, в-третьих, Рабин – «предатель» и разбазарил государственные земли, а в военное время – а нынешнюю борьбу, по мнению Лернера, иначе и не назвать – предательство карается только смертью.

Поэтому, когда Лернер сотоварищи завели речь о «предательстве» Нетаньяху, раз тот продолжал обещать палестинцам независимую страну на Западном берегу, неравнодушные израильтяне опасались возвращения той атмосферы ненависти, кульминацией которой стало убийство Рабина[137]. Понимая, что за подстрекательство к насилию его могут прилечь к ответственности, Лернер подбирал слова весьма осторожно, так что критиковал Нетаньяху и рассказывал о своей реакции на убийство Рабина по большей части метафорически. Смерть премьера, как он сказал, принесла ему такое же облегчение, как когда наконец останавливается «сошедший с рельсов поезд». Этот поезд, сказал он, «был остановлен»[138]. Сделать это кому-нибудь все равно бы пришлось, так что Амир, по его ощущениям, достоин звания национального патриота.

Поэтому-то Лернер и его коллега Авигдор Эскин и явились к Амиру в тюрьму и распевали ему под окнами поздравления с днем рождения. И поэтому же дома у Лернера одна из стен была зарезервирована под прославление Игаля Амира: на одном из немногих свободных от книжных шкафов мест в его пыльном кабинете висит коллекция фотографий, включая снимок Амира с подписью на иврите – «человек, остановивший поезд и народ избавивший от многих зол». Большинства прочих людей на фотографиях, которые, по мнению Лернера, пали мучениками за еврейскую свободу, уже не было в живых. Почетное место среди них занимала физиономия рабби Меира Кахане, которого Лернер глубоко почитал. По мнению Лернера, либерально-умеренные израильтяне ненавидели Кахане не за то, что его считали борцом за еврейскую свободу, а за то, что, подобно Игалю Амиру, его справедливо рассматривали как противника светского государства. И обоих, прибавил я, называли еврейскими террористами.

Барух Гольдштейн и теракт в Пещере Патриархов

Совершенно как и его соратник Йоэль Лернер, Барух Гольдштейн считал, что еврейский народ в Израиле угнетают на его же земле. Однако же в этом случае усиливающееся присутствие арабов на Западном берегу не было далекой угрозой: живя там сам, Гольдштейн каждый день наблюдал «спесь» арабов, которые осмелились думать, будто имеют на эту землю хоть малейшее право.

С нарастающим бешенством Гольдштейн смотрел, как учащаются нападения на его собратьев из Кирьят-Арба – поселения, созданного прежде всего для практикующих иудеев, которые пожелали жить поблизости от древнего Хеврона, известного мусульманам-арабам под его палестинским именем Эль-Халиль. Будучи врачом и получив образование в США, среди поселенцев Гольдштейн пользовался немалым авторитетом и был избран в городской совет. Военные офицеры оповещали его, если где-либо рядом нападали на еврея, а он, в свою очередь, поддерживал связь с властями и держал их в курсе, если в поселении возникали какие-то проблемы. Он жаловался, что машины евреев закидывают камнями на главной трассе в Иерусалим, что уже повлекло гибель нескольких человек. Ночью он мог слышать шум громкоговорителя в мечети, расположенной прямо напротив ограды поселения, и однажды уловил, как кто-то выкрикивает ужасные слова – itbah al-yahud! («Режьте жидов»!)[139].

24 февраля 1994 года, в ночь на Пурим – праздник в честь спасения евреев от полного истребления жестокими угнетателями, – Гольдштейн явился в святилище Пещеры Патриархов в Хевроне/Эль-Халиле. Святилище расположено над пещерой Махпела, где более трех тысяч лет назад были вроде как похоронены Авраам, Сарра, Исаак и прочие библейские персонажи, почитаемые во всех трех авраамических религиях – иудаизме, христианстве и исламе. Сама святыня представляет собой массивное, похожее на форт каменное строение; в нем располагаются молитвенные залы для иудеев и мусульман, а в VII веке на этом месте построили мечеть Ибрагима (так по-арабски зовут Авраама). Гольдштейн пришел к еврейской стороне, где верующие собрались послушать Мегилат Эстер, то есть Книгу Есфирь, традиционное чтение в канун Пурима. Однако же размышления его были прерваны раздававшимися снаружи неистовыми криками – и снова в толпе арабской молодежи раздался дикий призыв: itbah al-yahud! Гольдштейн обернулся и увидел, что выставленная израильским правительством вооруженная охрана этот хаос полностью игнорирует. Они даже не шевельнулись. Доктор был в ярости: происходящее казалось ему жестокой насмешкой над иудаизмом и еврейским народом.

Это было уже слишком. На следующее утро в Пурим он вернулся в святилище еще до рассвета, зайдя на сей раз с мусульманской части строения, где рано поднявшиеся мусульмане начинали свои утренние молитвы. Гольдштейн достал спрятанный под одеждой автомат «Галиль» и принялся беспорядочно палить в толпу мужчин и мальчиков, преклонивших колени на молитвенных ковриках. Сделав 111 выстрелов, он успел убить тридцать человек и многих ранить, пока наконец не был задавлен и забит насмерть толпой.

По иронии судьбы несколько минут спустя, когда до израильских офицеров дошли первые сообщения о стрельбе в мечети, они пытались связаться именно с Гольдштейном, чтобы предупредить его о неприятностях, как всегда это делали в случае каких-либо неурядиц с участием еврейских поселенцев. Отправив ему на пейджер целый ворох сообщений, они тщетно ждали ответа.

Через несколько месяцев после этого чудовищного инцидента я посетил ухоженное захоронение неподалеку от жилища Гольдштейна в Кирьят-Арба. Оно было расположено на «Площади Кахане» – это в честь покойного радикального еврейского лидера Меира Кахане, одного из наставников Гольдштейна. Я разговорился с одним из добровольно несших там службу охранников по имени Йохай Рон – худощавым молодым человеком в синих джинсах, белой футболке, расшитой кипе и с автоматом в руках[140]. «Доктор Гольдштейн поступил правильно», – сказал он. На похоронах его явились почтить более тысячи из шести тысяч жителей поселения, хотя шел проливной дождь. Вскоре его могила превратилась в самую настоящую святыню: вертикально стоящий гранитный могильный камень окружили бетонной площадкой с фонарями по окружности. Йохай Рон был одним из нескольких добровольцев, которые поочередно дежурили на этом месте и разъясняли его значение посторонним.

После убийства Рабина, когда общественное мнение обратилось против ревнителей вроде Гольдштейна, израильское правительство попыталось запретить установку святилища на месте его захоронения, объявив постройку памятников на могилах убийц незаконной. Йоэль Лернер сотоварищи протестовали против такого закона, говоря, что в таком случае он должен применяться к могиле Ицхака Рабина точно так же, как и Гольдштейна, поскольку он ответственен за гибель евреев в ходе инцидента с «Альталеной» в 1948 году, вскоре после основания Израиля[141]. Лернер и его соратники вызвались нести вахту на горе Герцля напротив могилы Рабина, и хотя им не разрешалось делать прямых отсылок к покойному лидеру, в агитационных целях они пользовались изобретательно подобранной цитатой из Писания – «Не убий».

Когда я посещал место захоронения Гольдштейна, у еврейских «правых» оно все еще было весьма популярным. Подобно Йоэлю Лернеру, Йохай Рон считал его патриотом и объяснил, что хотя общине и будет недоставать такого лидера, новости о поступке Гольдштейна вызвали в нем «хорошее чувство». Единственное, о чем сожалел Рон, – что гибель Гольдштейна не имела никаких стратегических последствий и не прогнала арабов из Хеврона/Эль-Халиля. Мы говорили, а они продолжали ходить к Пещере Патриархов и каждый день стекались в мечеть Ибрагима, чтобы совершить утреннюю молитву. Рон ощущал, что он и все прочие евреи «находятся с арабами в состоянии войны» и что мира не будет, пока все библейские земли не будут «избавлены», пока на них не заселятся евреи – и не уйдут арабы.

Йохай Рон был коренным израильтянином. Родился он в середине 1960‐х в небольшом городке у Галилейского моря в северной части страны. Услыхав, что мессианские сионисты построили в городе Хеврон на Западном берегу новое еврейское поселение, Рон охотно присоединился к этому «величайшему духовному приключению». В 1979 году горстка евреек с детьми из Кирьят-Арба проникла через окно в заброшенную больницу и заняла ее, незаконно построив там поселение под названием Бейт-Хадасса[142]. Рон с энтузиазмом влился в это радикальное предприятие, и вскоре поселение разрослось до более чем 50 семей общим числом в 450 иудеев, окопавшихся наподобие вооруженного форта в сердце города с населением более сотни тысяч арабов-мусульман.

Почти что у всех жителей Бейт-Хадасса была религиозно-политическая цель: заявить, что Хеврон/Эль-Халиль остается и еврейским городом тоже. Это же верно в отношении поселенцев из Кирьят-Арба и тысяч других обосновавшихся на Западном берегу иудеев из движения «Гуш Эмуним» и партии «Ках», которую когда-то возглавлял Меир Кахане. Правда, не все еврейские поселенцы, которые заняли территории на Западном берегу, Голанских высотах или в Секторе Газа, делали это из чисто религиозных соображений; многие просто пытались найти, где бы жилось относительно подешевле. Среди этих последних было много иммигрантов из России, бежавших в Израиль из‐за антирелигиозных гонений и в поисках лучшей жизни.

Такой иммигранткой была и супруга Рона – красивая светловолосая женщина, несколько лет назад покинувшая бывший тогда уже Советский Союз. Пока мы беседовали у могилы Гольдштейна, она пришла вместе с толпой новоиспеченных русских иммигрантов, которых сопровождала вроде туристического гида. Она показывала им святилище так, будто это было невероятно важное место, и на вдохновенном русском пыталась донести до них религиозный смысл его поступка. Как сказал Рон, она также объясняла, почему так важно удерживать и защищать еврейские блокпосты на Западном берегу, сколь неразрывно связаны между собой иудаизм и земля и как освобождение земли приведет к духовному освобождению.

Сам Йохай Рон был полностью с ней согласен. По его словам, библейские земли, в особенности древние поселения и города на Западном берегу, священны и сам Господь Бог обязал евреев тут селиться. Еще он сказал, что однажды видел, как арабы торговали наркотиками в закоулке за Бейт-Хадасса, что служило примером того, как мусульмане оскверняют эту землю. Еще более насущной миссию Йохая Рона и других поселенцев делали мирный процесс, создание Палестинской автономии и арабские полицейские. Когда Ривка Зербиб, еще одна жительница Хеврона, впервые увидела палестинских полицейских, то ощутила глубокое чувство «униженности», ибо им, как она выразилась, «здесь не место»[143].


Рис. 8. Охранник на могиле Баруха Гольдштейна близ Хеврона с автором. Фото: Марк Юргенсмейер


Хотя это заявление может показаться расистским, она и другие практикующие религиозные поселенцы говорят, что они не «против арабов», а «за евреев» и просто хотят защитить веру. Тот же Йохай Рон, например, обосновывал поступок доктора Гольдштейна, то есть убийство безвинных гражданских мусульман, преклонивших колени в молитве, – тем, что «для нас все живущие здесь арабы – это угроза». И далее, развивая свою мысль, он объяснил, что арабы опасны, ибо «угрожают самому существованию еврейской общины на Западном берегу»[144].

Однако даже если они и оправдывают Баруха Гольдштейна, выставляя его в своем роде еврейским патриотом, вставшим на защиту прав своей общины, им трудно спорить с тем, что его действия, как и поступки других воинствующих еврейских активистов, провоцируют ответное насилие со стороны мусульман, которые им подражают и мстят. Вожди ХАМАС, в свою очередь, обосновывали организованные ими нападения смертников на израильских гражданских именно прецедентом Гольдштейна, который начал палить по невинным мусульманам в святилище Пещеры Патриархов в Хевроне. Насилие всегда находит способ отрикошетить. Пожалуй, наилучшее этому подтверждение – ненависть, которую источал Меир Кахане и которая в итоге привела к его собственной смерти и спровоцировала террористов-мусульман, которые подобно самому Кахане рассматривали себя как поборников веры.

Примечательный «финт» истории: убийство Кахане в самом центре Манхэттена 5 ноября 1990 года было связано с еще одним терактом со стороны мусульман спустя менее чем три года – атакой на Всемирный торговый центр в 1993‐м. Кахане тогда вернулся в родной Нью-Йорк, чтобы собрать побольше средств и финансовой поддержки для своего радикального движения «Ках». Как только он зашел в отель «Нью-Йорк Марриотт» на углу 49‐й и Лексингтон-авеню, к зданию завернуло желтое такси – на нем готовился бежать исполнитель запланированного убийства. Один из товарищей водителя, Эль-Саид Нуссар, тридцатичетырехлетний иммигрант родом из Египта, был уже в отеле и терпеливо ждал, когда Кахане заговорит. Пламенный рабби приветствовал толпу – порядка сотни ортодоксальных иудеев, по большей части из Бруклина – и выдал несколько туманных фраз, что нужно создать «Сионистскую организацию по срочной эвакуации», которая бы перевозила евреев из США в Израиль, спасая их тем самым от неминуемого крушения американской экономики и, как предсказывал Кахане, очередного гонения на евреев[145].

После его выступления к толпе сгрудившихся вокруг рабби поклонников присоединился Нуссар, надевший по такому случаю черную кипу. В каком-нибудь метре от Кахане он внезапно выхватил пистолет, нанес ему смертельную рану в шею и поспешно выбежал на улицу в поисках такси, на котором планировал скрыться. Заприметив одно из желтых такси, он запрыгнул в него, но ошибся: вместо сообщника Нуссара за рулем оказался латиноамериканец из Бронкса. Вскоре машина застряла в пробке. Выскочив из такси, Нуссар побежал, и его задержал офицер почтовой полиции, который услышал крики толпы, увидел беглеца и присоединился к погоне.

Это событие произвело в Нью-Йорке настоящее потрясение и стало переломным в истории целых трех групп. В частности, оно вылилось в кризис для сообщников убийцы, которые позже будут участвовать в подрыве ВТЦ – по крайней мере отчасти чтобы заполучить влияние, необходимое для торгов за освобождение Нуссара из тюрьмы. С еврейской стороны гибель Кахане радикально преобразила его движение: жажда мести его сторонников вкупе с антиарабской идеологией самого Кахане подвигли его ученика Гольдштейна напасть на мусульман, молившихся в Пещере Патриархов в Хевроне. Косвенно это убийство повлияло также на палестинский ХАМАС: после Гольдштейна и нападений прочих еврейских активистов он расширил военные действия на мирных еврейских гражданских – раз уж Гольдштейн стрелял по мирным арабам. В 1990‐х это привело к целой серии нападений террористов-смертников в Иерусалиме и Тель-Авиве. За одним из таких терактов «живых бомб» на иерусалимском рынке от 31 июля 1997 года должны были последовать взрывы в общественных местах в Нью-Йорке, но не последовали, поскольку заговор был раскрыт силами ФБР и местной полиции. Аналогичный взрыв планировала также исламская группа в Бруклине, якобы связанная с организаторами атаки на ВТЦ, – и круг взаимодействия между тремя воинствующими группами замкнулся.

Сообщника Нуссара, который должен был подхватить его на желтом такси, звали Махмуд Абухалима[146], и в нападении на Всемирный торговый центр в 1993‐м он сыграет роль, которую впору назвать парадигматической: именно так воинствующие джихадисты участвуют в политике. Как стало ясно из его слов, это предполагаемое соучастие в убийстве Кахане и атаке на ВТЦ было обусловлено не только ненавистью, которую источал еврейский экстремизм Кахане, и воплощенной в образе ВТЦ глобальной американской мощью, но также идеалом будущего исламского общества – как он надеялся, более сильного и устойчивого, чем эти соревнующиеся между собой изводы политического порядка, будь то воинственно-иудейского или агрессивно-секулярного. Любопытным образом идеал религиозного общества Абухалимы был поразительно схож с картинкой еврейского будущего, какой грезили Меир Кахане, Меир Эттингер, Йоэль Лернер и Барух Гольдштейн. Однако в итоге, как стало видно из убийства Кахане, из‐за их предельной ксенофобии эти идеалы стали несовместимыми.

4. «Забытый долг» мусульман

«Их религия – какая-то дикая, совсем не похожая на ислам», – сказал мне беженец-мусульманин из иракского города Эр-Рамади; мы беседовали в лагере неподалеку от Эрбиля, столицы Курдистана, что в северном Ираке. Хотя территории под контролем Исламского государства Ирака и Леванта (ИГИЛ) находились от нас более чем в сорока милях, из его слов казалось, будто эти «они» могут вернуться буквально в любой момент[147].

«Они гнушаются нашей религии, говорят, что мы плохие мусульмане, но сами при этом убивают наших мужчин и насилуют женщин. Что это за ислам такой?» Хотя мой собеседник и был суннитом по вере и этническим арабом, то есть принадлежал к «исконной» общине ИГИЛ, в Эр-Рамади он служил полицейским и знал, что станет их мишенью. Наслушавшись рассказов о жестоком управленческом стиле игиловских командиров и еще – что о свободе под ними можно забыть, его соседи тоже были напуганы. Едва заслышав на окраине звуки боя, вместе с другими семьями он сел в машину – на часах было два часа ночи – и бежал. Почти все жители города, по его словам, поступили так же и теперь ждали в лагере, надеясь однажды вернуться. Хотя позднее тем же годом город и был отбит иракским правительством, бои его совершенно опустошили – и жизнь этих людей никогда уже не была прежней.

Эту историю я слышал десятки раз, снова и снова, от каждого из тех беженцев, которых встречал в 2015 году в лагерях и временных убежищах в Курдистане и Юго-Восточной Турции. Что ИГИЛ собой представляет и чего ему вообще надо – казалось, было для них загадкой. Многих называли его ДАИШ – это название происходит от арабского акронима Al-Dawla al-Islamiya al-Iraq al-Sham и означает «Исламское государство Ирака и Леванта». Левант – древнее название Сирии вкупе с прилегающими территориями Ирака, Иордании, Ливана и Израиля, которое в английской аббревиатуре иногда заменяет Сирию (ISIL вместо ISIS). Еще слово daesh по случайному совпадению напоминает арабское слово «отморозок» и поэтому не нравится игиловским главарям – именно поэтому, возможно, им продолжают пользоваться их жертвы.


Рис. 9. Иракские беженцы с территорий, занятых ИГИЛ, с автором в лагере для беженцев близ Эрбиля, Курдистан, Ирак. Фото: Марк Юргенсмейер


По словам одного курда из деревни под Мосулом, «главари ДАИШ – сплошь иностранцы»: он не знал, откуда они явились, но арабского их не понимал. Члены движения из числа местных – бедняки, которых заставили к нему примкнуть, хотя некоторые и казались истово верующими. Владелец автомагазина из поселения к северу от Мосула сказал мне, что узнал одного из игиловских боевиков, которые брали его в плен, – это человек из его деревни, когда‐то купивший у него машину. Владелец автомагазина был этническим курдом, а покупатель – арабом. Когда силы ИГИЛ взяли город в кольцо, боевики поделили жителей на курдов и арабов. Один из арабов предложил, чтобы представители обеих групп взяли белый флаг и пошли к вожакам ИГИЛ, чтобы обсудить выход из создавшегося положения. Тогда-то владелец автомагазина и узнал среди боевиков своего клиента. Ставший игиловским солдатом покупатель потупил глаза и попытался отвести взгляд от бывшего соседа. Переговоры окончились ничем, но арабам сказали, что им не навредят, если те не станут оспаривать власти ИГИЛ и дадут нескольких человек добровольцами, чтобы сражаться за них. Курдам никаких гарантий не предоставили, и большинство из них, опасаясь худшего, под покровом ночи бежали в безопасное место. Позже они узнали, что оставшихся поделили опять – на мужчин и женщин: мужчин убили, а женщин увели в рабство.

На мой вопрос, что же ИГИЛ движет, религия или жажда власти, они сказали, что власть, а религией они прикрываются в обоснование авторитета. Еще один курд из сирийского города Дейр-эз-Зор представил, по его словам, «доказательство», что боевики ИГИЛ на самом деле никакие не верующие, и пересказал ходивший по лагерям беженцев анекдот о сирийском христианине, задержанном игиловцем на пропускном пункте. Боевик спросил, какой религии тот придерживается. «Мусульманин», – солгал христианин, чтобы спастись. Тогда игиловец потребовал, чтобы христианин процитировал Коран. Тот промямлил несколько строк из Библии – единственного Священного Писания, которое знал. «Годится», – оценил боевик, который и понятия не имел, что это не из Корана, и пропустил его с миром. Хотя более чем вероятно, что история эта – апокриф, мой собеседник пересказывал ее с таким энтузиазмом, что было совершенно ясно, какого он мнения о псевдорелигиозности ИГИЛ.

Когда я спросил его о людях, примкнувших к ИГИЛ в его родном Дейр-эз-Зоре, курд ответил, что их было очень немного – в основном бедняки, которым пообещали щедрое вознаграждение. ИГИЛ, по его словам, платил солдатам тысячу долларов в месяц, а сирийские оппозиционные группы – только пятьсот. Примечательно, что ИГИЛ при этом выплачивал жалованье в долларах – предположительно из денег, полученных от незаконной торговли нефтью. Все его соседи-курды из Дейр-эз-Зора, как он сказал, покинули город. Сначала им разрешили остаться, но потом начались убийства – и они либо стали беженцами, либо простились с жизнью.


Рис. 10. Беженцы с территорий, занятых ИГИЛ; женщина из езидского поселения Синджар (Ирак) с автором в лагере для беженцев Диярбакыр, Турция. Фото: Марк Юргенсмейер


Средних лет женщина из Синджара рассказала, как совсем еще юных девушек запирали на складах, а потом выставляли на аукцион и продавали «старикам» в качестве секс-рабынь. Поскольку их религией был езидизм – древняя вера, уходящая корнями в зороастризм, – игиловские главари считали, что они поклоняются дьяволу и поэтому их нужно умертвить либо обратить в рабство. Молодых женщин насильно сделали рабынями и продали мужчинам, чтобы те «женились» на них исключительно ради сексуальных утех. Некоторых продали всего за тысячу иракских динаров – то есть менее чем за доллар. «Думаете ли вы, что ИГИЛ останется у власти надолго?» – спрашивал я ее и других беженцев в лагерях, которые посещал в Иракском Курдистане и Юго-Восточной Турции. «Да», – был печальный ответ, потому что, как сказал один из моих собеседников, «они злые» и хорошо умеют запугивать с помощью убийств. В то же время эти люди понимали, что в качестве беженцев в Курдистане и Турции будущего у них мало и что им остается только надеяться на возвращение в родные города и села. «Надежда, – как сказал мне один человек, – это все, что у нас осталось».

Но даже когда в 2016‐м вся область была освобождена от ИГИЛ, сразу же вернуться им не удалось, поскольку дома их лежали в руинах, а в деревнях были сплошь минные поля. Кое-кто поклялся не возвращаться. Хотя, учитывая отчаянные обстоятельства беженцев, их чувство беспомощности и понятно – оно вместе с тем и парадоксально, поскольку отчасти ИГИЛ возник в ответ на подобную же беспомощность в другой ситуации. Мусульмане-сунниты в Сирии и Западном Ираке чувствовали отчуждение от властей и поддержали бы любое движение, которое дало бы им ощущение силы. Именно это – хотя и на свой дьявольский манер – и сделал ИГИЛ.

Халиф ИГИЛ Абу Бакр аль-Багдади

Спустя год после вторжения США в Ирак в 2003‐м я прибыл в Багдад, чтобы провести ряд интервью с активистами и религиозными лидерами; с их помощью я надеялся понять религиозный аспект все возрастающего недовольства американской оккупацией страны. В сопровождении коллеги Мэри Калдор из Лондонской школы экономики я посетил одного из глав суннитской общины в его причудливой мечети, построенной Саддамом Хусейном в честь боевой победы после Войны в заливе 1990–1991 годов. Хотя большинство наблюдателей считали, что Ирак в этой войне проиграл, Саддам объявил ее триумфом и в подтверждение построил эту мечеть, назвав ее «Матерью Битв». Ее минареты имели форму различных видов оружия – АК-47, ракетниц и прочего в том же роде. После падения Саддама мечеть впала в немилость и превратилась де-факто в штаб суннитских лидеров, заезжавших в Багдад из провинции Анбар на западе Ирака. Приняли они нас любезно, хотя критикуя оккупацию, и прицепились к моему американскому происхождению.


Рис. 11. Абдул Салам аль-Кубаиси, глава отдела внешних связей Ассоциации исламского духовенства, в багдадской мечети с автором. Фото: Марк Юргенсмейер


«Нам известно, зачем американская армия вторглась в Ирак», – сообщил мне Абдул Салам аль-Кубаиси, высокий бородатый имам и один из руководителей Ассоциации исламского духовенства в провинции Анбар[148]. Поскольку тот же вопрос занимал тогда и многих американцев, мне не терпелось услышать ответ. Нефть или оружие массового уничтожения, как он сказал, тут ни при чем – правление Саддама всегда опиралось на запугивание и страх, и ни того ни другого, как считали иракцы, у него не было. Поэтому на самом деле американцы, как сказал мне имам, хотели удержать Ирак от превращения в исламскую страну и перекроить под себя бывший секулярный режим Саддама, который и так был слабым и уязвимым для исламской революции.

Во главе такой исламской державы, о которой грезил имам, стояли бы суннитские лидеры вроде него самого. Чего он боялся – так это что сунниты лишатся силы, поскольку хотя правление Саддама и было светским, свое суннитское меньшинство он поддерживал. Однако же в постсаддамовскую эпоху в богатых речных долинах от Багдада до Басры к власти начало приходить потеснившее суннитов шиитское большинство. Когда администрация Буша пообещала принести в страну демократию, суннитские лидеры содрогнулись: им казалось как дважды два очевидным, что идея демократии – не что иное, как прикрытие для шиитских сил, которые наплюют на интересы арабов-суннитов в западном Ираке и сделают их гражданами второго сорта.

Поэтому любое движение, обещавшее «поднять с колен» местных суннитов, могло лишь приветствоваться. В 2004 году на суннитской сцене появился «рыцарь в сияющих доспехах» – боевой джихадист из Иордании, Абу Мусаб аз-Заркауи. В молодости Заркауи, выходец из семьи палестинских беженцев, любил наркоту и по-мелкому воровал, но потом пережил обращение в жесткую форму ислама, вдохновленную строгим моральным кодексом популярного в Саудовской Аравии ваххабизма. В ваххабизме же, помимо прочего, допустимой карой для тех, кто угрожает вере, считается обезглавливание.

Созданное им в Ираке движение питалось от этих учений и чаяний суннитов на западе страны, жаждавших освободиться от американской военщины и политического диктата шиитов. Свою группу он назвал «Аль-Каидой в Ираке», рассчитывая на поддержку со стороны международной организации во главе с Усамой бен Ладеном, который после вторжения США в Афганистан и его оккупации скрывался от них в Пакистане, и Айманом аз-Завахири. Однако же отношения между Заркауи и бен Ладеном так и не задались, поскольку Заркауи слишком продавливал свою линию и лидерский стиль. Руководству «Аль-Каиды» не нравились ни его радикальная антишиитская позиция, ни то, что в целях запугивания он чересчур охотно использовал пресловутое обезглавливание, которое, по мнению бен Ладена и аз-Завахири, могло оттолкнуть местных.

Главари «Аль-Каиды» оказались правы: хотя какое-то время при поддержке молодых радикальных арабов-суннитов «Аль-Каида в Ираке» и процветала – особенно после того, как США опустошили в 2004 году город Фаллуджа, – старейшины суннитских племен все сильней ополчались против как авторитаризма Заркауи, так и его непримиримо исламских взглядов. В 2006‐м он остановился в якобы «безопасном» доме в городе Баакуба, где и был убит американскими военными. Новым главой «Аль-Каиды в Ираке» стал египтянин Абу Айюб аль-Масри, который сохранил название организации, но объявил о создании в регионе исламского государства с Абу Омаром аль-Багдади в роли иракского халифа. В 2010 году аль-Масри и аль-Багдади погибли в ходе столкновения с силами США, и бразды правления над их движением оказались у другого иракца, который взял себя имя павшего аль-Багдади и стал называться Абу Бакр аль-Багдади. Но в Ираке от группы, по сути, уже ничего не осталось.

Предпосылки для почти что полного фиаско «Аль-Каиды в Ираке» сложились в 2007‐м, когда военные радикально переменили свою стратегию после возвращения в регион генерала США Дэвида Петреуса. Вместо того чтобы занять провинцию Анбар и удерживать ее под контролем, Петреус увел войска с окраин и передислоцировал их к свежему контингенту в Багдад (объявленная президентом так называемая «подпитка»), чтобы обеспечить мир и безопасность в столице. Источник напряжения в Анваре, таким образом, был устранен – и, что еще важнее, связанные с лидерами местных племен ополчения получили возможность обратиться против «Аль-Каиды в Ираке» и восстановить в регионе власть традиционных племенных и религиозных вождей. Эта операция получила название «Пробуждение».

До тех пор, пока США оставались в Ираке и гарантировали поддержку суннитским племенным лидерам и ополчениям в Анваре, эта тактика работала. Когда же в 2011‐м американские военные ушли, исполняя свою часть соглашения, которое заключили Буш и премьер-министр Ирака Нури аль-Малики, вся ответственность за поддержку суннитских племенных вождей легла на плечи этого последнего и его про-шиитского правительства. В 2004 году в Багдаде мне довелось беседовать с Аль-Малики еще в бытность его рядовым функционером шиитской партии «Дава»: тот уверял меня, что в новом демократическом Ираке сунниты и шииты смогут жить в атмосфере взаимного уважения[149]. Однако – увы! – когда аль-Малики пришел к власти, его действия едва ли соответствовали его тогдашним словам. Так, он вышел из диалога с арабскими лидерами суннитов, предпочитая опираться исключительно на собственных шиитских сторонников и пользуясь для их умасливания государственными чинами и средствами. И вновь арабы-сунниты ощутили себя бесправными маргиналами и пустились на поиски силы, которая протянет им руку помощи и примет в свои объятья.

И вот тут на сцену снова выходят аль-Багдади и его «Исламское государство». Благодаря начавшимся в близлежащей Сирии в 2011 году волнениям у него практически под рукой нашлась база, в то время как его приспешники внедрялись в ряды повстанцев и сколачивали свою собственную армию джихадистов, так что в итоге у них под контролем оказались обширные части восточной Сирии, где большинство составляли арабы-сунниты. Их основными соперниками в раздираемой войной стране стало другое связанное с «Аль-Каидой» движение – «Фронт ан-Нусра», и глава «Аль-Каиды» аз-Завахири призывал аль-Багдади с ними сотрудничать. Однако же аль-Багдади вознамерился гнуть свою линию: он отверг «ан-Нусру», отказался от самого названия «Аль-Каида» и провозгласил создание «Исламского государства Ирака и Леванта» (то есть «большой Сирии»). В 2014 году, укрепившись на границе Сирии с Ираком, движение сменило имя просто на «Исламское государство». Из восточной Сирии, где его позиции были особенно сильными, оно молниеносно распространилось в суннитские части западного Ирака и даже захватило второй по величине город страны – Мосул, – опустошив его богатства и запасы оружия.

Поскольку «Исламское государство» – все по-прежнему звали его ИГИЛ – целенаправленно сеяло ужас среди врагов и собственного населения с помощью экстремального насилия, не будет ошибкой назвать его режим террористическим. Варварским обезглавливаниям западных журналистов и сотрудников различных гуманитарных организаций, видео с которыми выкладывались в интернет, сопутствовали десятки, если не сотни, таких же казней непокорных суннитов, отказавшихся повиноваться их требованиям, тех, кто осмеливался заявить о своей принадлежности к христианам, езидам или другим меньшинствам, или просто современных людей, одевавшихся на западный манер. Террор для ИГИЛ был средством управления.

Несмотря на то что речь, очевидно, шла о мощном политическом движении с религиозным названием, его подлинно религиозный характер вызывал сомнения. Считая их неподобающими для мусульман, против взглядов и действий ИГИЛ поднялись мусульмане по всему миру, поскольку Ияд бен Амин Мадани, генсек Организации исламского сотрудничества, представляющей пятьдесят семь стран и 1,4 миллиарда верующих, заявил, что ИГИЛ «не имеет ничего общего с исламом и его принципами»[150]. Или, в рамках международной конференции исламского духовенства в Индии, семьдесят тысяч мусульманских клириков выпустили фетву против ИГИЛ[151]. Точно так же их осудили ведущие представители исламского духовенства в Египте, Турции и по всему миру.

И все-таки лидеры ИГИЛ обосновывают свои действия авторитетом Корана, законы – строгими правилами шариата, а планы на будущее – исламской апокалиптической и пророческой традицией, обещая при этом своим приспешникам вечную жизнь и спасение. В статье для New Republic Грейм Вуд описал базу сторонников ИГИЛ как замысловатую комбинацию из трех групп – психопатов, верующих и прагматиков[152]. Основной источник прагматиков – суннитские регионы Сирии и Ирака, где люди чувствовали себя бесправными при шиитских режимах Башара Асада в Дамаске и Нури аль-Малики в Багдаде. Что касается психопатов и верующих, это очень часто иностранцы, в том числе исламская молодежь из Великобритании, США и других западных стран. Именно таков жестокий палач, «засветившийся» на нескольких ютьюб-видео с обезглавливаниями западных журналистов и гуманитарных работников: как считают власти, это двадцатитрехлетний бывший рэпер из Западного Лондона, в итоге погибший в результате авиаудара сил США по Ракке в 2015 году. Подобных юных добровольцев ИГИЛ использовал по большей части как пушечное мясо, отдавая им на откуп экстремальные акты насилия и превращая в «живые бомбы». Молодых женщин ИГИЛ делает секс-рабынями, обслуживающими их войска. Поскольку в том, что должно было стать их «победоносной и славной битвой», юнцы обычно выживают недолго, а женщины сбегают, движение вечно нуждается в новых добровольцах, набирая их с помощью продуманных видео в интернете и через контакты в социальных сетях.

Мотивы у приходящих в ИГИЛ молодых людей очень разные. Мощнейший из них, вероятно, – желание поучаствовать в чем-то необъятном, в противостоянии космических масштабов, которое позволяет им воплотить в жизнь вдохновленные видеоиграми фантазии об «искусстве войны» (как в названии игры Warcraft), доблести и кровопролитии. Другими движут благочестие и убежденность, что они кладут свои жизни за веру. Мосты между верой и космической войной наводит распространяемый игиловскими публицистами и внутренними кругами исламский апокалиптический и пророческий идеал, который предполагает, что конец этого мира уже при дверех, и вскоре из горнила всемирной битвы родится новый глобальный халифат[153].

Некоторых из молодых добровольцев со всего мира привлекает именно этот драматический образ апокалиптической космической войны; иные вступают в ряды движения, чтобы почувствовать, кто они есть, и быть частью сообщества. Если в Великобритании, Европе и США дети выходцев с Ближнего Востока чувствовали себя отчужденными и глубоко маргинальными детьми иммигрантов, то ИГИЛ с охотой их принимал. Правда, изначально их участие в делах группы сводилось главным образом к чатам и ленте Твиттера.

Мои студенты и вместе с тем учебные ассистенты Саба Садри и Муфид Таха долгое время следили за этими твиттер-аккаунтами и разузнали, что доминирующее в них настроение – переживание важности «нашего дела» и жесткое различение по принципу «мы – они» между членами движения и «внешними», будь то мусульманами или нет. Так, канадский исследователь Амарнат Амарсингам, заручившийся доверием юных добровольцев в качестве дружественного внешнего наблюдателя и общавшийся с ними в Твиттере, пишет, что главная причина привлекательности ИГИЛ – это самое чувство «общности». Многие из пользователей Твиттера называли себя членами семьи baqiyah – это один из ключевых для ИГИЛ терминов, на арабском обозначающий «стойких».

«Реально, пока я не встретил братьев и сестер в инете, я везде был изгоем», – поделился с Амарсингамом один из молодых добровольцев, добавив: «Онлайн позволяет нам быть вместе, как одна семья». На просьбу рассказать чуть больше о чувстве принадлежности, которое он испытывал в семье baqiyah, молодой человек ответил, что, как участник интернет-сообщества, ощущает некую «подлинность»: «иногда даже кажется, типа онлайн-страничка и есть реальный ты»[154]. Другой канадский ученый, Марк Андре Аргентино, также изучавший связанные с ИГИЛ твиттер-аккаунты, соглашается, что категория «принадлежности» для них – одна из важнейших тем[155]. «Они регулярно, – рассказывает Аргентино, – постят картинки и видео, на которых братья вместе молятся, вместе едят, слушают онлайн-проповеди, или братья по оружию обнимаются после жарких битв, держатся за руки – совсем как спортивные команды». И хотя бойцы ИГИЛ на этих фото находятся вместе физически, почти столь же мощное чувство сообщества может возникать и при коммуникации через СМИ и в киберпространстве.

Следует ли полагать ИГИЛ религиозным сообществом? Вопрос непростой. У аль-Багдади хватает духовных регалий, чтобы его призыв был легитимным: как специалист по традициям рецитации Корана, он получил докторскую степень по исламоведению в Исламском университете в Багдаде и поэтому разбирается в исламском священном писании и предании лучше большинства джихадистов. Усама бен Ладен подобными регалиями похвастаться не может: сам он говорил, что по специальности инженер, хотя заканчивал, видимо, бизнес-менеджмент. Айман аз-Завахири – врач. Абу Мусаб аз-Заркауи – предшественник аль-Багдади на посту главы «Аль-Каиды в Ираке» – по сути, уличная шпана из Иордании. По сравнению с ними авторитет аль-Багдади вполне легитимный. Более того, официальная идеология движения мощно объемлет исламскую апокалиптику и стремится во всем подражать взыскательному праву средневекового ислама, чтобы подготовить мир к триумфальному пришествию Махди – моменту катастрофы и обновления, после которого повсюду установится новый халифат и всей землей будут править мусульмане[156].

Однако же ни регалии, ни апокалиптические идеалы аль-Багдади, ни даже исламские обоснования террористической деятельности режима или жестоких средневековых казней не делают движение безусловно религиозным. Его религиозный характер – в глазах смотрящего. Хотя оно и вселяет во множество своих молодых сторонников чувство общности, а арабы-сунниты благодаря ему получили собственное начальство, для большинства мусульман по всему миру ИГИЛ остается «странной религией» и антитезой их собственной вере.

Махмуд Абухалима и взрыв во Всемирном торговом центре

Тот же вопрос – является ли ИГИЛ исламским движением – можно задать и относительно его прародительницы и соперницы, «Аль-Каиды». Сколько бы ее главари ни укрывались за религиозной риторикой, соответствующих регалий у них еще меньше, чем у ИГИЛ. Духовного статуса или формального образования в области мусульманской истории либо писаний не имели ни Усама бен Ладен, ни его помощник и преемник Айман аз-Завахири. Более того, конечная их цель была чисто политической: освободить Ближний Восток от прозападных правительств. Бен Ладена бесило, что власть над его родной Саудовской Аравией в руках семейства Саудов, и он думал, что эффективнейший способ от них избавиться – напасть не на само саудовское правительство, а на поддерживающие его США. Исходя из этого, «Аль-Каиду» заботила даже не столько пропаганда религии, сколько освобождение исламской цивилизации от оков западных сил и секулярной глобализации. В этом смысле миссия Бен Ладена и его соратников из «Аль-Каиды» походила на то, чего пытался добиться Тимоти Маквей, когда подрывал федеральное здание в Оклахома-Сити, или Андерс Брейвик в своем нападении на молодежный лагерь в Норвегии: у всех у них была особая политическая цель, связанная с возрождением и защитой определенной религиозной культуры, в случае бен Ладена – мусульманской, в случаях же Брейвика и Маквея – христианской.

Бен Ладен был непосредственно замешан в нападениях на посольства США в Кении и Танзании 7 августа 1998-го, обретя печальную известность как ведущий организатор радикальных джихадистских актов насилия. Поэтому неудивительно, что когда стало известно о том, что исполнители ужасного теракта во Всемирном торговом центре и Пентагоне от 11 сентября 2001 года – мусульманские экстремисты, все сразу же усмотрели здесь руку бен Ладена. Сначала он это обвинение отрицал, но несколько недель спустя подтвердил свою причастность к теракту. Из видео, на котором он беседует с саудовским шейхом и которое разошлось вскоре после этого события, очевидно, что бен Ладен о нем знал. Однако же по крайней мере широкой аудитории оставалось неясным, как именно он в нем участвовал. В отчете комиссии 9/11, представившей результаты правительственного расследования, «архитектором» атаки, ответственным за ее подготовку и проведение, называется человек по имени Халид Шейх Мохаммед. Этот бизнесмен родом из Пакистана получил степень бакалавра машиностроения в колледже Северной Каролины и зарабатывал на международной торговле, осев на какое-то время на Филиппинах. Несмотря на то что у него были какие-то связи с бен Ладеном в Афганистане, где он руководил медийной работой под руководством Аймана аз-Завахири, свое членство в «Аль-Каиде» этот человек отрицал, а будучи помещен под стражу в тюрьме США в Гуантанамо на Кубе, хвастался, что ответственность за атаку 11 сентября и многие другие теракты по всему миру лежит только на нем одном.

Если Халид Шейх Мохаммед был «архитектором» 11 сентября, следует ли приписывать этот теракт «Аль-Каиде»? Решение этой проблемы отчасти зависит от ответа на вопрос, что значит принадлежать к «Аль-Каиде» как организации. Само это название идет от гостевого дома, который молодой Усама бен Ладен устроил на границе Пакистана в городе Пешавар для обслуживания добровольцев, собиравшихся влиться в ряды моджахедов в Афганской войне в борьбу против просоветского социалистического режима в 1980‐е. Позднее оно стало обозначать группу сторонников бен Ладена, которых он командировал на операции сначала в Судане, а затем в Афганистане. Хотя в этом движении и было «внутреннее ядро» вкупе с лагерем для боевых тренировок, более обширный круг джихадистов по всему миру являлся именно что движением, а не организацией. Как пишет Реза Аслан, для борьбы с «Аль-Каидой» нужно перестать думать о ней как об организации, которую можно просто распустить, – это движение, которое существует во множестве форм и в случае угрозы может быстро перегруппироваться[157]. В движении джихадистов есть организационные группы – например, штабы «Аль-Каиды» и ИГИЛ, хотя более чем сомнительно, что отдаленные и якобы связанные с ними группы действительно управляются оттуда. «Аль-Каида» в Йемене или в Магрибе – примеры движений, которые всего лишь используют это имя, чтобы заработать дополнительные очки в плане репутации; это же касается «Боко Харам» в Нигерии, объявивших себя «провинцией» ИГИЛ. Еще дальше от руководства «Аль-Каиды» и ИГИЛ располагаются подпольные группировки и «волки-одиночки джихада» – отдельные активисты, которые используют аффилиацию с ними, чтобы придать своим действиям больше значения и легитимности. «Аль-Каида» и ИГИЛ стали настоящими «брендами» – и весьма привлекательными для разбросанных по всему миру групп активистов, стремившихся придать своим движениям международный авторитет, прилепляя на них тот или другой лейбл[158].

Однако же при всем внутреннем разнообразии глобального джихадизма у движений в его составе был ряд общих характеристик: религиозные убеждения, ненависть к секулярному обществу и склонность демонстрировать свою «мощь» посредством актов насилия. Чтобы понять, как связаны между собой все эти измерения, я побеседовал с человеком по имени Махмуд Абухалима – одним из осужденных за взрыв во Всемирном торговом центре в 1993 году и членом обширной джихадистской сети, завязанной на «Аль-Каиде». Абухалима принадлежал к группе мусульман, по большей части египтян, которые жили в пригородах Нью-Йорка – в Куинсе и Джерси-Сити – и сошлись для образования квазивоенной организации, фундамент которой составила вдохновенная мусульманская идеология шейха Омара Абдель Рахмана – по слухам, имевшего «завязки» с Айманом аз-Завахири и другими коллегами Усамы бен Ладена. До подрыва ВТЦ Абухалима был замешан – хотя обвинений ему и не предъявляли – в убийстве Меира Кахане, а еще раньше – в убийстве их общего соперника, главы областной мечети в Нью-Йорке. Когда он еще жил в Египте, то вроде как принадлежал к людям, организовавшим убийство Анвара Садата. Однако же до случая со Всемирным торговым центром в 1993‐м, когда он предстал перед судом и был признан виновным, обвинений в терроризме ему никогда не предъявляли. На момент интервью он отбывал пожизненный срок в тюрьме строгого режима в городе Ломпок, штат Калифорния[159].

Махмуд Абухалима – крепкий, высокий мужчина, которого некоторые из‐за его ярко-рыжих волос и бороды даже прозвали «Махмудом Рыжим»[160]. Хотя ему и предъявляли обвинение за роль перевозчика в неудавшемся побеге после убийства Меира Кахане, но вины его доказать не удалось, его отношения с предполагаемым убийцей, Эль-Саидом Нуссаром, – факт хорошо известный. Говорили, будто Абухалима признался следователю, что пытался купить оружие для защиты своей группы от «Лиги защиты евреев» – организации, основанной рабби Казане в Америке. Человека, который вроде как должен был его поставить, звали Вадих Эль-Хадж. Позже этот живущий в Техасе ливанский мусульманин работал с Усамой бен Ладеном и был арестован за принадлежность к сети, готовившей подрывы посольств США в Кении и Танзании[161]. Подрыв ВТЦ в 1993‐м считается иногда самым первым терактом «Аль-Каиды» на американской земле.

Некоторые исследователи взрыва во Всемирном торговом центре заявляют, что Абухалима был «мозгом» всего предприятия, хотя этим зловещим титулом иногда награждают и его соратника Рамзи Юсефа, который был племянником Халида Шейха Мохаммеда[162]. Юсеф – очевидное переходное звено от этого теракта к 11 сентября, бен Ладену и связанной с «Аль-Каидой» более обширной джихадистской организации. Однако ответственным за подготовку теракта был именно Абухалима. На суде его представляли в качестве ключевого организатора той атаки: согласно свидетельствам, он заведовал складом в Нью-Джерси, где делали взрывчатку и хранили соответствующие материалы. Он был также замечен в группе людей, которые в ночь перед взрывом на взятом напрокат грузовике останавливались на заправке, чтобы доехать до самого ВТЦ, где встали на местной парковке. Когда в полдень 26 февраля 1993‐го прогремел взрыв, некоторые утверждали, что видели Абухалиму через дорогу от башен, в разделе классической музыки магазина J&R Music: тот нетерпеливо смотрел в окно, а когда увидел, что из подвала вылетело лишь небольшое облачко дыма, будто бы выказал разочарование незначительным ущербом от взрыва[163]. Если бы взрывчатки было чуть больше, а грузовик на подземной парковке стоял иначе, он мог бы снести всю башню, которая с немалой вероятностью завалилась бы набок и увлекла за собой вторую. Вместо шести погибших такой взрыв мог запросто унести жизни даже и двухсот тысяч, в том числе свыше пятидесяти тысяч работников ВТЦ, столько же зашедших в Центр в тот день посетителей плюс еще сотню тысяч жизней людей в близлежащих зданиях, которые тоже были бы уничтожены, случись башням упасть. Понятно, что если Абухалима ждал бедствия таких масштабов, столь скромный хлопок должен был его разочаровать. Однако до того, как 11 сентября башни все-таки рухнули, в общественном сознании это событие стало одним из важнейших терактов в американской истории.

Две наши беседы с Абухалимой были организованы в пустовавшей до тех пор комнате для посетителей тюрьмы строгого режима в Ломпоке, штат Калифорния, которую презентуют как «новую скалу», потрясающе надежную преемницу заброшенной тюрьмы Алькатрас в заливе Сан-Франциско. Абухалиму привели на встречу в наручниках и в сопровождении трех охранников. Одетый в зеленую тюремную робу, он выглядел и впрямь впечатляюще: высокий, рыжеволосый, с веснушчатым лицом. По-английски он говорил легко и свободно, а во время разговора часто наклонялся ко мне и едва не шептал – будто бы чтобы заставить свою речь звучать более весомо и доверительно.

На момент нашей беседы Абухалима еще надеялся, что сможет опротестовать приговор, и поэтому избегал вдаваться в детали суда и самого взрыва. Он утверждал, что абсолютно невиновен, и потом повторял то же самое в письмах. Более того, он почти никогда не говорил с журналистами или учеными якобы из опасения, что его слова исказят или что он окажется «по ошибке замешан» в преступлениях, из‐за которых оказался в тюрьме. Особенно упорно он отвергал обвинения в том, что прямо соучаствовал в подрыве Всемирного торгового центра, за что и получил срок. Абухалима поведал мне о драматической минуте в суде, когда единственного свидетеля обвинения, способного подтвердить его причастность – это был заправщик из Нью-Джерси, несший дежурство, когда экипаж грузовика со взрывчаткой пополнял запасы бензина, – попросили оглядеться по сторонам и сказать, видит ли он высокого рыжего человека, которого видел в ту ночь. Но вместо того, чтобы указать на Абухалиму, заправщик, к немалому удивлению аудитории, ткнул пальцем в одного из присяжных, сказав, что тот был «похож на него»[164]. Поэтому у Абухалимы были причины считать, что улик против него имеется всего ничего, и вполне понятно, что он не хотел обсуждать ни сам взрыв, ни происходившее до или после него. Чтобы увериться в точности цитат, он настоял, чтобы я записывал все наши разговоры на пленку и отправил ему на одобрение копию расшифровки до использования ее в книге. Никаких исправлений он, правда, так и не внес.

Несмотря на внутренние ограничения, что говорить, а что нет, Абухалима весьма красноречиво высказался на тему, которую мне хотелось с ним обсудить, а именно о роли ислама в общественной жизни и его неуклонно растущем политическом влиянии. Кроме того, он охотно рассуждал о терроризме в целом, и в том числе о подрыве федерального здания в Оклахома-Сити. Терри Николс, один из обвиняемых по делу, предстал перед судом как раз на момент нашего второго интервью, и в ответ на мои вопросы Абухалима коснулся того, как продвигается судебный процесс, и помог мне понять, зачем было кому-то устраивать такой взрыв.

«У них была важная, чрезвычайно важная причина», – поведал Абухалима, будто предвосхищая мои возражения, что здание взорвали-де просто так или чтобы сделать абстрактное символическое заявление. Рассуждая об обвиняемых – Тимоти Маквее и Терри Николсе, – Абухалима заявил, что «у них была определенная цель: понимаете, им нужно было кое-чего достичь». «И что же это за цель?» – поинтересовался я. По словам Абухалимы, «они хотели достучаться до правительства и дать понять, что они не потерпят, чтобы оно так обращалось с собственными гражданами»[165].

«Считаете ли вы этот взрыв терактом?» – спросил я. На минуту задумавшись, Абухалима ответил, что само понятие терроризма – это «сплошная путаница», поскольку зарезервировано за случаями насилия, которые кому-то не по нутру – или, по его словам, за теми случаями, на которые навесили такой ярлык в СМИ.

«А что насчет американских властей? – поинтересовался у меня Абухалима. – Как они-то оправдывают свои бомбежки и убийства безвинных людей, которые совершаются прямо или косвенно, тайно или в открытую? Они убивают людей по всему миру, и ежедневно: так было раньше, так есть и так будет завтра. Как бы вы это назвали?» Следом за этим он заявил, что США относятся к миру «как террористы»: якобы они пытаются «терроризировать народы», «ослаблять их», внушить им, что «они – пустое место» и «должны за ними следовать». При этом он подразумевал, что международный политический и экономический контроль во всем разнообразии его форм также можно считать терроризмом, и даже привел ряд примеров, доказывавших, по его мнению, что Америка использует силу для убийства случайных невинных людей.

«Взять хотя бы Японию, – сказал Абухалима, вспомнив о ядерных бомбах. – Эти снаряды, знаете ли, погубили куда больше, чем двести тысяч». Может, это просто случайность, но названное им число убитых в Хиросиме и Нагасаки совпало с возможным числом убитых во Всемирном торговом центре в 1993‐м – именно столько человек погибло бы, если бы он и его товарищи разместили взрывчатку иначе и обе башни бы рухнули сразу, как и планировалось, а не как получилось 11 сентября, когда тысячи людей успели бежать, а здания рухнули спустя приблизительно час после атаки.

Значит, теракт в Оклахома-Сити был ответом на терроризм со стороны властей? «Именно, – подтвердил Абухалима. – Если они, эти парни, кем бы они ни были, которые якобы совершили этот взрыв в Оклахома-Сити, если они считают, что правительство незаконно напало на тех людей в Уэйко, то должны же они как-то отреагировать. И они это сделали – на свой манер», – с нажимом повторил он, имея в виду, что взрыв в Оклахома-Сити был поэтому морально оправданным.

«И все-таки, – уточнил я, чтобы поместить подрыв федерального здания в какой-никакой контекст, – ведь они убили много невинных людей, а что в итоге изменилось? Ничего».

«Но правительство, говорю же, по крайней мере уловило посыл», – ответил Абухалима.

Более того, именно это – направить посыл – и есть, по словам Абухалимы, единственный способ для человека выступить против несправедливости. Подчеркивая, что все человеческие усилия тщетны и организаторам взрывов не следует ждать какого-либо непосредственного и осязаемого изменения в государственной политике, он заявил, что реальные и действенные перемены находятся «не в наших руках», а «в руках Божьих».

Это вывело нас на более общее обсуждение того, что Абухалима полагал естественной связью между исламом и политическим режимом. По его словам, нынешние лидеры исламских стран – к примеру, его родного Египта – ослабили это отношение вследствие влияния Запада в целом и США в частности. Тот же президент Египта был «ненастоящим мусульманином», поскольку «разбавлял» исламский закон. Лидеры вроде президента Хосни Мубарака, по объяснению Абухалимы, сперва поддакивали исламскому закону и принципам, а затем оборачивались и начинали поддакивать также и секулярным идеям – особенно в таких сферах, как семейное право, образование и финансовые институты, где ислам запрещает наживу[166]. У многих современных политиков, по его словам, «лживые натуры»: они называют себя мусульманами, но на деле их поведение глубоко светское и по сути западное.

Религиозность Махмуда Абухалимы уходила корнями глубоко в его детство. Он вырос в Каф-эд-Давваре, городе в северном Египте неподалеку от Александрии, где бывал в исламском лагере для молодежи. Именно там, по словам Абухалимы, он «впервые понял, что значит быть мусульманином»[167]. Он прослушал ряд курсов в Александрийском университете и стал активно заниматься исламской политикой, прежде всего в рядах запрещенной организации «Аль-Гамаа аль-исламийя» во главе с шейхом Омаром Абдель Рахманом.

Когда Абухалиме было двадцать один, он покинул Египет – быть может, чтобы укрыться от всевидящего ока местных правоохранительных органов – и по туристической визе поехал в Германию. Президент Египта Анвар Садат в тот момент как раз брал исламских активистов в кольцо и спустя неделю после отъезда Абухалимы был убит, предположительно его коллегами, сторонниками шейха Омара Абдель Рахмана. Сам шейх предстал перед судом по обвинению в соучастии, но осужден не был. Абухалима тогда жил в Мюнхене, но когда немецкое правительство попыталось его депортировать, стал искать способ остаться в стране. Сохранить вид на жительство в Германии ему позволил заключенный на скорую руку брак с немкой – жившей по соседству медсестрой, по-видимому, несколько эмоционально нестабильной[168]. Когда же этот брак распался, Абухалима женился на другой немке – Марианне Вебер.

Первые свои годы в Германии, по словам Абухалимы, он «прожил распущенно – девчонки, наркотики, ну, сами знаете». Все то, что требуется от мусульманина, – молиться пять раз в день, поститься в Рамадан – формально он исполнял, но реальный ислам оставался для него позади[169]. Когда жизнь в стиле блудного сына ему «опостылела», он снова принялся за Коран и вернулся к полноценной религиозной жизни. Тогда же ислам приняла и его жена Марианна, до брака, по ее собственному признанию, жившая столь же беспутно. Вскоре после этого супруги уехали в США и осели в Нью-Йорке. Изначально их виза была рассчитана на три месяца, но визит затянулся надолго. Его обновленный интерес к исламу дополнительно подпитывался большой и активной мусульманской общиной с центром на Атлантик-авеню в деловом Бруклине.

«Ислам – это милосердие», – сказал мне Абухалима и объяснил, что ислам спасает заблудших и привносит в жизнь человека смысл. Именно в этом он так отчаянно нуждался, находясь в окружении соблазнов секулярного общества сначала в Германии, а потом в США. Он пересказал мне историю – вроде притчи – о львенке, росшем среди овец. Львенок думал, что и он тоже барашек, пока наконец не увидел другого льва, который предложил ему взглянуть на свое отражение в чистом пруду. Именно это, сказал Абухалима, и показали ему исламские учителя и тексты: он – «мусульманин, а не какая-то там овца»[170].

Чтобы доказать, что он – не овца, Абухалима воспользовался возможностью примкнуть к исламскому сопротивлению в Афганистане. Хотя на жизнь он зарабатывал в основном таксистом в Нью-Йорке, в качестве волонтера Абухалима также служил в Центре для беженцев «Аль-Кифа» в Бруклине. Нашедшие там прибежище афганцы рассказывали истории о том, как моджахеды на их родине героически противостоят просоветскому правительству Мохаммада Наджибуллы. Спонсором центра, по слухам, был Усама бен Ладен[171]. Абухалима подтвердил, что ездил в это время в Афганистан (хотя раньше отрицал это), но якобы исключительно в роли «гражданского». Однако, по некоторым свидетельствам, он все-таки участвовал в боевых действиях и даже вызвался на самоубийственно опасное дело траления мин, то есть шел перед исламскими войсками и с помощью длинной палки проверял наличие полевых мин[172]. «Но ведь даже если вы не принимали участия в боевых действиях, – возразил я, – находиться в стране тогда все равно было крайне опасно. Зачем же вы рисковали жизнью?» «Я мусульманин, и это моя работа», – объяснил Абухалима, добавив, что полагал это своей миссией – «отправляться туда, где царят угнетение и несправедливость, и противостоять им»[173].

После возвращения служба в Афганистане обеспечила ему восхищение многих исламских активистов из его круга – так что он даже, по некоторым рассказам, продолжал разгуливать по улицам Бруклина в полевой форме и берцах[174]. Он еще больше увлекся исламской политикой и помог перебраться в США одному из кумиров радикальных мусульман в Египте – шейху Омару Абдель Рахману. Шейх также бывал в Афганистане, и его приезд в июле 1990 года из Судана вызвал немалое возбуждение в среде воинственных мусульман в районе Нью-Йорка. С человеком, оплатившим его иммиграцию в США, Мустафой Шалаби, главой Центра «Аль-Кифа», он, правда, быстро рассорился. Однако вскоре стало ясно, что симпатии Абухалимы в этом нарождающемся конфликте – на стороне шейха, и когда Шалаби убили, он даже оказался среди подозреваемых, хотя обвинения ему и не предъявляли. Когда Шалаби не стало, шейх оказался безусловным лидером общины воинствующих мусульман в районе Нью-Йорка.

Шейх Омар Абдель Рахман был слепым исламским ученым, когда-то преподавал теологию в престижном Университете аль-Азхар в Каире и имел связи с одним из наиболее революционных исламских движений Египта под названием «Аль-Гамаа аль-исламийя» – «Исламская группа». Шейх был замешан в убийстве Анвара Садата и в антиправительственном насилии в своем домашнем регионе, оазисе Фаюм. Хотя суд его по этим обвинениям и оправдал, подозрения остались. На последователей шейха возлагали вину за убийство в Египте еще двух человек – спикера парламента Рифата эль-Магуба и светского публициста Фарага Фоды, – а также за покушение на премьер-министра Хосни Мубарака и романиста, нобелевского лауреата Нагиба Махфуза. Когда к его группе начали подбираться местные власти, шейх Абдель Рахман бежал в Судан, а затем и в Нью-Джерси. Есть версия, что в США он попал в результате просчета и что в Хартуме сотрудники американского посольства банально проглядели его имя в списке лиц, нуждавшихся в особом разрешении. Иные комментаторы, однако же, полагают, что раз шейх поддерживал повстанцев-антикоммунистов в их борьбе против советского контроля в Афганистане в 1990‐х, то был на хорошем счету в ЦРУ и въехать ему разрешили вроде как в качестве вознаграждения.

В Штатах шейх Абдель Рахман осел в небольшой мечети, которая называлась Эль-Салам – «место мира» – и располагалась в Джерси-Сити, штат Нью-Джерси, над китайским ресторанчиком. Там он проповедовал на тему зловредной природы секулярного общества и помогал своим воинственным прихожанам осознать, что их притесняют – как на Ближнем Востоке, так и в самих США. Америка заслужила его особенное осуждение, ибо способствовала образованию государства Израиль и поддерживала светские власти в Египте, а во время Войны в Заливе отправляла свои войска в Кувейт – все это шейх клеймил как «антиисламское»[175].

Так вокруг шейха Омара Абдель Рахмана сформировался расширяющийся круг мусульманских активистов – по большей части мужчин около тридцати лет, которые приехали в США из ряда ближневосточных стран. К их числу относились Мохаммад Саламех, безработный беженец из Палестины; Сиддиг Али, менеджер из Судана; Нидал Айяд, получивший образование по специальности «инженер-химик»; Ибрагим эль-Габроуни, председатель мечети Абу-Бакр в Бруклине; его двоюродный брат Эль-Саид Нуссар, получивший срок по обвинениям в связи с убийством Меира Кахане; и человек, известный под множеством имен, среди которых было и Рамзи Ахмед Юсеф – пакистанец, который родился, по слухам, в Ираке, вырос в Кувейте и спланировал ряд изобретательнейших терактов в современной истории. Юсеф приходился племянником Халиду Шейху Мохаммеду – тому самому, кого Комиссия 9/11 назвала «архитектором» атак 2001 года. К этому же кругу последователей шейха Рахмана принадлежал и Абухалима, некоторое время служивший его шофером и телохранителем.

Мне хотелось спросить Абухалиму, зачем мусульманским активистам вроде шейха Абделя Рахмана рассматривать США как врага. От прямого ответа он уклонился – и даже напротив, похвалил Америку за свободу вероисповедания, благодаря которой здесь ему было легче практиковать ислам, чем в Египте, – но все-таки ответил на вопрос косвенно, рассуждая о том, как евреи контролируют американские новостные СМИ, финансовые институты и правительство. Поэтому, по словам Абухалимы, хотя США и претендуют на светский характер и равенство всех религий перед законом, «они уже занимаются религиозной политикой»[176].

Абухалима дал понять, что это участие американцев в религиозной политике – их поддержка государства Израиль и «врагов ислама» вроде Мубарака в Египте, – обусловлено не христианством, а идеологией секуляризма, которую Абухалима трактовал не как нейтральное отношение к религии, а как враждебность – особенно к исламу. В частности, он вспомнил о контртеррористической политике Минюста США, которое ругал «Министерством несправедливости». «Значит, было бы лучше, находись у руля США христиане?» – спросил я. «Да, – ответил Абухалима, – тогда бы у них было хоть на грош морали»[177].

Обиду Абухалимы на Минюст США подогрело и то, насколько ловко, всего за несколько заседаний, оно провернуло дело против него самого и его товарищей. Основной темой сессии от 4 марта 1994‐го были антиамериканские мотивы атаки, а за взрывы в ВТЦ осудили четверых – это Мохаммад Саламех, Нидал Айяд, Ахмад Мухаммад Аджадж и Абухалима. Рамзи Ахмеда Юсефа осудили заочно. Второй суд, завершившийся 17 января 1996-го, признал вину еще девятерых и приговорил к пожизненному заключению шейха Омара Абдель Рахмана – за соучастие, по определению судьи, в «террористическом заговоре», по масштабам сопоставимом с преступлениями фашизма и коммунизма[178]. Обвинение представило свидетельства в пользу того, что кроме Всемирного торгового центра шейх собирался поднять на воздух комплекс зданий ООН в Манхэттене, пару железнодорожных туннелей, пролегающих под рекой Гудзон в Нью-Йорке, а также штаб-квартиру ФБР в том же Манхэттене.

Проведенный в том же году третий суд сосредоточился на беглеце, в ходе драматичного рейда захваченном в номере отеля в пакистанском Карачи. Юсеф, которого на самом деле звали Абдул Басит Махмуд Абдул Карим, помимо нью-йоркских событий, оказался замешан в цепочке террористических заговоров – целью одного из них, например, было убийство папы римского во время его визита на Филиппины. Так называемый проект «Божинка» в случае успеха мог стоить жизней пассажирам одиннадцати лайнеров, летевших над Тихим океаном, – и всем в один день. Спонсором проекта был вроде Усама бен Ладен, а Юсефа рассматривали как одного из его агентов в разветвленной сети «Аль-Каиды». Процесс закончился 5 сентября 1996 года; Юсеф был осужден по обвинению в заговоре «Божинка», а позже предстал перед судом в Нью-Йорке – на сей раз за организацию взрыва во Всемирном торговом центре.

Но даже после всех этих слушаний, посетовал Абухалима, секулярная Америка так и не поняла ни его, ни его друзей. «Чего же, – спросил я, – они не поняли? Что упустили?» «Душу», – ответил он. – Душу религии, вот что они упустили». Без этого, сказал Абухалима, западным прокурорам, журналистам или ученым вроде меня самого «ни за что не понять, кто я такой». Сам же он, по его словам, жил в США и Германии как западный человек и секулярный Запад давно раскусил. Семнадцати лет, которые он прожил в Германии, «хватило, чтобы понять, что за чертовщина творится тут, в США, и в Европе со всем этим секуляризмом и неверующими людьми». Он сказал даже так: «Я их жизнью жил, а они моей – нет, так что им ни за что не понять, как я живу или что у меня в голове».

Жизнь без религии Абухалима сравнил с пустой ручкой. «Ручка может стоить хоть две тысячи долларов, – заявил он, – быть из золота и все прочее, но без чернил она бесполезна. Вот что вселяет в ручку жизнь, – продолжил он свою аналогию, – жизнь и душу». В конце концов он сказал, что «душа – религия, понимаете, вот что делает жизнь взаправду живой. А в секуляризме, – он посмотрел на меня в упор, – этого нет, у них этого нет. И у вас тоже нет».

«А что же светские люди, которые не живут религиозной жизнью?» – спросил я. «Они напоминают ходячие трупы», – ответил Абухалима.

Абдель Азиз Рантиси и «живые бомбы» ХАМАС

Хоть и при менее колоссальных, чем Всемирный торговый центр, мишенях, серия атак террористов-смертников, которую предприняли связанные с радикальным палестинским движением ХАМАС исламские активисты в Иерусалиме, Тель-Авиве и повсюду в Израиле, вселяли такой же ужас. Столь же чудовищно-отчаянными их делало то, что они обрушивались на людей, которых традиционно считают нонкомбатантами, и еще их цель – привлечь внимание всего мира к религиозным и политическим заявлениям их организаторов. Как и в случае с терактами в ВТЦ в 1993 и 2001 годах, предполагаемая аудитория включала не только непосредственных наблюдателей, но и всех, кто ужаснется, узнав об этом из СМИ. В противостоянии палестинцев с израильтянами жертвы исламских мучеников-самоубийц вызвали мощный ответный удар со стороны Израиля, выведя конфликт на новый уровень и еще сильнее его обострив.

Для множества людей, наблюдавших за ними даже на расстоянии, взрывы в Иерусалиме и Тель-Авиве казались еще кошмарней из‐за ясного понимания, что для их совершения террористы намеренно убивали себя. Кто вообще на такое способен, зачем это может кому-то понадобиться? Ответы на эти вопросы следовало искать у тех, кто участвовал в терактах напрямую. Однако поскольку «состоявшийся» террорист-смертник не может дать интервью по определению, я решил, что наилучший способ услышать их голоса – посмотреть видеозаписи, которые многие из них оставляли накануне миссии.

Подобного рода завещания, снятые обычно достаточно топорно, делались их соратниками из ХАМАС отчасти с целью сохранить об этих юношах память, а отчасти – чтобы вербовать с их помощью других потенциальных добровольцев. Эти записи подпольно циркулировали в палестинском сообществе в Газе и городах на Западном берегу. Те, которые мне посчастливилось посмотреть, принадлежали двум американским ученым – Анн-Мари Оливер и моему бывшему студенту Полу Штайнбергу, который когда-то жил в Газе, где исследовал феномен «живых бомб» и посмертное почитание юношей-смертников[179].

На одной из самых трогательных записей в их собрании запечатлен смазливый молодой человек не старше восемнадцати лет: говоря о предстоящей жертве, он выглядит на удивление счастливым. Оливер и Штайнберг прозвали его «смеющийся мальчик». Видео снято на улице: там видны большая скала и куст. Одет он в некое подобие модной джинсовой куртки, его темные волосы и улыбчивое лицо залиты солнечным светом. Хотя для миссии, на которую собираются он и его друзья, нужна будет прежде всего пластичная взрывчатка – они либо обвяжутся ею вокруг пояса, либо набьют ею рюкзак, – в руках у него автомат; по всей видимости, чтобы создать на записи воинственное настроение.

«Завтра будет день встречи, – объявляет смеющийся мальчик, – день встречи с Господом Вседержителем». И далее он говорит, что он и его товарищи «прольют свою кровь за Божье дело, из любви к родной земле, за вольность и славу народа, чтобы Палестина оставалась мусульманской, а ХАМАС оставался горящим факелом на пути заблудших, мучимых и угнетенных, [и] ради освобождения Палестины»[180].

Еще один доброволец, уже на другом видео, объясняет, что все мы однажды умрем, но счастливец – тот, кто может сам избрать свою судьбу. «Кто-то, – говорит он, – упал с осла и погиб, кого-то его осел затоптал насмерть, многих сбивают машины или у них инфаркт, некоторые срываются с крыш». Однако же, добавляет он, «как по-разному можно умереть!» – имея в виду, что избрать мученичество – это редкая возможность, за которую он благодарен. «Поистине, есть только одна смерть, – цитирует он слова знаменитого исламского мученика, – и пусть свершится она на путях Божьих»[181].

Юноши на этих записях выглядят столь невинно и жизнерадостно, что зрителю невольно хочется отмотать время назад и остановить их, не дав исполнить свою смертоносную миссию. Но какую бы то ни было симпатию к ним намного перевешивают горечь потери и сожаление по их жертвам, которым никогда не приходилось выбирать, отдавать или нет свои жизни ради успеха этих насильственных предприятий.

Вот лишь один пример. Несколько лет назад одним солнечным летним утром автобус, набитый спешащими на учебу и службу школьниками и полицейскими, шел по обычному маршруту в густонаселенном районе в северной части Иерусалима неподалеку от кампуса Еврейского университете у горы Скопус, застроенном большими известняковыми домами. В 7:55 очень напоминающий «смеющегося мальчика» одиноко сидевший на галерке араб внезапно запустил руку в сумку и подорвал чудовищной мощности заряд. Позднее полиция выяснила, что в сумке было порядка десяти фунтов химической взрывчатки – трипероксида ацетона[182]. Мощность взрыва была такой, что сам араб, сидевший рядом с ним американский турист и еще три израильтянина обратились в пепел мгновенно. Кроме того, заряд пробил стенку автобуса и сжег другой такой же, ехавший рядом. Пять человек из числа пассажиров обоих автобусов и прохожих было убито, еще 107 – ранено.

Как упоминалось еще в самом начале книги, в те дни я как раз был в Израиле с докладом о религиозном насилии и заезжал в Еврейский университет ранее на той же неделе на точно таком же автобусе, что и тот, с которым случится беда. За день до взрыва я беседовал с членами движения ХАМАС о вещах именно подобного рода: я спрашивал об эффективности терактов с участием смертников, которые происходили ранее тем же годом на людных перекрестках Тель-Авива. По прошествии чуть менее пары лет и новых терактов, включая безумные атаки на овощном рынке в Иерусалиме и торговом центре имени Бен Йегуды, я получил исчерпывающее разъяснение относительно этих и прочих миссий в ходе пространного интервью с одним из основателей движения ХАМАС – а именно доктором Абдель Азизом Рантиси.

Наша встреча с Рантиси состоялась у него дома в городе Хан-Юнис на юге Сектора Газа, ситуацию в котором можно наилучшим образом описать так: она лишь чуть менее угнетающая, чем в остальной части Газы[183]. Некоторые из тамошних средиземноморских пляжей вполне симпатичные, здесь же улицы – пыльные и щербатые, забитые древними автобусами и ослиными упряжками. Выгодно выделяющийся на их фоне новый дом доктора Рантиси был расположен в пригороде на небольшой возвышенности. Дорога к нему заполнена машинами, а на столбах у въезда красуется политическая агитация на палестинскую тему.


Рис. 12. Абдель Азиз Рантиси, лидер ХАМАС, с портретом шейха Ахмеда Ясина в Хан-Юнисе на юге сектора Газа. Фото: Марк Юргенсмейер


Меня проводили в комфортабельную гостиную, где на одной стороне располагались диванчики и мягкие кресла, а на другой – несколько более строгих стульев, и предложили крепкий ближневосточный кофе. Комната, подумал я, явно предназначалась для встреч. На заднем плане выстроились книжные шкафы и фотографии Рантиси: на них он представлял группу сторонников ХАМАС, пойманных на ничейной земле между Израилем и Ливаном. Рядом с этажеркой было что-то вроде алтаря с несколькими рисунками и фото шейха Ахмеда Ясина – с этим духовным руководителем ХАМАС я встречался за несколько лет до этого в самом городе Газе. В 1997 году правительство Израиля выпустило шейха Ясина из тюрьмы (и через пару месяцев арестовало опять) – однако в день, когда я встречался с Рантиси, шейх по медицинским причинам находился в Египте.

Зайдя в комнату, доктор Рантиси сердечно меня приветствовал. Это был человек средних лет, в очках, с превосходным английским, вполне похожий на университетского преподавателя и врача, каковым и должен был быть. Несмотря на жару, он был одет в изящный деловой костюм и носил пояс. На вопрос, как представить его в книге, он ответил: «Как основателя ХАМАС». Хотя меня больше интересовали его воззрения относительно связи религии и политики, я сказал, что хотел бы понять, как они оценивают нынешнюю ситуацию. Очень скоро всплыли в беседе и теракты смертников.

Не стоит называть их «терактами смертников», сразу поправил меня Рантиси. Он предпочитал другой термин – хорошо знакомое нам арабское слово, которое он записал в моем блокноте в оригинале и еще в латинской транслитерации: istishhadi. «Это значит „добровольное мученичество“», – пояснил он, добавив, что «стать мучеником желанно любому правоверному». Как называть это событие, отметил Рантиси, чрезвычайно важно, поскольку меняет весь смысл. Когда мы говорим «террорист-смертник», то имеем в виду импульсивный жест отчаявшегося человека. Но миссии, на которые идут молодые хамасовцы, – абсолютно осознанные и взвешенные решения, принятые во исполнение религиозного долга. «Мы им ничего не приказываем, – подчеркнул Рантиси, – мы лишь позволяем это в конкретных обстоятельствах»[184].

«Но зачем же вы, ХАМАС, это позволяете?» – допытывался я. Помимо вопроса о том, можно ли домогаться мученичества в принципе, существует еще и проблема попадающих под удар нонкомбатантов. Почему ХАМАС санкционирует миссии, если в чудовищных атаках гибнут невинные люди, в том числе женщины и дети?

Рантиси ответил в военных понятиях, что живо напомнило мне слова одного из его коллег, произнесенные ранее при обсуждении тех же вопросов: «Идет война», – сказал он, причем война эта касается не только израильского правительства, но и всего израильского общества в целом[185]. Это не означает, по его словам, что ХАМАС намерен стереть Израиль с лица земли, хотя некоторые его люди доходят и до таких крайностей. Рантиси дал понять, что не испытывает враждебности к еврейской культуре либо религии. «Мы боремся с евреями не потому, что они евреи», – сказал он[186]. С точки зрения Рантиси, ХАМАС находится с Израилем в состоянии войны исключительно из‐за позиции Израиля относительно Палестины, в особенности относительно хамасовской концепции «исламской Палестины». Израиль, по словам Рантиси, хочет уничтожить исламский национализм, и эту его политическую позицию якобы разделяет все израильское общество.

Исходя из этого, «невинных жертв» в войне между Израилем и ХАМАС не может быть по определению. Изначально, как сообщил Рантиси, хамасовские военные операции были нацелены исключительно на солдат. Движение делало «все возможное», чтобы остановить резню и предотвратить теракты смертников. Однако после двух происшествий все изменилось. Первым стало нападение израильской полиции на палестинцев, вышедших на демонстрацию перед мечетью Аль-Акса рядом с Куполом Скалы, а вторым – стрельба, учиненная доктором Барухом Гольдштейном в священный месяц Рамадан. Рантиси подчеркнул, что оба этих инцидента ударили по мечетям, и считал, что гольдштейновская атака в Рамадан была отнюдь не простым совпадением. Оба нападения, заключил он, метили в исламскую религию и палестинский народ. Он был также убежден, что, несмотря на отпирательства израильских властей относительно поддержки еврейских экстремистов, которые спровоцировали инцидент в Аль-Аксе или прямо устроили стрельбу в Хевроне, военные были с ними заодно. Во время атаки Гольдштейна, заявил он, израильские солдаты стояли поблизости – тот дружески их приветствовал, а потом успел четыре раза сменить магазин автомата, прежде чем они его остановили.

Акты самопожертвования со стороны молодых сторонников ХАМАС, то есть взрывы «живых бомб», оправданны, по словам Рантиси, исключительно как ответ на эти и другие конкретные акты насилия с израильской стороны, нередко притом метившие в безоружных гражданских. И в этом смысле речь шла о самозащите: «Если бы мы не отреагировали, – разъяснил Рантиси, – израильтяне продолжили бы действовать по накатанной».

Более того: взрывы, по его мнению, преподали им моральный урок, ибо дали невинным израильтянам прочувствовать всю боль невинных палестинцев: «Мы хотели сделать Израилю то же, что он сделал с нами». По его словам, поскольку в хевронском инциденте и в ходе палестино-израильского конфликта погибло множество безвинных мусульман, израильский народ должен был ощутить это насилие на собственной шкуре, чтобы почувствовать, через что прошли палестинцы. Почти то же самое Рантиси заявил на международном телевидении после израильского авиаудара по Газе в июле 2002 года, когда наряду с целью – главой военного подразделения ХАМАС – погибло несколько женщин и детей.

Затем доктор Рантиси заговорил со мной в таком духе, что его комментарий, очевидно, был обращен не только ко мне лично, но и ко всем американцам, которых я в его глазах представлял. «Очень важно, – сказал он, – чтобы вы поняли: мы – не причина этой борьбы, а ее жертвы». Рантиси повторил это еще раз в завершение интервью, когда я спросил, в чем ХАМАС неверно понимают и как бы он мог это недопонимание скорректировать. «Вы думаете, что мы – агрессоры, – сказал Рантиси. – Это и есть самая главная ошибка: мы не агрессоры, а жертвы».

Страстная приверженность Рантиси делу ХАМАС во многом была обусловлена также и его собственным опытом виктимизации: «Как и большинство палестинцев, – пояснил он, – моя родня могла бы рассказать много ужасного». Одна из таких историй в его случае – как в деревне между современными израильскими городами Тель-Авив и Ашдод был разрушен дом его преуспевающей семьи. И дом, и деревня в целом были уничтожены во время создания нынешнего Израиля. Когда его близкие выступили против того, что полагали «еврейской оккупацией» своей земли, нескольких его родственников убили, в том числе дядю Рантиси, трех двоюродных братьев и деда. После этого в течение нескольких лет Рантиси наблюдал, как Израиль все глубже и глубже вгрызается в тот малый клочок земли, на котором жили палестинцы. Если израильские власти будут и дальше потворствовать поселенцам, сказал он, «мы пойдем на что угодно, чтобы это остановить»[187]. Хотя в 2005 году премьер-министр Ариэль Шарон приказал расформировать еврейские поселения в Газе, их количество на Западном берегу продолжает увеличиваться.

В подобном контексте, сказал Рантиси, поступки добровольных мучеников вполне понятны: это лишь реакция. Еще один активист, Имад Фалуджи, который на момент нашей беседы также был связан с ХАМАС, сказал, что теракты – это «письма», как бы «уведомления» Израилю и его гражданам, что они участвуют в большом конфликте, знали они об этом прежде или же нет, и что их безопасность как народа «равна нулю»[188]. Более того, как сказал Фалуджи, взрывы показали, что израильская безопасность – «это не Египет, Ливия или там Арафат, а мы»[189].

Представление о том, что ХАМАС ведет с Израилем масштабную войну, чьи последствия – равно духовные и политические, схожим образом формулировал и духовный лидер движения шейх Ахмед Ясин, с которым у него дома в Газе я беседовал несколько лет назад. Уже и тогда соперничество между светской Организацией освобождения Палестины (ООП) и ХАМАС было настолько жестким, что мой таксист, по всей видимости, бывший в подчинении у ООП, отвез меня сперва в их неприметный штаб в Газе, прежде чем доставить к Ясину. Мне сообщили, что шейха с его религиозным национализмом не стоит рассматривать как правомочного выразителя палестинской борьбы, и предложили перед визитом к хамасовскому лидеру заехать в регион Газы, находившийся под контролем ООП – лагерь беженцев Джебалия. Я с радостью согласился (хотя, учитывая симпатии моего водителя к ОПП, выбора у меня был небольшой), и лишь потом мы вернулись к цели поездки – скромному обиталищу шейха Ясина на холме в пригороде города Газа.

Тогда, незадолго до ареста израильтянами, шейх Ясин занимал череду комнат вроде мотеля, где располагались его жилище, кабинет, приемные и еще мечеть. В самих комнатах и поблизости толпились его сторонники, по большей части мужчины от двадцати до сорока, которые деловито общались между собой, пока не появился шейх: тогда они благоговейно умолкли и собрались в приемной. Там на стене были непременное фото Купола Скалы в Иерусалиме и рисунок Корана поверх карты: со всех сторон книги тянулись руки, охватывая таким образом весь мусульманский мир. Изображения отражали два различных, хотя и вполне совместимых образа политического ислама: одно подчеркивало специфически палестинский вклад в мусульманскую культуру – Купол Скалы, – второе же отсылало к межнациональной исламской культуре, которая простирается от Африки до Юго-Восточной Азии.

Помощники шейха выкатили из частных помещений в конце здания старомодную инвалидную коляску из дерева и свезли шейха вниз по веранде к общественной приемной. Поскольку бóльшую часть жизни шейх страдал от нейродегенеративного расстройства, с места на место его приходилось переносить на руках. Сидеть на ковре в приемной, даже опершись на подушки, стоило ему большого труда, и еще трудней было совершать ритуальные поклоны, какие делают мусульмане во время молитвы, раскачиваясь и шепча священные фразы. После молитвы он произнес короткую проповедь, а когда все начали расходиться, ответил на мои вопросы, которые перевел ему один из помощников, о необходимости исламской борьбы в текущий исторический момент.

«Идет война», – объяснил шейх. Совершенно как и Рантиси в беседе со мной несколько лет спустя, Ясин заявил, что борьба с израильскими властями – лишь отражение более масштабного, но скрытого от глаз конфликта[190]. На мой вопрос, почему это дело нельзя было отдать на откуп светскому палестинскому движению, шейх ответил весьма осторожно. Не критикуя Арафата напрямую, он сказал, что секулярное освободительное движение Палестины движется совсем не туда, куда нужно, потому что «в исламе нет понятия светского государства»[191].

Именно такой была позиция палестинских «Братьев-мусульман», к которым долгое время принадлежал шейх и которые имели тесные связи с одноименным объединением в Египте. В качестве движения ХАМАС зародился в конце 1980‐х, когда организованная городская стратегия ООП начала «провисать» и беднейшие деревенские слои палестинского общества начали новую борьбу – «интифаду», которую поддерживал как раз ХАМАС. Само это слово означает «пыл» или «рвение», но это также и акроним официального арабского названия группы – Harakat al-Muqawama al-Islamiya, «Исламское движение сопротивления». Публично этот термин впервые был употреблен в коммюнике, разосланном в середине февраля 1988 года[192].

Шейх Ясин и доктор Рантиси участвовали в нем с самого начала. Оба – а следовательно, и движение в целом – имели связи с «Братьями-мусульманами», к которым Рантиси принадлежал в бытность свою студентом-медиком в Александрии, что на севере Египта. Одно из первых коммюнике движения определяло его как «могучую длань „Ассоциации Братьев-мусульман“»[193]. Именно поэтому, быть может, Рантиси гневно отверг всякое сходство ХАМАС с египетским экстремистским движением «Аль-Гамаа аль-исламийя» во главе с шейхом Омаром Абдель Рахманом, осужденным по обвинению в заговоре в связи с подрывом Всемирного торгового центра. «Мы – не „Аль-Гамаа аль-исламийя“, – заявил мне Рантиси, – мы – как „Братья-мусульмане“. У нас есть легитимность»[194].

Как видно из этого комментария, Рантиси был в курсе той критики, что ХАМАС представляет лишь малую часть настроений среди палестинских мусульман, и притом самую маргинальную и радикальную. Сразу же после своего зарождения, подчеркнул он, ХАМАС заручился поддержкой духовных авторитетов – к ним относились шейх Абд аль-Азиз Одех, шейх Асад Байуд аль-Тамими – хевронец, проповедник в мечети Аль-Акса в Иерусалиме – и шейх Ахмед Ясин из Газы[195]. Шейх Ясин, по всеобщему мнению, «харизматичный и влиятельный лидер», управлял Исламским собранием, повязанным почти что с каждой мечетью в Газе. Как отметил Рантиси, религиозная легитимность добровольного мученичества происходит от фетвы – постановления, изданного муфтием эмиратов Залива.

В 1990‐е годы ХАМАС начал разрастаться и, хотя его сердце по-прежнему составляли разрозненные кадры на местах, разработал не лишенную изящества организационную структуру, в основе которой было деление на два крыла – политическое и военное. Это последнее включало в себя отдельную структуру для работы с подпольными ячейками. Они вербовали и обучали молодых людей, которым предстояло осуществлять «операции добровольного мученичества», как назвал их Рантиси. В палестинском сообществе в целом люди из этих ячеек были известны редко, так что их участие могло стать шоком даже для их семей, поскольку выяснялось лишь после завершения миссии – то есть их смерти.

На видеозаписи из собрания Оливер и Штайнберга, запечатлевшей погребальные церемонии в честь этих юных «добровольных мучеников», видно, как в толпу заныривают несколько молодых людей в масках и с оружием. Та взрывается криками одобрения: это «живые мученики», которые уже подписались на смертельную миссию и ждут сигнала. В некоторых случаях юношей вербуют на роль смертников всегда за несколько дней до теракта, так что в их послужном списке нет ни связей с ХАМАС, ни военного обучения. Взрыв на людном перекрестке в деловом районе Тель-Авива в 1995‐м совершил, к примеру, девятнадцатилетний студент с рюкзаком, набитым взрывчаткой. С тех пор как этого застенчивого и учтивого юношу завербовал сторонник ХАМАС, которому требовался доброволец для операции, прошло всего лишь три дня. По словам хамасовского организатора и вербовщика, у которого взяли интервью для передачи канала CBS под названием «60 Minutes», подходящий человек нашелся буквально у него под рукой: это был его живший по соседству двоюродный брат[196].

Согласно исследованию «живых бомб», проведенному Ариэлем Мерари и другими учеными из Центра по изучению терроризма и политического насилия Тель-Авивского университета, на обучение смертника в террористической ячейке ХАМАС уходит от трех недель до нескольких месяцев. На материале интервью с друзьями и семьями тридцати трех «состоявшихся» хамасовских оперативников это исследование показывает, что завербовать их удалось благодаря прежде всего личному знакомству по школе, спортивному клубу или среди дальних родственников. Исполнить обещанное их вынуждали дружеские обязательства и письма, написанные ими для рассылки родственникам уже после их смерти. Хотя родители и другие близкие члены семей относительно намерений этих юношей держались в неведении, сами они умирали с мыслью о награде. Лидеры ХАМАС обещали, что в раю они получат семьдесят девственниц и семьдесят жен (некоторые увеличивали это число до семидесяти двух), а их семьям выдадут от двенадцати до пятнадцати тысяч долларов наличными[197]. В 2002 году фонды из Ирака и Саудовской Аравии увеличили эту сумму вдвое.

Хотя большинство израильтян и прочих не-палестинцев благодаря этой его деятельности хорошо знали и о военном обличье ХАМАС, жителям Палестины в городках Западного берега и Газе была лучше видна его мирная сторона. Организация содержала больницы и средние школы, помогала сиротам, обеспечивала денежную поддержку нуждающимся – не только семьям добровольных мучеников, но и всем как-либо затронутым израильскими военными операциями против хамасовцев. Когда израильские власти рушили дома палестинцев, чтобы наказать предполагаемых сторонников ХАМАС, движение выдавало палестинским семьям денежные суммы, покрывающие стоимость их жилищ – и даже с лихвой.

Когда в 2004 году шейх Ясин был убит в результате израильского авианалета, во главе ХАМАС встал доктор Рантиси. Месяцем позже ракета настигла и его тоже: на сей раз ее выпустили с зависшего над Газой израильского вертолета, когда Рантиси со своими телохранителями пересекал его на своем белом седане марки «Субару». Израильские власти считали, что после смерти лидеров ХАМАС будет покончено и с ним самим, – и, как оказалось, фатально просчитались.

Во многих отношениях смерть шейха Ясина и доктора Рантиси только раззадорила ХАМАС: он провозгласил своих павших руководителей мучениками, и отнесение к ним этой идеи праведной кончины вдохновило молодежь на то, чтобы считать теракты смертников жертвенными актами. Кроме того, это заставило палестинское сообщество сплотиться на парламентских выборах в январе 2006-го: к удивлению обозревателей, во власть прорвалась образованная ХАМАС партия «Изменения и реформы», занявшая в законодательном собрании 74 места из 132. После этого ХАМАС сформировал правительство, а его лидер Исмаил Хания занял пост премьер-министра. Однако же президентом Палестинской автономии остался все же Махмуд Аббас из конкурентного им движения ФАТХ, который приложил все свои силы, чтобы умерить потенциально экстремистскую политику новых хамасовских властей. Склоки между ХАМАС и ФАТХ, равно как и международное отвержение нового хамасовского правительства и отказ множества лидеров ФАТХ с ними сотрудничать, привели в итоге к расколу хрупкой коалиции ХАМАС и ФАТХ. Спустя год после своего успеха на выборах хамасовское правительство было распущено Аббасом, который установил в Палестине временную администрацию. Планировалось, что это будет администрация «всей Палестины», то есть Западного берега и Газы, но в течение семи неспокойных лет контроль над этой последней удерживал ХАМАС. Хотя в 2014‐м Аббас и Палестинская администрация образовали новую коалицию, власть в секторе Газа фактически осталась в руках ХАМАС.

Некоторые палестинцы одобряли ХАМАС не потому, что всецело поддерживали его радикальную политическую деятельность и платформу, а поскольку считали, что ХАМАС не дает Аббасу и Палестинской администрации расслабиться и этим делает их организацию сильнее, чем она бы была без них. Как сказал мне один студент – сторонник ХАМАС в прибрежном кафе в Газе, «ХАМАС нам нужен», потому что светская Палестинская администрация «слишком легко позволяет выкручивать себе руки». Именно поэтому, по его мнению, ХАМАС необходим в качестве противовеса[198]. Он полагал, что сила организации заключена в его религиозном фундаменте. В отличие от светских организаций, ХАМАС, по его словам, «не будет меняться со временем, ибо твердо придерживается своих религиозных принципов».


Рис. 13. Шейх Ахмед Ясин, основатель и духовный лидер ХАМАС, в Газе с автором. Фото: Марк Юргенсмейер


Обоснования насилия в современном исламе

Положенные в основу ХАМАС религиозные принципы не только сделали его убедительным и легитимным, но и дали ему величайшую в мире власть обосновывать использование силы. Однако же вопросы насилия раскрываются в исламе двусмысленно. Как и прочие религиозные традиции, вероучение ислама иногда дозволяет применять силу, но в качестве конечной духовной цели постулирует ненасилие и мир. В Коране есть предписание, очень напоминающее библейскую заповедь «не убий», – он повелевает верующим: «не убивайте душу, которую запретил Аллах (6:152)[199]. Само понятие ислам близко слову салам, которое означает «мир» и, подобно родственному шалом на иврите, отсылает к идеалу социальной гармонии и духовного успокоения. Война и кровопролитие упоминаются в Коране куда реже, чем в Танахе (у христиан – Ветхий Завет), что выгодно отличает его от более жестоких библейских историй[200].

Поэтому, собственно, прежде чем выступить в защиту использования силы, активисты-мусульмане зачастую уверяли всех, сколь глубоко они преданы исламскому ненасилию. Как заявил в интервью шейх Омар Абдель Рахман вскоре после взрыва во Всемирном торговом центре 1993 года, мусульманин «никогда не призывает к насилию, а только к любви, прощению и терпимости». Однако же, добавил он, «если против нас проявляют агрессию и присваивают нашу землю, наш долг – призвать к возмездию обидчику и захватчику, дабы положить агрессии конец»[201]. В иных случаях использование силы обосновывается как исключение из правила: именно так прихожане мечети Эль-Салам обосновывали убийство рабби Кахане, заявляя, что противоречия Корану тут нет, поскольку он враг ислама[202]. Еще в третьих случаях доказывается, что использование силы вполне соответствует мусульманским принципам. Так, аятолла Хомейни в Иране заявлял, что в исламе «нет большей заповеди, чем заповедь жертвовать жизнью ради защиты и процветания ислама»[203].

Некоторые источники исламского учения действительно поощряют борьбу и обращение к грубой силе – и в этом смысле аятолла был прав. Некоторые исламские принципы оправдывают убийство вопреки кораническому запрету: насилие может потребоваться, чтобы кого-либо наказать или защитить веру. В «мире войны» (dar al-harb), который простирается за пределами мира ислама, сила – средство культурного выживания. В подобном контексте чистота религиозной жизни мыслится как вопрос «джихада» – буквально это слово означает «борьбу» или «усилие», но часто переводится как «священная война»[204]. Существует также популярная мусульманская интерпретация, согласно которой высший джихад есть внутренний джихад – борьба против греха и несправедливости, которая происходит внутри человека. Некоторые воины ислама использовали понятие джихада для объяснения, почему нужно распространять политический контроль не немусульманские земли. Однако же исламский закон воспрещает объявлять джихад самовольно, ради личной наживы или чтобы оправдать насильственное обращение в веру: единственно подлинное обращение всегда ненасильственно и приходит в результате рационального убеждения и перемены сердца.

И все-таки начало военной истории мусульманства почти совпадает с его появлением. Спустя чуть менее дюжины лет после ниспослания Корана в 610 году пророк Мухаммад покинул свой дом в Мекке и обустроил военный лагерь в близлежащем городке Медина. Верные Мухаммаду силы устраивали набеги на мекканские верблюжьи караваны, а когда те начали огрызаться в ответ, то были наголову разбиты войсками Пророка в битве при Бадре – первой военной победе ислама. Через несколько лет спорадических военных действий два лагеря сошлись в Битве у рва, решительную победу в которой одержали мусульмане. В 630‐м Мухаммад и его верные последователи захватили Мекку и бóльшую часть западной Аравии, превратив Каабу – древнее место паломничества – в центр исламского культа. Экспансию ислама в военном и духовном плане продолжили халифы, которые после смерти Мухаммада в 632 году наследовали ему в качестве временных предводителей мусульманской общины, и по прошествии лет невероятное распространение мусульман по всему миру было в немалой степени обусловлено именно боевыми свершениями его вождей.

С другой стороны, ислам санкционирует обращение к военной силе отнюдь не когда и как попало. В большинстве исторических примеров ее использование дозволяется только признанной всеми государственной власти и ее армии, да и то исключительно ради защиты веры. Эта концепция отстоит довольно далеко от оправдания терактов, хотя в XII столетии и существовала военизированная мусульманская группа – низаритская ветвь исмаилитского ислама, – которая обустраивала небольшую империю у Каспийского моря к северу от Персии и чьи методы мы бы вполне могли назвать террористическими. Члены этого ордена едва ли являли собой пример добродетельного общества: по слухам, они употребляли наркотические вещества и поэтому были прозваны hashshashin – или, на средневековой латыни, assasini, что значит «травоеды». Свое политическое влияние они распространяли, просачиваясь во вражеские лагеря и убивая их лидеров, часто – вскрывая им горло кинжалом. Хотя их империя и была очень недолговечной, они обогатили терминологию политического терроризма словом «ассасин», хотя большинство мусульман и сочли бы это движение маргинальным по отношению к основному массиву исламской традиции[205].

В поисках обоснований насилия сегодняшние религиозные активисты предпочитают обращаться к более традиционным исламским источникам. Например, доктор Рантиси и шейх Ясин объясняли насилие ХАМАС мусульманским императивом самообороны, причем оба распространяли его помимо телесного здоровья также на защиту собственных чести и достоинства[206]. Как говорил один из соратников Ясина, шейх Абд аль-Азиз Одех, исламская интифада – совсем не то же самое, что интифада светских приверженцев ООП, потому что исламская борьба соединяет моральное с политическим и отправляется от религиозного долга, а также продолжает исламскую традицию протеста против несправедливости[207]. Эта идея – что обращение к силе ради защиты ислама включает борьбу с социально-политической несправедливостью – весьма любопытная и сравнительно новая. Едва ли какой писатель обладал бóльшим влиянием в плане расширения и переосмысления традиционной мусульманской идеи борьбы, или джихада, чем современный египетский автор Абд аль-Салам Фарадж. В памфлете Al-Faridah al-Gha’ibah («Забытый долг») он представил удивительно связное обоснование того, почему борьба с политическими врагами ислама необходима, и яснее любого другого писателя наших дней обосновал исламский радикализм с религиозной точки зрения. Изначально его брошюра была напечатана и разошлась в Каире в начале 1980‐х[208], и важнейшее в этом документе – что он укореняет деятельность нынешних исламских террористов напрямую в мусульманской традиции, обращаясь к священному тексту Корана и рассказам о Пророке, почерпнутым из хадисов.

Как утверждал Фарадж, фундаментальный предмет Корана и Сунны – именно война, и поэтому концепт джихада, «борьбы» следует толковать буквально, а не аллегорически. Этот его «долг», который мы столь глубоко «забыли», и есть джихад, означающий «битву, то есть сраженье и кровь»[209]. Более того, Фарадж требовал распространить джихад на всех, кто хоть сколько-нибудь отклоняется от моральных и социальных предписаний шариата – как на отступников внутри самой мусульманской общины, так и на предполагаемых врагов за ее пределами.

Более же всего в мысли Фараджа страшит его твердая убежденность, что бороться с отступничеством мирными и законными средствами невозможно. Для достижения справедливой цели истинный воин ислама волен использовать все доступные средства[210]. Добрую службу отчаявшемуся бойцу сослужат, к примеру, обман, хитрость и насилие[211]. Фарадж установил для тактики определенные моральные ограничения – например, в политических убийствах следует по возможности избегать вредить случайным людям и женщинам, – но подчеркнул, что обязанность участвовать в подобной деятельности возложена на всех истинных мусульман без исключения. Награда же за нее – ни много ни мало местечко в раю. Сам Фарадж, видимо, уже его удостоился – после того, как был судим и казнен за соучастие в убийстве Анвара Садата.

Несмотря на крайний радикализм такого мировоззрения, Фарадж едва ли здесь уникален: за ним стоит целая традиция исламской политической мысли, уходящая корнями в начало прошлого века и даже глубже. Так, из числа мусульман-суннитов важнейшим радикальным автором был Абу-ль-Аля Маудуди, основатель и идеолог пакистанской религиозной партии «Джамаат-и-Ислами»[212]. Отзвук его идей слышится и в сочинениях влиятельнейшего писателя во всей исламской политической традиции – Сейида Кутба, который родился в 1906‐м и, подобно Фараджу, подвергся казни за свою политическую деятельность[213]. Хотя и не описывая террористические приемы столь же тщательно, как Фарадж, Кутб заложил основы для его интерпретации джихада как приемлемого возмездия сторонникам некоторых современных явлений, якобы враждебных исламу.

Особенно рьяно Кутб выступал против тех, кто поощрял культурную, политическую и экономическую зависимость египетских властей от Запада. Проведя пару лет в США за изучением администрирования в сфере образования, он окончательно убедился, что американское общество пропитано расизмом и что на Ближнем Востоке американцы пляшут под дудку Израиля и того, что он считал «еврейским лобби» в Вашингтоне[214]. Обеспокоенный, что новые египетские власти раболепно копируют западные политические институты и руководствуется западными же ценностями, в начале 1950‐х он призвал к радикальному возврату к исламским ценностям и шариату. В книге под названием «Эта религия ислама» он заявлял, что человечество делится скорее по религиозному, чем по этническому или национальному признаку и что убийство морально допустимо лишь в контексте священной войны[215]. Наивысшая из всех войн, как полагал Кутб, – это борьба между истиной и ложью, чьими сатанинскими приспешниками буквально кишит египетское правительство. Неудивительно, что власти сочли подобные взгляды опасными; бóльшую часть 1950‐х годов Кутб провел в тюрьме, а в 1966‐м его заставили умолкнуть навеки.

Эти и другие идеи Маудуди, Кутба и Фараджа распространились по всему исламскому миру силами университетских сетей и исламского духовенства: дело в том, что в мусульманской образовательной системе эти сети пересекаются – особенно в школах и колледжах, которыми духовенство руководит напрямую. Исходя из этого, хорошо понятно, почему в рядах военизированных движений наподобие «Аль-Гамаа аль-исламийя» или ХАМАС столько бывших студентов и блестяще образованных профессионалов вроде доктора Рантиси.

Когда я спросил Рантиси о его любимых авторах, первым именем, которое назвал хамасовский лидер, был Маудуди – основатель современного исламского политического активизма[216]. Этот же вопрос я задал Махмуду Абухалиме во время нашей беседы в стенах тюрьмы строгого режима в Ломпоке. Сперва он не сказал ничего определенного. При упоминании Фараджа Абухалима, казалось, удивился, что я о нем слышал, хотя и поправил мое произношение. Позже Абухалима сознался, что брошюра «Забытый долг» у него была, причем в двух версиях: на арабском и в переводе на английский.

Абухалима хотел убедиться, что я не использую его знакомство с Фараджем против него. Когда на него завели первое уголовное дело, книжка Фараджа послужила уликой, что он испытывал к светским властям враждебные чувства и мог пойти на насилие. Поэтому Абухалима попросил, чтобы я описал его отношение к Фараджу особенно аккуратно. «Не пишите, что он на меня повлиял, – инструктировал меня Абухалима, – лучше так: „он его уважает“». Затем он склонился поближе, так, что его лицо оказалось почти вплотную к моему, и шепнул: «Но знаете что? Вообще-то, он был прав»[217].

5. Трезубец Шивы и меч сикхизма

«Этот ваш Моди – террорист», – отрезал Арджун Модхвадия, глава гуджаратского отделения Партии конгресса. Он имел в виду ту роль, которую Нарендра Моди сыграл в 2002 году в бытность свою главным министром индийского штата Гуджарат, когда якобы подстрекал массы индуистов к убийству более двух тысяч невинных мусульман на окраинах города Ахмадабада. Еще несколько тысяч тогда были ранены и десятки тысяч в страхе бежали из города. Хотя по результатам официального расследования и судебного разбирательства непосредственное участие Моди в этой бойне доказано не было, свидетельства о его подстрекательстве сохранились в отчетах Human Rights Watch и других неправительственных организаций. Для Великобритании и США этого было достаточно, чтобы объявить Моди персоной нон грата. Когда же в 2014 году его избрали премьер-министром Индии, все изменилось: Моди совершил в обе эти страны торжественные визиты, а на Мэдисон-сквер-гарден в Нью-Йорке его приветствовало девятнадцать тысяч восторженных фанатов. Он продолжал отстаивать свою невиновность.

Однако не все его политические союзники отделались столь же легко: спустя семь лет после бойни 2002 года виновной была признана Майя Коднани. Судья на особом слушании объявил ее «мозгом» и «главной зачинщицей» этого нападения и приговорил к двадцати восьми годам тюрьмы[218]. Как и Моди, она росла в семье, в которой царила идеология индуистского националистического движения «Раштрия сваямсевак сангх» (Союз добровольных слуг родины, РСС), и на момент бойни 2002 года состояла в законодательном собрании Гуджарата и была членом «Бхаратия джаната парти» (Индийской народной партии, БДП) Моди. Несмотря на ходившие о ней после 2002 года слухи, Моди назначил ее в свой кабинет на пост министра по делам женщин и детей, вполне соответствующий ее профессии гинеколога. Когда ее судили и дали срок, который правительство Моди никак не опротестовывало, она сложила с себя полномочия.

Была ли гуджаратская бойня 2002 года «терактом» и можно ли назвать правительственных чиновников – в том числе, возможно, и самого Моди – «террористами», вопрос спорный. Однако базовые обстоятельства дела несомненны: обезумевшие толпы индуистов забили насмерть, покромсали, изнасиловали и сожгли живьем порядка двух с половиной тысяч невинных мусульман – мужчин, женщин и детей. Об этих событиях зачастую говорят как о бунте, но это слово предполагает равное количество насилия со стороны обеих религиозных общин; в данном же случае мусульмане были почти что абсолютными жертвами разъяренных индуистов. Некоторые ученые называют это погромом, тем самым предполагая, что политические лидеры этих последних заранее спланировали выступление и провели его в жизнь[219]. Другие зовут его религиозным насилием или попросту бойней. Марта Нуссбаум назвала эти события «этнической чисткой – преднамеренной и реализованной при пособничестве местных властей и правоохранительных органов»[220]. Однако же, как их ни назови, эти события – один из ужаснейших эпизодов современной политической истории Индии.

Майя Коднани и гуджаратская бойня

Хотя этническая напряженность между мусульманами и индуистами зрела в Гуджарате десятилетиями, началом конкретно этих событий послужил пожар на борту поезда неподалеку от города Годхра. 27 февраля 2002 года большая группа индийских националистов возвращалась в Ахмадабад из поездки в город Айодхья в Северной Индии: в 1992‐м толпа индуистских активистов разрушила там древнюю мечеть, якобы выстроенную поверх еще более древнего храма, возведенного на месте рождения индийского бога Рамы. Нападение в Айодхье спровоцировали вожди двух индуистских националистических групп – РСС и «Вишва хинду паришад» (Всемирный совет индусов, ВХП), члены боевого молодежного крыла ВХП «Баджранг дал» (что значит «армия Ханумана») и ряд ведущих представителей БДП – политической партии, которую те поддерживали. Жители Гуджарата на поезде были сторонниками РСС и ВХП, которые совершали что-то вроде паломничества в Айодхью с целью почтить место древнего храма и порадоваться, что мечеть лежит в руинах. Когда поезд прибыл в Годхру – это последняя остановка перед конечной, Ахмадабадом, – некоторые паломники, по рассказам, начали задирать продавцов еды – мусульман и кидаться на них, приставать к женщинам и дергать за бороды ожидавших на платформе мусульман-пассажиров с требованиям распевать мантру «Шри Рам Джей Рам» (то есть «Славься, Господь Рама»). Тронувшись вновь, через несколько миль поезд неожиданно встал у бедного мусульманского района – вероятно, кто-то дернул стоп-кран. Версии относительно того, что произошло дальше, расходятся. Одни говорят, что в поезд ворвалась толпа мусульман, которые сразу же начали избивать мужчин и хватать женщин; другие – что хотя в поезд действительно швырнули пару-тройку камней, никто никуда не врывался. Как бы то ни было, началось возгорание, и охватившее два вагона пламя унесло в итоге жизни пятидесяти восьми паломников. Уже спустя годы комиссии по расследованию пришли к двум противоположным мнениям относительно произошедшего: специальное расследование штата во главе с БДП заключило, что пожар был делом рук исламских заговорщиков, тогда как согласно федеральной комиссии, созванной Партией конгресса, возгорание вызвал «несчастный случай».

Местные газеты тогда верить в «несчастные случаи» были не склонны: печатая ужасающие фотографии обугленных тел, они обвиняли мусульман в спланированном нападении на индуистских националистов. Масла в огонь подливала и риторика главного министра Гуджарата, Нарендры Моди. Живший тогда в Ахмадабаде американский исследователь Парвиз Гассем-Фаханди пишет о цитате из Моди в одной из местных газет: тот заявлял, что пожар в Годхре был «терактом» мусульманской общины против индуистов[221]. В телеобращении Моди назвал этот инцидент «спланированной атакой», а другие чиновники БДП пустились в спекуляции относительно участия «иноагентов» из Пакистана[222]. На следующий день Моди дошел до заявления, что речь идет о «международном исламском терроризме», предположительно обращаясь к образам нападения «Аль-Каиды» на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября, которое произошло всего за полгода до этого. Как отмечает Гассем-Фаханди, слова Моди помогли контекстуализировать инцидент не только как привычное для штата насилие между двумя общинами, но и как часть исходившей от мусульман глобальной террористической угрозы. Помимо прочего, это значило, что в этой лобовой атаке на индуистов были замешаны все мусульмане без исключения – и все они посему заслуживают кары.

Возмездие не заставило себя долго ждать: вскоре толпы стали нападать на мусульман по всему Ахмадабаду и в других частях Гуджарата, особенно интенсивно – в течение трех дней с 28 февраля по 2 марта, но спорадически – еще несколько недель после этого. Самое же чудовищное насилие вершилось в двух районах на окраине города – Общине Гулбарга и Народа Патийи.

Поздним утром 28 февраля толпы постепенно начали скапливаться у ворот Общины Гулбарга. ВХП призвала город к массовой забастовке в знак протеста против «поджога» поезда в Годхре, так что ходившие там и сям люди, по большей части молодежь, слонялись без дела, но имели самые веские резоны примкнуть к нападениям якобы в целью «защитить» собратьев-индуистов. Будучи огороженной коммуной мусульман из среднего класса, вокруг которой располагались дома и лачуги бедных индусов, Община Гулбарга была превосходной целью. Толпы индуистов насчитывали, по разным оценкам, где-то от пяти до двадцати пяти тысяч человек; разгоряченная молодежь вооружилась камнями, дубинками, ножами, обрезками труб и банками керосина. В половину одиннадцатого утра люди вломились в ворота: они швыряли в мусульман кирпичи и булыжники, поливали дома горючим и поджигали, преследовали убегающих и зверски их били, иногда приканчивая мечами. Угар насилия становился все страшнее и гуще: женщин хватали, насиловали, а затем обливали керосином и сжигали заживо. Детей кромсали на части. «Мочите муслимов!» – орали индусские толпы; об этом сообщает один из очевидцев, который позже давал показания в ходе расследования Human Rights Watch[223].

В самом центре Общины Гулбарга был один дом, который изначально был в этом месиве тихой гаванью: имение Ахсана Джафри, члена Партии конгресса и открытого противника Моди и ВДП. Поскольку его считали большим человеком, многие мусульмане решили, что в его компании безопасней, и скопились на территории его двухэтажного дома. Основания же так полагать у них были: ранее тем же утром, незадолго до того, как толпа вломилась в Общину Гулбарга, к Джафри явился комиссар полиции Ахмадабада с заверениями, что он будет в полной безопасности и его защитят. Вскоре после его ухода разразилось насилие. В действительности полиция приступила к активным действиям уже сильно за полдень, спустя шесть часов после начала беспорядков. По словам очевидцев, находившиеся за стенами Общины Гулбарга полицейские просто пялились на толпы и не предпринимали ничего, чтобы их остановить.

Когда его дом был взят в окружение, Джафри лихорадочно пытался задействовать свои политические связи по телефону. Всего он сделал больше двухсот звонков, в том числе комиссару полиции, министру внутренних дел и самому главному министру Нарендре Моди, ответившему «весьма сухо»; он также отправил факс Соне Ганди, главе Партии конгресса в Нью-Дели[224]. В 14:30 телефонный кабель обрезали, толпа вломилась в дверь. Джафри сдался, надеясь, что капитуляция спасет жизни прятавшихся у него восьмидесяти человек. Увы, это была трагическая ошибка: имение подожгли, и кто-то сгорел прямо там. Многим удалось бежать, но некоторых женщин тут же схватили, изнасиловали и тоже подожгли. Самого Джафри раздели, принудили дефилировать перед толпой и пытались заставить петь «Шри Рам Джей Рам», но тот отказался. Сначала ему отрубили пальцы, затем кисти рук и ступни. Затем, изувеченного, но еще живого, протащили по улице и бросили в импровизированный погребальный костер к другим горящим телам – в том числе женщинам, только что подвергшимся групповому изнасилованию[225]. Толпа рассеялась только спустя два часа, когда полиция применила силовые меры воздействия, но к тому времени на территории имения были убиты и сам Джафри, и более семидесяти других невинных людей.

Похожим образом те же чудовищные события разворачивались и в близлежащем районе Народа Патийи, бывшем куда беднее Общины Гулбарга. Это были типичные рабочие окраины, и, в отличие от поселения Гулбарга, здесь жили не только мусульмане, но и мирно ужившиеся с ними индусы. Однако же толпы удивительным образом знали, какие дома – мусульманские: их предавали огню, а индусские жилища поблизости оставались нетронутыми. 28 февраля ближе к полудню более пятисот молодых головорезов из числа индусов приступили к десятичасовому бесчинству: они обчищали дома, швыряли камни, резали глотки, поливали керосином здания и людей, сжигая их заживо. Кое-где в толпе мелькали трезубцы Шивы; их также использовали для убийств. Официально число жертв составило девяносто семь человек; среди них было тридцать шесть женщин, тридцать пять детей и двадцать шесть мужчин. Как и в Общине Гулбарга, многие женщины были многократно изнасилованы, заколоты и сожжены живьем. В ряде случаев жертв загоняли в ямы и поджигали стоявшие там газовые баллоны, так что пламя поглощало их моментально. Все жертвы без исключения – мусульмане.

В действительности же толпы разъяренных индусов скопились у входа в район Народа Патийи еще утром, но не сумели пройти из‐за кордона, выставленного молодыми мусульманами. В девять часов утра сквозь давку проехали три машины, затормозившие у входа в поселение. Две из них были полицейскими; из них сотрудники правоохранительных органов выгрузили несколько больших ящиков, по сообщениям очевидцев – с оружием, которое они раздавали толпе. Третьей машиной был автомобиль индийского посла с официальными номерными знаками: из него вышла хрупкая подвижная дама в элегантном сари: это Майя Коднани, для своих – Майябен, «сестрица Майя», член законодательного собрания штата от района Народа. Будучи рьяной сторонницей индуистского национализма, она снискала репутацию противницы мусульман и боролась с их влиянием в общественной жизни. Толпа скандировала ее имя, а сама она – согласно показаниям против нее в суде, повлекшим тюремный срок, – потрясая кулаком, крикнула: «Убейте их!» В этот момент толпа ринулась вперед, а полиция открыла огонь по заградившей ей путь мусульманской молодежи, расчищая насильникам и убийцам дорогу[226].

Сколько времени Майя Коднани провела в тот день у входа в поселение или насколько активно участвовала в погроме, неясно. Некоторые свидетели утверждали, будто она собственноручно раздавала мечи и другое оружие. По рассказам, еще несколько лидеров индуистских националистических организаций оперативно направляли толпу к домам, которыми владели мусульмане. Чтобы вычислить эти дома среди прочих, индусские лидеры воспользовались налоговыми декларациями, которые им предоставили официальные власти, и, пока продолжалась бойня, поддерживали с ними тесную коммуникацию. Есть свидетельства, что сама Коднани за это время множество раз звонила по телефону – в том числе главному министру Моди и другим предводителям БДП, ВХП и «Баджранг дал», – но что она сообщала или просила во время этих переговоров, также неизвестно. В суде она настаивала, что невиновна, и заявляла, что «произошедшее во время беспорядков 2002‐го было глубоко неправильно» и что всецело сочувствует жертвам, «будь то мусульмане или индусы»[227]. Наряду с Коднани перед судом предстали координатор «Баджранг дал» Бабу Баджранги, представитель ВДП от муниципальной корпорации Ахмадабада Кишан Корани и лидеры БДП и ВХП Бипин Панчал и Ашок Синдхи. Всех их признали виновными по обвинениям в убийстве, покушении на убийство и заговоре. Вынося Коднани приговор, который, по сути, равнялся пожизненному, судья Йостна Ягник представил ее как «главную зачинщицу массовых беспорядков», которая «сподвигала и подстрекала людей на насилие»[228]. Несмотря на суровый вердикт, ее быстро выпустили под залог – акт милосердия, преподанный ей под предлогом слабого здоровья. С тех пор поклонники нередко фотографировали ее на занятиях йогой, якобы необходимых ей для скорейшего выздоровления.

В отличие от своей соратницы Коднани, главный министр Нарендра Моди избежал как приговора, так и суда. «Пусть индусы дадут волю своему гневу», – так он, по слухам, говорил в самый разгар бойни в тесном кругу своих приверженцев; эту же фразу передавал Санджив Бхатт, служивший в то время замкомиссара внутренней безопасности в Разведывательном бюро штата Гуджарат[229]. В комментарии по телевидению, данном непосредственно в ходе события, Моди заявил, что ярость индусов – «естественная реакция» на инцидент в Годхре[230]. Однако ни одному из двух независимых правительственных расследований не удалось связать его с бойней или привлечь к ответственности за какое-то конкретное правонарушение. Невзирая на осуждение правозащитников и запрет на въезд в Великобританию и США, в Гуджарате популярность Моди как политика не поколебалась. Постепенно с поддержки индийской солидарности он переключился на капиталистическое развитие в экономике, и во многом именно благодаря этому вместе с партией БДП одержал победу в национальных выборах 2014 года. Однако же его противоречивая слава никуда не делась. Превратившись в символ триумфа индуистского национализма, он так и остался напоминанием о тех опасностях, которые может повлечь за собой религиозная политика, способная иссечь страну по границам между той и другой общиной.

Симранджит Сингх и соблазн Халистана

Вспышки религиозного насилия терзали Индию едва ли не с самого ее появления в качестве независимого государства. Центральной проблемой, как мы увидели на примере Гуджарата и Айодхьи, во множестве случаев было соседство множества культур: следует ли какой-то одной из них господствовать или им сосуществовать на равных? В иных ситуациях на кону стояло единство Индии, а религиозная принадлежность сливалась с политическим сепаратизмом. Один из примеров такого религиозного сепаратизма – борьба за независимость Кашмира. Однако же главным прецедентом этого рода на протяжении долгих лет был жестокий религиозный активизм воинствующих сикхов, которые бились за создание государства Халистан.

В пять часов дня 31 августа 1995 года, когда жители индийского Пенджаба уже было уверились, что с мучившими их на протяжении пятнадцати лет терактами сикхских сепаратистов покончено, парковку модернового здания секретариата в столице штата городе Чандигархе сотряс ужасающий взрыв. Несколько зарядов, подорвавшихся внутри впечатляющего комплекса правительственных строений, которые были спроектированы французским архитектором Ле Корбюзье, разнесли главного министра штата Беанта Сингха буквально на мелкие кусочки. Такая же участь постигла пятнадцать его ассистентов и телохранителей, а в начавшемся пожаре сгорело несколько машин. Единственное, благодаря чему главного министра удалось опознать в дымящейся груде искореженного металла, которая еще мгновением ранее была служебным автомобилем, – его кара, сикхский браслет[231].

Одним из целой кучи изуродованных и расчлененных тем был, по-видимому, сам подрывник. Машина, на которой он добрался до места, стояла поблизости – вместо того чтоб ее отогнать, его подельник запаниковал и скрылся. По номерам полиция отследила и задержала ряд предполагаемых заговорщиков: все они принадлежали к одной из наиболее смертоносных ячеек сикхских партизан – «Баббар Халса». Наряду с членами нескольких других формирований, к которым относятся «Тигры Бхиндранвале» и «Коммандос Халистана», они были одновременно жертвами и проводниками того царства террора, которое установилось в Пенджабе с начала 1980‐х.

Смертника, который убил главного министра, звали Дилавар Сингх: это был долговязый молодой человек чуть за двадцать. В ходе устроенного полицией «допроса с пристрастием» – то есть, как это поняли многие сикхи, под пытками – его сообщники в подробностях описали его последние дни[232]. По их рассказам, перед терактом Дилавар несколько недель тренировался в среднего достатка пригороде Мохали. Покидая комфортный и современный дом и отправляясь на верную смерть, он написал на клочке бумаги фразу на пенджаби, посвящая свой демарш «памяти мучеников» – по всей видимости, имея в виду мучеников из ранней истории сикхизма. Однако вполне возможно, что он подразумевал и своих павших в бесплодной борьбе с индийской полицией единоверцев из «Баббар Халса», «Коммандоса Халистана» и других группировок.

В 1981–1994 годах с обеих сторон в этой борьбе полегли тысячи, в том числе множество невинных людей в качестве «побочного ущерба». Однако же наиболее весомым и театральным из всех этих убийств стала, пожалуй, расправа над индийским премьер-министром Индирой Ганди 31 октября 1984 года, которой как раз и подражало убийство главного министра Беанта Сингха. Есть некая зловещая ирония судьбы в том, что одного из убийц госпожи Ганди также звали Беант Сингх, хотя в родстве с будущим главным министром он не состоял. Убийца Беант Сингх, как и вероятные организаторы покушения на его тезку, состоял в корпусе охраны своей жертвы. Он и другой телохранитель по имени Сатвант Сингх расстреляли Индиру Ганди из автоматов, сопровождая ее на живописном пути от ее дома к офису, где она должна была встретиться с британским актером Питером Устиновым. Тот ждал ее в саду, планируя интервью для английского телевидения.

Одного из убийц, Беанта, прикончили на месте, а его коллега Сатвант Сингх и еще один их сообщник предстали перед судом, были признаны виновными и повешены. Хотя других подозреваемых, кроме них, не было, еще несколько лет ходили слухи о более масштабном заговоре. Один из сценариев сразу же после убийства Ганди полиция вытянула у сообщника убийцы Сатванта Сингха в ходе «допроса с пристрастием»: в его признательных показаниях упоминалось множество сикхских лидеров, в том числе престарелый активист Кехар Сингх и бывший сотрудник полиции Симранджит Сингх Манн.

Именно Манн, по словам Сатвант Сингх, был «мозгом» всего предприятия. В знак протеста против операции «Голубая звезда» он ушел со службы, сблизился с воинственными сикхами на основании критики властей и пустился в бега. Спустя несколько недель после смерти Ганди он попал в руки индийской полиции, когда, переодевшись в рабочего, пытался на грузовике пересечь границу с Непалом. По некоторым свидетельствам, изощренный план по убийству премьер-министра Манн разработал вместе с сикхским командиром по имени Атиндер Пал Сингх[233]. Однако кроме признания, силой выбитого из Сантванта Сингха, иных подтверждений этому нет. Несмотря на то что какое-то время Манна держали на драконовых условиях в одиночном заключении, судим за убийство он не был и приговора избежал. Его отношения с большинством воинствующих сикхов были весьма двойственными: иногда они друг друга поддерживали, но в иных случаях между ними пролегала четкая разделительная линия. На момент убийства главного министра Пенджаба Манн жил – со всеми удобствами, но по-прежнему под полицейским надзором – в очаровательном двухэтажном доме, отделенном всего парой зданий от правительственного секретариата, где произошел взрыв.

Во время нашей беседы у него дома в Чандигархе спустя менее год после унесшего жизнь Беанта Сингха взрыва Симранджит Сингх Манн отверг свою причастность к убийствам главного министра и Индиры Ганди. Однако же, как он выразился, «слез по кому-либо из этих политических лидеров я не лил»[234]. Манн сравнил эти «казни» с попытками устранить Гитлера. «Это было возмездие», – заявил он об убийстве главного министра Беанта Сингха, прибавив, что эта новость «очень порадовала» жителей Пенджаба.

Убийство главного министра, по словам Манна, свидетельствует также, что воинственные сикхи отчаялись в своих попытках захватить власть – толком это убийство, по его мнению, ничего не изменит, а «репрессии» индийских властей в отношении сикхов, скорее всего, продолжатся. Однако же символически этот акт оказался победой и дал понять всему миру, что борьба не окончена. «Мы живем в ситуации войны, – сказал мне Манн. – Откроешь рот – и вот ты уже за решеткой». Хотя наиболее воинственное крыло движения было уничтожено, а знаки враждебности после убийства Беанта Сингха почти что сошли на нет, движение в целом, с точки зрения Манна, сохраняло свой потенциал. Себя он рассматривал как солдата и заявлял, что «война еще далеко не окончена».

Примечательнее всего в словах Манна то, что они прозвучали на фоне установившейся в Пенджабе после 1995 года мирной политической обстановки и комфортабельного интерьера его собственного жилища. Несмотря на свою довольно-таки воинственную местами риторику, он стал уважаемым политиком и на момент нашей беседы жил не где-нибудь в бункере или подпольном укрытии, а в двухэтажном загородном доме, типичном для верхнего среднего класса. В гостиной здесь лежал огромный кашмирский ковер, мебель была подобрана с большим тщанием, а стены украшали гравюры со сценами пенджабской жизни, взятые из английских путеводителей XIX столетия. Словом, у него были все атрибуты мещанского успеха: подававшая чай изящная и почтительная супруга, сын, изучавший в США бизнес, и милейший кокер-спаниель по кличке Май.

Манн выглядел в точности как статусный «слуга народа», каким и хотел стать после окончания колледжа в Чандигархе, когда поступил в полицию и служил начальником участков в Фаридкоте, других городах Пенджаба и даже в Бомбее. Как видно из его фамилии, Манн принадлежал к одной из престижнейших групп в рамках доминирующей касты джатов, поэтому его уход с государственной службы в знак протеста против вторжения индийской армии в Золотой храм в 1984 году, известного как операция «Голубая звезда», наделал немало шума. В адресованном президенту Индии Заилу Сингху прошении об отставке Манн сравнил правительственные репрессии с тем, как англичане расстреливали индийских митингующих в 1919 году в парке Джаллианвала Багх в Амритсаре. В еще более сильных выражениях он обвинил индийские власти в том, что они находятся «в шаге от геноцида сикхов»[235]. Подобная выходка со стороны человека его ранга и квалификации, да к тому же и состоящего на государственной службе, была воспринята как оскорбление. Поэтому неудивительно, что пару месяцев спустя Манна обвинили в соучастии в убийстве премьер-министра Индиры Ганди.

С тех пор Манн был в бегах, под следствием или в заточении, в том числе около пяти лет – в одиночке. Своих гонителей он обвинял в использовании пыток и показал мне то, что должно было свидетельствовать об их крайней жестокости. В частности, приподняв бороду, Манн продемонстрировал места, где ему выдергивали волосы. Еще другие шрамы были у него на ногах. На некоторых пальцах ног отсутствовали ногти, недоставало нескольких зубов, выбитых или специально вырванных его тюремщиками. Он также утверждал, что его искалечили, подводя оголенные провода к гениталиям: одно из яичек сжалось и теперь свободно висело в мошонке. Формально его заключение проходило как «задержание» в ожидании суда. Даже после тридцати двух арестов приговора ему ни за что так и не вынесли. Все эти пытки и унижения, по его словам, – обычная силовая тактика индийских властей в борьбе с воинствующими сикхами, благодаря которой ряды движения значительно пополнились.


Рис. 14. Симранджит Сингх Манн, политический лидер сикхов, заключенный по подозрению в организации убийства Индиры Ганди, демонстрирует места, где ему выдергивали волосы при пытках. Фото: Марк Юргенсмейер


Вдобавок к «заговору с целью совершения насилия» снятые впоследствии обвинения против Манна включали измену и подстрекательство к мятежу, однако мне он сказал, что воевал не с Индией как таковой. Нынешнее правительство он описывал то как «светское», то как «проиндусское», приводя быстрый взлет «Бхаратия джаната парти» (Индийской народной партии, БДП) как пример его покровительственного отношения к индуизму. Когда, убив пятерых человек и ранив еще шестнадцать, агрессивные сикхи напали на сторонников БДП, пока те ехали на автобусах в Кашмир через Пенджаб в ходе «марша единства» – на дворе был январь 1992-го, – то впоследствии утверждалось, что это было выступление против того самого «религиозного единства» Индии. «Марш единства», по словам Манна, «необходимо было остановить любой ценой – хотя бы и силой».

И все-таки брожение среди сикхов началось задолго до взлета БДП, а их партия «Акали Дал» – хотя и не та ее фракция, к которой принадлежал Манн, – однажды на выборах даже составила с ней коалицию. Исходя из этого, можно сказать, что «индуизация» индийской политики была далеко не единственной причиной сикхских восстаний 1980‐х – начала 1990‐х годов. По словам Манна, цель движения – не только оспаривать власть индуистов, но и «защищать сикхскую общину» от секулярного окружения. Кроме того, оно стремилось поддерживать сикхов в утверждении того, что они полагали своими законными правами и нуждами. Являясь, по выражению Манна, «национальным этническим меньшинством», сикхи должны были уметь за себя постоять.

Однако единой точки зрения внутри сикхского движения никогда не было, и один из наиболее фанатичных его поборников – и настоящий кумир Манна – рассматривал эту борьбу почти что исключительно в религиозных понятиях. Звали его Сант Джарнаил Сингх Бхиндранвале, и этот сельский проповедник из центральной части Пенджаба был голосом воинствующего сикхизма с самого его зарождения в 1978 году и до самого заката в ходе трагических событий 1984-го, которое совпало с его собственным мученичеством. Бхиндранвале был деревенским учителем-самоучкой, призывал к покаянию и активной защите веры. Из-за его выдающейся способности излагать величайшие идеи простыми словами и ясными образами Манн полагал его одной из самых масштабных личностей в истории сикхизма: якобы он «сумел заявить о господстве индусских властей, о напрасных мучениях сикхов – и притом в перспективе их истории и традиции».

Мнение Манна о Бхиндранвале интересовало меня больше чего бы то ни было, поскольку именно его проповеди пробудили во мне интерес к отношениям между религией и насилием и именно ему была посвящена первая моя статья об этом[236]. Для той работы я изучил собрание аудио– и видеозаписей с выступлениями сикхского лидера, а также черновые конспекты его проповедей, с которыми любезно поделился со мной их автор, профессор Р. С. Сандху[237]. Он обнаружил, что Бхиндранвале выказывал сильнейшее презрение – и даже ненависть – к тем, кого называл «врагами религии»[238]. К ним относилась и «дамочка из дома брахманов» – тут имеется в виду Индира Ганди, – и многие его собратья по вере, в особенности забросившие духовную жизнь ради прелестей века сего. Его неприязнь к госпоже Ганди питалась равно от ненависти к секуляризму и противостояния индуизму; по сути, эти две враждебные сущности он зачастую описывал как родственные. Многие сикхи воспринимают свою «угнетенность» индуистской культурой настолько болезненно, что у них вызывает отторжение даже то, что ученые смеют заявлять о происхождении их собственной традиции от средневекового индуизма.

Итак, вполне понятно, почему тень Бхиндранвале лежала на сикхской общине еще долго после его кончины. Всю его мощь как образца для подражания я осознал не так уж давно, на пике милитантного движения, когда беседовал с молодыми сикхскими активистами в гурдваре, сикхском храме, в Дели. От обсуждения столкновений с индийской полицией и вполне вероятных смертей разговор перешел к мученичеству их героя – Бхиндранвале. Юноши сказали мне, что хотели бы умереть, как он, окончив жизнь на пределе. Бхиндранвале, по их словам, отличался от всяких там мягкотелых политиков тем, что «принял смерть за то, во что верил»[239].

В период наибольшего расцвета движения – в 1981–1994 годы – к нему примкнули тысячи юношей и, вероятно, несколько сотен женщин, проходивших посвящение в тайных братствах целого ряда радикальных организаций. К ним относились «Баббар Халса», «Коммандос Халистана», «Силы освобождения Халистана», «Силы халистанских тигров Бхиндранвале» и экстремистские фракции Всеиндийской федерации студентов-сикхов. Врагами же их были светские политические лидеры, начальники полицейских отделений, некоторые журналисты-индусы и другие видные фигуры. С течением времени границы между допустимым и недопустимым размылись: теперь попасть под горячую руку боевиков мог любой. К январю 1988 года они убивали более сотни людей в месяц, а самым кровавым годом из всех стал 1991‐й: тогда в трехсторонних боях между полицией, радикалами и местными в Пенджабе погибло больше трех сотен. Одним из наиболее впечатляющих инцидентов 1991 года было нападение сикхских экстремистов на индийского посла в Бухаресте. Когда румынские власти помогли их поймать, сикхов убили, а через год в отместку воинствующие сикхи похитили румынского дипломата в Дели.

Общая эрозия законности и порядка, особенно в сельских областях штата у пакистанской границы, сопровождалась ростом насилия. Затюканные молодыми активистами пожилые лидеры сикхов становились для боевиков практически пешками. В некоторых областях власть осуществлялась исключительно оружием и под покровом ночи. Отчасти это было связано с упадком в сикхском движении идеализма, отчасти же – с тем, что оно полагалось чуть ли не на уличные банды и кочующие отряды головорезов. Вдобавок к этому сикхское движение провалилось и политически, оставив в кильватере лишь циничные и деморализованные массы. При отсутствии легитимных властей сельская местность Пенджаба стала «ничейной землей», которую рвали на части боевики и силы полиции.

К началу 1990‐х положение старейших и более ответственных предводителей джатской сикхской общины стало затруднительным. Капитулировать перед индусами в лице городских и центральных властей они не могли – это значило бы предательство собственной религии и касты. Они крайне нуждались в поддержке молодых сикхских боевиков, но также и хотели бы сохранить хотя бы видимость политического над ними контроля. Казалось бы, самое лучшее, что могли сделать индийские власти, – им в этом помочь, однако же руководители Партии конгресса считали иначе. С одной стороны, их бесило, что умеренные сикхские лидеры ассоциируют себя с сикхской «Акали» вместо них или хотя бы с одной из национальных коалиционных партий. С другой (и это более важно) – они опасались, что какие-либо уступки сикхам аукнутся потом всей стране: аналогичных прав немедленно потребуют мусульмане, а затем и предводители сепаратистских движений в Кашмире и северо-восточной Индии.

В Кашмире с его мусульманским большинством подъем по всей стране индуистского национализма вызвал к жизни сепаратистское движение. Протесты во главе с «Объединенным исламским фронтом» начались в 1986–1987 годах. В 1988‐м некоторые деятели оппозиции ужесточили свой курс, сформировав военизированную группировку под названием «Фронт освобождения Кашмира», которая – вероятно, при поддержке Пакистана – требовала отделения от Индии. Они устраивали демонстрации, а на попытки органов правопорядка их усмирить отвечали бомбами и стрельбой из огнестрельного оружия, что привело к жертвам с обеих сторон. В следующем году сепаратисты стали называть себя муджахиддин, то есть борцами за веру, а свое противостояние с властями – священной войной, и война эта не закончилась даже и в XXI веке[240].

Хотя никакой связи между сикхскими и кашмирскими сепаратистами не было, малейшие уступки сикхам были бы мгновенно затребованы кашмирцами – и наоборот. В то же время жесткие меры по отношению к одним сыграли бы на запугивание других. Например, в неделю убийства главного министра Пенджаба Беанта Сингха индийские власти вели осторожные переговоры об освобождении иностранных заложников в Кашмире и позволить себе еще одной открытой конфронтации с сикхами не могли.

Стремительный взлет индуистского национализма в стране совпал с упадком сикхского движения. Как уже отмечалось ранее, чувства сикхов по отношению к индуистской политике были смешанными. После усиления БДП в ряде штатов на севере Индии, приведшего в итоге к созданию в 1998 году национального коалиционного правительства, ряд умеренных фракций сикхской партии «Акали» решили к ней примкнуть. Однако успех коалиции «Акали» и БДП был куда более впечатляющим в городских избирательных округах, где голосовали равно индуисты и сикхи, чем в деревнях – исконном оплоте сикхизма. Полностью же подозрительность сикхов к индусской политике и взаимная ненависть между сикхскими активистами и светской Партией конгресса преодолены так и не были.

В 1990 году была предпринята историческая попытка разорвать порочный круг ненависти и обмена ударами: Раджив Ганди, премьер-министр от Конгресса, освободил из заключения Симранджита Сингха Манна, что стало, по сути, последним его решением на этом посту. Мера это была необыкновенная, поскольку Манн ожидал суда по обвинению в соучастии в заговоре, приведшем к убийству матери Раджива, Индиры Ганди. Еще в тюрьме Манн заполучил кресло в парламенте, однако Раджив утверждал, что эта амнистия связана не с этой его победой на выборах, а с его собственным желанием «залечить раны»[241].

Вслед за освобождением Манна все крупные фракции партии «Акали» объединились под его началом. Однако же единство это было недолговечным, и в последующие годы его влияние пошло на спад. В партии назрел раскол, и фракция Манна оказалась одним из мелких осколков на периферии «Акали». Одной из его сильнейших сторон в политике было умение наводить мосты между умеренным сикхским руководством и боевиками. Эти последние уважали Манна не только за его радикальную риторику, но также за перенесенные им гонения и недоказанную роль в убийстве Индиры Ганди. Когда в 1990‐м царство воинствующих сикхов пало под ударами вооруженной полиции, влияние Манна также пошло на спад.

Волна против воинствующих активистов поднялась, по словам Манна, в 1992‐м, и изнутри они были уничтожены в той же мере, что и извне. С одной стороны, сказал он, возникли проблемы с лидерами: после арестов начало выясняться, что они пользуются награбленным себе в удовольствие, нежась под кондиционерами в дорогих автомобилях. Как отметил Манн, «массам они проповедовали воздержанность, а сами купались в роскоши». Движение выродилось также в плане моральных стандартов. «У кого ствол – тот и был прав, – сказал он и добавил: – Должен был быть другой путь». Обострялись и внутренние распри, так что многие боевики погибали не от рук полицейских, а в столкновениях между враждующими фракциями.

Манн был одним из немногих активистов, которые выжили, не сели в тюрьму и не пустились в бега в те же Пакистан, Великобританию и США. Как и многие бывшие участники подобных движений – вроде тех, с которыми я беседовал в Индии и США, – он выражал скепсис и по отношению к индийским властям с их «репрессиями», и по отношению к сикхам-экстремистам, разрушившим, по его мнению, движение изнутри.

«Считаете ли вы, что вступать в открытый бой было ошибкой?» – поинтересовался я у Манна. Он ответил, что, учитывая географию Пенджаба, который был со всех сторон окружен Индией и сильно проигрывал ей в плане военных ресурсов, движение вряд ли могло добиться военных успехов – кроме разве тех случаев, когда насилие требовалось для «наказания» или «возмездия», как это было в случае с убийствами премьер-министра Индиры Ганди или главного министра Беанта Сингха. В большинстве прочих случаев насилие было пустой тратой времени, лишь давая повод властям зарубить движение на корню. Манн предпочел бы мирное решение – вроде того, которое предлагалось в связи с отделением Квебека от Канады. Однако же принципиальным противником использования силы ради благого дела он не был. Его несогласие в данном случае было связано с тем, что обращение к насилию оказалось «стратегическим, а не моральным движением».

Обоснования насилия в индуизме и сикхизме

Учитывая все эти десятилетия связанного с религией террора в Индии, впору задаться вопросом, можно ли хоть чем-то оправдать всю эту кровь и бесчинство. Многим это насилие обошлось весьма дорого, особенно жителям Гуджарата и деревень в сельском Пенджабе, где социальные и психологические раны затягиваются очень неспешно.

Когда спустя несколько лет после разгрома сикхского движения я очутился в пенджабской деревне Султанвинд неподалеку от Амритсара, отзвуки этих трагических событий, казалось, отдаются эхом в ее глинобитных стенах. Вместе с профессором Харишем Пури и группой его аспирантов с факультета политологии Университета Гуру Нанак Дев мне удалось побеседовать с несколькими семьями бывших активистов. Во времена бурной деятельности «Коммандоса Халистана» Султанвинд служил штабом для одной из его фракций, и драма этого воинствующего движения до сих пор ощутимо отражается на жизни деревни. В частности, мы беседовали с родственником одного из аспирантов по имени Харджап Сингх, который был здесь вроде старейшины. Жаловаться ему было, казалось бы, совершенно не на что: его только что выбрали в члены совета Муниципальной корпорации Амритсара, он принадлежал к лидирующей здесь подкасте Чаухан и владел солидным семейным фермерским хозяйством, которым управлял лично и по мобильному телефону. В сикхской общине его семейство пользовалось большим влиянием, а фотографии на стенах свидетельствовали о тесной связи с Партапом Сингхом Кайроном, великим лидером Пенджаба после провозглашения независимости, и современным предводителем «Акали» Симранджитом Сингхом Манном[242].

Однако, невзирая на весь этот успех, жилище Харджапа Сингха окутывала мрачная тревога. Средоточием этой тревоги было стоявшее в гостиной святилище, посвященное его младшему брату Канварджиту Сингху: тот почитался в семье как мученик за сикхскую общину. Канварджит родился в 1966 году, и у него было два главных увлечения: религия и спорт, особенно хоккей на траве. В 1982‐м в возрасте всего шестнадцати лет он услышал Джарнаила Синхга Бхиндранвале и поддался романтически-волнительному обаянию воинствующего сикхизма. Хотя многие отцы были бы рады видеть красивого юного спортсмена своим зятем, в 1985‐м Канварджит вступил в ряды «Коммандоса Халистана». Спустя два года, когда ему исполнился лишь двадцать один, он стал во главе всего объединения.

По воспоминаниям семьи, когда их скромная деревенька стала оплотом столь деятельной и важной организации, хлопот у них прибавилось. Они гордились высоким постом Канварджита, которому подчинялись все прочие молодые люди в поселении, а кто не подчинялся – тем он заткнул рот угрозами. Ходили слухи, будто в близлежащих регионах «деятельность» его бойцов привела к смерти каких-то членов парламента, сотрудников органов и политиков, однако пока Канварджит Сингх был жив, обитатели Султанвинда – и даже полицейские – были под надежной защитой.

Однако же оставаться у руля и в живых ему удалось не дольше, нежели другим главарям воинствующих сикхов. В 1989‐м Канварджита с двумя товарищами зажала в угол полиция – это случилось в доме неподалеку от города Джаландхар. По всей видимости, не сообразив, сколь крупная рыба им попалась, полицейские повезли их на допрос в участок. Один из товарищей Канварджита выпрыгнул из машины и унес ноги, но сам он бежать не мог – после травмы в результате предшествующей стычки с полицией у него в ноге была металлическая пластина. Поэтому вместо этого он проглотил одну из капсул с цианистым калием, которые всегда носил с собой на подобный случай. Как и многие лидеры боевиков, он предпочел умереть добровольно, чем чтобы его запытали до смерти или принудили выдать информацию о движении. Тогда Канварджиту Сингху было двадцать три. Спустя несколько месяцев большинство оставшихся в деревне молодых людей также погибли. Община лишилась целого поколения юношей.

Однако же память о них сохранилась. Помимо святилища в семейном доме, престарелая мать Канварджита обустроила и другое, более личное, в спальне, где он когда-то родился. Харджап и его сыновья знали наизусть все истории о «великих днях» его движения. Вместе со старейшинами деревни Харджап водрузил на центральной площади памятник «нашим потерянным сынам», погибшим в стычках с полицией в годы террора. В честь «потерянных сынов» хотели они назвать и новую школу, однако же здесь возник спор с властями относительно того, уместно ли размещать государственное учреждение в здании, которое будет посвящено, как-никак, врагам государства. Поэтому вместо школы мемориальным строением стала библиотека поблизости.

Харджап не захотел говорить со мной на тему противостояния Канварджита с правительством, однако весьма красноречиво распространялся о добродетелях брата как политического лидера. «Канварджит никогда не злоупотреблял властью ради наживы, – с гордостью сказал мне Харджап, – он сражался за принципы». Другие воинствующие группировки вроде «Тигров Бхиндранвале», заявил он, использовали головорезов, чтобы захапать себе деньги, наркотики и женщин чужими руками. Однако «Коммандосу Халистана» – группировке Канварджита – приходилось даже иногда «устранять» эти дурные элементы, чтобы поддерживать уважение к движению в целом. Если бы кого-то из них поймали на злоупотреблении властью, сказал Харджап, то устранили бы и его тоже[243].

Но зачем им вообще нужна была власть? Каковы были цели движения?

Сначала вопрос как будто немного его озадачил. «Чтобы поддерживать сикхскую общину», – проговорил он наконец.

Стоила ли игра свеч? Не была ли смерть его брата и прочих напрасной?

«В сикхской истории, – уклончиво отвечал Харджап Сингх, – юноши идут в бой и не возвращаются. Теперь они мученики».

Подобное несложное обоснование, почему молодые люди должны сражаться – чтобы убивать или быть убитыми в священной борьбе, – уходит корнями глубоко в индийскую религиозную культуру. Еще в древнюю ведическую эпоху, задолго до оформления в XVI веке сикхизма как отдельной религиозной традиции, герои призывали богов сражаться в их собственных войнах и с помощью небожителей надеялись победить. Эта божественная мощь была красноречиво описана в мифах, переполненных жестокими схватками и кровавыми актами мести[244].

По мере развития религиозной культуры Индии образы войны не исчезали. Великие эпосы Махабхарата и Рамаяна содержат захватывающие дух описания конфликтов и битв, а проповедь Господа Кришны – Бхагавадгита – фигурирует в Махабхарате как произнесенная прямо на поле брани. В Гите приводится несколько доводов, почему убивать дозволительно, в том числе аргумент, что дух убить невозможно: «Один мыслит его убитым, другой думает: „Это убийца“; в заблужденье и тот, и этот; не убит Он и не убивает» (2:19)[245]. Иной довод связан с идеей дхармы – морального долга: если человек принадлежит к варне воинов-кшатриев, его долг по определению предполагает убийства, так что насилие обосновывается как один из столпов общественного порядка[246]. Обращаясь к Гите, Махатма Ганди, как и многие другие современные индуисты, трактовал эту борьбу аллегорически как противостояние добра со злом[247]. Обыкновенно Ганди был приверженцем ненасилия, но допускал исключения в случаях, когда малое стратегическое насилие может предотвратить большее[248].

Позиция Ганди относительно насильственного противостояния стала жестче после одного террористического инцидента. Когда еще молодым человеком он прибыл в 1909 году в Лондон, чтобы отстаивать в британском парламенте права индийских иммигрантов из Южной Африки, местная индийская община была вся на взводе из‐за убийства, произошедшего незадолго до приезда Ганди[249]. Тогда в знак протеста против британского колониального владычества над Индией студент-индус из Лондона по имени Мадан Лал Дхингра совершил нападение на помощника госсекретаря по вопросам Индии сэра Уильяма Керзона-Уайли. На формальном приеме Дхингра вынул пистолет и выпустил ему в лицо пять пуль; британский чиновник умер на месте. Дхингра был тут же задержан полицией, а когда кто-то из толпы назвал его убийцей, заявил, что борется за свободу Индии.

По прибытии Ганди в Лондон ему предложили поучаствовать в дебатах о проблеме насилия с рядом индийских националистов-экспатриантов. Его ключевым оппонентом стал Винаяк Саваркар – воинственно настроенный индус, позднее – основатель политического движения «Хинду Махасабха» и предшественник современной индийской националистической партии БДП. После убийства 1909 года многие поговаривали, что именно Саваркар подыскал рьяному индусскому убийце оружие и снаряжение, а также надоумил, что сказать в последнем слове перед тем, как за это злодеяние его повесят. Юный убийца заявил, что он «готов умереть и обрести славу мученика»[250].

Как писал Ганди другу незадолго до дебатов, редкий индус в Лондоне верил, что «Индия может когда-либо обрести свободу без насилия»[251]. Позиция воинствующих активистов состояла, по его пересказу, в том, что за террором последует всеобщая революция. Сначала они вроде как планировали «убить нескольких англичан и этим посеять страх», а затем «те немногие, кто успел вооружиться, дадут им открытый бой». По их подсчетам, писал Ганди, в партизанской войне они были готовы потерять «плюс-минус четверть миллиона», чья жертва позволила бы, «сокрушив англичан», «вернуть себе родную землю»[252].

На дебатах Ганди оспорил такую милитаристскую логику, обратившись к соображениям политического реализма. Надеяться, что британскую армию удастся победить спорадическими терактами и партизанской войной, неразумно. Однако еще сильней его беспокоило предполагаемое влияние насилия на зарождающийся индийский национализм. Он полагал, что методы борьбы с англичанами могут укорениться в индийском национальном характере.

Именно это, по всей видимости, и было основным расхождением между последователями Ганди и индусами-националистами наподобие Саваркара. Эти последние считают, что определить и защитить индуистскую культуру Индии – иначе, хиндутву – возможно только посредством вооруженной борьбы. Именно с этой целью обороны индийской культуры РСС в 1920‐е годы начала подготовку боевых кадров. Убийцей Ганди был бывший член РСС, других приспешников РСС использовали при штурме старинной мечети в Айодхье в 1992‐м, после чего по всей стране прокатилась волна столкновений между мусульманами и индусами, унесших тысячи жизней. Из РСС вышли Нарендра Моди и многие другие лидеры индуистской националистической партии БДП. Это движение взрыхлило почву для множества схожих и со временем развивавшихся объединений и идеологий. Так, в 1964 году с целью «организовывать и консолидировать индусское общество, служить индусской дхарме („религии“) и защищать ее» вожди РСС основали «Вишва хинду паришад» («Всемирный совет индусов»)[253]. Поскольку же политическими партиями РСС и ВХП не являлись, задача превратить движение в политический механизм целиком легла на плечи их основателей. В 1951 году в Северной Индии был основан «Бхаратия джан сангх» («Союз индийского народа»), который вплоть до 1977‐го с переменным успехом поставлял кандидатов на местные и федеральные выборы. В итоге его вытеснила БДП, крепнувшая за счет взлета индуистского национализма, зенитом которого стало разрушение в 1992‐м старинной мечети в Айодхье, где вроде как родился бог Рама. В 1966 году индуистский национализм в его особо агрессивном изводе оформился в партию «Шив сена» (Армия Шивы) с центром в индийском штате Махараштра и огромным влиянием в его крупнейшем городе Мумбаи (бывший Бомбей). Основал эту партию политический карикатурист Бал Такерей, и вскоре она обрела печальную известность за свою непримиримую антиисламскую позицию и участие в локальных стычках между индуистами и мусульманами, в том числе в беспорядках в Мумбаи 1992–1993 годов и бойне в Гуджарате. Члены партии также известны горячей поддержкой индуистской националистической БДП. Участие в кровопролитных боях «Шив сена» оправдывает защиту индуизма. Очевидно, что, как и представители большинства религиозных традиций мира, индуисты могут быть сторонниками как насилия, так и ненасилия.

История сикхизма также полна жестоких эпизодов, как правило, связанных с охранением традиции от ее противников[254]. Однако кровавый путь этой религии в своем роде крайне парадоксален. Гуру Нанак, духовный наставник XVI столетия, которого обыкновенно считают ее основателем, изображается в литературе как золотое сердце, один из величайших святых средневековой Индии[255], однако его последователи ввязались в боевое противостояние с захватчиками-Моголами. В конце XVI века ряды сикхской общины начали пополняться из племени джатов: это были отважные воины, чьи доблести и символика наложили отпечаток на всю сикхскую общину[256]. Некоторые исследователи сикхизма утверждают, что самыми агрессивно-воинственными своими чертами, особенно ярко проявившимися в последние десятилетия XX века, традиция обязана именно влиянию джатов.

В конце XVII столетия Гобинд Сингх – десятый и последний учитель по линии преемства сикхских гуру – выступал во главе довольно внушительной армии; наибольшей же честью для павших за веру была мученическая кончина. Среди символов, которые гуру Гобинд Сингх передал в 1699 году своим последователям и которые до сих пор почитаются верующими, были такие военные эмблемы, как меч и щит, который носят на запястье наподобие браслета. Известнейшие сегодня отличительные знаки сикхизма – обоюдоострый меч в круге (также напоминающем что-то из кухонной утвари) и с парой искривленных клинков. Война, таким образом, не только представлена в сикхской истории, но также занимает центральное место в его иконографии[257].

К XVIII столетию сикхское войско состояло, по сути, уже из нескольких армий, деливших между собою сферы влияния. В начале XIX века их земли с дружинами объединились под властью махараджи Ранджита Сингха, чье королевство охватывало большую часть Пенджаба. Из всей Индии это был последний независимый регион, павший над натиском англичан, – его завоевали позднее в том же столетии после тяжких боев. Британское колониальное владычество ознаменовало упадок сикхской общины, пока в 1873 году традицию не возродило реформаторское движение, установившее новые стандарты веры и практики. В наибольшей же степени это движение, назвавшееся «Сингх Сабха», возмущало, что в Золотом храме и прочих сикхских святилищах и гурдварах (буквально – «вратах гуру», молитвенных домах) якобы выставлялись индуистские артефакты.

В 1920 году сикхские группы начали выступать за реформу управления гурдварами и требовать отстранения их нынешних попечителей, в том числе удасинов – представителей восходящей к сыновьям гуру Нанака секты, в которой почитаются индуистские боги и тексты, а сам Нанак превозносится за счет исключения остальных девяти гуру – основателей сикхизма. Британские власти удовлетворили эти требования только в 1925 году, учредив совет по контролю с акцентом на выборное членство – «Широмани гурдвара прабандхак комити» (Центральное управление гурдварами, ШГПК), новую арену сикхской политики. «Акали дал» («Отряд Бессмертного»), изначально попросту объединение сторонников реформ, позднее стал политической партией и после провозглашения независимости с успехом избирался в парламент, так что правительство штата формировалось прежде всего из них и Партии конгресса. Хотя в целом сикхские деятели и поддерживали индийскую борьбу за независимость от британцев, некоторые из них не доверяли индусам – якобы те хотели присвоить себе освободительную борьбу[258]. Успех Мухаммада Али Джинна в создании мусульманского государства Пакистан убедил немалую часть сикхов, что им нужно точно такое же.

После обретения Индией независимости в 1948‐м многие сикхи, которые поддерживали борьбу с англичанами, испытали определенное разочарование. Они ощутили, что не только находятся на периферии национальной политики, но даже не контролируют собственной территории Индии, поскольку их единоверцы составляют меньше половины всего электората Пенджаба. В 1950‐х в их среде возникло политическое движение, требующее, чтобы индийские власти сделали, как обещали, и прочертили границы Пенджаба по языковому критерию, как в остальных штатах. Им хотелось, чтобы там жили только носители пенджаби, что было бы равнозначно основанию штата с сикхским большинством. Тогдашний харизматический лидер Сант Фатех Сингх публично объявил бессрочный пост и угрожал совершить самосожжение перед Золотым Храмом. Индийские власти во главе с премьер-министром Индирой Ганди пошли на уступку и в 1966 году перекроили старый Пенджаб по языковой линии, дав начало Пенджабу новому – меньшему по размерам и с небольшим преобладанием сикхов.

Хотя эти ранние сикхские кампании за автономию и политическую власть и предвосхитили движение 1980‐х, это последнее во многих отношениях было активнее и более религиозным[259]. Начало ему было положено в 1978 году в столкновении между группой сикхов и «Сант Ниранкари» – ответвлением отколовшегося от сикхизма движения Ниранкари. У «Сант Ниранкари» есть собственные гуру и линия преемства. Предводителем напавших на них сикхов был Джарнаил Сингх – молодой деревенский проповедник, еще в юности примкнувший к «Дамдами Таксал» – религиозной школе и духовному центру, связанному с именем великого сикхского мученика по имени Баба Дип Сингх. Оказавшись у него во главе, Джарнаил Сингх взял себе имя предыдущего лидера, который был родом из деревни Бхиндран и звался поэтому «Бхиндранвале». Джарнаил Сингх Бхиндранвале принялся за оценку религиозных стандартов сикхских общин в округе и вскоре пришел к выводу, что почитание живого гуру у «Сант Ниранкари» – глубоко оскорбительное проявление самонадеянности. Насилие между группами нарастало, с обеих сторон были жертвы. В 1980 году гуру ниранкари был убит, и хотя некоторые усмотрели в этом руку Бхиндранвале, перед судом он не представал и приговора не получал.

Вскоре он создал новую организацию «Дал халса» («Отряд чистых»), которую поддержали младший сын премьер-министра Санджай Ганди и прочие предводители Партии конгресса, включая индийского президента Заила Сингха[260]. Им хотелось, чтобы это объединение сменило «Акали дал» в ШГПК, однако же этого так никогда и не произошло. В следующем году был застрелен издатель нескольких индуистских газет в Пенджабе; Бхиндранвале вновь был замешан, но суда и наказания избежал. В отместку за арест и уничтожение личных документов Бхиндранвале ополчился против властей. Банды молодых сикхов начали беспорядочно убивать индусов, а ближе к концу 1981 года кучка сикхов захватила самолет Indian Airlines в Пакистане. Насилие разошлось не на шутку.

Пик кризиса пришелся на 5 июня 1984-го, когда госпожа Ганди ввела армию в Золотой храм в ходе операции, получившей название «Голубая звезда». В ходе неряшливой военной операции, занявшей два полных дня, было убито порядка двух тысяч человек, в том числе невинных верующих. Воины Бхиндранвале дрались как львы, но были все до одного перебиты, как и он сам. Более же всего сикхскую общину шокировала не гибель их предводителя, а надругательство над их величайшей святыней. Даже умеренные сикхи по всему миру содрогались, глядя на то, как индийские солдаты топчутся на священной земле ботинками и обстреливают великолепные мраморные фасады храмового комплекса. Убийство Индиры Ганди 31 октября 1984 года зачастую считают местью за это кощунство. На следующий день разъяренные толпы в Дели и других городах перебили более двух тысяч сикхов – и организовывала эти погромы, по слухам, сама полиция[261].

Ключ к пониманию религиозной убедительности Бхиндранвале и смысла его политической деятельности дают его проповеди. В простецкой и броской манере он призывает слушателей хранить в эти трудные времена веру и воспроизводит распространенное опасение, что сикхи утратят свою идентичность и что их потопит волна индуистского возрождения или, хуже того, море секуляризма. Одна из популярнейших его тем – выживание сикхской общины, которую он называет каум, что может означать также национальность[262]. Что касается Халистана – сикхского национального государства, – Бхиндранвале не ратовал «ни за, ни против него»[263], делая упор на сикхской концепции мири-пири, которая означает взаимосвязь духовной власти с временной[264]. Проецируя образ вселенской войны добра и зла на сегодняшний день, он говорил, что нужно «бороться… за нашу веру, за сикхский народ, за угнетенных»[265], умоляя слушателей «подняться с колен» и примкнуть к вершителям праведности. «Гуру придаст вам сил», – уверял он[266].

Хотя и не говоря о насилии в открытую, Бхиндранвале часто намекал на возможные следствия из принципа мири-пири для этого несправедливого мира[267]. Как и большинство религиозных традиций мира, утверждал он, сикхизм обычно приветствует ненасилие и воспрещает отнимать человеческую жизнь[268]. Он признавал, что «для сикха является немалым грехом носить оружие и убивать кого бы то ни было». Однако же вместе с тем Бхиндранвале заявлял, что в исключительных обстоятельствах насилие может быть оправданным и что «владеть оружием и не жаждать справедливости – величайший грех»[269]. В решающий момент он расхвалил своих молодых подопечных за захват самолета и заявил, что теперь индийские власти либо уступят ему по всем статьям, либо «не сносят голов»[270].

Один из уцелевших предводителей движения, Сохан Сингх, соглашался, что сикхизм допускает насилие – но исключительно в оборонительных целях. Имя этого человека ассоциируется с одним из важнейших координационных органов воинствующего сикхизма – «Духовным советом Сохана Сингха». На момент нашей беседы в предместьях Мохали неподалеку от Чандигарха ему было уже за восемьдесят[271]. Центральное место в сикхизме, красноречиво расписывал он, отведено любви, важнее любви для традиции ничего нет, а обращение в веру возможно лишь как следствие морального преображения. Однако он отметил, что если кто-нибудь пытается тебя убить, ты имеешь полное право попытаться убить в ответ, и что насилие со стороны сикхов в конце XX века было прежде всего реакцией на насилие со стороны государства. Воинствующие активисты, утверждал Сохан Сингх, никогда не убивали бесцельно, «не просто чтобы убить»[272]. Более того, он сказал, что угрозы наказания приводились с их стороны в исполнение лишь в том случае, если агрессоры упорствовали в своем оскорбительном, с точки зрения сикхов, поведении.

Напрашивается вопрос: откуда вообще воинствующие активисты черпают моральный авторитет, чтоб судить окружающих и в наказание причинять им боль. В замечательной серии интервью Синтии К. Махмуд с сикхскими активистами, которые она собрала и проанализировала в книге «Битва за веру и нацию», проблема морального авторитета будто бы совершенно их не заботит[273]. Для руководства общиной в сикхской традиции достаточно пяти человек; здесь нет ни священноначалия, ни упорядоченной иерархии. В 1986 году, вскоре после убийства Бхиндранвале, активисты создали собственный Духовный комитет – управляющий орган в составе пяти старейшин. Бхай Дханна Сингх, один из участников этого первого комитета, в разговоре с Махмуд заявил, что их задача – выступать от лица сикхов, а слово «сикх» означает «любого, кто слушается повелений гуру». Повеление же гуру, по словам Дханна Сингха, заключается в том, чтобы «выступать против несправедливости». Он также добавил, что сикхом не может быть «человек, идущий на поводу у репрессивного режима»[274].

Воинствующие активисты считают, что право бороться с несправедливостью и охранять общественный порядок даровано им свыше. Сохан Сингх утверждал, что, учитывая полную моральную несостоятельность индийских властей, наряду со своими товарищами он обладает властью над жизнью и смертью пасомых. Необходимо, по его словам, показать, что они способны сыграть в обществе роль ответственных охранителей политической добродетели. Как доказательство «высокой нравственности» боевиков Сохан Сингх привел извинения, которые те принесли родным случайных жертв взрыва, унесшего жизнь Беанта Сингха – главного министра Пенджаба. Сохан Сингх описал его как «человекоубийцу», который был убит в «чаду битвы». Эти извинения, как он заявил, свидетельствуют о «моральной доблести» активистов[275].

В отличие от Сохана Сингха, который безоговорочно одобрял насилие воинствующих активистов, Симранджит Сингх Манн был более рассудителен. Хотя уничтожение тех, кого сикхи полагали «врагами веры», не вызывало у него моральных возражений, он признавал, что нужно делать стратегический выбор, и отличал «случайные» убийства от «целевых». Первые, по его словам, попросту запугивали население и делали его уязвимым к еще большему ответному террору со стороны государства. Целевые убийства, с другой стороны, могли обеспечить движению новых сторонников, поскольку вызывали к нему симпатию и устраняли неугодных личностей. В случае с убийством главного министра Беанта Сингха, который был символом властного произвола, такого рода акция, как сказал Симранджит Сингх Манн, сработала «на ура». Подобным же символом являлся бывший начальник полиции Пенджаба, К. П. С. Гилл. Его убийство могло бы стать символическим актом, указало бы на коллективное правосудие сикхов и что движение способно еще на многое.

Генерал-майор Нариндер Сингх, еще один бывший предводитель воинствующего движения, согласился, что главного министра Беанта Сингха «нужно было убить» и что вскоре – «завтра», как он выразился – будет покончено и с К. П. С. Гиллом[276]. Нариндер Сингх оправдал бы такой поступок, ибо признавал насилие как средство защиты и наказания. Воинствующее движение, по его мнению, обеспечивало стабильность в эпоху анархии и разгула коррупции. Однако вместе с тем он ощущал, что в донкихотской погоне за властью посредством вооруженного противостояния все зашло чересчур далеко.

Рассуждая о постигших Пенджаб годах террора, Нариндер Сингх заключил, что иногда у «парней», как обычно называют здесь сикхских боевиков, «слишком горячие головы»[277]. Именно эта пламенная страсть пошла им в итоге во вред. «В какой-то момент людям надоели все эти убийства», – заметил он, перечисляя причины заката движения. Однажды, добавил он, движение поднимется вновь – но не сейчас, потому что сейчас «все парни мертвы».

6. Обличья террора в буддизме

«Ну что, по-вашему, похож я на террориста?» – игриво поинтересовался у меня облаченный в оранжевое монах – очевидно, в полной уверенности, что я посчитаю этот вопрос абсурдным.

Фото этого монаха, которого звали Ашин Виратху, красовалось на обложке международного издания Time с подписью «лицо буддийского террора»: за ним числились подстрекательства разъяренных буддистов в Мьянме к насилию против исламского меньшинства, сожжение мечетей, домов и магазинов, им принадлежавших, и прямые нападения на тех мусульман, которые осмеливались бросить ему вызов. В 2013–2014 годах многие из их числа были убиты и тысячи подверглись переселению. В городе Мейктила толпа буддистов, окружив мусульманина, подожгла его. Виратху заявлял, что во всем этом не повинен и связи между своей экстремистской риторикой и этими действиями не усматривал; поэтому-то он мог с улыбкой спрашивать, похож ли он на человека, который способен такое одобрить.

«Вообще-то, – так и подмывало меня ответить, – вы точь-в-точь как все террористы, которых мне довелось встречать».

Одна из главных черт терроризма, как я усвоил за все эти годы, – его банальность. Что делает всё это предельное насилие столь чудовищным – так это то, что оно исходит от тех и оттуда, от кого и где его меньше всего ожидают. Едва ли в какой религиозной традиции мы ожидаем столкнуться с насилием меньше, чем в буддизме, и едва ли где-нибудь теракты могут быть неожиданней, чем в тропических странах Юго-Восточной Азии и городах современной Японии. Однако именно ответвлением японского буддизма являлась «Аум Синрикё», моментально привлекшая к себе внимание всего мира, когда ее последователи пустили в токийском метро отравляющий газ зарин, убив больше десяти человек и навредив здоровью нескольких тысяч. Помимо этого, пацифистскую репутацию буддизма подпортили жесткие антиисламские движения в Мьянме и Шри-Ланке, а также затяжная война между буддистами и мусульманами на юге Таиланда. При всем своем предельном радикализме Ашин Виратху ничуть не уникален: он выражает общее гневно-оборонительное настроение религиозного национализма, который обнаруживается в целом ряде буддийских стран и множестве других религиозных традиций по всему миру.

Ашин Виратху и защита бирманского буддизма

Когда мы с Виратху беседовали в стенах его комфортабельного офиса в монастыре Ма Со Ейн в городе Мандалай, что в центральной Бирме, он приготовился защищаться от ярлыка «террориста», который на него навесили в журнале Time и многих других изданиях[278]. Обвиняли же его в разжигании этнической розни. Лучше всего он известен как рупор «Движения 969», названного так в честь девяти атрибутов Будды, шести аспектов его учения и девяти качеств монахов, целью которого было охранять чистоту местной буддийской культуры от внешних влияний, прежде всего мусульманских. Поэтому это движение обычно рассматривали как антиисламскую группу ненависти.

В буддизме главное – мир, напомнил Виратху. «Поддерживая буддизм, мы выступаем за мир во всем мире», – с видимой убежденностью заметил он. Его келья отражала всю мощь его духовного авторитета. Будучи лишь одним из четырнадцати старших монахов, управлявших монастырским комплексом на двадцать пять тысяч насельников, Виратху, очевидно, был здесь главным. На его сомнительную харизматическую репутацию указывали только рамки на стенах – по большей части вырезки из газет да его собственные фотографии. Называли его обычно просто Виратху, по его монашескому имени; «Ашин» – просто уважительное обращение к духовному лицу его ранга.


Рис. 15. Ашин Виратху, лидер буддистского «Движения 969», в Мьянме с автором и переводчиком. Фото: Марк Юргенсмейер


Начав беседу в непринужденном тоне, Виратху помрачнел, стоило речи зайти об уязвимости буддийской культуры Мьянмы перед внешними угрозами. «Мы должны защищать свой народ», – сказал он, нахмурившись.

«От кого же?», – поинтересовался я. Он имел в виду, что целая куча людей стремится уничтожить буддизм, а я продолжал давить, чтобы вынудить его сказать, кто же именно.

«От мусульман», – выложил он наконец. Или, точнее, от тех, кого он называл «исламскими экстремистами» – то есть людей, которые порочат буддизм. Не все мусульмане, по его словам, экстремисты, но под их влиянием большинство, и это отбрасывает тень подозрения на любого мусульманина в Мьянме.

Я попросил его объяснить на примере, как скромное исламское меньшинство – что-то вроде 4 % населения – может угрожать буддийскому большинству. Первое, что ему пришло на ум, – браки между мусульманами и буддийскими женщинами: после свадьбы, как он сказал, мусульмане вынуждают жен принять их веру и попрать изображение Будды. Однако же сколь часто такое случается, так и осталось неясным: другие мандалайцы на мой вопрос говорили, что припоминают всего пару-тройку случаев межэтнических браков.

Кроме того, Виратху думал, что мусульмане что-то скрывают, поскольку их мечети открыты не для всех. Когда я упомянул об этом в разговоре с лидером местных мусульман Ноором Салимом, тот ответил, что мечети закрыты, исключительно чтобы люди не заходили с улицы в обуви и не оскверняли молитвенное пространство[279]. Позднее, показывая мне убранство своей непритязательной мечети, он также добавил, что опасается вандалов, которых могла подстегнуть риторика Виратху. Один раз мечеть в Мандалае уже сожгли, и ему бы не хотелось, чтобы это случилось опять.

Однако же эта проблема беспокоила Виратху меньше других. Он произнес небольшую тираду о предполагаемой склонности «исламских экстремистов» к насилию, а также их жажде мирового господства. В качестве примера он привел зверства группировок вроде «Аль-Каиды» или ИГИЛ – которые, даже толком не пустив еще в Мьянме корни, якобы уже успели затронуть ее своим влиянием. Он также полагал, что благодаря иммиграции и сравнительно большим семьям мусульман расплодилось в Мьянме чересчур много, и что их цель – замутить чистые воды местной буддийской культуры и в итоге захватить власть.

«Они пытаются превратить Мьянму в исламскую страну», – заявил Виратху; именно поэтому он и «Движение 969» пытались оградить бирманский буддизм от того, что считали программой культурного уничтожения.

Его роль состояла единственно в том, чтоб нести истину, подчеркнул Виратху, и хотя, как считалось, его яростные проповеди разжигали насилие, сам он не признавал за собой ответственности: его-то последователи у него в кулаке. По его мнению, буддисты «вправе защищаться», а если им и случится кого-то «задеть» – это вполне извинительно. В контексте самозащиты, таким образом, насилие допустимо. Этика буддизма не дозволяет применять силу, если вас не вынуждают, поскольку главное в буддизме, как еще раз напомнил Виратху, – мир.

Однако же именно его уполномоченные Комиссии ООН по правам человека назвали в числе главных виновников того, что в Мьянме систематически нарушаются права мусульман, а конкретно – народа рохинджа, проживающего на севере провинции Ракхайн у границы с Бангладеш. Хотя сами рохинджа утверждают, что жили здесь столетиями, многие бирманцы считают их пришельцами, а во время последней переписи населения власти запретили им отмечаться как «рохинджа» вместо «нелегальных иммигрантов из Бангладеш». Виратху открыто заявлял, что рохинджа нельзя считать местными и что они – чужаки, чье присутствие в стране нежелательно.

С рохинджа ситуация непростая. С этнической и культурной точек зрения они близки к людям, населяющим округ Читтагонг в Бангладеш, и когда они прибыли на север Ракхайна в западной Мьянме, неясно. Как сказал мне один из руководителей их политической партии, его народ жил здесь всегда, и эта земля – родина их предков[280]. Поскольку определением границ Бирмы занимались британские колониальные власти, снискавшие себе дурную славу тем, что полностью игнорировали этнические разделения в составе подвладных им национальных единиц, более чем возможно, что так оно и есть. Другие говорят – и тоже правдоподобно, – что в период британского владычества из Читтагонга был масштабный отток населения. Как пояснил мне в Янгоне один международный журналист, сам бывший родом из Читтагонга, диалект читтагонгского языка, на котором говорят рохинджа, серьезно отличается от бангладешского, а это может означать, что группы разделяют не одно и не два поколения[281]. Несмотря на это, представители рохинджа безусловно полагают себя полноправными гражданами Мьянмы. Непосредственно в годы после возникновения Бирмы в качестве независимого государства в 1948‐м гражданство стремились распространить на все группы внутри страны. Так хотел Аун Сан – родоначальник бирманского национализма и родной отец Аун Сан Су Чжи, политической активистки и лауреатки Нобелевской премии мира, чья партия пришла к власти по итогам выборов 2015 года. В первые годы независимого бирманского правления рохинджа даже были в составе правительства.

Однако в 2012‐м трения между бирманцами и рохинджа в штате Ракхайн достигли точки кипения. Мусульман, как заявили бирманские лидеры, становится так много, что они вот-вот получат статус большинства; начались беспорядки, повлекшие жертвы с обеих сторон. По линии антиисламских активистов трения распространялись по всей стране и подогревались монахами вроде Виратху. В ответ на эти антиисламские настроения власти Мьянмы выпустили ряд указов, серьезно ограничив права рохинджа и сделав их, по сути, гражданами без страны. В 2015 году около двадцати пяти тысяч рохинджа отправились в плавание на переполненных судах, ища убежища в соседних державах. В попытках высадиться у берегов Таиланда, Индонезии и Малайзии несколько сотен из них погибло. В течение последующего года толпы выгоняли оставшихся рохинджа из их домов.

Лишение рохинджа в Мьянме гражданских прав – один из моментов, которые критиковались в докладе Комиссии ООН по правам человека. По словам Виратху, богатые исламские страны уже давно купили ООН с потрохами, так что все эти обвинения в «нарушениях прав человека» – часть исламского заговора. «Это уже никакие не „объединенные нации“, – заявил Виратху, – а „объединенные исламские нации“» – которые, среди прочего, заморочили голову и тогдашнему президенту США Бараку Обаме. Именно поэтому во время посещения страны он и говорил что-то там о «правах народа рохинджа».

Заговор, по словам Виратху, простерся тем шире, что исламские экстремисты контролируют также и все мировые СМИ: поэтому-то журналы наподобие Time и клеймят его террористом. На самом же деле подельниками террористов, называя его и прочих неравнодушных буддистов врагами, являлись они же сами.

Другим известным в регионе буддийским активистом, которому тоже нередко доставалось от таких изданий, как Time или Economist, был предводитель шри-ланкийского движения «Боду Бала Сена» (ББС) Галагода Аттхе Гнанасара. Подобно Виратху, Гнанасара ополчился против воображаемой угрозы со стороны мусульманского меньшинства на Шри-Ланке, и его точно так же обвиняли в провокации розни. Отвечая на вопрос, работал ли он когда-нибудь с ББС, Виратху признал, что с Гнанасарой встречался – подчеркнув, что их повестка формировалась независимо. Тем не менее после серии новостных сообщений, что «969» Виратху и ББС Гнанасары работают заодно, выступая на митинге сторонников ББС на Шри-Ланке в 2014 году, Виратху объявил, что движения объединяют силы. Помимо этого, сообщалось, что Виратху поддерживает связь с буддийскими монахами с границ Таиланда с Малайзией на юге, где между их единоверцами и мусульманским большинством когда-то велись отчаянные бои[282].

Его опасения относительно исламских экстремистов, как сообщил мне Виратху, разделяют не только буддисты, но и некоторые мусульмане; он даже назвал мне имя лидера мусульманской общины в Мандалае, который якобы с ним солидарен. Мы пообщались с ним в тот же день, и исламский лидер сказал, что, безусловно, обеспокоен влиянием в мире «Аль-Каиды» или ИГИЛ, но что в Мьянме мусульмане не представляют ни для кого ни малейшей угрозы. Он также предположил, что деятельность Виратху играет на руку политикам, которые мусолят тему «исламской угрозы» в собственных интересах.

К такому же заключению пришли и многие другие жители Мьянмы, в том числе журналисты и видные политики. Делая правительство более открытым для демократического управления, правящая партия пошла на огромный риск. Хотя проводила выборы Партия солидарности и развития Союза, сильно повязанная с военными, ее предводители опасались выборов 2015 года и вызова со стороны влиятельной лауреатки Нобелевской премии Аун Сан Су Чжи. Некоторые считали, что военная партия сама же изобретает угрозу, чтобы представить себя могучими защитниками нации и отбить побольше голосов. В итоге на выборах выиграла партия Аун Сан Су Чжи. Влияние военных в правительстве сохранилось: они ввели ограничения на любые реформы, которые она могла бы провести, и непосредственных шагов, чтобы улучшить положение рохинджа или приструнить радикальных антиисламских деятелей вроде Виратху, предпринято не было. Лишь в июле 2016 года Аун Сан Су Чжи удалось-таки создать целевую группу и подступиться к проблемам буддийского экстремизма и угнетения мусульман[283].

Какое-то время Виратху агитировал против мусульман безнаказанно, пока наконец в 2003 году не был посажен в тюрьму за призывы к насилию. Его освободили в самый разгар демократических реформ в 2010‐м, так что некоторые объясняли это политическими соображениями: это как спустить с цепи тигра. Однако был ли Виратху лишь пешкой в этой политической игре и знал ли об этом, остается неясным. Очевидно лишь то, что он вбил себе в голову – как, возможно, вбил и своим последователям, – что под покровом мирной буддийской жизни и цветистого тропического ландшафта древней Бирмы, которая превратилась в экономически процветающую Мьянму, идет скрытая борьба. Это война между добром и злом, буддийской моралью и исламскими полчищами, которые якобы собираются пожрать бирманскую душу; он же, Виратху, будет ее спасителем.

Такеши Накамура и теракт «Аум Синрикё»

Все случилось в 7:45 утра 20 марта 1995 года в Токио. Был понедельник, обычная утренняя суета. Пятеро мужчин – членов движения «Аум Синрикё» и научных сотрудников элитного Министерства науки и технологии – сели на поезда в разных концах ветвистой местной подземки. Почти ровно через полчаса поезда должны были встретиться на единственной центральной станции «Касумигасэки» – в сердце правительственного района, всего в паре зданий от парламента, правительственных агентств и Императорского дворца в Токио. В пути же они предприняли редкий где бы то ни было акт религиозного активизма: использовали в террористических целях оружие массового поражения. Впрочем, как я выяснил позже, в своей атаке нервно-паралитическим газом «Аум Синрикё» хотела не убить как можно больше народу, а продемонстрировать истинность религиозных пророчеств их предводителя о близящемся армагеддоне.

Одним из приверженцев «Аум Синрикё», севшим в поезд на линии Хибия, был молодой выпускник факультета физики Токийского университета. Точно такое же образование было и у человека на другом конце той же линии. Линия Тиёда досталась бывшему сердечно-сосудистому хирургу, который учился в США и окончил Университет Кэйо в Японии. На одном конце линии Маруноути сел бывший студент-физик из Университета Васэда; навстречу ему отправился инженер по электронике[284]. Помимо блестящего научно-технического образования, всех этих пылких и тонко чувствующих молодых людей объединяла преданность учителю, которого звали Сёко Асахара. По случаю они захватили причудливые орудия: у каждого были зонтик с заточенным концом и объемистый газетный сверток, где находились пластиковые пакеты с жидкими химикатами.

Когда поезда, следуя к станции «Касумигасэки», начали сближаться в центре Токио, они положили свертки на пол и проткнули пакеты концом свернутых зонтиков, а потом спешно покинули поезда на промежуточных станциях – те продолжили следовать обычным маршрутом. После себя они оставили протекающие емкости и неприятный запах, медленно заполнявший вагоны. В чистой форме зарин ничем не пахнет, однако смесь химиков «Аума» была довольно кустарной. Одни выжившие говорили, что запах напоминал горчицу, прочие сравнивали ее с паленой резиной[285].

Спустя всего пару минут пассажиры поезда начали кашлять, задыхаться и мучиться приступами тошноты. Когда вагон остановился, люди высыпали на платформу: некоторых тошнило, другие корчились на полу в спазмах. Однако двери закрылись, и поезда тронулись от «Касумигасэки» дальше. У пассажиров, оставшихся внутри, подкашивались ноги, они извивались в агонии, бились в конвульсиях, не могли дышать. У кого-то ртом шла пена, и даже те, кому удалось выкарабкаться и избежать смерти, еще несколько дней после этого болели и не могли видеть. У врачей и медработников, которые оказывали помощь пострадавшим, начались боли в горле и воспаление глаз. В итоге двенадцать человек погибло, а всего пострадавших было более пяти с половиной тысяч, многие получили травмы.

Общество было шокировано и никак не могло поверить в произошедшее: казалось немыслимым, что кто-либо может так расчетливо и подло напасть на невинных людей, притом целясь в самый обыденный и надежный элемент общественной жизни – подземный транспорт. Когда полицейское расследование выявило, что исполнители теракта – члены одного из многочисленных в Японии новых религиозных движений, на смену шоку пришла ярость. Спустя год после инцидента предводителя движения Сёко Асахару и его ближайшее окружение арестовали за организацию и проведение терактов. Долгие годы, пока шел судебный процесс, они находились в тюрьме. В 2004 году Асахару и нескольких других исполнителей признали виновными и приговорили к смерти.

Распыление нервно-паралитического газа в Токио стало одним из самых резонансных событий в японской истории конца XX века. Многие японцы усмотрели в нем «темную сторону» современного урбанистического общества, следствие отчаянных поисков социальной идентичности и духовной реализации. Для социологов – исследователей насилия этот случай был интересен тем, что обозначил новый вид терроризма, воплощающего катастрофическое видение мировой истории в невероятных масштабов событии и впервые задействующего оружие массового поражения. Мои же попытки осмыслить породившие религиозный терроризм культуры насилия он обогатил вопросом, задать который может любой, едва услышав о таком чудовищном злодеянии: как религия, не говоря уже о буддизме, может быть с чем-то таким связана?

Вскоре после теракта я прибыл в Токио в поисках ответов. Меня интересовал как культурный контекст произошедшего, так и специфическое мировоззрение последователей «Аум Синрикё». Невзирая на фантастическую шумиху и почти единодушное осуждение этой атаки в японском обществе, руководство «Аум» согласилось встретиться со мной в своем штабе – за считаные дни до того, как его закрыло правительство. Штаб располагался в скромном офисном здании на окраине большого транспортного узла в токийском квартале Аояма. На входе я вынужден был протолкнуться через целую армию телекамер, репортеров и полицейских заграждений.

Духовный лидер движения Сёко Асахара и его спикер Фумихиро Дзёю находились тогда под арестом. Членов его руководства, с которыми я встречался в токийском офисе, – генсека и главу службы по связям с общественностью – заботило главным образом выживание движения[286]. Попытки японских властей объявить «Аум Синрикё» вне закона, полностью их распустить или пересмотреть либеральный закон о религиозных организациях беспокоили не только их, но и множество неравнодушных японцев. Они опасались, что власти покончат с религиозной свободой и станут преследовать многочисленные в Японии НРД[287].

Помимо этого, лидеров «Аум Синрикё» беспокоило, как обращаются с их духовным учителем в заточении. Глава PR-отделения Ясуо Хирамацу сказал мне, что Учитель Асахара отрицает свою ответственность за теракт, уверив, что «все наши по-прежнему ему доверяют». Однако Хирамацу признался, что сомневается. Когда же я задал вопрос напрямую – считает ли он, что Асахара виновен в подготовке теракта с газом, – Хирамацу сказал, что «не знает». «А что если его вину неопровержимо докажут?» – спросил я. «Нам будет очень сложно объяснить произошедшее», – ответил Хирамацу (и это еще, по-видимому, слабо сказано). Но «даже если он это сделал», твердо сказал он, это не поколеблет его веры – ни в общее дело, ни в Учителя Асахару или «Аум Синрикё». Если Учитель это и сделал, продолжал Хирамацу, у него должна была быть «религиозная причина»[288]. Это же мне заявили и многие другие члены движения, в том числе продавцы, волонтерившие в их книжной лавке, которая была расположена на первых этажах высокого офисного здания в токийском квартале Сибуя. Их отделение, последнее в некогда процветавшей по всей Японии сети книжных, на момент беседы должно было со дня на день закрыться[289].

Это был тяжелый момент для движения, и не только потому, что против него ополчилось общественное мнение: по всем швам затрещал сам тот комфортный взгляд на мир, который столь послушно принимали его адепты. Лучше всего эту перемену в их мировосприятии, разделившемся на «до» и «после» теракта, выразил молодой сотрудник их офиса в Токио. В бурные дни после нападения этот человек, которого я буду звать Такеши Накамура, ушел из «Аум Синрикё». Когда менее года спустя мы беседовали в Международном доме Японии, он сохранял огромное почтение к учению организации и был благодарен ей за надежду и уверенность в жизни. Однако он попросил меня не называть его настоящего имени из опасения, что его бывшие собратья по вере прочтут о нем и захотят отомстить. В нем по-прежнему жили связанные с движением страхи.

Такеши Накамура – худощавый и нервный молодой человек; к «Аум Синрикё» он присоединился всего за два месяца до инцидента, внесшего в его ряды раскол[290]. Непосредственно перед тем, как влиться в движение, он испытывал трудности в карьере и личной жизни. Сильное впечатление на него произвела их критика традиционной японской религии: большинство форм буддизма, по его словам, интересуют только ученых или существуют, исключительно чтобы обслуживать похоронные обряды. В «Аум Синрикё» он обрел ту религию, в которой нуждался: личное преображение здесь сочеталось с пророческим пафосом, а мистически-харизматический стиль Учителя Сёко Асахары глубоко его завораживал[291].

По крайней мере отчасти эта мистичность Асахары объяснялась его слепотой. Родился он в 1955 году в небольшой деревеньке на Кюсю, южном острове Японии, и страдал от врожденной глаукомы, оставившей его слепым на один глаз; вторым он видел, но очень плохо. Когда ему пришло время идти учиться, то вместе с абсолютно слепым братом его отправили в школу для слабовидящих, где его действительно слабое зрение должно было давать ему огромную власть над другими, полностью незрячими учениками[292]. За возможность услышать об окружающем мире или сориентироваться с его помощью в городе они обеспечивали его деньгами и статусом. Одна из воспитательниц в школе говорила, что он «жестокий и любит командовать»[293].

В Токио Асахара приехал за высшим образованием. Пару раз завалив вступительные экзамены в колледж – в том числе тот, что позволил бы ему поступить в престижный Токийский университет, – он стал брать духовные уроки и примкнул к новому религиозному движению «Агон-сю». Во главе организации был сильный харизматический лидер, способный предсказывать будущее, а ее учение объединяло элементы чуть ли не из всех буддийских традиций, а также китайского даосизма и индийских йогических практик. Именно там Асахара узнал о кундалини – внутреннем сознании, которое необходимо взращивать в себе с помощью йоги. В 1985‐м Асахара разочаровался в «Агон-сю» и основал собственную группу, прихватив с собой идеи и дюжину учеников. После поездки в Гималаи в 1986‐м, где он под руководством индуистских учителей якобы получил какие-то мистические откровения, он вернулся в Японию. Здесь он вместо данного при рождении имени Тидзуо Матсумото взял себе новое, Сёко Асахара, и в 1987‐м назвал свою общину «Аум Синрикё». Слово «аум» представляет собой форму индуистской мантры «ом», а «синри» и «кё» означают по-японски «высшую истину» и «религиозное учение». Именно эту высшую истину последователи Асахары усматривали во всем, что бы тот ни говорил.

Появление учителя во время церемонии посвящения Такеши Накамуры было поэтому не просто кульминацией события; для него это и было событием. Учитель вошел в залу в сопровождении свиты из двенадцати помощников и воссел на подушку. По словам Накамуры, Асахара был практически незряч, хотя, предположительно, и мог что-то видеть одним глазом. Его обхождение было суровым и почти что гневным. Он пригубил из чашки и, как требовал обряд, передал ее в круг посвящаемых. Как и полагалось, Накамура тоже отпил. Затем Асахара произнес небольшую проповедь, сказав, что предан равно Шиве и Будде и столь же абсолютной преданности ждет от учеников. Накамура ощутил головокружение и заподозрил, что в напиток подмешали галлюциноген.

После инициации ему не разрешили вернуться домой, направив вместо этого в монастырь «Аум», где он должен был посвятить себя медитации. Затем его подрядили в токийский офис работать вместе с другими сотрудниками. Лишь спустя несколько дней после того, как занять должность в квартале Аояма, он обнаружил, что движение и сам этот офис в центре общественного внимания. Было 20 марта 1995 года, в городе произошла чудовищная газовая атака. Стоило Накамуре услышать об инциденте в новостях, и он уже точно знал, о чем речь: «настали тревожные времена», – подумал он тогда[294]. На мой вопрос, что это должно значить, он прошептал: «Армагеддон».

Будущее в пророчествах Сёко Асахары застилает необъятная тень: череда мировых катастроф, не сопоставимых ни с чем в истории человечества. Хотя японское общество значительно пострадало и от Второй мировой войны, ее разрушительная поступь – в том числе ядерный холокост Хиросимы и Нагасаки – не пойдет, по словам Асахары, ни в какое сравнение с Третьей мировой. Интересно, что для ее обозначения он выбрал термин «Армагеддон», который происходит из библейской новозаветной книги Откровения Иоанна Богослова и отсылает к месту, где состоится решающая схватка добра со злом (Откр. 16:16-21). Как повествуется в Библии, землетрясение расколет великий город на части, и в последующем раздоре сгинут все земные народы.

К пророчествам из Откровения Асахара примешал видения из Ветхого Завета и речения французского астролога XVI века Нострадамуса (Мишеля де Нотрдама), позаимствовав у него, в частности, идею тайного масонского заговора с целью захватить власть над миром. К этим страхам Асахара добавил одержимость угрозой мирового еврейского заговора – такого же рода, которая характерна для авторов «Христианской идентичности». Не обошлось во всем этом и без ЦРУ. Некоторое влияние на прогнозы Асахары относительно судеб мира оказало также индуистское и буддийское представление о хрупкости человеческого бытия: он заявлял, что его суровые пророчества должны исполниться, дабы напомнить людям о смерти. «Армагеддон», учил Асахара, свершится, «ибо обитатели нынешнего человеческого мира не осознают, что им суждено умереть»[295].

Когда наступит Армагеддон, говорил Асахара, силы зла пустят в ход ужаснейшие свои орудия: «Повсюду будет радиация и прочая скверна – отравляющий год, эпидемии, еды будет не хватать», – предсказывал учитель[296]. Выжить смогут лишь обладатели «великой кармы» и те, кто находится под эгидой самих «Аум Синрикё». «Но спасшись, – заявлял Асахара, – они выстроят новый, трансцендентный человеческий мир»[297].

Накамуре пророчества Асахары дали ясное понимание окружающей вселенной и надежду на будущее. Он стремился стать одним из тех выживших, кто будет подвизаться в создании лучшего мира. Как и многие японцы его поколения, он ощущал, что все вокруг движется чересчур быстро, становится чересчур интенсивным и тревожным. До вступления в «Аум Синрикё» жизнь казалась ему пустой и никчемной. Когда Асахара говорил о международной клике, которая плетет заговор с целью подмять под себя весь мир, все эти напасти его ужаснули. Однако же интуитивно, по его словам, он чувствовал, что Асахара прав.

Услышав из новостей о событиях 20 марта, Накамура сразу же вспомнил предсказания Учителя Асахары. Он говорил, что это ощущалось точно как момент в представлении, когда тебя вырывают из уютного гнездышка на шумную сцену. Поскольку Асахара пророчил им Армагеддон в 1997‐м, Накамура с товарищами решили, что инцидент в метро – лишь провозвещение нового адского бедствия, и в последующие дни или месяцы искренне ждали целую череду катастроф.

Одним из обстоятельств, немедленно уверивших Накамуру, что газовая атака положила начало кошмару Армагеддона, было место, где она произошла: не просто метро, а поезда, сходившиеся на Касумигасэки в деловом Токио. Поскольку эта глубоко заложенная станция располагалась в самом центре правительственного района, многие журналисты сделали поспешный вывод, что данное место было выбрано для нападения на правительство Японии. Однако же в штабе «Аум Синрикё» в Токио его последователи, которые и понятия не имели, что этот план разрабатывали их собственные лидеры, предполагали совсем иные сценарии. Например, что чиновники из правительства инсценировали нападение на самих себя, чтобы отвлечь общественное внимание от того, что, по мнению членов «Аум», произошло в действительности: началась Третья мировая, а власти Японии оказались в тайном плену у американцев. Использование нервно-паралитического газа эту теорию вроде как подтверждало: как внушало руководство «Аума» своим адептам, в Японии такое оружие есть только у американских военных[298].

Еще одно – и, может статься, более важное – объяснение выбора «Касумигасэки» можно найти в сборнике пророчеств Асахары, изданном «Аум Синрикё» за несколько месяцев до теракта в подземке. Помимо прочего, там предсказывалось, что в конце XX века начнется великая смута и население будут травить нервно-паралитическим газом; там даже был прямо упомянут зарин. Чтобы спастись от неизбежной атаки, люди должны вливаться в ряды движений вроде его собственного, уверял людей Асахара. Власти же никого не защитят, поскольку «совсем не готовы к грядущей войне»[299]. И далее он заявлял, что в качестве убежища от ядерной атаки или отравляющего газа японское правительство соорудило всего одну глубоко заложенную и надежную станцию: «Укрытием может послужить только метро „Касумигасэки“, что рядом с парламентом», но и оно ненадежно[300]. Что нападению подверглась именно эта станция, должно было показать уязвимость Японии и сыграть на уверения Сёко Асахары, что только его движение может оградить японцев по пришествии Армагеддона. Более того, теракт создавал впечатление, что война уже началась, и это – ее первые всходы.

Несмотря на все признаки надвигающегося рока, Накамура чувствовал себя в безопасности: у «Аум Синрикё» было все необходимое, чтобы защитить адептов от оружия массового поражения. В глаза ему сразу же бросилось, что никто из организации не пострадал во время газовой атаки. По его мнению, которое он разделял с еще одним собратом по вере, этот случай показывает, что Асахара заботится о безопасности своих последователей. Как сказал этот другой благодарный последователь движения, «Учитель предсказал газовую атаку, он спас нас всех», заблаговременно о ней предупредив[301]. Изначально, поскольку им ограничивали доступ к «внешним» СМИ, Накамура и прочие адепты движения пребывали в неведении относительно того, что в инциденте замешаны их лидеры. Позже, когда из новостей к ним стали просачиваться слухи об этой информации, они, по словам Накамуры, ей не поверили и решили, что это все попытки дискредитировать общину.

На вопрос, что он думает об учении «Аум Синрикё» теперь, Накамура ответил, что никогда не принимал теорию всеобъемлющего мирового заговора целиком – особенно что касается масонов, где все уж точно было шито белыми нитками. Он по-прежнему не исключал, что Армагеддон состоится, – но даже если так, мы, по его словам, тут бессильны. Поэтому он решил, что лучше всего жить настоящим. «Зачем спекулировать на мировой истории?» – спросил он меня[302].

На момент нашего разговора Накамура уже совершенно уверился, что ответственность за газовую атаку в Токио несет именно Сёко Асахара. На мой вопрос о мотивах его бывшего учителя Накамура выдвинул три предположения. Во-первых, сказал он, Асахара хотел контролировать Японию, хотел «быть здесь вроде короля» – а подготовка газовой атаки давала ему ощущение власти. Поскольку ранее он, предположительно, уже спланировал убийство нескольких отступников и его критиков, и ничего не случилось, он и вправду считал, что выйдет сухим из воды. По словам Накамуры, «ему казалось, он способен на всё». Во-вторых, Асахара и его соратники чувствовали, что полиция загнала их в угол, и хотели уйти «красиво». Наконец, по мнению Накамуры, Сёко Асахаре «хотелось, чтобы его считали спасителем», – и поэтому он поспешил как бы воплотить собственные предсказания в жизнь. Ему «хотелось быть как Христос»[303].

Можно ли обосновать буддийское насилие?

Однако же ни Христос, ни Будда, ни кто-либо другой из «героев духа» Асахары не был убийцей. Как община со столь насыщенной духовной жизнью может участвовать в зверском насилии? Это нуждается в объяснении. Если поступки самого Сёко Асахары еще можно списать на его личную мегаломанию, то почему им потакало столько умных и чувствительных людей вроде Такеши Накамуры, остается неясным. Не объясняет это и того, в чем могла заключаться «религиозная причина» для теракта, бывшая у Асахары, по мнению Хирамацу[304].

Доктрина ахимсы – то есть ненасилия – должна, казалось бы, сделать любую буддийскую общину, даже со столь эклектичным учением, как у «Аум Синрикё», совершенно невосприимчивой к религиозным обоснованиям терроризма. Однако история и учение буддизма тоже небезупречны. Масштабные военные завоевания сингальских королевств на Шри-Ланке велись именно во имя буддизма, часто с благословения монахов. В Таиланде традиция требовала от будущих королей испытать буддийскую монашескую дисциплину – и лишь затем брать в руки меч. По выражению гарвардского антрополога Стэнли Тамбайя, прежде чем стать «завоевателями мира», им надлежало побыть «отрекшимися от мира»[305].

В ряде традиционных буддийских учений были попытки определить, когда от ненасилия можно отойти, и существует идея, что определенные обстоятельства освобождают некоторых людей от обвинений в убийстве или покушении на него. В этих учениях перечисляется пять критериев свершившегося акта насилия: убито живое существо; убийца знал, что это – живое существо; он сделал это намеренно; должен свершиться действительный акт убийства; жертва нападения, будь то человек или животное, должна погибнуть[306]. Если третий критерий, то есть намерение убить, не удовлетворен, правило ненасилия обычно смягчается. Скажем, многие буддисты станут употреблять в пищу мясо, если у них не будет намерения забивать животное лично или они не будут причастны к его забою. Или, буддийские правила запрещают использовать насилие не для защиты, а чтобы расширить свое политическое влияние. Однако защита с оружием в руках – и даже война – оправдывается на том основании, что это насилие по природе – отнюдь не намерение, а реакция. Как и ислам, своей обширной экспансией в различных частях света буддизм отчасти обязан поддержке со стороны победоносных королей и военных, которые якобы ограждали веру от неверных и желали построить мирный, основанный на морали порядок.

На Шри-Ланке, где великие битвы во имя буддизма – часть местной истории, насилие со стороны сингальских активистов в последние десятилетия XX века получало одобрение буддийских монахов – равно как и в Мьянме, и в Таиланде[307]. Один монах, бывший участником жестоких антиправительственных выступлений, сказал мне, что во «времена дуккхи» – то есть в эпоху страдания, каковой буддисты считают всю известную человеческую историю, – насилие неизбежно[308]. В это время, сказал он, насилие естественным образом порождает насилие. Поэтому политикам, которых считают безжалостными врагами религии, следует ожидать кармического возмездия в виде кровопролития. Именно в такие времена в сингальской истории свергались, по его словам, злые правители. «Мы верим в закон кармы, – прибавил он, – мечом живущие от меча и погибнут»[309]. Наглядным доказательством того, что буддисты, как и представители прочих религиозных традиций, способны обосновывать насилие на моральных – или, точнее, надморальных – основаниях, стало убийство в 1959 году цейлонского премьер-министра С. Р. Д. Бандаранаике буддийским монахом[310].

После подавления тамильского сепаратизма на севере Шри-Ланки в 2009‐м сингальские националисты обратили запасы своего яда главным образом на исламское меньшинство. Как и в Мьянме, местное движение ББС во главе с монахом-радикалом Галагодой Аттхе Гнанасарой выстроило кампанию ненависти на принципах буддийской солидарности и защите буддизма во времена дуккхи. В 2014 году выступления Гнанасары подняли волну насилия, повлекшую разорение деревень на юге Шри-Ланки: там сожгли все дома мусульман, убили четвертых и покалечили более восьмидесяти человек[311].

Прецедент обоснований убийства – прежде всего защитой сообщества или праведной местью – в буддийской традиции, таким образом, есть. Кроме того, от Монголии до Японии буддийская монашеская дисциплина широко применялась для боевой подготовки солдат[312]. Однако ни одно из традиционных для японского буддизма оправданий войны не дало бы «Аум Синрикё» карт-бланш на теракты вроде того, который совершили они. Поэтому-то, может статься, за интерпретацией законов кармы и правил морального воздаяния, дозволяющих разрушать во имя религии, Асахара и обратился к иным буддийским традициям.

Удобную для него лазейку Асахара нашел в тибетском буддизме. Вместо того чтобы подчеркивать негативное воздействие убийства на моральную чистоту самого убийцы, это учение делает акцент на погибшем и ценности смерти. Идея пховы – то есть переноса сознания из живого существа в мертвое с целью поделиться с ним благими заслугами – получила у Асахары несколько расширенную интерпретацию в том смысле, что некоторым людям лучше быть мертвыми, чем живыми[313]. В его прочтении этого тибетского принципа, если жертвы были негодяями или работали в столь дурных общественных сферах, что их дальнейшее существование в этой жизни лишь увеличивало бы их кармический груз, то убийца приносит им благо, позволяя умереть раньше; так он совершает как бы «убийство из милосердия», позволяя их душам родиться в лучшем мире, чем они могли бы заслужить сами.

Некоторым изучавшим движение ученым последователи «Аума» говорили, что книга, где они обнаружили эту интерпретацию тибетского принципа Асахарой, доступна только продвинутым адептам учения[314]. Иан Ридер, видевший текст британский исследователь японских новых религий, описал его как 360-страничную ксерокопию рукописи на японском. По словам Ридера, там было множество фраз в духе, что «убийство из милосердия» морально допустимо, и говорилось, что «гуру и духовно развитые практики вправе убивать тех, кто иначе переродится в адах»[315]. Однако исследователи тибетского буддизма, с которыми я консультировался, выразили сомнения, что в аутентичных тибетских текстах есть что-то подобное. По всей видимости, это собственное творчество Асахары, принимавшееся его последователями за чистую монету.

Кроме этой идеи, Асахара внушил им еще и другую: индуистский концепт планов сознания. По словам Накамуры, учитель был способен путешествовать между ними за долю секунды – конечно, с человеческой точки зрения. Как писал Хироми Симада, который одно время публично выступал в защиту Асахары и поплатился за это местом преподавателя религиоведения в женском колледже, тот учил своих последователей, что живет в нематериальном мире[316]. Согласно усвоенной им концепции планов существования, на низшем уровне расположен земной план – здесь происходят обычные исторические события. Дальше находится план причинности – источник смысла в материальной вселенной; самый же дальний план – астральный, никак не связанный с материей. Последователи Асахары считали, что сам он может жить на астральном плане, но ради своих земных почитателей снизошел на причинный и материальный планы, чтобы верующие в него могли возвысить собственные души.

Следовательно, как обитатель высшего плана он мог видеть недоступное обычным людям, и действия его соответствовали не нашей реальности, а законам плана причинности. Посему любые поступки Учителя, которые простой смертный мог бы посчитать странными – в том числе участие в заговорах с целью убийства, – можно было объяснить как обусловленные высшими планами реальности и оправданные. И убийцы, и жертвы – лишь актеры в божественном спектакле. Когда Асахара оказался в тюрьме, то адепты движения, по рассказу Накамуры, рассматривали это как эпизод в пьесе: следуя незнакомому им сценарию, Учитель отыгрывал роль заключенного – и один только знал о цели происходящего.

Наиболее драматичным из описанных Асахарой сценариев, который как идея также обосновывал убийство, был Армагеддон. Согласно его объяснению, когда вокруг бушует космическая война, обычные поведенческие нормы теряют силу. «Мировая экономика окончательно зайдет в тупик», – предсказывал он. В середине 1990‐х он заявлял, что это произойдет плюс-минус 1 августа 1999-го[317]. «Земля содрогнется, и гигантские стены воды сметут с лица земли все живое… Помимо природных бедствий, ужас посеет и ядерное оружие»[318]. Не обойдется в этой войне и без атак нервно-паралитическим газом – а конкретно зарином[319].

В своем проницательном анализе движения «Аум Синрикё» Иан Ридер связал их идею космической войны с чувством глубокой униженности. Как пишет Ридер, концепция Армагеддона у Сёко Асахары развивалась по мере того, как он сам и его последователи испытывали все больше отвержения. Это переживание сподвигло движение на конфликт с окружающим обществом, а этот конфликт приводил лишь к большему отвержению. Итог же этой нисходящей спирали униженности и конфликта – паранойяльный менталитет «„Аум“ против всех»[320].

Именно паранойя руководителей «Аум Синрикё» любопытным образом сделала его привлекательным. Как и многие другие японские НРД, львиной долей своего очарования она была обязана оппозиции общественному мейнстриму. Где общество было иерархическим, НРД создавали ощущение семейной близости – хотя и под мощным контролем отцовских и материнских фигур. Где общество исповедовало материализм, НРД выступали проводником чего-то трансцендентно-духовного.

Как пишет Сусуму Симадзоно, ведущий исследователь современной религии из Токийского университета, активность японских НРД прошла две стадии: первая пришлась на 1970‐е – начало 1980‐х, вторая – на рубеж 1980‐х и 1990‐х. Новейшая волна, по словам Симадзоно, представлена движениями вроде «Института религии и человеческого счастья» или Worldmate («Миродруг»). Небольшим и скрытным изводом именно этой парадигмы был «Аум Синрикё»: это движение с мощной политической повесткой, националистическими идеями и милленаристскими пророчествами. По мнению ученого, эта черта отражает тревогу японцев относительно будущего, беспокойство за японскую идентичность в глобальном обществе и недоверие своим политическим лидерам в том плане, что во времена экономического и общественного раздрая те не смогут удержать моральные нормы и социальную общность[321].

Именно этим, возможно, и объясняется невероятная популярность этих движений: это лишь отражение глубочайшего беспокойства японцев относительно своего общества. Всеобщего интереса к таким НРД – включая, видимо, и сам «Аум Синрикё» – не подорвало даже его бесславное падение. После процесса над Асахарой в самом конце 1990‐х движение значительно пополнило свои ряды – и не только в самой Японии, но также в России и других частях света, где у него были приверженцы[322]. Его название сменилось на «Алеф», но основы учения и руководство остались прежними. После серии обсуждений, не стоит ли железной рукой ограничить свободу религиозных движений и совершенно объявить «Аум» вне закона, японские власти от таких жестких мер отказались. Японские НРД, и в частности «Аум», продолжают пользоваться широкой свободой действий и поблажками от властей, которые зачастую смотрят на их деятельность и публичную риторику сквозь пальцы.

Поэтому, может быть, Такеши Накамура был прав, под занавес нашей беседы отметив, что «Аум Синрикё» еще далеко не конец. Уничтожение его центра, как он сказал, лишь усилит движение в целом, позволив отколовшимся группам и бывшим членам выстраивать собственные властные иерархии. Причина его устойчивости, по словам Накамуры, заключается в том, что, давая ориентиры для понимания незримых сил в окружающем нас мире, он удовлетворяет человеческую потребность в уверенности. Именно эти поиски когда-то и привели его в «Аум». Хотя в движении его теперь и считали «предателем», Накамура сказал, что скучает по многому из того, что «Аум Синрикё» давал своим адептам. Духовные поиски, когда-то приведшие его к Асахаре, продолжались[323].

Часть вторая. Логика религиозного насилия

7. Театр террора

Есть ли у этих историй кровавого благочестия что-нибудь общее? Вопрос чрезвычайно насущный, и учитывая, что акты религиозного насилия происходят сегодня в мире все чаще, ценным будет любой ответ. Если он отрицательный, то эти случаи могут указывать на повсеместный упадок общественного контроля, благодаря чему и делаются возможными все эти необъяснимые вспышки агрессии. Если же ответ положительный, мы должны поискать этим паттернам убедительное объяснение – и тогда, возможно, прольем немного света на то, почему насилие и религия переживают столь драматичный взлет именно в нынешний момент истории и так часто идут в паре. Вопрос, таким образом, в том, какие общие мотивы есть в историях Андерса Брейвика, Майкла Брея, Тимоти Маквея, Иана Пейсли, Меира Эттингера, Йоэля Лернера, Абу Бакра аль-Багдади, Усамы бен Ладена, Махмуда Абухалимы, Абдель Азиза Рантиси, Майи Коднани, Симранджита Сингха Манна, Ашина Виратху, Такеши Накамуры и множества других религиозных активистов по всему земному шару.

Первую подсказку в этом нашем расследовании дает сама природа их насилия. Инциденты, в которых они были замешаны, в большинстве случаев предполагали не только разрушение, но и кровопролитие – намеренно зрелищное и жестокое, как если бы эти акты насилия задумывались с целью сделать кровопролитие максимально зверским и непременно вызывающим в людях ярость.

Катастрофическая атака в парижских кафе и ночном клубе; взрывы в Осло и бойня в норвежском молодежном лагере; поджог палестинских домов и сгоревшие заживо дети; нападения на американские посольства в Африке, федеральное здание в Оклахома-Сити, мечети в Мьянме и ночные клубы на Бали; сожжение абортариев и врачи, которым пускают в лицо заряд дроби; убийства политических лидеров в Израиле, на Шри-Ланке и в Индии; толпы, которые вышвыривают мусульманских домохозяев из их жилищ в Ахмадабаде, чтобы затем поджечь; автобусы индуистских паломников, убитых у подножия Гималаев радикальными молодыми сикхами; ужасная агония отравленных зарином людей в токийском метро; кровавое месиво, оставленное террористами-смертниками на мирных в любое иное время улицах Багдада и Кабула, Иерусалима и Тель-Авива. Все это – не просто насилие, а насилие утрированное, причем сознательно.

Трагической иллюстрацией этому театральному выставлению насилия напоказ служат зрелищные атаки с воздуха на Всемирный торговый центр и Пентагон 11 сентября 2001 года. В них погибли тысячи, но силу терроризма могла бы передать и единственная смерть. Возьмем, к примеру, изуверское видео с посаженным игиловцами в клетку пленным иорданским пилотом, которое облетело весь мир через интернет в 2015‐м. Весь мир в ужасе глядел, как дорожка горючей жидкости вспыхивает от факела. Пламя быстро приближается к несчастному пилоту, охватывает его клетку, тот в ужасе извивается – и вот уже все его тело объято пламенем[324]. Этот ролик был самым ужасным из множества грамотно сделанных видео, на которых ИГИЛ запечатлевал собственные зверства – в том числе вызвавшие мощное отторжение по всему миру отрезания голов. Кадры сожжения пилота произвели в Иордании всенародную бурю, и страна вновь поклялась покончить с движением. Главари ИГИЛ, очевидно, знали, что делают, и понимали, что их видео спровоцируют ужас и возмущение; и все же они сами активно распространяли их по сети. Зачем это им – чтобы кто-либо лицезрел столь предельно садистские кадры?

Ответ на этот вопрос дает сам ИГИЛ. «Чем страшнее – тем лучше», – заявлял их пропагандистский журнал в 2016‐м; или, как выразился несколько лет назад один ирландский активист в Белфасте, целью было посеять ужас, «используя самые что ни на есть чудовищные средства»[325]. Как заявлял в интервью британскому журналисту юнионист Кенни Макклинтон, в своем противостоянии с ирландскими республиканцами он отстаивал меры, совершенно как у ИГИЛ – обезглавливание врагов и насаживание их голов на ограждение в парке[326]. Его группировку под названием «Мясники Шенкхилла» обвиняли в совершении более тридцати кровавых убийств – сплошь с целью политического запугивания, чтобы показать всю мощь протестантской общины и отвратить католиков от поддержки ИРА. Одной из их жертв стал ни в чем не повинный католик, которого они случайным образом выбрали, когда тот шел на работу – охранником в пограничной зоне между католическим и протестантским районами, – и убили, не торопясь и жестоко. С него сорвали одежду, связали и ритуально изрезали – подобно тому, как плотник покрывает резьбой деревянный брус[327]. Получив 147 ран по всему телу, он выжил; тогда его подвесили на какой-то балке на медленно затягивающейся петле, и он умер от удушения. Затем его изуродованный труп был выставлен на всеобщее обозрение – равно католикам и протестантам.

Даже в тех случаях, когда террористы задействуют менее прямолинейные способы убийства – например, минируют автомобили или подрываются сами, – зачастую это делается в образной и устрашающей манере. Среди целей избираются самые привычные и безопасные – торговые центры, ночные клубы, общественный транспорт. По времени все планируется так, чтобы на месте оказалось максимальное количество людей, чему ужасный пример – грузовик, въехавший в рождественскую ярмарку в декабре 2016 года и отнявший жизни двенадцати ее безвинных гостей. При взрывах соответствующие устройства нередко проектировали так, чтобы не обрушивать здания, а калечить людей: смертники ХАМАС, например, закладывали в свои заряды гвозди, чтобы наносить как можно больше увечий. Ученые «Аум Синрикё» одно время подумывали добавить в свой смертоносный газ цветочную отдушку, чтобы им надышалось как можно больше людей[328].

Когда сработала бомба, заложенная воинствующими активистами ИГИЛ в оживленном деловом квартале Бейрута, и на помощь жертвам к месту сбежались спасатели и неравнодушные соседи, рванула вторая бомба, заведенная специально, чтобы убить и покалечить спасателей тоже. Подобная же тактика нередко применялась при минировании машин в Багдаде и Кабуле. В североирландском городе Ома властей предупредили о взрыве заранее, но взрывчатку заложили в другом месте. В итоге ничего не подозревающие горожане скопились поблизости от места взрыва, а убито и ранено было больше людей, чем если бы они просто оставались на своих местах. Несмотря на то что спикеры взявшей на себя ответственность за теракт «Подлинной ИРА» утверждали, что не планировали убивать столько гражданских, власти в этом усомнились. Секретарь Северной Ирландии сказал (и многие с ним согласились), что заявление «Подлинной ИРА» было «жалкой попыткой извинить и оправдать массовое убийство»[329]. Общественность осталась при убеждении, что целью дезинформации было убить как можно больше жителей города – и сделать это в намеренно ужасающей манере.

Множество терактов имело целью убийство максимального количества людей. «Убивай, убивай, убивай!» – кричал предводитель «Боко Харам» Абубакар Шекау, объявляя «войну христианам»[330]. Во время налетов 2009 года и затем 2015 года на деревни в Северной Нигерии боевики «Боко Харам» убили в обоих случаях по семьсот человек. В Ираке машины зачастую минировались на рынках или рядом с очередями добровольцев в иракскую армию – часто так, чтобы сработать разом. В 2007 году в Северном Ираке единовременные взрывы в целом ряде городов уничтожили сотни представителей древней религии езидизма; в 2006 году минированные автомобили и минометный обстрел унесли жизни множества мусульман-шиитов в Садр-Сити в пригороде Багдада – и еще больше в 2016‐м. В иных случаях теракты планировались не чтобы убивать людей, а чтобы их калечить – и чем больше, тем лучше. Если бы пущенный 20 марта 1995 года в Токио отравляющий газ был чистым на 70–80 %, а не разбавленным до 30 % – исключительно чтобы не пострадали члены «Аум Синрикё», – погибло бы несколько тысяч. Случившийся пару недель спустя инцидент на станции Сибия унес бы жизни двадцати тысяч, если бы устройство не забарахлило и его не обнаружили бдительные работники станции[331]. Случись заряду взрывчатки, заложенному под Всемирный торговый центр в 1993‐м, соответствовать по мощности ожиданиям террористов, оба здания бы рухнули и погребли под собой двести тысяч человек – вместо трех тысяч, погибших под их обломками в 2001‐м. До катастрофы 11 сентября наибольшее количество жертв одного теракта – 329 пассажиров – было зафиксировано после взрыва на авиалайнере Air India у берегов Ирландии 23 июня 1985 года. Что в этих терактах, которые замышлялись предельно зрелищными в своей жестокости и потрясающе смертоносными, не погибло еще больше людей – попросту невероятная удача.

Подобные акты выкрученного до упора насилия тщательно продумываются: это в своем роде театр – ошеломляющий и завораживающий. Центральную роль исполняют сами убийства – парализующие, из ряда вон выходящие, отчаянные, наглядно демонстрирующие страшную мощь насилия, – а декорациями служат масштабные конфликты и манифесты. Конечно, убивать и калечить – всегда насилие, но эти акты значат больше полученных на войне ран или казней – по большей части потому, что у них есть вторичный эффект. Будучи, по сути, демонстративными, они провоцируют в зрителях чувства гнева и отторжения.

Насилие как перформанс

Как подойти к осмыслению этих театральных форм насилия? С одной стороны, можно счесть, что драматизация насилия – часть стратегического плана. Подобная точка зрения предполагает, что терроризм всегда имеет в виду некую политическую стратегию – и некоторые исследователи в области социальных наук определяют терроризм именно так: «использование группой скрытого насилия в политических целях»[332]. В ряде случаев это определение действительно уместно, поскольку акт насилия может способствовать достижению политических целей и напрямую воздействовать на социальный порядок.

К примеру, парижские теракты ИГИЛ в 2015 году вполне могли преследовать определенные цели вроде укрепления морального духа его сторонников в Европе и в остальном мире. Или же это могла быть попытка втянуть Францию и США в открытое противостояние «на земле» в Сирии и Ираке – в котором ИГИЛ рассчитывал победить, оставаясь беззащитным перед воздушными налетами. И в самом деле, на следующий день французский президент Франсуа Олланд провозгласил, что «Франция находится с ИГИЛ в состоянии войны», – но на том и остановился, поостерегшись отправлять на бой с ними войска[333]. Хотя после парижского инцидента голоса в пользу более активных действий раздавались также и в США, президент Барак Обама еще раз официально заявил, что «сапог американского солдата» на эту землю больше не ступит.

В иных случаях попытки организаторов терактов воздействовать на общественный порядок увенчались большим успехом. Удачным примером здесь могут послужить выборы в Израиле после убийства Ицхака Рабина. По результатам опросов, непосредственно после гибели премьер-министра его преемник Шимон Перес опережал своего соперника Беньямина Нетаньяху на целых 20 %; это свидетельствует, что усилия еврейского террориста Игаля Амира оказали противоположное действие и заставили израильтян симпатизировать пацифистской позиции. Однако же незадолго до выборов, где должен был определиться преемник Рабина, произошла серия терактов ХАМАС в иерусалимских автобусах – и эта волна схлынула. В итоге на майских выборах Нетаньяху обошел Переса с небольшим отрывом, и многие обозреватели потом говорили, что Нетаньяху, известный недруг исламских радикалов, должен поблагодарить за победу террориста ХАМАС.

Когда хамасовского оперативника, который планировал эти теракты, арестовали и посадили за решетку, то спросили, собирался ли он влиять на результаты выборов. Он ответил, что нет, пояснив, что ему не было дела до внутренних разборок израильтян. Конечно, этот оперативник был сравнительно мелкой сошкой, и нельзя сказать наверняка – может быть, особые планы были у кого-то из его начальства. Однако когда я обратился с тем же вопросом к политическому лидеру ХАМАС, доктору Абдель Азизу Рантиси, он ответил примерно это же самое: целью атак не было повлиять на израильскую внутреннюю политику, поскольку ХАМАС всё едино – что Перес, что Нетаньяху. Оба израильских лидера, с их точки зрения, были равно враждебны исламу[334]. «Может, такова Божья воля», – сказал о победе Нетаньяху на выборах оперативник ХАМАС. И даже если предводители организации кривили душой, отсутствие у терактов смертников внятной политической цели – факт.

Иные примеры религиозного терроризма стратегической глубины также не демонстрируют. Нападение Андерса Брейвика на молодежный лагерь в Норвегии и совершенный Тимоти Маквеем подрыв федерального здания в Оклахома-Сити не привели к восстанию против правительства, которое, по мнению этих двоих, чересчур потакало либеральному мультикультурализму. Аналогичным образом никаких политических выгод не принесли своим исполнителям ни распыление отравляющего газа в токийском метро, ни атаки на Всемирный торговый центр. Хотя финансовые потери от 11 сентября 2001 года были ошеломительными, нет никаких свидетельств, что Усама бен Ладен и прочие члены «Аль-Каиды» спланировали этот теракт исключительно с целью обрушить экономику США. По словам Махмуда Абухалимы, осужденного за соучастие в подрыве ВТЦ в 1993‐м, стратегическая ценность атак на строения общественной важности – в ином: они помогают «идентифицировать правительство в качестве врага». В целом, однако, «политические и экономические цели», ради достижения которых эти теракты и затевались, достигнуты так и не были[335].

Как пишет политолог Марта Креншоу, понятие «стратегического» мышления можно трактовать и в широком смысле, так что оно включало бы не только непосредственные политические достижения, но также и внутреннюю логику, которая подталкивает группу к совершению терактов. Как говорил Абухалима, многие из их организаторов и исполнителей обосновывали свои действия получением серьезных и долгосрочных выгод[336]. Мои собственные исследования подтверждают правоту Креншоу, что у терактов есть своя внутренняя логика, их совершают не наобум и не сумасшедшие, однако я бы поостерегся называть любое обоснование террористических действий стратегией. Это понятие предполагает определенный расчет и стремление к четко поставленной цели, которые не слишком-то согласуются с театральными демонстрациями силы вроде убийств в норвежском молодежном лагере или обрушением башен ВТЦ. Эти теракты предприняты не ради достижения стратегической цели, а чтобы сделать какое-то символическое заявление.

Называя акты религиозного терроризма «символическими», я имею в виду, что они иллюстрируют что-то или отсылают к чему-то, лежащему за пределами их непосредственных целей: например, более грандиозным свершениям или противостоянию, скрытому от непосвященных. По словам Абухалимы, подрыв общественного знания в драматической форме доносит до жителей страны, что правительство или стоящие за ним экономические силы – чьи-то враги, дьяволовы клевреты, именно поэтому и ставшие мишенью. Смысл атаки – в том, чтобы провести наглядный и доступный широким массам предметный урок. Подобные «взрывные» сценарии – это не тактические решения, направленные к достижению каких-либо непосредственных, земных или стратегических целей, а драматические события, впечатляющие своим символическим масштабом. В этом качестве их можно анализировать как любой другой символ, ритуал или священную драму.

В этом плане можно представить себе континуум, на одном конце которого помещается «стратегическое», на другом – «символическое», а между ними – различные теракты. Когда «Революционное движение имени Тупака Амару» брало заложников в японском посольстве в Перу, это, очевидно, была попытка надавить на перуанские власти, чтобы те отпустили арестованных членов движения, – ее резонно будет отнести ближе к политическому и стратегическому краю. Бойня в Ахмадабаде и распыление нервно-паралитического газа в Токио относятся скорее к символическому и религиозному. Однако и там, и там есть логика и свое внутреннее обоснование. В случаях наподобие массового убийства мусульман индуистами в Ахмадабаде эта логика фокусировалась скорее на символическом, чем стратегическом – не на конкретных политических выгодах, а на более масштабных и менее осязаемых целях.

Сами те прилагательные, которыми я описывал акты религиозного терроризма – символический, драматический, театральный, – предполагают, что мы рассматриваем их не как тактические решения, а как перформативное насилие. Зрелищные теракты 11 сентября 2001 года – не только трагические акты насилия, но и завораживающий театр. Объявляя терроризм «перформансом», я отнюдь не имею в виду, что его не следует принимать всерьез или толковать как попало. Подобно религиозным обрядам или уличному театру, теракты – это драмы, призванные воздействовать сразу на несколько групп аудитории. Поэтому те, кто сталкивается с таким насилием – пусть даже из новостей и на расстоянии, – тоже участвуют в происходящем. Более того, символическое значение этих событий, как и других форм публичных ритуалов, является многогранным, так что для разных наблюдателей они означают разное.

Исходя из этого, можно провести сравнительный анализ собственно «исполнений» актов религиозного терроризма. Идея тесной взаимосвязи гражданских актов и культурных перформансов отражена во множестве работ, которых со временем становится больше[337]. К примеру, публичные выступления буддийских монахов против мусульман в Мьянме или двусмысленные парады, которые ежегодно проводят в католических районах Северной Ирландии «оранжисты», зачастую воспринимались не только как культурные мероприятия, но и как политические заявления[338]. Поэтому определение публичного насилия как перформанса также не лишено оснований.

Помимо отсылки к театру, термин «перформанс» включает в себя также «перформативность» – как в теории «перформативных актов». Это понятие возникло в философии языка для описания специфических форм речи, способных исполнять социальные функции; сама эта речь способна преобразовывать[339]. Подобно ритуальным брачным клятвам, некоторые слова не только отражают реальность, но также воздействуют на нее: в них заключена особая сила. Это же верно и в отношении некоторых невербальных символических действий – пистолетного выстрела, которым начинаются соревнования в беге, вывешивания белого флага при объявлении капитуляции – или терактов.

Итак, теракты могут быть одновременно перформативными событиями, поскольку делают символическое заявление, и перформативными актами, поскольку стремятся изменить положение дел. Когда Абдельхамид Абаауд повел шайку игиловских головорезов на уличные кафе и ночной клуб в Париже, или когда Игаль Амир направил свой пистолет на израильского премьер-министра, или когда сикхские активисты минировали машину главного министра Пенджаба перед комплексом правительственных зданий – все они сознательно устраивали грандиозный спектакль. Также они, может статься, рассчитывали, что их действия что-то изменят – если не прямо и стратегически, то в косвенном смысле, так что мощь этих драматических представлений изменит чужое видение мира.

Однако сам факт, что активисты ИГИЛ и убийцы премьер-министра Рабина и главного министра Беанта Сингха надеялись сделать своими действиями подобное заявление, еще не означает, что они его сделали. Поскольку, как я уже отмечал выше, публичные символы для разных людей означают разное, символический перформанс может и не произвести ожидаемого эффекта. Все зависит от того, как действие воспринимают его исполнители и те, кого он затронул. Это же, на самом деле, верно и в отношении перформативной речи. Джон Лэнгшо Остин, один из ведущих философов языка, подкрепил теорию о перформативном характере некоторых речевых актов наблюдением, что их сила зависит от того, как их воспринимают. Например, когда дети играют в свадьбу, то не могут заключить брак, попросту повторяя клятвы или движения, а кораблю не может дать имя любой, кто его как-нибудь назовет[340].

Развивая идею, что высказывания черпают силу в социальном контексте, французский социолог Пьер Бурдьё настаивал, что действенность перформативных высказываний наподобие клятв и присвоения имени коренится в социальной реальности и существует благодаря правилам и обычаям, которые ее поддерживают[341]. Схожим образом за терактом обычно стоят некая сила и легитимирующая идеология, но будут ли эти сила и легитимность скрытыми, вроде «свадьбы понарошку», или же реальными, зависит от их восприятия. Отчасти их важность обусловлена тем, считаем их важными или нет мы сами.

Здесь мы возвращаемся в царство веры. Традиционно за публичные ритуалы всегда отвечала религия – и это одна из причин, почему перформативное насилие естественным образом исходит от активистов с религиозным бэкграундом. Один из редакторов изданного несколько лет назад сборника статей о взаимосвязи религии и терроризма, Дэвид Ч. Рапопорт, отмечает – и, как мне кажется, справедливо, – что эти две темы сходятся не только из‐за «кровавой полосы» в истории религии, но и потому, что у терактов есть символическая сторона и они в этом смысле мимикрируют под религиозные обряды. Жертвы терроризма становятся его мишенями не потому, что чем-либо угрожают самим террористам, а поскольку вписываются в «особую картину мира, специфическое мышление» активистов как «символы, орудия, животные или поврежденные сущности»[342].

Уличный театр перформативного насилия прямым или косвенным образом подталкивает наблюдателей в сторону такого «мышления», то есть этой альтернативной картины мира. Это делает террористов носителями специфического «звездного статуса», а их действия – будто бы значимыми. Романист Дон Делилло доходит даже до утверждения, что в нынешнем обществе принимают всерьез лишь «верующего вплоть до летального исхода, который убивает за веру и ради нее умирает»[343]. Когда мы, зрители в этом театре, принимаем его всерьез, чувствуем ужас и отторжение, начинаем сомневаться в безопасности окружающего нас мира – спектакль можно считать удавшимся.

Подготовка сцены

Если уж мы рассматриваем религиозный терроризм как театр, начать будет лучше всего со сцены – места, где вершится (или, точней, исполняется) действо. Когда участники сети «Аль-Каиды» подыскивали, куда именно направить ресентимент против глобальной экономической и военной мощи США, то остановились на той же локации, что и группа их товарищей, сложившаяся вокруг мусульманского шейха-экспата, который остановился в Нью-Джерси. Для заговорщиков из Джерси-Сити это было попросту самое драматичное зрелище, постоянно маячившее перед глазами: Всемирный торговый центр. Это место оказалось подходящим по целому ряду символических причин.

110-этажные башни-близнецы Всемирного торгового центра проектировались как высочайшие здания во всем Нью-Йорке – а одно время даже и во всем мире – и были набиты офисами международных бизнес– и финансовых корпораций. В это же пестрое множество затесались федеральная Секретная служба США и губернатор штата Нью-Йорк. Ежедневно этот гигантский комплекс, в котором располагались также отель, магазины и несколько ресторанов, привечал более пятидесяти тысяч служащих. Приходя на обед в расположенный в пентхаузе ресторан «Окна в мир», в далеком мареве Джерси-Сити директора компаний могли разглядеть и другие индустриальные районы, что тянутся вдоль Гудзона.

Башни комплекса были настолько высокими, что из всего силуэта Нью-Йорка из‐за реки в Джерси-Сити были видны только их верхушки – те будто парили над горизонтом на востоке. Поэтому когда в 1993 году Мохаммад Саламех заходил в прокат грузовиков «Райдер» на деловом бульваре Кеннеди в Джерси-Сити, чтобы арендовать десятифутовый фургон «Форд Эконолайн», то в отдалении мог разглядеть смутные отблески ВТЦ.

По прошествии еще двух дней, в полдень и вскоре после того, как фургон поставили на подземную стоянку Центра на уровне B2, подземные уровни сотряс чудовищный взрыв: несколько уровней обвалилось, погибло шестеро рабочих, а в стене станции скоростной железной дороги Port Authority Trans-Hudson образовалась 180-футовая дыра. Молодые директора, сидевшие в это время на судьбоносном для их начинавшихся карьер обеде на 110‐м этаже здания в ресторане «Окна в мир», почувствовали толчок и услышали звук, напоминавший слабое землетрясение или раскат грома. Затем отрубилось электричество, а их попросили срочно покинуть здание – то была горькая «репетиция» лихорадочной эвакуации 11 сентября 2001-го. Сначала они особо не испугались и стали спускаться по лестнице вниз, хором напевая традиционную песенку про «сотню бутылок пива вдоль стены». Когда они увидели клубы дыма и сажу, их веселье сменилось нервозной тревогой, а на первом этаже – через 110 лестничных пролетов – они оказались в самой гуще хаоса и страданий[344].

Фотографии подорванной американской мощи и гражданского порядка транслировались новостными СМИ по всему миру. Поскольку власти были убеждены, что ВТЦ стал мишенью из‐за статуса публичного символа, поздней в тот же день под усиленную охрану были срочно помещены федеральные монументы и памятники в Вашингтоне. Несмотря на гибель шести человек, репортеров больше всего интересовала атака на само здание. Спустя час после взрыва в Центре произошло нападение на кофейню в Каире – и сделали это, предположительно, те же люди, что были замешаны в инциденте с ВТЦ. Этот другой взрыв унес больше жизней, однако за пределами Каира обратил на себя практически ноль внимания. Сколько бы человек ни умерло, какая-то там кофейня – не Всемирный торговый центр. Башни были чем-то столь же американским, сколь и статуя Свободы или монумент Вашинтону, и нанося им урон, активисты как бы клеймили наглядный символ Америки как таковой.

Это же верно и в отношении федерального здания имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити, которое взорвали Тимоти Маквей и Терри Николс. В этом случае погибших было намного больше, чем во время подрыва ВТЦ в 1993‐м, и невероятная волна общественного сочувствия жертвам оставила в тени беспокойство по поводу поврежденного здания. Во многом, однако же, эти случаи были схожи: Маквей и Николс использовали почти такую же смесь удобрения – нитрата аммония – и дизельного топлива, равно как и мимикрировали под организаторов теракта в ВТЦ, используя грузовик, взятый напрокат в «Райдере». Подобно Махмуду Абухалиме и его коллегам, эти самопровозглашенные воины вели квазирелигиозную войну с американским правительством и выбрали здание, которое символизировало в их глазах деспотическую мощь властей.

Здание имени Альфреда Марра, безусловно, выделялось среди прочих строений делового квартала Оклахома-Сити и служило региональным штабом целому ряду агентств, связанных с федеральным правительством. Подавляющее большинство из них относились к «позитивной» стороне правительственных дел вроде общественного благополучия и защиты. Однако там находился и местный офис федерального Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия (АТО), чьих агентов в свое время отправили в Уэйко, штат Техас, для проверки нарушений «Ветви Давидовой» по части огнестрельного оружия, что привело к противостоянию и в конечном счете – к штурму их поместья. Поэтому наряду с региональной штаб-квартирой ФБР (которая была в том же городе чуть поодаль от здания имени Альфреда Марра) офис АТО в Оклахома-Сити нередко становился объектом словесных нападок протестующих из праворадикальных ополчений. На улице перед федеральным зданием регулярно проводились антиправительственные демонстрации с обоих концов политического спектра: «слева» агитировали против войны, «справа» – за свободное ношение огнестрельного оружия.

В общем, если бы требовалось указать на какое-то одно здание, которое бы символизировало присутствие федеральных властей в средней полосе Америки, это было бы именно здание имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити. Когда осела пыль и затих чудовищный рев потрясающей силы взрыва, раздавшийся утром в среду 19 апреля 1995 года, весь фасад здания был снесен подчистую, 168 человек погибло и более пятисот было ранено. Среди убитых и раненых было много детей из местного детского сада, однако из сотрудников АТО – всего четверо раненых и ни одного убитого. Мишенью атаки очевидным образом оказались не столько правительственные агенты или даже сами агентства вроде АТО, сколько само это здание и повседневный штат государственных служащих.

Целью атаки стал символ обычной правительственной деятельности. По сценарию террористов, жизни работников и само здание должны были стать частью спектакля: вместе они очерчивали сцену для исполнения драмы. Если бы взрыв прогремел ночью, когда здание стояло пустым, то не причинил бы государственной деятельности такого ущерба, а общество в целом не ощутило бы такой острой боли. Если бы служащих просто изрешетили из пулемета на выходе, оставив саму постройку нетронутой, символизм атаки на обычную правительственную деятельность был бы неполным. Мишени наподобие Всемирного торгового центра или федерального здания в Оклахома-Сити были эффектными образами экономической и политической власти – устойчивой и, казалось бы, нерушимой. Однако и они уязвимы – что охотно показали всем террористы вроде Мохаммеда Атты, Махмуда Абухалимы и Тимоти Маквея.

Некоторые группы, целившие в кровеносную систему современного общества, избрали другой «центральный» символ: основные транспортные системы. В сегодняшних городах одна из наиболее оживленных структур – это аэропорты, о значении которых свидетельствуют огромные взлетно-посадочные полосы, плотный траффик и колоссальных масштабов архитектура. Исходя из этого, некоторые теракты целят по зданиям и летным полям аэропортов: например, нападение в аэропорту Брюсселя в 2016 году, стрельба у стоек регистрации израильской авиакомпании El Al Airlines в Лос-Анджелесе в 2002‐м и попытка взрыва в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке в 2006‐м.

Однако в силу того, что показателем экономического благополучия общества служат даже не аэропорты, а само авиасообщение, сценой для террористов зачастую становятся воздушные суда. Взрывы в самолетах зачастую уносят больше жизней, чем где бы то ни было еще: атака на лайнер Air India над Атлантикой неподалеку от Корка (Ирландия) унесла жизни 329 человек; подрыв самолета Pan American World Airways над Локерби (Шотландия) – 270; а случившийся в 2015 году теракт на борту российского воздушного судна, который вылетел из Шарм-эш-Шейха (Египет) и был над Синайской пустыней, – 224. В случае успеха (которого не случилось) одним из самых драматичных терактов мог бы стать проект «Божинка» Рамзи Юсефа, который был нацелен на одиннадцать американских трансатлантических авиалайнеров и спонсировался, по сведениям, Усамой бен Ладеном: всего один судьбоносный день обернулся бы подлинной катастрофой. Название «Божинка» выбрал сам Юсеф – и так же называлась папка в его ноутбуке «Тошиба», где лежали детали заговора: куда отбывают рейсы, какими маршрутами, где точно его исполнители должны покинуть самолет, чтобы не пострадать при взрыве заложенной ими взрывчатки. В ходе «пробного запуска» перед тем, как Юсеф привел весь план в исполнение, был в итоге уничтожен всего один самолет Philippine Airlines. На суде, где его признали виновным в заговоре с целью совершения теракта, он взялся защищаться самостоятельно и защиту построил на том, что эту информацию мог подсунуть ему в жесткий диск любой, кто сколько-нибудь разбирается в технике. Однако же ему не удалось опровергнуть показания свидетелей, которые слышали, как он обсуждает детали плана, а также филиппинской стюардессы, видевшей его на том самом сиденье, под которым после его высадки, уже ближе к концу рейса, рванула бомба. По имеющимся сведениям, в декабре 1994‐го Юсеф сел на рейс и после того, как тот снялся, в одной из уборных изготовил легковоспламеняющийся коктейль на основе жидкого нитроглицерина. Закатав тот в контейнер, он прикрутил к нему детонатор и таймер, затем вернулся на место, закрепил устройство под креслом и вышел на следующей пересадке. Оставшийся под сиденьем заряд должен был сдетонировать при взлете самолета, который отправился к следующему пункту назначения. Поскольку весь этот сценарий зловещим образом напоминал неудавшийся теракт на борту рейса TWA Flight 800, который должен был случиться 17 июля 1996 года, вскоре после его отбытия из аэропорта имени Кеннеди в Нью-Йорке, некоторые журналисты поспешно заключили, что этот рейс намеревались сбить активисты-мусульмане, бывшие сообщниками Юсефа[345].

Несмотря на то что благодаря усилению мер безопасности после 11 сентября количество взрывов на воздухе в XXI столетии значительно снизилось, некоторые эффектные попытки все же имели место. В 2001 году, находясь на самолете American Airlines между Парижем и Майами, штат Флорида, джихадистский активист Ричард Рид пытался активировать заряд взрывчатки, спрятанный в обуви. На Рождество, уже в 2009 году, молодой нигериец пытался подорвать бомбу, спрятанную в нижнем белье, на самолете Northwest Airlines, летевшем из Амстердама и заходившем на посадку в Детройте, штат Мичиган. Этот так называемый подрывник в трусах, Умар Фарук Абдулматаллаб, предположительно получал инструкции касательно своей смертоносной миссии от американского джихадиста Анвара аль-Авлаки, который базировался в Йемене. Если бы он преуспел, все 289 человек на борту самолета были бы мертвы.

Брюс Хоффман из корпорации RAND и Сент-Эндрюсского унпиверситета ведет хронологию, согласно которой за последнюю треть прошлого века вплоть до 11 сентября по всему миру взорвали двадцать два авиалайнера, не говоря уже о многочисленных случаях угона. Подрыв авиалайнера может нанести стране глубокое оскорбление, даже если происходит вдали от дома, как это случилось с погибшим рейсом 103 Pan American World Airways. Тогда, в 1988 году, заряд на пластической основе, скрытый в портативном радио и предположительно заложенный ливийской разведкой на Мальте, разнес на части воздушное судно, когда оно летело над Шотландией и готовилось сесть неподалеку от Локерби. В 2001‐м шотландские власти предъявили сотруднику ливийских спецслужб обвинение в подготовке теракта и посадили его за решетку, а правительство США стало требовать от Ливии признания в соучастии. В 2002‐м от лица властей ливийский президент Муаммар Каддафи признал ответственность и согласился выплатить компенсацию семьям погибших, однако свою осведомленность о заговоре отрицал. Во время восстания в Ливии в 2011 году, когда Каддафи был свергнут и убит, бывший правительственный чиновник обнародовал сведения, что на самом деле Каддафи был в курсе заговора и дал на него добро[346].

Когда над берегами Ирландии взорвался реактивный лайнер Air India – как считалось, в результате теракта, – это также случилось вдали от Индии и тамошней борьбы за сикхскую родину в северном штате Пенджаб, как многие полагали, связанной с этим происшествием напрямую. Хотя сикхские активисты участие кого-то из своих отрицали (как сказал мне один сикхский лидер, «это попросту не отвечало нашим задачам»), скорее всего, взрыв явно устроил кто-то, затаивший на индийские власти лютую злобу, – возможно, какие-то ренегаты, о которых не знали даже сикхские предводители[347]. Несмотря на то что авиалайнер упал за тысячи миль от их земли, индийская пресса и местные лидеры сочли посягательство на индийский самолет нападением на саму Индию.

Особенно когда контекстом для терактов выступает борьба, которая является какой-то локальной междоусобицей – между двумя фракциями или между сепаратистским движением и государством, – целью зачастую становятся не международные, а местные транспортные системы. В Багдаде многие взрывы происходили либо на автобусных остановках, либо в самих автобусах, включая минивэны – не слишком вместительную разновидность личного транспорта. В противостоянии между воинствующим мусульманским движением ХАМАС и светским государством Израиль те же автобусы избирали для своих атак террористы-смертники в Иерусалиме и Тель-Авиве. В период расцвета сепаратистского движения в конце 1980‐х годов тот же вид транспорта облюбовали также и сикхские активисты в Пенджабе – наряду с поездами[348].

Поезда были целью ряда наиболее зрелищных терактов последних лет. Как отмечалось ранее в книге, бойню в Ахмадабаде 2002 года спровоцировал именно поджог на борту поезда. Этот вид транспорта стал мишенью еще и другого произошедшего в Индии теракта: одновременного подрыва нескольких поездов, выезжавших из Мумбаи 11 июля 2006 года. Чтобы увеличить их мощность, бомбы засунули в скороварки и поместили в купе первого класса семи поездов, которые веером разъезжались из центрального делового квартала по пригородам в вечерний час пик. Более двухсот пассажиров погибли, более семисот получили тяжелые ранения. Ответственность на себя взяла террористическая группировка, связанная с пакистанским боевым исламским движением «Лашкаре-Тайба» и объявившая это возмездием за убийства в Ахмадабаде в 2002‐м и прочие жестокости в отношении мусульман в Индии. В 2015 году, однако же, за теракт были осуждены двенадцать индийских мусульман из тамошних моджахедов, хотя те и заявляли о своей невиновности, а приговор был в итоге опротестован. Подобные же одновременные взрывы в поездах произошли в 2004‐м в Испании: десять размещенных на четырех поездах зарядов рвануло, когда те сходились в центре Мадрида в час пик 11 марта. Число убитых составило 191, раненых – 1800. Целью теракта, согласно всеобщему мнению, было покарать Испанию за поддержку коалиционных сил США в Ираке, и на всеобщих выборах, прошедших спустя всего несколько дней после инцидента, выиграли противники войны. За подрыв поездов в Мадриде был осужден всего один человек, марокканец, то есть ответственность могла лежать на какой-то исламской ячейке, но даже в 2016 году причины теракта все еще были покрыты мраком неизвестности. В 1995‐м в США рядом с Финиксом, штат Аризона, саботажники заставили сойти с рельсов поезд компании «Амтрак»; в результате погиб один человек, а пострадало еще семьдесят восемь. В оставленной на месте записке за подписью «Сынов Гестапо» (это малоизвестная местная праворадикальная группировка) указывалось, что сорванный с рельсов поезд – возмездие за бесчинство федеральных властей в Уэйко и Руби-Ридж. Хотя «Амтрак» и не правительственная организация, вполне вероятно, что в символ тиранической власти правительства на задворках американской земли ее превратило уже то, что поезда, пересекавшие бесплодную аризонскую пустыню, были частью национальной транспортной системы.

7 июля 2005 года в Лондоне масштабный теракт был нацелен на систему подземного рельсового транспорта – речь опять-таки шла о целой серии одновременных взрывов, прогремевших утром в час пик: три отдельных заряда и еще один, несколько позже – в двухэтажном автобусе. На сей раз это были террористы-смертники – молодые люди с летальным оружием в рюкзаках, унесшим жизни пятидесяти двух человек и ранившим семьсот. Трое юношей были рожденными в Британии выходцами из семей пакистанских иммигрантов, один – мусульманин-неофит родом с Ямайки. На снятых перед нападением видео два террориста упоминают британское участие во вторжении и оккупации Афганистана и Ирака американцами, а еще один обвиняет местные власти в «преступлениях» против мусульман[349]. 22 марта 2016 года, также утром и в период час пик, три заряда рванули на станции метро в районе Малбек в Брюсселе и на стойках American Airlines в местном аэропорту – сдетонировав с промежутком в час, они убили тридцать четыре человека. Серия атак обрушилась на поезда и станции метро в Париже. К ним относятся и теракты 1990‐х, вероятно, организованные алжирскими боевиками из «Исламского фронта спасения» (FIS), недовольными поддержкой тамошнего милитаристского режима со стороны французского правительства. Чтобы не допустить исламскую партию к власти, режим оставил эту бывшую колонию без выборов. Из всех парижских терактов наибольшее освещение в СМИ получил взрыв на станции метро «Сен-Мишель» – одной из наиболее людных в городе, расположенной рядом с Нотр-Дам-де-Пари. Размещение этой бомбы поразительным образом напоминало теракт, предпринятый группой совершенно иного толка на другом краю света, а именно движением «Аум Синрикё» в Токио. Как я упоминал в предыдущей главе, они использовали пакеты смертоносного газа, которые проткнули в поездах нескольких линий метро, чтобы достичь максимального поражающего эффекта в точке их пересечения – центральной станции «Касумигасэки». О многом говорил и сам выбор места, рассчитанный, чтобы одним махом унизить правительство, чьи главные учреждения находились от «Касумигасэки» в пешей доступности, и поставить под вопрос его способность защитить население и самого себя. Подобно терактам других группировок в иных частях света, теракт «Аум Синрикё» бил по самому понятию национальной безопасности.

Практически во всех недавних примерах религиозного терроризма его цель – здание, транспортное средство, объект инфраструктуры или конкретное место – наделялась символическим значением. В некоторых случаях место было даже особенно символично – как, например, взорванные религиозными энтузиастами абортарии в США, устроенные на западный лад отели в Кабуле или же туристические пароходы в Египте, на которые нападали исламские активисты, полагавшие их чем-то чуждым и навязанным извне. Шейх Абдель Рахман объявил подобные туристические места «греховными» и говорил, что «земля мусульман не станет притоном для развратников всякой расы и цвета кожи».[350] У святилища Пещеры Патриархов в Хевроне, где доктор Гольдштейн расстрелял толпу молившихся мусульман, также было глубокое символическое значение, поскольку сам Гольдштейн и его товарищи считали его вопиющим примером того, что мусульмане оккупировали еврейские территории.

В иных локациях символизм был более общего плана: эти места воплощали силу и устойчивость общества в целом. Примером таких общих символов служат, как мы уже видели, Пентагон, ВТЦ или федеральное здание в Оклахома-Сити, а также транспортная система. Одна из исламских группировок под названием «Джамаат аль-Фукра» («Обездоленные») с базой на севере штата Нью-Йорк целилась по энергии правительства в буквальном и переносном смысле: ее обвиняли в подготовке заговора с целью повредить систему электроснабжения Колорадо[351]. Символами центральности общества – его централизованной коммуникации – являются также компьютерные сети и интернет-каналы. Как доказали многие компьютерные вирусы, большим корпорациям и правительственным агентствам легко навредить саботажем. В ответ на бои в Сирии и войну в Ираке хакеры взломали компьютерные системы нескольких служб США по сети и наоставляли антивоенных посланий.

Разоблачая глубокую уязвимость наиболее мощных и стабильных общественных структур, идущие на такой саботаж движения могут попасть почти по кому угодно. В тот злополучный день в 2005 году в лондонском метро мог ехать любой англичанин, и любой француз мог оказаться в парижском ночном клубе той кошмарной ночью в ноябре 2015-го. В США кто угодно мог ехать в лифте ВТЦ, зайти по какому-нибудь делу в федеральное здание в Оклахома-Сити, лететь упавшим 103‐м рейсом или работать на завирусованном компьютере – а после этих насильственных акций все в США будут глядеть на устойчивость общественно значимых строений, транспортных и коммуникационных сетей совершенно иными глазами.

Почему место терактов (иначе – перформативного насилия) играет столь важную роль? Как отмечает Дэвид Рапопорт, публичный авторитет определяется контролем над территорией, так что исторически этнорелигиозные общности выстраивали идентичность исходя из контроля над определенными локусами[352]. В статье, посвященной противостоянию индуистов с мусульманами на предмет священных мест в индийской Айодхье и конфликту мусульман с иудеями из‐за Храмовой горы в Иерусалиме, Роджер Фридланд и Ричард Хект идут еще дальше. Соглашаясь с Роном Хасснером, изложившим свои соображения в книге «Война за святые земли», они утверждают, что религиозные конфликты касаются не пространства как такового, а его центральности[353].

Подобные центральные места, хотя бы и существующие только в киберпространстве, – это символы власти, на которую теракты символически же посягают. Иначе говоря, они означают, что на какой-то момент времени власть над этими центральными локусами принадлежит террористическим группам, которые наносят им урон и сеют там ужас и разрушение, притом что в норме какой-либо власти там у них нет. Спустя пару дней после терактов 2015 года парижские магазины снова открылись, торговля на улицах пошла по-старому. Вскоре после обрушения башен Всемирного торгового центра в 2001‐м большинство расквартированных там компаний также вернулось к работе, пользуясь сохранившимися где-то еще резервными базами данных. После разрушения федерального здания имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити правительственные службы также возобновили дела как ни в чем не бывало. Однако же на время этих коротких драматичных событий, когда теракты сравнивают постройки с землей или повреждают какую-нибудь систему, которую общество полагает центральной для своего существования, террористы заявляют, что ультимативная власть над этой центральной системой принадлежит им, а никаким ни светским властям.

Однако же иногда действие таких актов – не только символическое: обнажая уязвимость государственной власти, они в некоторой степени ее ослабляют. Поскольку во многом власть зависит от того, как воспринимается, последствия символических заявлений могут быть более чем реальны. В конечном счете цель вызываемых «терактами» масштабных разрушений отнюдь не сводится к незначительной дискредитации властей предержащих. Куда важней впечатление – в большинстве случаев иллюзорное, – что совершающие их движения обладают огромной мощью, а их идеологическая подоплека – вселенской значимостью. В борьбе между религиозным и секулярным авторитетом, когда светские власти хоть на один ужасный момент теряют контроль над публичным пространством – для религиозной стороны это большой выигрыш.

«Время убивать»

Это же по большей части верно и в отношении трагического момента – конкретной даты, времени года, часа или же дня, к которым приурочен теракт: как и в пространстве, здесь тоже, в конце концов, есть свои «центральные» точки. Для отдельных людей это юбилеи и дни рождения; для общества в целом такими особо почитаемыми датами являются государственные праздники. Привлекая внимание общественности исполнением перформативного насилия в определенный момент, важный для самой группы исполнителей, она навязывает всем остальным собственный взгляд на то, какое время считать значимым.

Когда в 2011 году в день нападения Андерса Брейвика на молодежный лагерь на острове неподалеку от Осло со мной связались люди с норвежского телевидения, я обнаружил две любопытные темпоральные связи. Первая – год в названии его манифеста. Как я уже отмечал выше, его выложенный в тот же день в интернет манифест назывался «2083 – Европейская Декларация Независимости». Проглядывая рукопись, я наткнулся на отсылку к Венской битве 1683 года, так что дата в названии манифеста – это четырехсотлетняя годовщина события, которое европейские националисты полагают решающей схваткой, не позволившей Османской империи захватить североевропейские земли и обратить их в ислам. Для Брейвика политика мультикультурализма либеральной партии, которой и принадлежал молодежный лагерь, была равнозначна османскому нашествию и привела бы к этому же результату – исламизации Европы, если ее не остановить и не отстоять, как он выразился, «независимость».

В манифесте Брейвика упоминается еще и другое историческое событие, обладающее высоким темпоральным значением. В ходе экскурса в историю того, как европейцы вроде как сдерживали натиск ислама, он останавливается на конкретном моменте в истории Крестовых походов, когда в 1099 году (который он почему-то указывает как 1098‐й) святой град Иерусалим был «освобожден» от мусульманского ига и превращен в Иерусалимское королевство под властью военизированной христианской организации – рыцарей-тамплиеров. Брейвик испытывает к ним столь трепетную любовь, что даже определяет себя как современного представителя этого средневекового ордена. Во введении к тексту Брейвик (то есть «Эндрю Бервик») величает себя «рыцарь-командор юстициарий европейских тамплиеров и один из предводителей национального и панъевропейского патриотического движения сопротивления»[354]. Так же подписана и последняя страница его дневника, которой кончается рукопись манифеста: «рыцарь-командор юстициарий европейских тамплиеров». Тот судьбоносный день был 22 июля – и того же 22 июля, быть может, просто по совпадению, произошло решающее сражение, после которого возникло Иерусалимское королевство. Учитывая присущее Брейвику внимание к «историческим судьбам», более чем вероятно, что он избрал эту дату намеренно, полагая, что его поступок станет равнозначной минутой освобождения, и свершит его тамплиер наших дней – то есть он сам.

Когда Тимоти Маквей и Терри Николс выбрали 19 апреля датой подрыва федерального здания в Оклахома-Сити, это также было сделано с учетом ее исторического значения. По сути, они хотели сделать его памятным днем в честь нескольких драматических событий и требовали для него всеобщего признания. Для Маквея и других последователей «Христианской идентичности» 19 апреля было особенным днем по целому ряду причин. Во-первых, это День патриота, с которого в 1775 году в Новой Англии началась американская революция; в 1943‐м 19 апреля, которое приходилось тем годом на Песах, нацисты напали на варшавское гетто и уничтожили всех живших там евреев; в 1993 году в этот день было сожжено дотла поместье «Ветви Давидовой» в Уэйко, штат Техас. Наконец, в 1995 году в тот же день должны были казнить за убийство заключенного активиста «Христианской идентичности» Ричарда Уэйна Снелла. Как передавал Керри Нобл, один из соратников Снелла в арканзасской группе под названием «Завет, Меч и Божья Десница» (CSA), в 1983 году Снелл планировал взорвать федеральное здание в Оклахома-Сити самостоятельно в качестве ответа на «демоническую и репрессивную политику» правительства США[355]. По ряду причин проект не удался. Может ли быть простым совпадением, что здание уничтожили в тот же день, когда умер Снелл? Нобл предположил, что Маквей мог знать Снелла через связи с Элохим-Сити – лагерем «Христианской идентичности», в который совершенно точно иногда заезжал. Главным же сторонником и защитником Снелла был Роберт Миллар – глава Элохим-Сити.

Маквей, очевидно, придавал дате 19 апреля большое значение. Вскоре после того, как назначили казнь Снелла, он сделал себе липовые водительские права, где указал 19 апреля в качестве даты рождения, хотя родился 23-го. По рассказам, за одиннадцать дней до теракта он зависал в баре с одним из предводителей Элохим-Сити и бахвалился, что «19 апреля вы меня запомните»[356]. Спустя несколько часов после взрыва в Оклахома-Сити, готовясь к назначенной на тот же вечер собственной казни, Снелл краем глаза увидел по TV развороченное здание, с которым сам же думал покончить. «Слава победителям!» – якобы сказал он незадолго до смерти[357]. Похоронили его в Элохим-Сити.

В некоторых случаях дни, почитаемые группой активистов священными, известны лишь ей или очень небольшой части общества. По словам Нобла, «О дне, когда казнят Снелла, знали все „правые“». В иных случаях такое эмоционально заряженное время, чреватое насильственными выступлениями, обусловлено известными религиозными праздниками. Как предупреждал правительственные агентства Нобл, им не стоило бы провоцировать связанных с «Христианской идентичностью» радикалов по крайней мере три периода в году. Во-первых, это середина апреля, на которую приходится Воскресение Христово – отдельные группы даже верят, что любой убитый в это время года также воскреснет на третий день. Во-вторых, это середина августа, связанная в истории с гонениями на иудеев, – предполагается, что и на «истинный Народ Израилев», каковым считают себя «идентичники», тоже. Третий рискованный период – это сентябрь-октябрь, когда свершается Праздник Кущей и, по мнению некоторых, творится особенно много чудес[358].

Один из самых печально известных инцидентов новейшей еврейской истории – бойня, которую доктор Гольдштейн устроил в Пещере Патриархов в Хевроне, – также произошел во время религиозного праздника. Нападение было приурочено к Пуриму, который иудеи почитают за день возмездия Амалеку. Как говорится в Книге Есфирь, Аман был прямым потомком амалекитянского царя Агага, а как пишет один израильский автор, «Гольдштейн убивал не безвинных молящихся, а Амана, Гитлера и Арафата, он освящал Имя Божье, воздавая Амалеку отмщением»[359]. В этом смысле Гольдштейн призывал евреев всего мира возобновить эту традицию, перестать унижаться и дать тем идеям, которые они поклялись свято чтить в былые дни священной истории, непосредственное политическое воплощение.

Однако же день, когда произошло нападение Гольдштейна, почитался не только иудеями: то был священный для мусульман месяц Рамадан. Этот факт не ускользнул и от множества исламских активистов из движения ХАМАС, посчитавших, что своим выбором времени Гольдштейн хотел не только потрафить иудейской традиции, но и намеревался оскорбить ислам. Они еще больше утвердились в этой трактовке, когда пошли слухи, так и не подтвержденные, что тот действовал не один, а по распоряжению израильских властей и армии. Независимо от наличия или отсутствия у Гольдштейна официальной санкции с израильской стороны факты, с точки зрения ХАМАС, говорили сами за себя: нападение было совершено в мечети, во время молитвы и в месяц Рамадан. «Когда израильтяне убивали наших женщин и детей во время священного месяца, нам хотелось сделать то же самое с ними и показать, что их женщины и дети тоже под ударом: безвинных нет», – сказал мне один хамасовский лидер[360]. Сам же ХАМАС придавал срокам столь же большое значение, как и Гольдштейн, так что многие нападения их смертников были приурочены к годовщинам смерти хамасовских героев от рук израильтян. Зловещим памятником этим мученикам служил сам выбор дней для терактов.

Именно в Рамадан 2016 года ИГИЛ призвал своих сторонников по всему миру поднять волну террора – и стрельба в гей-клубе в Орландо, штат Флорида, вполне могла быть ответом на этот призыв. На время мусульманского поста пришелся также резкий всплеск насилия в Алжире. Беспорядки захлестнули страну после того, как военные «отменили» выборы 1991–1992 годов, чтобы на них не выиграла ведущая религиозная партия – «Исламский фронт спасения», и самым ужасным их проявлением, возможно, была ночная резня сельских жителей. Жертв выбирали случайным образом и приканчивали почти что на ритуальный манер, перерезая им глотки, как предназначенным для религиозного обряда животным. Более того, наиболее часто массовые убийства происходили в недели, которые непосредственно предшествовали священному месяцу Рамадан. К примеру, в декабре 1998 года, за четырнадцать дней до его начала, таким образом убили семерых крестьян в городе Мерад, в шестидесяти милях к западу от столицы[361], а в конце месяца зарезали еще тридцать человек в близлежащих деревнях[362].

Бенджамин Натаниэль Смит выбрал 4 июля, День независимости Америки, чтобы пойти пострелять в центральном Иллинойсе и Индиане в 1999‐м. Жертв он находил случайным образом, но среди представителей расовых меньшинств: будучи прихожанином расистской церкви, Смит застрелил тренера по футболу, который был афроамериканцем, и аспиранта-корейца, а также серьезно ранил шестерых иудеев-ортодоксов, тайваньского студента и еще двоих чернокожих. По словам его бывшей подружки, выбор Дня независимости был неслучайным: он хотел провозгласить свободу белых американцев от нарастающего плюрализма американского общества.

«Есть время убивать», – писал преподобный Майкл Брей, перефразируя фразу из библейской Книги Екклесиаста[363]. В отличие от остальных, он имел в виду не какую-то конкретную дату, а историческую эпоху крайней потребности в том, что он сам называл «мерами по защите нерожденных детей», а другие – терактами, направленными на абортарии и работавших там врачей. Подходящее время, с точки зрения Брея, могло представлять собой и цепочку событий – делавшую, как он считал, жестокость почти неизбежной. Он упомянул это чувство «своевременности», объясняя, зачем его друг, преподобный Пол Хилл, убил врача и его телохранителя у флоридской клиники. Сделать это, по словам Брея, было необходимо – время уже настало, и если бы Хилл не сделал этого тогда, призвание покончить с этим ощутил бы сам Брей[364].

Что делает Брей, так это определяет контекст. Наряду со своими коллегами он хранит давнее убеждение, что убивать сотрудников абортариев – оправданно. Их моральный расчет основывается на положениях теории справедливой войны в христианском богословии: меньшее насилие допустимо, коль скоро позволяет предотвратить большее. С точки зрения Брея, каждый день в так называемых аборто-моргах убивают сотни «нерожденных младенцев», и остановить эту вакханалию смерти можно только путем насилия. Вопрос, следовательно, не в том, оправданны ли насильственные выступления против врачей или нет, а когда их необходимо предпринимать.

Итак, «всему свое время». Поскольку непосредственно перед демаршем Хилла две попытки убийства сотрудников абортариев закончились неудачей, он и Брей чувствовали, что эту «негативную инерцию» нужно обратить вспять. Для бреевского окружения было важно, чтобы «защитные меры» проводились в жизнь правильно. В Пенсаколе, штат Флорида, Майкл Гриффин трижды выстрелил доктору Дэвиду Ганну в спину: тот умер на месте. Изначально Хилл не скупился на похвалы этому инциденту и даже засветился на американском телевидении в ток-шоу Фила Донахью, где воспел поступок Гриффина. Однако когда дело дошло до суда, Гриффин попытался оправдаться, свалив всю вину за свои поспешные действия на пролайф-движение. Брей и Хилл решили, что он попросту поджал хвост[365]. По словам Брея, Пол Хилл был глубоко разочарован таким поворотом событий, ибо надеялся, что убийство доктора Ганна станет для «пролайферов» неким водоразделом и спровоцирует вооруженное восстание вроде того, каким прославилась ИРА. Этого не случилось, и Хилл попенял Гриффину, что тот несправедливо принизил этот возвышенный, по его мнению, поступок.

Не меньшее разочарование его постигло в связи и с другой попыткой убийства «абортника», также сорвавшейся. Она связана с именем Шелли Шэннон, которая входила в круг приближенных к Хиллу и Брею активистов и в августе 1993‐го покушалась на жизнь доктора Джорджа Тиллера в клинике Вичиты, штат Канзас. Едва прогремел выстрел, как ее схватили, а когда полицейские уводили ее с места происшествия, она, по слухам, выкрикивала: «Я его убила? Убила?» Однако у нее ничего не вышло: доктор был ранен, но вполне себе жив. На суде Шэннон признала свою вину и получила длительный тюремный срок, но поскольку врач не только выжил, но и продолжил свою деятельность – вообще говоря, он вышел на работу в клинику уже на следующий день, – Хилл и Брей сочли ее попытку провальной. Как сказал Брей, «Шелли выдержала характер, но не сдюжила», а «Гриффин сделал все, как надо, но потерял лицо».

По словам Брея, из‐за этих попыток назрела необходимость (как он выразился, «судьба») наконец-таки сделать это, и сделать как полагается. Это должна быть эффективная военная операция, осуществленная праведным воином с непоколебимой волей. Им вполне мог стать сам преподобный Майкл Брей, но жребий вытянул его друг, преподобный Пол Хилл. Как сказал Брей, эта миссия – христианское «призвание» Хилла[366]. «Сам Господь воззвал ко мне и указал путь», – подтвердил тот в письме, которое направил Брею и другим своим сторонникам непосредственно после убийства[367].

В пятницу 29 июля 1994 года, когда доктор Джон Бриттон в сопровождении добровольного телохранителя подъезжал к клинике, где делались аборты, Хилл пальнул через стекла машины: оба были ранены в голову и скончались. Дробь также задела и супругу Бриттона, Джун, которая в тот день поехала с ним. Когда Пола Хилла уводили прочь, он кричал: «Сегодня здесь не убьют ни одного невинного младенца!»[368] После этого нападения Брея и его ближайшее окружение поместили под полицейский надзор из страха, что насилие может продолжиться. Однако же, как сказал Брей, тревожились они зря: миссия Хилла исполнена, и нужды в еще одной такой нет. Миссия наконец-то была исполнена, и на совесть: Хилл успешно донес символическое послание и, с точки зрения Брея, принес себя в жертву всесожжения.

Однако же Брей немного кривил душой, поскольку задумывал еще кое-что: вместе с соратниками он должен был сделать еще одно дело – отнять жизнь последнего «абортника». В конце концов, врач Джордж Тиллер из Канзаса пережил покушение Шелли Шэннон и был в глазах Брея сотоварищи «меченым». Пока Тиллера не убьют – не «абортируют», как выразился Брей, – их чувство справедливости не будет удовлетворено. Его час пробил в 2009‐м, когда Скотт Редер – вероятно, психически неуравновешенный антиабортный активист, бывший членом антиправительственного движения «суверенных граждан», – застрелил его насмерть во время службы в церкви реформированных лютеран, где тот прислуживал на кассе. Несмотря на то что даже в церкви Тиллер носил бронежилет, от пули в голову это его не спасло. Брей и его коллеги были в экстазе: наконец-то, думали они, круг замкнулся, история завершилась. Вскоре после нападения Редера на доктора Тиллера Брей опубликовал у себя на сайте обращенное к нему открытое письмо, где объявил, что это жестокое убийство – «праведное и милосердное» деяние. И далее Брей расхвалил Редера за то, что тот исполнил Господню заповедь и «устремился избавить невинных от детоубийственного ножа»[369].

Это чувство масштабных исторических перемен, ведущих к непременно отмеченной насилием кульминации, характерно и для прочих движений. Наиболее зрелищным примером в новейшей истории здесь, вероятно, является распыление нервно-паралитического газа в Токио. Непосредственно перед этим предводители «Аум Синрикё» почуяли, что власти и правоохранительные органы вот-вот начнут на них облаву за убийства и похищения, совершенные ранее, а инцидент с газом должен был стать развязкой и отвлечь внимание полиции. Но хотя это и могло заставить их поспешить, у атаки была и другая, куда более масштабная цель, связанная с их идеей «катастрофичной истории». На протяжении многих лет глава движения Сёко Асахара пророчил, что история набирает обороты и стремится к ужасающему взрыву, который будет почище Второй мировой: он называл его Армагеддоном. Худшим предсказаниям Асахары надлежало материализоваться где-то в районе 2000 года – «судьбоносного» также и для некоторых иных групп. Ранее в 1999‐м из Израиля внезапно депортировали четырнадцать представителей американской общины под названием «Неравнодушные христиане» – там они готовились к смене тысячелетий. Хотя штаб этой группы находился в Денвере, штат Колорадо, они отложили всякое житейское попечение и прибыли в Иерусалим в ожидании, что миллениум обернется апокалиптической битвой из Книги Откровения, Армагеддоном, после чего свершится Второе пришествие Христа. Их обвинили в планировании ряда терактов с целью приблизить Армагеддон, в ходе которого они, возможно, хотели пойти на массовое самоубийство. Эти их катастрофические чаяния на переломе эпох разделяли и многие другие. В середине 1999‐го ждать Мессию в Иерусалим отправилось более сотни христиан из Европы и США, так что израильские власти даже начали опасаться, что некоторые из них, подобно «Неравнодушным христианам», вздумают приблизить Армагеддон терактами – «серьезнейшим из преступлений, угрожающих безопасности государства», как заявил израильский суд, постановивший депортировать «Неравнодушных»[370].

Во всех этих случаях ключевую роль играли конкретное время или же срок, служившие для события авансценой; день либо исторический момент могут окутать событие аурой «уникальности». Помещая себя в трансцендентное темпоральное измерение, исполнители терактов распространяют эту трансцендентную значимость и на них. В конечном же счете они стремятся захватить и переиначить на свой лад то, что общество рассматривает как центральное во времени и пространстве.

Что в плане этих центральных в символическом плане времен и пространств – и, в связи с ними, центральных объектов наподобие метро или аэропортов – важнее всего? Они репрезентируют власть. Это центры в том смысле, какое вкладывал в это понятие Клиффорд Гирц: «концентрированные локусы серьезного действования»[371]. Подобные времена и пространства становятся «аренами» общества, где «ведущие идеи сходятся с ведущими институциями» и якобы происходят «решающие события»[372]. Когда такое место, будь то ВТЦ, лондонское метро или станция «Касумигасэки» в центре Токио, подвергается нападению в один из таких «определяющих» моментов времени, активисты оспаривают власть и легитимность общества как такового.

Работа с аудиторией

Как выразился однажды писатель Дон Делилло, «терроризм – это язык, чтобы тебя заметили»[373]. Если бы террористов не замечали, их бы попросту не было. Убийство само по себе еще не теракт: убийства и преднамеренные нападения случаются в большинстве обществ так часто, что в новостях о них обычно молчат. Акт насилия становится терроризмом, если вселяет в кого-нибудь ужас: события, на которые мы вешаем этот ярлык, – тщательно спланированные атаки и взрывы, которые исполняются в определенном месте в строго обозначенное время с расчетом, чтобы их увидели. Без перепуганных зрителей в терактах было бы не больше смысла, чем в спектакле, который разыгрывают в пустом зале.

В 2014‐м гуманитарный работник из США Питер Кассиг попал в плен к ИГИЛ и был жестоко обезглавлен на камеру, после чего отталкивающее видео немедленно выложили в интернет. Кадры из этой и многих других игиловских «казней» публиковались в их электронном журнале Dabiq и его преемнике Rumiyah, расходились по всему миру – и почти мгновенно собирали огромную аудиторию. Хотя доступ к тошнотворному содержанию этих двух сайтов открыт только через Даркнет (то есть сегмент всемирной паутины, недоступный через обычные поисковики), а значительная часть всей прочей коммуникации ИГИЛ осуществляется исключительно через TOR («the onion router»), а это значит, что их главными потребителями являются только имеющие к ним доступ их собственные адепты и сторонники, – в действительности эти кадры мгновенно разлетаются по новостным агентствам всего земного шара. Зачем это ИГИЛ – чтобы все были в курсе, какие зверства они творят?

Над этим вопросом билось великое множество обозревателей, и в том числе официальные представители ООН, которые пришли к заключению, что эти видео адресованы по меньшей мере трем аудиториям: подвластному ИГИЛ населению, потенциальным сторонникам и враждебным правительствам. Будучи своего рода зловещей «рекламой», способствующей распространению их идей, эти кадры позволяют эффективно запугивать как собственных подданных, так и врагов. «Выставляя собственные жестокости на всеобщее обозрение, – говорится в докладе ООН, – так называемый ИГИЛ стремится экспортировать свой авторитет за пределы подконтрольных ему территорий и продемонстрировать силу с целью привлечения рекрутов»[374]. Подобного рода теракты, следовательно, работают на устрашение не только непосредственных зрителей, но и любого, кто получит о них информацию – хотя бы и на большом расстоянии.

Это же отметил преподобный Майкл Брей, говоря о вторичном эффекте от подрыва абортариев. Подрыв одной или двух клиник, как он признал, вряд ли значительно снизит общее число абортов, совершаемых каждый день в американском обществе. И все-таки, по его словам, у этих действий есть «символическая ценность», поскольку если врачи или их клиенты о них услышат, то могут испугаться и откажутся делать аборт[375]. Главная цель атак, заявил Брей, – сделать так, чтобы фото обугленной, искореженной клиники облетели всю страну; сам же он регулярно публиковал их на сайте и включал в интернет-рассылку. Связанные с терактами образы оказывались важнее их прямого эффекта.

Из всех образов, оставшихся после трагического взрыва в Оклахома-Сити, вероятно, самый запоминающийся – фотография спасателя, который держит окровавленное, искалеченное тело ребенка и пытается вернуть его к жизни – как оказалось, тщетно. Ни один другой снимок не мог бы столь мощно запечатлеть пафос раненой невинности и вызвать праведный гнев столь многих людей, возмущенных этим очевидно бездушным и гнусным актом насилия. Разумеется, эта фотография принадлежит не его исполнителям, и не они размещали ее на первых полосах газет по всему миру. Однако же и само изображение, и его широкое распространение, и вызванное им у всех отторжение стали органической частью теракта, разнесшей посеянный им ужас далеко за пределы ограниченного круга лиц, непосредственно задетых взрывом.

Для людей, задействованных в планировании терактов, важнее всего была именно способность привлечь внимание публики с помощью новостных СМИ. На мой вопрос, что, по его мнению, является для ислама величайшей опасностью, Махмуд Абухалима дал удивительный ответ: искаженное отражение в СМИ[376]. Поскольку весь контроль над медиа находится, по его словам, у секуляристов, исламу не хватает новостных ресурсов, чтобы представить собственное видение современной истории. Предполагается, что теракты наподобие того, за который его посадили – подрыв Всемирного торгового центра в 1993 году, – позволяют хотя бы на мгновение «присвоить» себе обложки и заголовки мировых СМИ. Сам Абухалима был в этом отношении очень продвинутым: он внимательно читал все новости о себе и своей группе и отмечал, какие кажутся ему справедливыми (например, Time), а какие – сомнительными (New York Times и Newsday). Особенно его бесила написанная репортерами Newsday книжка под названием «Две секунды под миром», где его называют «главным организатором» теракта[377]. С другой стороны, он с гордостью хранит в камере выпуск журнала Time со своей фотографией на обложке и посвященным ему же центральным материалом: там, по его мнению, факты переданы верно и безоценочно.

Когда я сам просил об интервью у активистов, которые поддерживали теракты либо прямо в них участвовали, то зачастую обнаруживал, что отдельные люди охотно соглашаются встретиться и поведать свои истории. Изначально я налаживал контакты через своих академических коллег или журналистов. Многие проявляли больше готовности к интервью, если я ссылался на контакты из СМИ. Чем более интернациональна медийная сеть – тем лучше. В Японии, например, официальные представители «Аум Синрикё» заявили, что согласны говорить лишь при условии, что со мной не будет японских журналистов или ученых. У меня сложилось впечатление, что их заботила не только объективность – поскольку человек извне может оценивать их ситуацию более непредвзято, – но и охват более широкой аудитории. Беседуя с американским исследователем, они надеялись донести свое послание до большего числа людей.

К тому же едва ли местные СМИ могли узнать об «Аум Синрикё» что-то такое, чего не знали до этого: ее медийное освещение было на грани перенасыщения. После инцидента с нервно-паралитическим газом в СМИ началось продолжавшееся несколько лет безумие: сотни часов телевизионных эфиров, тысячи книг и статей. Одна освещавшая эти события журналистка благодаря своему репортажу стала, в свою очередь, знаменитой, и уже другие журналисты домогались у нее интервью[378]. Как сказал мне один работавший в Японии американский корреспондент, эта история «будет покруче землетрясения в Кобе – покруче даже процесса над О. Джеем Симпсоном, японской публике все мало»[379]. Подобно тому, как американцы жадно следили за событиями после взрывов во Всемирном торговом центре, Оклахома-Сити или посольствах в Африке, а на Ближнем Востоке медиа постоянно транслируют новости о терактах мусульманских и еврейских активистов, японцы восприняли теракт как общенациональную трагедию.

«Однако не может ли быть, что новостные СМИ, сами того не желая, потворствуют целям террористов в плане паблисити?» – спросили в итоге себя рефлексивные журналисты. Стоит ли, например, показывать видеоролики с игиловскими «казнями»? Освещавшие нападение Андреса Брейвика в Осло работники норвежского телевидения спорили между собой, нужно ли размещать брейвиковский манифест у себя на сайте, учитывая, что отчасти эта бойня рассчитывалась, чтобы привлечь общественное внимание к его писанине. Думая, следует ли им публиковать манифест Унабомбера в тридцать пять тысяч слов, сотрудники New York Times терзались вопросом, не будет ли освещение в газете – и готовность публиковать сочинения террориста – облегчать его коллегам работу, помогая раскрыть тайну его личности, или даже внесет свою лепту в приносимые терроризмом страдания, косвенно поощряя других активистов также искать медийной известности, которую вроде как обеспечивала газета. Владелец NYT Артур Окс Сульцбергер – младший сетовал, что «приходится тратить чернила на убийцу», однако оговаривал свое «убеждение», что «из двух зол они выбрали наименьшее»[380].

Поскольку благодаря публикации манифеста личность Теодора Качинского – Унабомбера – смог в итоге установить его брат Дэвид, решение издателей NYT выглядит оправданным. Это положило конец тянувшейся семнадцать лет вакханалии насилия, в которой из‐за шестнадцати почтовых бомб пострадало двадцать три человека и еще трое погибли. Скольких активистов эта капитуляция перед требованиями террориста могла вдохновить – по-прежнему неизвестно. В случае визуальных медиа вроде TV террористам, впрочем, не приходится даже ничего требовать, поскольку вызываемая их выступлениями сенсация приковывает внимание телевизионщиков мгновенно и очень надолго.

В сборнике эссе о современной культуре Жан Бодрийяр описывает терроризм конца XX века как «порождение сверхсовременности» именно исходя из его воздействия на общественное сознание через электронные медиа. Теракты, как он пишет, «возникают скорее от экрана, чем от страсти, они той же природы, что и изображение»[381]. Доходит до того, что Бодрийяр даже рекомендует своим читателям «не находиться в общественном месте, где работает телевидение, в силу высокой вероятности насильственного события, которое оно индуцирует своим присутствием»[382]. Подобный совет, конечно, гипербола, однако он попадает в цель в том смысле, что цель терактов – привлечь внимание медиа, и возможно, они происходили бы реже или иначе, если бы к их услугам не было огромных ресурсов новостных СМИ, с готовностью делающих им рекламу.

Всемирное медийное освещение игиловских «казней» и многих других терактов, в том числе атак на Всемирный торговый центр, аэропорт в Брюсселе, стадион, кафе и концертный зал в Париже, ночной клуб на Бали, рынки в Израиле, поезда в Мумбаи, Мадриде и Лондоне, говорят о развитии терроризма в сторону небывалого расширения аудитории, среди которой сеется «ужас». На протяжении большей части истории аудитория терактов ограничилась почти исключительно властями, последователями и соперниками террористов. Именно охват аудитории, придающий ему во многих случаях глобальный масштаб, и делает терроризм последних лет явлением столь значительным.

Когда телевидение перевирает их идеи или мотивы, многие активисты находят им эффективную замену в виде интернета и социальных сетей вроде Твиттера. У движений типа ИГИЛ, ХАМАС или «Арийской нации» есть свои сайты. Электронные журналы ИГИЛ Dabiq и Rumiyah, как я уже упоминал выше, доступны только через Даркнет. Однако достаточно просто погуглить, и сразу найдется несколько других сайтов – например, Clarion Project, где в открытом доступе выкладывается английская версия этих изданий: сайт вроде как критикует их претензии и утверждения, но размещает при этом в открытую[383]. В изобразительном плане журналы сделаны очень качественно, а материалы на английском языке написаны безупречно. В качестве ценного инструмента для поиска рекрутов и саморекламы интернетом нередко пользуются и другие радикальные организации. Антиабортный портал The Nuremberg Files, где призывали к убийству врачей-«абортников» и регулярно пополнялся список потенциальных мишеней, был заблокирован интернет-провайдером после того, как на следующий день после гибели доктора Барнетта Слепиана от рук убийцы его имя было зачеркнуто красным. Создатель сайта Нил Хорсли сказал, что это «временные трудности», сменил провайдера и продолжил свою деятельность[384]. Прочие группы вроде «Христианской идентичности» и вооруженных активистов ввели у себя на сайтах пароли, так что доступ к ним могли получить исключительно их приверженцы. Однако даже при ограниченной аудитории посыл все равно направляется с помощью медиа.

В ряде случаев посыл акта насилия является сдвоенным: более общим – для максимально широкой аудитории и более точечным – для конкретной группы. Цель многих терактов ИГИЛ, например, – укреплять решительность своих приверженцев и возможных последователей. Парижские атаки в ноябре 2015‐го происходили в то время, когда «Исламское государство» стало терять земли, а поток добровольцев стремительно иссякал, однако вызванное этими атаками глобальное потрясение доказывало его сторонникам, что движение все еще может привлекать внимание всего мира и вселять ужас в сердца западных политиков. Или же, в случае исламского насилия в Палестине и сикхского терроризма в Индии, целью нападений было продемонстрировать участникам этих групп, что их лидеры все так же влиятельны и могут требовать от бойцов рисковать жизнями. В иных случаях задача может быть в том, чтобы запугать собственных же адептов и заставить их выкинуть из головы любые уступки и компромиссы.

Подобные мотивы объясняют и одну из самых загадочных форм насилия в современном мире: «молчаливый террор». Аудитории у этих странных терактов будто бы нет вообще. Раздается взрыв, публика задается вопросом, что это было, но дальше – лишь зловещая тишина: никто не берет на себя ответственности и не заявляет никаких требований. После того как 11 июля 2006 года утром в час пик в семи поездах в Мумбаи (Индия) прогремела серия взрывов – почти одновременно, в течение одиннадцати минут, – шли дни, но ответственности за теракт не брали ни отдельные люди, ни группы, и назрел вопрос: почему никто не присвоит себе «авторство», чтобы получить дармовую рекламу? За практически десять лет этого так и не произошло, пока в сентябре 2015‐го за это преступление не осудили нескольких человек – хотя о стоявшей за этим организации так ничего и не выяснилось. Аналогичным образом никто не взял на себя ответственности за зрелищные атаки 11 сентября – включая и «Аль-Каиду» во главе с бен Ладеном. Если, как предполагается, эти удары по крайней мере отчасти были предприняты, чтобы прорекламировать идеи или намерения какой-то либо группы, почему их представители так и не заявили, что «это сделали мы»?

Тот же вопрос задавали и после еще одного теракта, схожим образом оставшегося без объяснения. 31 октября 2015 года самопальная бомба взорвалась на борту российского чартерного рейса, только что покинувшего египетский курортный город Шарм-эш-Шейх на берегу Красного моря. Президент России Владимир Путин заявил, что имел место теракт, но ответственности на себя так никто и не принял. Правда, год спустя за участие в минировании самолета был арестован механик египетских авиалиний, чей брат примкнул к ИГИЛ. В 2008 году взрыв прогремел прямо у вербовочного пункта на Таймс-сквер в Нью-Йорке; исполнители неизвестны. Так же произошло и в случаях с падением авиалайнера Air India, набитым взрывчаткой грузовиком, въехавшим в еврейский центр в Буэнос-Айресе, атаками на ночные клубы Бали и израильский курорт в Момбасе (Кения): удар – и полное молчание. В случаях, когда определить анонимных террористов все-таки удавалось, как это было с взорвавшимся над Локерби рейсом 103 Pan American World Airways (под обвинение и арест тогда попали ливийские правительственные чиновники), окончательного признания от исполнителей получено так и не было.

Даже в тех случаях, когда обвиняемых судили и выносили им приговор, как, например, было с гуджаратской бойней в Индии, взрывом в Оклахома-Сити и атакой в токийском метро, виновные свое участие отрицали. Уже после вынесения приговора за участие в подрыве ВТЦ в 1993‐м Махмуд Абухалима сказал мне, что во время взрыва его рядом с Центром «и в помине не было» и что никаких отношений с шейхом Омаром Абдель Рахманом, также осужденным за этот теракт духовным лидером группы, у него нет[385]. Если предположить, что представленные властями доказательства его вины были справедливы и что он и в самом деле был повинен в преступлении, за которое оказался в тюрьме, зачем ему или любому другому замешанному в насилии активисту это отрицать?

Когда мы обсуждали взрыв в Оклахома-Сити, Абухалима заметил, что абсолютно без разницы, кем были его организаторы, коль скоро это событие позволило донести посыл, что американское правительство – враг. Сделать же это, по его мнению, было необходимо: его весьма раздражала беспечность американской публики, ее неспособность понять, что за великое противостояние идет в мире, и отрицание, что правительство США глубоко в это во все замешано. Подрыв общественно важного здания обнажал реальность этой скрытой войны. Поскольку терроризм суть театр, катастрофы в пассажирских поездах в Мумбаи, Всемирном торговом центре, Оклахома-Сити или посольствах США в Африке направляли это послание в мир. Этого, с точки зрения их исполнителей, было достаточно; «месседж» успешно передан, а тем, кто его передавал, нет нужды этим как-то бравировать.

В мире, где информация – форма власти, способность публичного демонстративного послания доносить «месседж» и в самом деле весьма велика. Когда группа показывает, что способна творить разрушение одновременно в разных местах или даже разных частях света, как это было с семью согласованными взрывами в Мумбаи, нападениями ИГИЛ в шести точках Парижа или подрывом посольств США в двух странах Африки, это впечатляло больше одиночных атак. Этот эффект не умаляется, даже когда единственные зрители, которые знают, кто именно все провернул, могут оценить по достоинству «заслугу» террористов и восхититься их властью над жизнью и смертью, – сами участники группы. Своим актом насилия они демонстрируют, что способны организовать мощную акцию едва ли не глобального масштаба.

Возникшие в последние два десятилетия прошлого века формы терроризма были «глобальными» по крайней мере в двух смыслах: они были транснациональными и в смысле выбора целей, и в смысле организации. Само название Всемирного торгового центра указывает на его роль в транснациональной глобальной коммерции, среди погибших числились граждане восьмидесяти шести стран. Национальный состав «Аль-Каиды», ответственной за эти и другие атаки, тоже был весьма пестрым: ее участники были выходцами из Саудовской Аравии, Египта, Судана, Афганистана, Пакистана, Алжира и иных мест и подготавливали свои теракты в таких удаленных друг от друга местах, как Германия, Испания, тот же Судан, Марокко и США. Столь же глобальным был и эффект этих инцидентов – во многом благодаря мгновенному освещению в международных новостных СМИ по всему миру. Эта атака предназначалась не просто для какого-то там телевидения, а для CNN. Теракты «Аль-Каиды» в ВТЦ и других местах были также рассчитаны на «Аль-Джазиру» – телеканал из Катара, который вещает по всему Ближнему Востоку.

Кроме того, терроризм все больше опирается на аудиторию во всемирной сети, и в этом смысле он действительно столь же глобален, сколь глобальны события международной экономики. В качестве глобальной политической силы терроризм по иронии судьбы стал даже влиятельнее организованных политических усилий по его контролю и сдерживанию. ООН для борьбы с террористическими группами по всему миру не хватает ни военной мощи, ни мощных разведывательных служб, способных противостоять терроризму, который организуется и заявляет о себе через всемирную паутину. Поэтому договариваться, обмениваться информацией и устраивать совместные операции с целью противостоять насилию в масштабе всего земного шара приходится немногочисленному объединению стран.

Глобальное измерение организации терроризма и его аудитории, а также транснациональный отпор, который ему оказывают, делает особенно значимым понимание терроризма как публичного перформативного насилия – то есть социального события, у которого есть и реальные, и символические аспекты. Как отмечал Бурдьё, символы формируют жизнь в обществе не меньше институтов. Поэтому символические акты – своего рода «институциональные обряды» – позволяют осуществить разметку публичного пространства и указывают, что в социальном мире важно, а что – нет[386]. Поразительным образом их имитируя, терроризм разыгрывает собственные драмы. Эти «обряды насилия» являются проводниками альтернативного взгляда на социальную реальность: страстные религиозные образы трансформаций и перемен бросают вызов не какому-то единичному обществу на переходном этапе, а всему миру в целом.

8. Космическая война

«Идет война, и я – солдат», – говорит молодой британец Мохаммед Сидик Хан на видеозаписи, сделанной 7 июля 2005‐го за пару часов до того, как вместе с тремя другими столь же юными и преданными своему делу активистами стать «живыми бомбами» в поезде лондонской подземки и двухэтажном автобусе[387]. В своем заявлении он сбивчиво признает, что в СМИ его, скорее всего, выставят настоящим чудовищем и террористом, погубившим невинных гражданских. Сам он, однако же, видел себя кем-то совсем иным – защитником общины и веры в продолжающейся вот уже бог весть сколько войне. Британцы по большей части про эту войну не в курсе, однако сам он переживал ее весьма остро, и благодаря его действиям в тот кошмарный день 2005-го, как он сказал в обращении к своим английским согражданам, они «тоже смогут испробовать реальность на вкус».

Аналогичный мотив стоял за стрельбой в Сан-Бернардино, штат Калифорния, в декабре 2015-го, которая повлекла четырнадцать смертей и еще больше ранений и которую большинство американцев, новостных СМИ и представителей власти посчитали терактом. Но на страницах роскошного электронного журнала Dabiq исполнителя атаки Сайеда Ризвана Фарука и его супругу, Ташфин Малик, чествовали как героев. Они отнюдь не террористы, а воины в старой войне, которую к тому же начал отнюдь не ИГИЛ, а его западные враги. Как говорилось в Dabiq, действия пары в Сан-Бернардино были предприняты в ответ на попытки «ведомых американцами крестоносцев» «противостоять Халифату [самопровозглашенному халифату ИГИЛ]». Посему им подобает честь воинов, кои «прямо в крестоносных твердынях бесстрашно вселяют в сердца их ужас»[388].

В точности это же говорил в своем заявлении и Усама бен Ладен задолго до катастрофических атак на Всемирный торговый центр и Пентагон и за месяцы до взрывов в американских посольствах в Кении и Танзании – тех самых, в подготовке и финансировании которых его обвиняли. Мир охвачен войной, утверждал он в своей фетве 1998 года, и начало ей положил не он, а американцы своими действиями на Ближнем Востоке. По словам бен Ладена, это было «прямое объявление войны Богу, его Посланнику и всем мусульманам»[389]. Подобно предводителям ИГИЛ, он настаивал, что его собственное насилие – лишь реакция на объявшую мир великую брань. Это же он повторил в публичном заявлении после терактов 11 сентября 2001 года. Американские СМИ описывали эти теракты не как преступление кучки отщепенцев, а в точном соответствии с тем восприятием, какое хотел навязать бен Ладен: как объявление войны. Повторяя его слова, после 11 сентября американские газеты принялись заявлять, что в мире идет война, которую президент Джордж Буш – младший вскоре назовет «войной против терроризма».

Воображаемые битвы ИГИЛ и «Аль-Каиды» – не единственные актуальные для религиозных активистов по всему миру, и далеко не только в них прибегают к террористическим методам или целят в Европу или Америку. Андерс Брейвик, на множестве фото позирующий в военной униформе, воображал себя командором возрожденного ордена рыцарей-тамплиеров, которые в Средние века участвовали в христианских Крестовых походах; совершенный им в Норвегии теракт был задуман как ответный удар в той войне, которую с целью навязать мультикультурное общество якобы ведут против жителей Северной Европы и в которой, как опасался Брейвик, христианский мир вот-вот проиграет. Отправляясь во главе отряда в леса, чтобы выследить Эрика Роберта Рудольфа, подрывника с Олимпийских игр в Атланте, лидер Американского патриотического движения Бо Гриц объяснил, что этот Рудольф мнит себя «солдатом на войне», где враг – американское правительство. Учитывая популярность такого образа мыслей среди его коллег-ополченцев, Гриц, видимо, знал, о чем говорит. Например, во Всемирной церкви Создателя – группе, ответственной за расовые убийства Натаниэля Смита в Иллинойсе и Индиане, – приветствием и боевым кличем является акроним RAHOWA, который означает «racial holy war» («расовая священная война»).

«Господь Бог – муж брани», – напоминал один из предводителей «Христианской идентичности» Керри Нобл своим последователям в отделении «Завета, Меча и Божьей Десницы» в Арканзасе[390]. Позднее Нобл от столь радикальной позиции отказался, однако в то время считал ее неизбежной, поскольку «люди должны были знать, что пришло время перейти черту и обратиться к насилию», которое «будет угодно Господу»[391]. Когда бывший соратник Нобла Боб Мэтьюс воспринял данную им лицензию на насилие всерьез и решился на убийство ведущего еврейского радио, то скрылся в убежище на Уидби-Айленд и оттуда сделал заявление, что вместе с товарищами находится в состоянии «полной и безжалостной войны» с правительством США[392]. «Библия – это книга войны и ненависти», – подхватывал другой активист «Идентичности»[393].

Подобные образы божественной войны – устойчивая характерная черта религиозного активизма. Они определяют содержание и темы, которые «разыгрываются» в грандиозных сценариях, а те ложатся в основу современного перформативного насилия. В большинстве случаев эти образы – не новодел, а наследие уходящих корнями в почтенную древность религиозных традиций, священные тексты которых изобилуют военными образами. К примеру, в брошюре «Готовьте войну!» Керри Нобл подкрепляет свой воинственный настрой и участие в «Христианской армии Бога» цитатами из Библии. Поскольку Господь – «муж брани» (Исх 15:3) и воздает отмщением своим врагам, пишет Нобл, то и верующим в него следует поступать так же. Как и многие обратившиеся к террору активисты, он вдохновлялся образом космической войны.

Я называю эти образы «космическими», поскольку они больше жизни, отсылают к великим битвам легендарного прошлого и тесно связаны с метафизическим противостоянием добра и зла. Понятие космической войны – очень личное, но легко переносится в социальную плоскость. В конечном же счете оно превосходит любой человеческий опыт. Что делает религиозное насилие особенно неумолимо-жестоким – так это то, что его исполнители ставят эти религиозные образы божественного противостояния на службу земным политическим конфликтам. Именно поэтому акты религиозного терроризма – не просто тактические ходы в рамках политической стратегии, но и напоминания о намного превосходящем это все духовном противоборстве.

Сценарий космической войны играет центральную роль практически во всех инцидентах перформативного насилия, описанных в первой части этой книги. В христианских движениях образами сражений переполнена литература вооруженных группировок и «патриотов», включая манифест Андерса Брейвика и «Дневники Тёрнера» – любимую книжку Тимоти Маквея[394]. В символе веры, опубликованном в брошюре связанной с «Христианской идентичностью» группы под названием «Арийская нация», встречается такое заявление: «Мы Веруем, что в нынешние дни идет война между сынами тьмы (сегодня известными как жиды) и сынами Света (Господа Бога) – арийской расой, истинным Израилем Библии»[395].

Евангелист реконструкционизма преподобный Майкл Брей рассматривал свои насильственные демарши против абортариев как часть ведущейся в США «культурной войны», которая, помимо прочего, включает конфликты по поводу того, «насколько правительству следует вмешиваться в дела людей, должны ли налоги быть высокими или низкими, нужно ли ограничивать владение оружием, что делать с правами на аборт или же содомию»[396]. В Северной Ирландии преподобный Иан Пейсли, зачастую облекавший рассуждения о вере и политике в военные термины, основал журнал Battle Standard («Боевой стяг»)[397]. Один из его последователей, осужденный за террористическую деятельность, утверждал, что нападения на ирландских католиков – часть «религиозной войны»[398].

Еврейские активисты вроде Меира Эттингера и его деда, рабби Меира Кахане, также пребывали в убеждении, что насилие с их стороны оправданно как орудие в божественной войне, на которую их ведет сам Бог. Кровавую бойню, которую устроил в Пещере Патриархов в Хевроне доктор Барух Гольдштейн, также посчитали «актом войны». «Все евреи воюют с арабами», – сказал мне один из его сторонников так, как будто это что-то самоочевидное[399].

Удивительным образом вторя еврейскому активисту, сторонники ХАМАС заявляют, что «и у них война» – с Израилем[400]. Из-за этого-то великого конфликта, по словам шейха Ахмеда Ясина, и возникла нужда в ХАМАС[401]. Американцы и понятия не имеют, что «идет война», предупреждал меня Махмуд Абухалима[402]. Незадолго до первой атаки на ВТЦ, когда тот работал таксистом в Нью-Йорке, журналист ABC вспоминал, что когда-то ездил с мусульманским активистом и тот втолковывал ему, что Америка-де вскоре проиграет войну с исламом и при этом может вообще не понять, что идет война, или понять это в последний момент[403].

На протяжении веков концепция борьбы – джихада – вписывалась в исламе в самые разные теории личного спасения и политического избавления. «Жизнь – это вера и борьба», – вещал в Иране аятолла Хомейни, подразумевая, что понятие борьбы является для человеческого бытия основополагающим и приравнивается к исполнению религиозного долга[404]. Абд аль-Салам Фарадж и другие, как уже отмечалось ранее, обращались к идее джихада для призывов к использованию, коли в этом будет нужда, физической силы в борьбе против любых понятий, идеологий или политических институтов, которые якобы чужды исламу. Правда, концепция джихада не дает карт-бланш на насилие. Использование этой идеи для обоснования наступательных действий вроде терактов не раз вызывало среди мусульманских богословов ожесточенные споры. Как пишет исследователь ислама из США Брюс Лоуренс, значение этого термина меняется в зависимости от исторического контекста и учитывает не только военное и политическое, но и социальное, и экономическое измерения[405].

Однако вне зависимости от нюансов его использования, по сути, джихад – это образная концепция противостояния и борьбы, как правило, мирная и отсылающая к вечной борьбе добра и зла в душе каждого человека, но также изобилующая в риторике склонных к насилию религиозных активистов равно в авраамических и прочих религиях. Призывая своих сторонников к действию, воинствующий сикхский лидер Джарнаил Сингх Бхиндранвале упоминал «противоборство… за нашу веру, за сикхский народ, за угнетенных»[406]. На персональном уровне это конфликт между верой и неверием; на социальном – между истиной и нечестием. В Индии приверженцы «Бхаратия джаната парти» обращались к образам великих эпических битв из Махабхараты и Рамаяны. В Мьянме Ашин Виратху воображал, будто сражается за бирманский буддизм, а предводитель буддийского синкретического движения «Аум Синрикё» мыслил войну на пределе – глобальную битву, которая превзойдет обе мировые войны своей необузданной дикостью и разрушительной мощью[407].

Эти практически вездесущие образы войны, которые массово использовались воинствующими религиозными группами в начале XXI века, крайне важны для концепции религии и насилия, которой будет посвящена оставшаяся часть книги. В этой и следующей главах мы увидим, как вокруг понятия космической войны выстраивается сценарий, который воинствующие религиозные активисты затем разыгрывают в своих насильственных перформансах и который при этом связан с понятиями завоевания и неудачи, мученичества и жертвоприношения. В главе 10 мы посмотрим, как насилие может встраиваться в более широкую систему обоснования, а именно усиления на личном и социальном уровнях. В заключительной главе мы исследуем, как образы борьбы помогли религии стать проводником чести и легитимации, таким образом повышая роль религии как поддерживающей общественную жизнь идеологии упорядочивания.

Грандиозные сценарии

Стоит присмотреться к понятию войны поближе, как сталкиваешься с идеей абсолютной дихотомической оппозиции. Дело не просто в различии мнений или состязании с оппонентом на равных. В конце концов, едва ли военные действия помогают проговорить и осмыслить какие-либо различия. Война предполагает противоборство по принципу «всё или ничего» и ведется с врагом, которого надлежит уничтожить. Компромиссы немыслимы. Поразительнее всего в таком боевом настрое – твердокаменная уверенность в своей позиции и готовность ее отстаивать либо навязывать другим до конца.

Подобная уверенность какой-либо стороны, если мы ей симпатизируем, может рассматриваться как благородная, если же нет – как опасная, но, так или иначе, рациональности в ней ни на гран. При разрешении конфликтов первое правило – быть готовым принять, что и в вашей позиции, а не только в позиции оппонента, также могут быть изъяны. Если ставить себе целью поладить с другими людьми и не скатиться в насилие, такой подход – единственно разумный[408].

Но что если кто-нибудь такой цели себе не ставит? Воинственная позиция фундаментальным образом противоречит компромиссу и взаимопониманию, и если такую негибкую задиристую позицию занимают в самом начале спора – встает вопрос, зачем это нужно. Враждебность предполагает, что ее носитель разуверился в возможности компромисса или – с равной вероятностью – что благополучное разрешение конфликта не является его первоочередной задачей. И в самом деле, если кто-либо ищет не гармонии, а усиления через насилие, находиться в состоянии войны – вполне в его интересах. В такого рода случаях война становится не только контекстом, но и обоснованием для насилия; война объясняет насильственное поведение. Это верно даже в том случае, если послужившие поводом для конфликта земные противоречия явно не стоят подобной ожесточенности.

Именно этим объясняется, почему для наблюдателей за пределами совершающих теракты движений их поступки – такая загадка, тогда как для тех, кто к ним принадлежит, они кристально ясны. Многие европейцы озабочены массовым наплывом в их страны иммигрантов-неевропейцев; даже в Скандинавии, где мигрантов обычно принимали с раскрытыми объятиями, в отношении новоприбывших – особенно с Ближнего Востока – наблюдалось растущее недовольство со стороны «правых» кругов. Эти новые мигранты были носителями чуждых белым европейцам-христианам языка, религии и культуры – и потому их зачастую недолюбливали и боялись. Но мало какому европейцу пришло бы в голову считать их адским злом или убивать либеральных политиков, пустивших мигрантов в страну исходя из идеала мультикультурного общества.

Однако же именно так считал Андерс Брейвик. Когда в день кровавой атаки на принадлежавший либеральной партии молодежный лагерь неподалеку от Осло он выложил в сеть свой манифест, с его взглядами смог ознакомиться целый мир – и они шокировали даже тех, кто к мигрантам особой симпатии не испытывал. Манифест представлял общество как арену борьбы между силами христианства и полчищами мусульман вкупе с их защитниками из числа либеральных политиков – их Брейвик считал холуями, порочащими чистоту североевропейского общества. Мир для него был охвачен войной. Себе же Брейвик отводил роль воина, доблестно встающего на защиту правды, – и одевался в соответствии с этой ролью в военную форму воображаемого ордена современных рыцарей-тамплиеров. Для большинства его действия свидетельствовали о серьезных проблемах с головой; сам же он полагал себя героем войны.

Другой похожий пример – реакция на подрывы абортариев и убийство врачей. Для множества жителей США аборты – серьезная моральная дилемма и вопрос государственной политики, стоящий обсуждений, дебатов, протестов или драк. Сколь болезненной бы ни была эта тема, мало кто с обеих сторон счел бы ее достаточным поводом, чтобы умирать или убивать. Однако же активисты вроде преподобного Майкла Брея так не считали, отстаивая право убивать и, если потребуется, умирать в связи с проблемой абортов – и не в качестве вопроса государственной политики, а в смысле призыва к оружию. По объяснению Брея, нападения на клиники и покушения на жизнь делающих аборты врачей – это вопрос не только попустительских законов, но и куда более масштабного конфликта и коварной формы общественного контроля. В подобной картине мира американское общество уже долгое время держат за горло демонические силы и нарождается великая борьба за свободу. Прямо сейчас, по его словам, идет страшная война – но она по большей части остается невидимой, потому что супостаты расширяют свою власть потихоньку и втайне. В итоге массы не знают ни о мощи врага, ни о ее воздействии.

Мир, с точки зрения Брея, уже охвачен войной, которую он полагает сопоставимой со Второй мировой. «На кону стоит то же самое», – заявил он мне, добавив, что «и насилие оправданно по тем же причинам»[409]. Его очень впечатляло то необъятное чувство вины, каким терзались многие христиане, вспоминая постепенное установление нацистского режима, и что сами они в те ужасные годы проявляли безразличие и никак этому не помешали. Нюрнбергский процесс превратил сведения о произошедшем во всеобщее достояние и показал, как христиане, обычно весьма щепетильные, молчаливо пособничали нацистам. Теперь, рассуждал Брей, они сетуют: «ах, если бы мы зашевелились раньше и могли остановить убийства». Совершенно та же ситуация и с абортами.

Майка Брея возмущали не только убийства, как он говорил, «нерожденных», но и презрение к человеческой жизни, и склонность к убийствам без разбору – свойственным, по его мнению, равно нацистам и правящим кругам современного американского общества. Он сокрушался, что открытый мятеж или революция против властей предержащих случатся лишь в случае экономического коллапса или социальной катастрофы достаточной мощи, чтобы люди поняли, что происходит, «вооружились силой или рвением и взяли в руки оружие»[410]. Пока же этого не случилось, напоминанием об этой продолжающейся неслышной войне и, возможно, призывом для американцев к восстанию может послужить то, что он называл «защитными мерами», а большинство его сограждан – терактами.

Характерное для Андерса Брейвика и Майкла Брея видение мира как погруженного в эсхатологическую битву между силами добра и зла, где ареной служит политика, отнюдь не уникально: оно удивительно схоже со взглядами, которых придерживаются идеологи ИГИЛ и «Аль-Каиды», равно как и воинствующие сикхи и индуисты в Индии, «Аум Синрикё» в Японии, «Ках» – партия рабби Кахане – в Израиле, агрессивные буддисты Ашина Виратху в Мьянме и другие связанные с недавними терактами группы. Они шли на отчаянные поступки в якобы отчаянной же ситуации: мир будто слетел с катушек. Невзирая на принадлежность к разным культурам, они сходились на том, что нынешний мир охвачен войной.


Рис. 16. Лаборатория «Аум Синрикё» по производству нервно-паралитического газа. Фото: Марк Юргенсмейер


В Японии те же адепты «Аум Синрикё» утверждали, что мир лежит на грани катастрофы, сопоставимой со Второй мировой, – войны, из которой в памяти японцев запечатлелись прежде всего атомные бомбы, разрушившие Хиросиму и Нагасаки. То было царство ужаса, поучал духовный лидер движения, и оно возвращается в образе Армагеддона – войны, которая будет еще кошмарнее Второй мировой. «По сравнению с оружием Третьей мировой, – говорил Асахара своим ученикам, – атомная и водородная бомба покажутся детской забавой»[411]. Их цель, как он утверждал, – «стереть с лица земли города и вызвать анархию, чтобы затем насадить во всем мире единый политический порядок»[412]. Адептам внушали, что в аумовских химических лабораториях делают нервно-паралитический газ, исключительно чтобы разработать средства превентивной медицины и устройства, способные защитить от отравы, когда настанет Армагеддон и силы зла пустят в ход против населения химическое оружие. Но лишь самые преданные могли верить в эти пророчества с учетом того, что о начале Третьей мировой пока ничто не свидетельствовало. Распыление зарина в токийской поземке все это трагически подтверждало, по крайней мере для приверженцев Асахары, а когда стало ясно, что все подстроил сам Асахара, – для них одних.

В кругах «Христианской идентичности» сценарий космической войны также напоминал самоисполняющееся пророчество. По их учению, нынешние социальные неурядицы берут начало в древнем, как мироздание, конфликте, когда Люцифер, дьяволический анти-Бог подземного мира, позавидовал божественному порядку и стал плести бесконечные козни, дабы захватить мир и установить в нем собственное темное царство[413]. Бог создал христианство, чтобы противостоять Люциферу, но и оно не убереглось от заразы. Некоторые приспешники Люцифера скрываются под личиной иудеев, но это ложь; настоящие иудеи, согласно доктрине «идентичников», – это арийцы, а те самозваные иудеи – в действительности прихвостни Люцифера, призванные ввести христиан в заблуждение. Подозрений не избежал даже апостол Павел. Появление Римско-католической церкви в качестве доминирующей формы европейского христианства – просто «мошенничество». Не обошлось в заговоре и без масонов. Кроме того, в последние годы «жидо-католико-масонские приспешники Сатаны» якобы заручились могущественной поддержкой в лице коммунистов и либерал-демократов.

В доказательство того, что все эти силы объединились против «малого стада» непорочно-белых протестантов, последователи «Христианской идентичности» ссылаются на книгу под названием «Протоколы сионских мудрецов». Это духовное руководство – якобы творение сионистского конгресса, прошедшего в Базеле (Швейцария) в 1897 году под предводительством Теодора Герцля. Как отмечает Джеймс Аго – социолог, державший в руках копию документа, – там представлено двадцать четыре конкретных шага, которые вроде как позволят «жидокоммунистам» подмять под себя весь мир. На момент изготовления этой фальшивки заявленные в ней тенденции глобального общества, вероятно, уже имели место, но были выданы за «пророчества», как если бы о них говорили в то самое время, то есть в конце XIX века. В числе этих тенденций упоминаются возникновение корпоративных монополий, гонка вооружений, получение меньшинствами гражданских прав, установление свободы слова, распространение порнографии, увеличение подоходных налогов и создание национального банка (вроде Федеральной резервной системы, которую «идентичники» считают зловещим орудием экономического контроля)[414]. Сам факт того, что всё это распространяемые или защищаемые властями феномены современного общества, является для активистов «Идентичности» достаточным подтверждением реальности и актуальности заговора.

Исходя из этого, христианские ополчения – всего лишь защитная мера в этом продолжающемся испокон веков конфликте, угрожающем, по мнению «идентичников», им самим и их образу жизни. Так, Мичиганское ополчение – военизированная сурвайвалистская организация в двенадцать тысяч членов, с которой, кроме прочего, был связан Тимоти Маквей, – продвигало идею, что правительство США уже запустило программу абсолютного контроля над жизнью каждого американца. Соответственно, ополчение обучается ведению партизанской войны и осваивает техники выживания, готовясь сопротивляться предполагаемым планам федеральной администрации расправиться с оппозицией подчистую – силами войск ООН, вооруженных списанной советской военной техникой, полчищ китайских коммунистов и местных уличных банд из латинских и черных гетто.

Вдохновленный идеями «Идентичности» роман «Дневники Тёрнера» представляет этот сценарий так: сначала либеральный Конгресс издает закон, запрещающий личное владение оружием. Чтобы обеспечить его исполнение, легионы «тупой солдатни» федерального назначения рыщут по всей округе, изымая оружие везде, где найдут. Полагая это шагом к установлению диктатуры, белые христианские патриоты создают подпольную ячейку сопротивления. Они осваивают партизанскую тактику и создают из аммиачной селитры и топлива самопальную бомбу, которую затем закладывают в доставочный фургон, припаркованный у штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне. Далее в романе вроде как происходит взрыв, гибнут целых семьсот человек, а «Washington Post» получает телефонное сообщение: «Дайте жить белой Америке». Именно этот сценарий в леденящих кровь подробностях был разыгран Тимоти Маквеем и его коллегами при взрыве федерального здания Оклахома-Сити.

В иных частях света религиозные конфликты – даже те, что могут показаться более рациональными, поскольку связаны со спорами за территории, на которые могут легитимно претендовать обе стороны, – также задействуют образы грандиозной войны. Как сказал мне Эзри Туби, предводитель израильского поселенческого движения, притязания евреев на Западный берег – это часть древнего противостояния[415]. Это же чувство выразил и Йохай Рон – молодой еврейский активист из поселения Бейт-Хадасса в Хевроне на Западном берегу; война с арабами, по его словам, восходит к «библейским временам», поскольку нынешние арабы – попросту потомки описанных в Библии врагов Израиля, которым Господь Бог «воздает отмщением»[416]. В конечном счете он полагал, что война может-таки закончиться, но только в случае ухода с этих земель арабов и того, что он называл «завершением» Израиля. Рабби Исраэль Розен, директор галахического исследовательского института «Цомет» в Израиле, заявлял, что сегодняшние враги евреев вроде палестинцев – это воплощения амалекитян, которые описываются в Танахе как «враги Господа из рода в род», которых следует «стереть с лица земли (Исх 17:14–16)[417]. Сара Нахшон, еще одна жительница осажденного Бейт-Хадасса, также считала, что сегодняшнее насилие обусловлено военной ситуацией: по ее словам, «в Библии сказано, что до пришествия Мессии настанет большая война, и будет она в Иерусалиме»[418].

Палестинский конфликт рассматривается как нечто большее, чем просто территориальный спор между арабами и евреями: для религиозных активистов с обеих сторон это космическое борение поистине манихейского размаха. Тот же шейх Ясин описывал этот конфликт почти что в эсхатологическом ключе как «битву добра со злом». Когда по следам вторжения Саддама Хусейна в Кувейт в саудовскую пустыню были дислоцированы американские войска, ХАМАС в разосланном тогда же коммюнике назвал это «очередным эпизодом борьбы между добром и злом», а также «гнусным заговором христиан против наших религии, цивилизации и земли»[419]. Периодически в военную терминологию облекалась также и реакция на терроризм. К примеру, на следующий день после терактов 11 сентября в Нью-Йорке и Вашингтоне президент Джордж Буш заявил, что это были «не просто теракты», а «военные действия»[420]. С тех пор кампания против ответственных за теракты в США повстанцев-джихадистов получила в американских новостных СМИ название «войны с терроризмом».

Однако, пожалуй, ни одна исламская группа не задействовала метафоры войны для трансляции своей идеи глобального противостояния последовательнее ИГИЛ. Живописуемые Абу-Бакром аль-Багдади и его ближайшим окружением апокалиптические образы изображают великое столкновение в конце времен – который, по расчетам игиловских главарей, произойдет весьма скоро. В этом они опирались на ряд приписываемых пророку Мухаммаду пророческих сочинений, где описываются конец света и последние моменты истории мира, когда в ходе чудовищной войны с врагами ислама будет покончено и явится Махди – мессианская фигура, предваряющая установление всемирного халифата и последующие мир и гармонию во вселенной. Однако же до пришествия Махди придется непросто. Ключевым полем брани, по множеству предсказаний, станут равнины аш-Шам – арабского региона, который французы окрестили Левантом и который охватывает нынешние Ирак, Сирию, Иорданию, Ливан и Израиль. Основные военные действия будут вестись между Дамаском и Багдадом, и после решающей битвы в Дабике, небольшом городке на севере Сирии, состоится пришествие Махди. Именно так, Dabiq, зовется выходящий на деньги ИГИЛ электронный журнал; сам город был одним из первых, захваченных им в 2014‐м. Когда в 2016‐м в результате жестоких боев ИГИЛ потерял над ним контроль, то заверял сторонников, что это еще не космическая война и не конец времен и что обещанное явление Махди после сражения за Дабик таки состоится в будущем. Однако же название журнала было изменено на Rumiyah (по-арабски – Рим), которому также отводится в этих пророчествах важная роль.

«С востока черные знамена приидут, и учинят несущие их убийство, какого доселе не было видано», – провозглашает один из пророческих текстов[421]. Основными врагами в нем объявляются римляне – западные люди – и евреи, но и те и другие будут уничтожены на корню. Хотя в итоге праведные мусульмане это космическое столкновение переживут и будут вознаграждены победой, они также понесут значительные потери, в том числе из‐за отступничества. Как говорится в некоторых пророчествах, важнее всего, чтобы исламское государство возникло в регионе аш-Шама: оно и заложит фундамент нового «золотого века». В историческом нарративе ИГИЛ, таким образом, современность – это эпоха катастрофической битвы, предвосхищающей пришествие Махди, и все подробности этой космической войны – фронт между Дамаском и Багдадом, черные флаги, само «Исламское государство», значение в этой последней битве городка Дабик, абсолютная безжалостность к врагам – воплощались в игиловских практиках и обычаях.

В конечном счете представление об апокалиптическом противостоянии касается не политических или экономических распрей: это столкновение трансцендентных целей с земными, религии – с антирелигией. Поскольку же эта крайняя поляризация предполагает метафизический дуалистический разрыв между духовным и материальным порядками, она расходится с традиционным исламским учением, которое ратует за строжайший монотеизм и утверждает, что вся полнота мироздания – в руках Божьих. В Иране Абольхассан Банисадр, пробывший какое-то время союзником аятоллы Хомейни, пространно рассуждал о понятии борьбы и разъяснял, что хотя исламский монотеизм не признает разделения на земное и духовное, поскольку не приемлет двойственности, но дозволяет борьбу против двойственности самой по себе[422]. Исходя из этого, как писал Банисадр, великому конфликту найдется место даже в исламской теологии. Именно за такую борьбу против двойственности секулярного представления об отделении религии от государства ратовали иранские революционеры, и ей же противостояли ИГИЛ и «Аль-Каида».

Абсолютный характер космической войны делает компромисс немыслимым, а те, кто предлагает вступить с врагом в диалог, превращаются во врага сами. Жесточайшее порицание в пророчествах ИГИЛ обрушивается как раз-таки на мусульман, которые сбегут с поля боя. Столь же непримиримы к либералам из своего лагеря и еврейские активисты. «Не бывает никакого сосуществования», – сказал мне израильский активист Йоэль Лернер, поскольку в Библии заповедано, чтобы только евреи владели этими землями и жили на них. Именно поэтому он исходил желчью по поводу мирных соглашений и считал израильских лидеров, которые их подписывали, изменниками[423]. В тот же день после беседы с Лернером у меня была встреча в Газе с предводителями ХАМАС, где я услышал совершенно это же самое от доктора Абдель Азиза Рантиси: арабы-мусульмане должны занять Палестину, ибо считают ее своей исторической родиной. Как и Лернера, Рантиси очень бесили светские лидеры (в его случае – Ясир Арафат), ступившие на скользкий и тупиковый путь к урегулированию, на самом деле невозможному[424]. Экстремисты с обеих сторон предпочитают миру войну.

Одна из причин, почему состояние войны предпочтительней мира, в том, что оно делает насилие морально обоснованным. Насилие же, в свою очередь, дает иллюзорную власть. Теоретики из ИГИЛ и богословы-реконструкционисты согласны между собою в том, что в военное время публичные казни допустимы, имея при этом в виду, что приговаривать к таким наказаниям имеет право не государство, а религиозные лидеры. Аналогичным образом для адептов «Христианской идентичности» цели в военное время оправдывают средства, что позволяет им подвести рациональное основание под свои попытки мешать повседневной работе светского общества. Когда одного из приверженцев христианской экстремистской организации под названием «Священство Финееса» спросили, полагает ли он допустимым использовать яд, чтобы отравить всю воду в крупном американском городе, тот ответил, что «когда идет война, приходится, к сожалению, думать и о таком»[425]. Или, преподобный Майкл Брей разграничивал с этической точки зрения то, что законно в мирное время и что морально оправданно в ситуации военных действий: например, нарушение имущественных прав и снятие запрета на убийства. Интересно, что этот аргумент приводил и Натхурам Годзе, убийца Ганди, который на суде красноречиво определил убийство Махатмы как поступок «незаконный», но «моральный»[426].

Идея войны не сводится к какому-то одному отношению; в конечном счете это мировоззрение и заявка на власть. Жить в состоянии войны – значит жить в мире, где люди знают, кто они такие, почему страдают, чья рука сдавливает им горло и какой ценой они-таки выстояли. Концепция войны целиком обусловливает космологию, историю, эсхатологию, она дает бразды политического контроля. Однако (и это, может быть, самое важное) она позволяет надеяться на победу и предоставляет средства для ее достижения. В образах космической войны этот превосходящий любые земные ограничения победоносный триумф – величайший момент социального и личного преображения. От таких ожиданий нельзя просто взять и отказаться. Остаться без таким образом понятой войны – значит практически лишиться надежды.

Символическая война

Множество молодых добровольцев ИГИЛ со всего света описывали присоединение к его армии как пьянящий, важнейший момент в их жизни. Игиловской образ апокалиптической космической войны сделал для них предельно ясными и мир в целом, и собственную их роль. Схожее возбуждение испытывали и те, кто вступал в ряды еврейских, христианских и прочих групп.

«Это был самый потрясающий опыт в моей жизни», – заявлял, объясняя свою первоначальную реакцию на теорию космической войны «идентичников», христианский активист Ричард Батлер. «Со всех сторон будто стали включаться прожекторы – бам, бам, бам!»[427] По словам Батлера, знание, что «вот уже более шести тысяч лет продолжается война между сынами Каина и детьми Божьими», оказало на него катартическое действие, раскрыв, «кто мы такие, откуда пришли и что здесь делаем». Эта эпифания стала для него «величайшим потрясением» в жизни, и с тех пор, по его словам, «он обрел свое призвание».

«Вот оно, наконец-то!» – в схожей манере восклицал Денвер Парментер, вспоминая о том, как открыл для себя учение «Христианской идентичности». Образ длящейся испокон веков брани подтолкнул его вдруг, по его словам, к осознанию, «что все вокруг неправильно», и объяснил, почему это так[428]. Этот грандиозный сценарий сообщил ему видение мира, в котором тот мог участвовать, и позволил не только понять собственную судьбу, но и взять ее в свои руки. Подобно обрядам в тех или иных религиозных традициях, война – это партиципаторная драма, которая воплощает – вместе с тем объясняя – глубочайшие аспекты жизни. Это делает ее весьма привлекательной для людей вроде Парментера или добровольцев ИГИЛ, которые не только запутались в собственных жизнях, но и ощущали, что борются с какой-то невидимой силой. Соучаствуя в заговоре с целью убийства еврейского радиоведущего, которого сам Парментер и его коллеги из «Идентичности» считали посланником Сатаны, он мог внести в это противостояние личный вклад.

Между идеей войны и религией всегда существовала зловещая и тесная связь. История наполнена конфликтами откровенно религиозного характера – это Крестовые походы, исламские завоевания и религиозные войны, что господствовали в политике Франции XVI века. Несмотря на то что их принято было считать скорее войнами во имя религии, а не войнами в соответствии с религией, историк Натали Земон Дэвис в своем исследовании религиозных восстаний во Франции XVI века обратила внимание на то, что назвала «обрядами насилия»: это «репертуар практик, заимствованных из библейских текстов, литургии, поведения властей предержащих или популярных народных традиций, цель которых – очистить религиозное сообщество и унизить врага, лишив его силы». Насилие, как пишет Дэвис, «направлялось на конкретные цели и полагалось на репертуар традиционных наказаний и средств уничтожения»[429]. Поэтому, отмечает автор, «даже самые экстремальные способы надругательств над мертвыми телами – когда их протаскивали по улицам, бросали собакам, отрезали гениталии и затем издевательски выставляли напоказ – и осквернение объектов культа» были отмечены, по ее словам, «извращенной связью» с чисто религиозными идеями скверны и очищения, ереси и богохульства[430].

Подобные же «обряды насилия» на материале религиозных восстаний в Южной Азии описывает антрополог Стэнли Тамбайя[431]. В ряде случаев толпа хватала невинных прохожих и сжигала их заживо – и, как пишет Тамбайя, эти леденящие кровь убийства беззащитных и насмерть перепуганных жертв совершались на ритуальный манер как «издевательство над практикой добровольного самосожжения или обрядом посмертной кремации»[432].

Неким зловещим образом описанные у Дэвис и Тамбайя беспорядки были религиозным действом. Учитывая же выдающуюся роль в религиозном словаре – традиционном или современном – военной риторики, этот тезис можно перевернуть с ног на голову и сказать, что религиозное действо часто требует от своих участников обращаться к воинственным образам. Можно даже предположить, что одна из важнейших задач религии – преподать заместительный опыт войны, пусть ее зачастую и представляют как происходящую в духовном плане.

Военные метафоры присутствуют почти во всех культурных традициях[433]. Идеи христианской «Армии Спасения» или сикхского «Дал Халса» («Отряда чистых») характеризуют их как дисциплинированные религиозные организации. Еще чаще встречаются образы духовного противостояния. Наиболее известный пример – понятия джихада в исламе, но великие битвы есть и в буддийских легендах. К примеру, в культуре Шри-Ланки почти что канонический статус приписывается легендарным историям из палийских хроник – «Дипавамсы» и «Махавамсы», где живописуются боевые успехи буддийских королей. В Индии отсутствие масштабных битв умалило бы великолепие Рамаяны и Махабхараты – эпосов, посвященных едва ли не бесконечным конфликтам и военным козням. Эти воинственные эпосы определили собой не только ведический ритуал, но и всю последующую индуистскую культуру. В Танахе бранным подвигам великих царей посвящены целые книги, изобилующие кровавыми подробностями их завоеваний. Хотя Новый Завет и не подхватил этого боевого клича, позднейшая церковная история восполнила это упущение, снабдив христианство чудовищным «послужным списком» крестовых походов и религиозных войн.

Однако же война для религии – не просто «преданья старины глубокой»; она теснейшим образом связана с ее нынешними символами[434]. Возьмем, к примеру, протестантское христианство. Несмотря на строгий пацифизм реформизма, дискурс и символика этой веры наполнены всякого рода военными образами. По всему миру протестантские пасторы вдохновляют паству на «битву со злом», а за их проповедями следуют песнопения о «Христианском воинстве», ведущем «праведную войну» и «мужественно идущими в бой»[435]. Анализируя образы, встречающиеся в так называемых «народных теологиях», которые выражаются в песнопениях, трактатах и проповедях современных протестантов, исследовательница популярных изводов этой конфессии Харриет Крэбтри выяснила, что «военная» тема в этом контексте – одна из самых устойчивых[436].

Наиболее существенное в этих расхожих протестантских рассуждениях о войне, по мнению Крэбри, – что они воспринимаются не только метафорически. Когда авторы гимнов призывают «воинов Креста» «восстать, восстать за Христа», это трактуется в смысле необходимости вести реальную, хотя и духовную, брань. Авторы-протестанты вроде Артура Уэллиса писали, что «христианская жизнь и есть, по сути, война». Сам Уэллис подчеркивал, что война в данном случае – «не метафора или фигура речи», а «буквальный факт», однако природа этой войны, равно как и «поле брани, оружие и противник» – не плотские, а духовные[437]. Привлекательность военных образов, как утверждает Крэбтри, обусловлена тем, что они «помещают слушателя или читателя в религиозный космос»[438].

Хотя этот религиозный космос, куда погружают верующего военные образы в протестантизме, определенно наделен моральным значением, не во всех религиозных традициях это так. Поэтому, к примеру, в «Махавамсе», Танахе и эпических сказаниях индуизма битвы отсылают к абсолютному противостоянию совсем иного рода. Здесь сквозь мифические батальные сцены красной нитью идет мотив столкновения между «нами» и «ими», знакомого с неизвестным. В битвах, которые описываются в Танахе и эпосах наподобие Рамаяны, враги – зачастую чужаки с задворок обжитого мира, будь то Ханаан, Филистия или Ланка. Подобные враги обычно воплощают также концептуальную «внешнюю тьму» мест своего происхождения – другими словами, всё то, что есть в мире хаотического и неясного, включая и не поддающиеся категоризации вещи. В случаях, когда лицо противника оказывается знакомым, как в Махабхарате, где войну между собою ведут две группы двоюродных братьев, хаос воплощается в самой битве. В сражении изобличается нечестие войны как таковой, как говорит мифический герой Арджуна в самом начале беседы с Господом Кришной посреди бранного поля[439]. Биться в таких обстоятельствах значило смиренно принять неупорядоченность мира сего, хотя противники и знали, что в высшем смысле неупорядоченность исправляется космическим порядком, в котором нет разницы между тем, чтобы убивать, и чтобы быть убитым. Именно это Господь Кришна и провозглашает в своем обращении к Арджуне в Бхагавадгите[440].

В конечном же счете главный противник во всех этих битвах – самый хаотический из всех аспектов реальности: смерть. Большинство исследователей согласны между собой, что религиозное воображение в значительной мере строится вокруг представлений о некой загробной жизни и преодоления человеческой хрупкой и искаженной природы – которая зачастую символизируется ритуалами, где требуется избегать осквернения. Представление о воскресении мертвых в иудаизме или о рае и аде в христианстве и исламе, католическая концепция чистилища, буддийская идея уровней сознания (и небесных чертогов – в традиции махаяны) или индуистская теория циклов кармического перерождения – это способы укрыться от общеизвестного факта: все мы рано или поздно умрем. Считается, что еврейские и индуистские ритуалы по предотвращению осквернения даже отсрочивают телесное гниение и распад. Все это складывается в общую картину, которую Эрнест Беккер обозначал как «отрицание смерти» в религии[441].

Соглашаясь с Беккером, я больше поражаюсь тому, как религия использует символы насилия не только чтобы отрицать смерть как таковую, но и чтоб контролировать все напрямую с не