Читать онлайн Шкаф с ночными кошмарами бесплатно

Вики Филдс
Шкаф с ночными кошмарами

© Филдс В., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

«Сюжетная линия очень хорошо проработана автором. Все происходит последовательно. Карты раскрываются в процессе чтения, и все становится на свои места. В общем, я очень рекомендую этот мрачный триллер с элементами ужасов. Будьте готовы к тому, что вы не уснете этой ночью, если возьмете в руки книгу».

Евгения Бесштанных

«Очень круто, необычно и неодносложно. Постоянно в напряжении, как будто ждешь, что же там дальше, что за поворотом…»

Наталья Ким

Глава I
Секреты Каи Айрленд

10 декабря 2012

Все началось в понедельник.

Моя подруга Селена Нэтвик снова завела старую песню, восхваляя спортивную команду, прибывшую на соревнования из соседнего городка. Мы как раз направлялись в школьную столовую, когда она сказала:

– Кстати, ты сегодня у нас? Мне бы не помешала твоя помощь в математической статистике.

– Сегодня понедельник, приехал папа. Мама в восторге.

– Серьезно? – Селена резко повернулась в мою сторону. Из-за этого ее ботинок соскользнул со ступеньки, и она, чтобы не упасть, схватила мой локоть. – Это отличная новость. Будет ужин? Романтический?

– Если и да, я не знаю об этом.

– Мм… а на следующей неделе? Кая. – Селена остановила меня. Выражение лица у нее было серьезное. – Мне нужна твоя помощь, так что не притворяйся, что не видишь меня, ладно?

– Я вижу.

– Фигура речи! – воскликнула Селена, сжав виски. – У меня сейчас взорвется голова! Экзамены через месяц, а мне кажется, что я ничего не знаю!

– Селена, не придумывай, – попросила я. Она закатила глаза так, что я увидела только белки. – Ладно, я это сделаю. Но не сегодня. Отец дома, мама выбралась из галереи, что случается довольно редко, так что я вне доступа.

Селена набрала полные легкие воздуха и громко вздохнула; так громко, что две девушки, скрывшиеся за двойными дверями, оглянулись на нас.

– Ладно. Спасибо и за это.

– Идем внутрь.

– Ты мой герой, ты знаешь это, да?

– Просто идем, – рассмеялась я. Селена подхватила меня под локоть и зашагала по ступеням вверх.

– Надеюсь, мы увидим кого-нибудь из их школы. – Она снова вернулась к обсуждению команды противника. – У нас такой маленький городок, что новые лица не помешают… Ты видела его?

– Кого? – спросила я. Вокруг было шумно, голос Селены смешивался с голосами других учеников.

– Мне показалось, кто-то стоял внизу у лестницы и смотрел на нас.

Я резко обернулась, вцепившись в перила мертвой хваткой. Только несколько секунд спустя я почувствовала прикосновение к локтю – Селена переводила изучающий взгляд с меня на студентов внизу.

– Странно… только что он был там, клянусь.

– Никого там нет, – оборвала я и мысленно добавила: «Уже давно никого нет».

– …Да, здесь не то, что в Эттон-Крик…

Мы с Селеной обернулись на голоса. Они принадлежали трем девушкам. Одна из них – высокая худосочная брюнетка с шелковистыми волосами. Они были короче, чем у меня, и совсем другого оттенка. Мои – цвета воронова крыла, ее – ореховые, отливающие золотыми полосами у висков. Она была в кожаной куртке и черных джинсах. Рядом с ней шла девушка с черными вьющимися волосами, заплетенными в две косы. На ней была длинная красная юбка и укороченный черный свитер, открывающий одно плечо. Третья девушка была в черной шляпке, чудом держащейся на затылке. Ее темно-русые волосы локонами струились по спине и подрыгивали при каждом шаге.

– И тут нет этой дурацкой школьной формы, – сказала девушка с косичками. Девушка в шляпке ехидно заметила:

– А мне казалось, ты любишь наши чулки, Кэмми.

– Не называй ее Кэмми, – шепнула брюнетка в кожаной куртке, но так громко, что даже мы с Селеной услышали. – Иначе будет взрыв.

– Не будет! – воскликнула девушка с косичками, обращаясь к брюнетке, и тут же возмущенно добавила другой подруге: – И не называй меня, пожалуйста, Кэмми. Звучит ужасно.

– По-моему, нормально, – сказала девушка в шляпке. – Звучит очень мило.

– О-шиб-ка, – протянула брюнетка, и девушка с косичками возмутилась еще сильнее:

– Почему ты говоришь со мной так, словно я какая-то истеричка?

– Скалларк, прекрати возмущаться, – попросила девушка в шляпке. – Кира, не зли ее. Иначе нас выгонят и из этой школы.

– Вообще-то нас не выгнали из нашей школы, – ответила Кира рассудительным тоном. – И это ты прекрати, Сьюзен. Да где же эта дурацкая кафешка?

– И вовсе она не дурацкая, – вмешалась Селена. Я медленно повернула голову в ее сторону, удивленная тем, что подруга встряла в чужой разговор, а она уже взбежала вверх, поравнявшись с незнакомками. – Привет, девочки, меня зовут Селена. А позади меня плетется Кая.

– Э-э… Я – Кира. Это – Скалларк и Сьюзен. – Она по очереди представила своих подруг, бросила на меня мельком взгляд и тут же обратила внимание на Селену, но та не дала шанса и словечка вставить:

– А давайте мы с Каей проводим вас в кафе? Здесь отличные оладьи! Говорю вам, девочки, оладьи – то, ради чего стоит жить!..


Все началось в понедельник.

Я сидела в столовой в компании новых лучших подруг Селены. Скалларк смеялась над шутками громче всех – даже ее косички подпрыгивали, Сьюзен смущенно хихикала, Кира сдержанно улыбалась.

Они говорили о школьной форме, о погоде. Селена постоянно называла меня по имени, очевидно стараясь включить в беседу. О погоде спросила я, и собственный голос показался мне противным и чрезмерно сдержанным на фоне веселых и звонких голосов новых знакомых.

– Не то слово. Да я солнца уже сто лет не видела, посмотри, какая у нас кожа бледная!

Скалларк мне понравилась, она совсем не стеснялась незнакомой обстановки и была уверена в себе. Когда Селена и Кира отправились за обедом, Сьюзен и Скалларк окружили меня, завалив вопросами о спорте и учебе. Я толком ничего не могла ответить, так как не участвовала в соревнованиях.

– Ты не пловчиха? – изумились девушки.

Я покачала головой.

– Нет, я не плаваю. У нас же мужская команда.

Они переглянулись.

– У тебя хорошее тело, наверное, ты много бегаешь?

Я кивнула, не вдаваясь в подробности. Я была сконфужена таким пристальным вниманием к своей персоне. В школе у меня не было ни друзей, ни врагов, я мало с кем общалась.

– Какой красивый парень.

Я проследила за взглядом Сьюзен и увидела юношу, сидящего через два столика от нас. Волосы у него были светлые, всклоченные; на плечах свободно висела клетчатая рубашка. Он сидел спиной ко мне, но приятель светловолосого, заметив мой взгляд, кивнул мне, и я, кивнув в ответ, немедленно отвернулась. Меня вновь застали врасплох.

– Это Ной Эллисс, – сказала Селена, появившись за моей спиной с нагруженным подносом. У Киры был точно такой же. – Он очень классный!

Селена произнесла «очень классный» таким тоном, будто это разом описывало Ноя Эллисса. При этом подруга поиграла бровями, а девушки рассмеялись. Все, кроме Киры.

– Да, он неплох, но я не люблю блондинов.

– Ну не такой уж он и блондин, – насупилась Сьюзен, – у него волосы чуточку светлее моих.

– Сьюз, – Скалларк оценила ее тяжелым взглядом и дернула за прядь из-под шляпки. – Он самый настоящий блондин. И глаза у него голубые. Садясь за столик, он на несколько секунд задержался взглядом на нас. И даже улыбнулся мне.

– И подмигнул, – добавила Сьюзен, помахав кончиками пальцев в сторону столика парней.

Я больше не оборачивалась и вообще отключилась, пока Кира мрачно не объявила, глядя куда-то мне за спину:

– И Леда пришла. – Я повернула голову и увидела высокую длинноволосую блондинку с профессиональным фотоаппаратом, висящим на шее на длинном ремешке. Волосы у девушки были белые, как у Снежной королевы, и Селена не преминула это прокомментировать:

– Никогда не видела таких белых волос у людей. Как-то жутко.

– А брови у нее темные, – заметила Кира, – наверное, красится.

– Сомневаюсь, что Леда красится, – заметила Сьюзен. – И брови у нее не такие уж и темные.

– Опять началось, – с досадой пробубнила Скалларк, делая большие глаза. – Вы можете прекратить препираться? Я устала, и из-за вас у меня пропал аппетит. Какая разница, красится Леда или нет?

– Могу поспорить, что нет, – продолжала стоять на своем Сьюзен. Ее голос был все таким же нежным, но во взгляде читалось упрямство. – Она и в детстве была беловолосая, поэтому ничего удивительного. Она не красится.

– Давайте оставим ее в покое? – вновь предложила Скалларк. Она фальшиво улыбнулась нам с Селеной и покрутила у виска пальцем. Селена поинтересовалась:

– Так она из вашей школы?

– Учится в моем классе, – подтвердила Кира. – Терпеть ее не могу.

– Почему? – спросила я.

– Потому что она лицемерка, – бесцветным тоном ответила Кира. Сделав несколько глотков из своей бутылки, она продолжила, игнорируя взгляды подруг: – Я вижу людей насквозь, и потому ненавижу, когда мне лгут.

– Она это делает? – спросила Селена, удивившись. Видимо, жуткая беловолосая девушка все же не показалась ей лгуньей.

– Она притворяется милой и слабой. Она на самом деле не такая. У нее комплекс жертвы, вот что я хочу сказать. Она намеренно провоцирует ребят из нашей школы на жестокость.

– И что вы делаете? – спросила я, и тут же за нашим столиком как будто стало холоднее. Сьюзен и Скалларк нахмурились, глядя на меня так, будто я перешагнула невидимую границу.

– Мы, – сказала Кира с нажимом, – ничего не делаем.

– Ее отец – один из ведущих хирургов в больнице, – вставила Скалларк. Ее голос был бодрым и легкомысленным, и я подумала, что она пытается разрядить обстановку за столом. – В общем, лучше с ней не ссориться. Она не какая-то отмороженная девица, которая шатается по ночам и пьет пиво.

– Обычная девочка, – добавила Сьюзен, стрельнув глазами в сторону Киры, которая тут же нахмурилась. Я украдкой взглянула на Леду. Она держала в руках фотоаппарат и смотрела снимки. Худая, словно жердь, в черных легинсах и длинном бесформенном свитере белого цвета.

– Она ведь не в команде по плаванию? – спросила я.

– Нет, она наш фотограф, – сказала Скалларк. – Снимки с соревнований потом напечатают в газете.

– И она отлично рисует, – добавила Сьюзен. – Мы состоим в художественном клубе. Рисунки у нее отменные.

– Так давайте пригласим ее за наш стол? – воодушевилась Селена, словно не понимая, что это не очень хорошая идея. Кира не стала молчать и мрачно пробубнила:

– Лучше не стоит. Если бы она хотела присоединиться, то уже бы подошла.

Вот это ложь, подумала я. Леда ссутулилась и низко опустила голову, явно переживая, что кто-то может окликнуть ее. Сомневаюсь, что она нашла бы в себе силы присоединиться к своим знакомым из школы.

– Отлично! – голос Скалларк прервал мои размышления. – К ней подсел наш странноватый куратор. Хотя я вот что думаю: лучше бы с нами поехал Дориан Харрингтон.

– Ага, – со смешком осадила ее Кира, – он даже не работает в школе.

– Работает, – опять вмешалась Сьюзен, – он наш учитель на замену по биологии.

– Правда? – Кира вытаращила глаза и приоткрыла рот.

– А кто это – Дориан Харрингтон? – оживилась она. Я едва не закатила глаза и не спросила с недоверием: «Ты серьезно?» Неужели ей действительно интересны эти люди? Она ведь их даже не знает и, возможно, никогда больше не увидит их вновь. А даже если увидит, они ее не вспомнят. Или она их. Я – так точно.

Но девушки тут же переключили свое внимание на мою подругу и вразнобой начали рассказывать о том, какой Дориан Харрингтон красавчик и все такое прочее. Мне откровенно наскучило их общество, но я молча пила воду. Дважды мне пришлось отказаться от угощений, а когда Кира попыталась всучить мне горсть миндальных орешков, Селена со смешком сказала:

– У нее аллергия.

Кира высыпала ей в ладонь миндаль и покачала головой:

– Паршиво. А у меня… – она запнулась, но тут же воодушевленно закончила: – Слава богу, никакой аллергии. Могу есть что хочу и когда хочу.

– Хвастунишка, – нараспев произнесла Сьюзен, улыбаясь.

Минуты текли утомительно медленно, и я уже устала сидеть в одной позе. Селена изредка бросала на меня понимающие взгляды, в которых сквозило предупреждение: только попробуй смыться. Я терпеливо ждала, когда прозвенит звонок, а до него еще было целых двадцать минут. Время будто смеялось мне в лицо.

– Через секунду вернусь, – громко сказала я и поднялась. Селена тут же всполошилась, спросив:

– Куда ты?

В ее голосе проскользнуло подозрение, но я ровным тоном ответила:

– Хочу купить еще воды.

Когда я отошла от столика на два шага, болтовня возобновилась, и я смогла вздохнуть спокойно.

– Ты уронила… – услышала я мужской голос и бросила взгляд на столик Леды, которая вздрогнула, когда к ней обратились. Ной Эллисс протянул ей яблоко, Леда тоненьким голоском поблагодарила его.

Когда я вернулась за стол, Кира подалась вперед и приглушенно спросила:

– Можно вопрос? Мы слышали, в этой школе произошло страшное преступление.

– Кира! – шикнула на нее Сьюзен.

– Ты чего? – зашипела с другой стороны Скалларк, нахмурившись.

– Я просто спросила, – начала оправдываться та, при этом пытливо глядя на Селену. Потом перевела взгляд на меня, и я ответила, потому что Селена, казалось, потеряла дар речи:

– Она была нашей подругой.

Скалларк толкнула Киру в бок, а Сьюзен виновато пробормотала:

– Простите, девочки.

– Это случилось год назад, – продолжила я, потому что Кира не отводила взгляд. – Это сделал наш учитель литературы.

– Ладно, гм… прости, пожалуйста. Я не собираю сплетни, не подумайте. Я даже не могла предположить, что вы были знакомы.

– Это маленький городок, – спокойно ответила я, отвинтив крышечку с бутылки и сделав несколько больших глотков. Я была невозмутима, но чувствовала, что должна смыть неприятный комок в горле. Только после этого стало немного легче и голос Стивена Роджерса за моей спиной стих, а вместо него вернулись голоса студентов из кафе и Сьюзен.

– Давайте поговорим о парне позади нас. Хе-хе, – нервно рассмеялась она, покрываясь пятнами. Скалларк подхватила эту идею:

– Ага, он иногда поворачивает голову в нашу сторону. Будто подслушивает.

– Ной не такой, – возразила Селена, мигом забыв о неловком моменте минуту назад. – Лично мы не знакомы, но я знаю о нем только хорошее. Он добрый парень!

– Джек-потрошитель, может, тоже был добрым парнем, – влезла Кира, и тут я не смогла с ней не согласиться.

Когда подошло время прощаться, я ощутила такое непередаваемое облегчение, что даже улыбнулась. А когда Кира добавила напоследок, что чувствует себя немного виноватой за неловкость за столом, так как не всегда следит за тем, что говорит, осадок в моей душе полностью испарился. Кира оказалась похожей на меня.

Когда они ушли, Селена задумчиво произнесла:

– Слушай, можно подумать, Эттон-Крик довольно-таки страшный и мрачный город, а? – Я согласилась, и Селена продолжила, глядя вслед удаляющимся фигурам: – А мне кажется, что он не так уж и плох. Если судить по девчонкам, он спокойный и добродушный.

– У городов нет души.

– Мы могли бы подружиться с ними, как считаешь? Завтра сядем вместе с ними на трибунах.

Я кивнула, даже не догадываясь, что для меня завтрашний день не наступит.

* * *

Уроки закончились, и Селена вновь заставила мое сердце колотиться в рваном ритме, когда невнятно шепнула, беря меня под локоть:

– Кая, это опять он.

– Кто?! – Я обернулась и осмотрела школьную парковку, задержавшись взглядом на машинах преподавателей. Селена удивленно открыла рот.

– Что за… – Она уставилась на меня. – Этот тип стоял там! Судя по скептическому взгляду, ты мне даже не веришь, но говорю тебе, там кто-то стоял и смотрел! Уже второй раз за день!

– Ладно, но он уже ушел, – сказала я и поспешила к машине. Селена, чуть задержавшись, пошла следом. Устроившись на пассажирском сиденье, она спросила, не скрывая беспокойства:

– Может, это маньяк?

Я оторвала взгляд от футбольного поля, накрытого тенью от заходящего солнца, и посмотрела на нее.

– У нас в школе был только один маньяк.

Едва я сказала это, как тут же пожалела: от лица Селены мгновенно отхлынула кровь. Потупив взгляд, она отвернулась к окну. Я молча выехала с парковки, не желая обсуждать Стивена. Он мертв, как и Лили. Несмотря на то, что он сидит за решеткой за убийство и изнасилование, он не жив, и я надеюсь, он еще долго будет заперт в клетке, засыпая и просыпаясь под визг заключенных, таких же безумных, как он сам.

Почему сегодняшний день – одно сплошное напоминание о прошлом?

– Прости, – сказала Селена. Я бросила на нее взгляд.

– Ничего. Предлагаю забыть об этом.

– Есть, солдат! – Селена, улыбнувшись, отдала мне честь и откинулась на сиденье. – Мне понравились девочки из Эттон-Крика. А тебе?

– Они милые. – Я следила за дорогой, но все же заметила скептический взгляд, направленный в мою сторону. – Это правда, – повторила я, – они милые. Кроме Киры. Она странная.

Селена хохотнула:

– Больше, чем ты?

– Может, как я. Но мне и не должны нравиться люди, которые на меня похожи, так?

– Так. Тебе в принципе не нравятся люди.

Я пожала плечами, не желая спорить. Селена вернулась к обсуждению новых знакомых:

– Ну, в чем-то ты права. Кира немножко мрачновата. Но что, если и мы в выпускном будем такими же? Учитывая экзамены и мою математическую статистику… – Она демонстративно покосилась в мою сторону. – Ты ведь не позволишь мне стать мрачной, верно? Поможешь подготовиться к экзаменам?

– Помогу, если перестанешь говорить об этом.

– Хорошо-хорошо! Поговорим о предстоящем зимнем маскараде. – Следующие десять минут Селена восторгалась своим нарядом, украшениями для зала и прочими вещами, и на моей душе вдруг стало легко и спокойно.

– Может, нас даже кто-то пригласит… – мечтательно протянула она.

– Тебя приглашали.

– Ты права. – Селена погрустнела и принялась теребить пуговицу на кофте. – Но эти парни не моя судьба.

– Чего?

Селена смутилась сильнее.

– Ну, знаешь, судьба… Мм… когда ты и этот человек связаны на века вперед, когда ваши сердца бьются в такт… – Она уставилась на меня в поисках поддержки, но я не стала отворачиваться от дороги.

– По отдельности они никто, но вместе – единое целое! Они представляют что-то стоящее, потому что вместе они – огонь! Они вместе являются воплощением чего-то волшебного, искрящегося разноцветными искрами, способными поджечь и других людей. Но когда они находятся вдали друг от друга, они просто люди! Их глаза тусклые и даже губы блеклые и невзрачные, словно у мертвецов! Их волосы не сияют на солнце и не привлекают внимания, а улыбки кажутся насквозь фальшивыми. Они бензин друг для друга, понимаешь, Кая? Они тащат друг друга на себе в другие миры, заставляют друг друга бороться, переступать через страх, страстно любить. Просто жить. Хотеть от жизни большего.

Повисло тяжелое, звонкое молчание. Для моих ушей это была пытка, мне бы хотелось, чтобы Селена продолжила распаляться, но она ждала моей реакции. Я должна была что-то сказать, но не знала, что именно. Хотелось полюбопытствовать, а не пишет ли она тайком любовный роман, и еще спросить, не собирается ли она всерьез ждать человека-бензин.

– М-м-м, – протянула я, сворачивая на нашу улицу. Солнце светило прямо в глаза, и я надела солнцезащитные очки, лежащие на приборной панели. – Это… это…

– Ты думаешь, что я сумасшедшая, – заключила Селена. Я резко посмотрела на нее.

– Ни разу! – Я прочистила горло. – Просто это… понимаешь, для меня это сложно.

– Ты не веришь в любовь.

– Я не не верю в любовь, – с нажимом возразила я и, тщательно подбирая слова, продолжила: – Просто я не умею выражать чувства так, как ты. Но я… чувствую то же самое, что и ты.

– Ну ты и лгунья.

– Но мне понравились твои слова, – улыбнулась я. – Действительно понравились. Ты ведь знаешь, я просто…

– Ты камень.

– Нет, я хотела сказать, что не встретила такого человека, как ты описала. И ничего подобного я не чувствовала.

– Потому что ты думаешь только об экзаменах и военной академии, – поддела Селена, наклоняясь в сторону и махая мисс Бакли в окошко. Я остановила машину у кованых ворот и, стянув очки с носа, посмотрела на подругу:

– Ты права, сейчас я думаю только об учебе, но когда я полюблю кого-нибудь так, как ты описала, обязательно тебе расскажу. Честное слово!

Лицо Селены осветило заходящее солнце. Может, от этого ее глаза показались хитрее и ярче, чем они есть. Ее звонкий голос, наполнившийся иронией, стал звонче:

– И пусть будет так! Потому что кто, как не ты, заслуживает чувствовать себя любимой и в безопасности?

Я поморщилась и сказала, взмахнув рукой:

– Просто иди домой и предупреди маму, что сегодня мы с Джорджи задержимся. – Я бросила взгляд на наручные часы. – Что-то мне подсказывает, что она начнет уговаривать меня посмотреть с ней этот мультфильм про бешеную белку.

Слова о любви еще долго крутились в моем мозгу. Туда-сюда. Селена на самом деле часто выдавала нечто такое, что заставляло меня задуматься. Сегодняшняя беседа натолкнула меня на вопросы. Неужели в этом мире действительно есть люди, которые любят так? Есть ли кто-то, кто готов ради любви абсолютно на все? И что случится с таким человеком, который любит другого больше всего на свете? Что, если с возлюбленным что-то случится? Разве без любви такие люди могут существовать? А что случится с Селеной, если она полюбит кого-то так сильно, что начисто забудет о себе?

Нет, это не жизнь, решила я. Отдав себя другому, ты не живешь, а существуешь. И себе больше не подчиняешься.

Несмотря на такое умозаключение, я достала из сумки ежедневник и вписала в список желаний новое:


51. Найти истинную любовь

В музыкальной школе Джорджи было тихо и пусто. Подойдя к торговому автомату, напротив ряда сидений, я сунула в прорезь мелочь и нажала на сникерс. Достав для сестры шоколадку, я обернулась и тут же отпрянула назад – в опасной близости от меня стоял какой-то парень. Он шагнул в сторону, пропуская меня, а затем занял мое место у автомата.

Успокойся, Кая, – строго приказала я себе и с колотящимся сердцем устроилась в пластиковом кресле.

После того что тот монстр сделал с Лили, я странным образом реагирую на незнакомцев. А ведь этот юноша даже не выглядит опасным. Зря я напряглась.

Тем временем незнакомец купил пачку орешков и направился в мою сторону. Присев через одно кресло от меня, он со странной улыбочкой, будто мы друзья, принялся изучать мое лицо. Я несколько секунд делала вид, что ничего не замечаю, затем обернулась и наткнулась на взгляд, полный искреннего любопытства.

Щеки незнакомца порозовели, глаза сверкали.

Странный он какой-то.

– Мы знакомы? – тихо спросила я. Он вытянул длинные ноги, затянутые в черные джинсы, вперед и кивнул на батончик, который я по-прежнему вертела в пальцах, шелестя фантиком.

– Разве ты ешь такое?

Я покачала головой.

– Нет, это не для меня. – И зачем-то добавила: – У меня аллергия на орехи.

Он улыбнулся, будто в аллергии было что-то забавное.

– Да. У меня тоже.

Его голубые глаза смеялись. То ли надо мной, а может, просто так. В любом случае от его взгляда сделалось не по себе. Я всмотрелась в лицо незнакомца с той же пристальностью, что он в мое.

– Извини, – наконец сказала я, – я не всегда запоминаю лица людей.

Он не удивился и не расстроился, и в этот момент я почувствовала исходящее от него тепло. Этот незнакомец продолжал сиять, словно солнце в горячий летний день. Я еще никогда не встречала таких людей – которые раздаривают направо и налево хорошее настроение.

А он все буравил и буравил меня интенсивным взглядом глаз-льдинок и вдруг ошарашил:

– А если мы еще раз встретимся, тогда ты меня запомнишь?

Я не сразу нашлась с ответом. Отчего-то сердце екнуло в груди.

– Наверное, да. Но люди, которых я забыла, никогда не подходят ко мне во второй раз.

– А я подойду, – поспешно сказал он. – Главное, что я тебя помню, Кая. – Я в ответ нахмурилась, а он уже протянул руку: – Меня зовут Ной.

Я без раздумий пожала ее, поинтересовавшись:

– Ты учишься в этой школе?

– Нет, – он убрал руку и откинулся на спинку сиденья, – здесь учится мой младший брат. Он мечтает основать свою рок-группу. Только не говори моей маме, а то она сойдет с ума.

– Не скажу. Так мы…

– Из одной школы, да, – закончил он. – Сегодня я видел тебя в кафе, в обществе ребят из Эттон-Крика.

Ах да! Тут я заметила его клетчатую рубашку, белую футболку под ней, густые встрепанные волосы. Он ведь подсел не потому, что слышал о себе сплетни?

Я размышляла над этим лишь секунду, а Ной уже отложил пачку с орешками на кресло позади себя, достал из кармана джинсов мобильный телефон и бросил в мою сторону вопросительный взгляд:

– Можно с тобой сфотографироваться?

– Зачем? – удивилась я.

– Чтобы у меня были доказательства нашего знакомства. Я выложу фото в «Друзьях», и когда добавлю тебя, ты сможешь понять, что я не обычный незнакомец…

– Меня нет в «Друзьях» и вообще… в социальных сетях…

Я сконфуженно пожала плечами, но Ной не растерялся:

– Тогда просто сфотографируемся на память.

Между нами было кресло, но я все равно почувствовала непривычную близость, когда он склонился ко мне, вытянув руку с мобильным телефоном вперед. Я не стала отстраняться. Была удивлена, если не шокирована. Ощущение было странным, ведь обычно люди не заговаривают со мной ни с того ни с сего, а тем более мальчики из моей школы. Кроме Селены у меня даже друзей нет.

Ной – это солнце, решила я. Он – солнышко.

Мы ни о чем не разговаривали. Я не знала, о чем говорить и стоит ли задавать какие-нибудь вопросы, а Ной, казалось, не говорил, потому что чувствовал себя комфортно в тишине. Казалось, он ничего не спрашивает, потому что уже знает достаточно.

Тут тишина нарушилась, когда вниз по мраморным ступенькам скатился мальчик лет восьми и повис на руке Ноя, потянув его в сторону выхода. Мальчик помахал мне, весело улыбнувшись:

– Привет, Кая!

– Привет. – Я тоже махнула ему рукой. Движения были зеркальными: я делаю то, что делает эта странная семья. Они улыбаются, я улыбаюсь в ответ, они на прощание машут руками, и я машу тоже.

Прежде чем уйти, Ной пообещал, что завтра переборет страх перед моей кислой миной и присоединится ко мне за обедом.

И я принялась с нетерпением ждать завтрашнего дня.

– У тебя есть моя фотография! – напомнил он, улыбаясь белозубой улыбкой. – Не забудь меня, Кая.

Он шел задом наперед, а брат волок его за кончики пальцев.

А затем они оба исчезли, и коридор погрузился в тишину. Вновь все стало обыденным и серым. Я опустилась в кресло и посмотрела на экран мобильного телефона. На фотографии мы с Ноем едва уместились в одном кадре. Он ослепительно улыбался, а я лишь попыталась улыбнуться, чтобы не выглядеть рядом с ним призраком. Но все равно выглядела. Ярко контрастировала с его живым выражением лица, обаятельной улыбкой, ямочками на щеках и светлыми волосами.

Он подписал эту фотографию:


«Кая Айрленд и Ной Эллисс, 10. 12. 12».

Я не забуду тебя, Ной.

Ни за что не забуду эти пронзительные глаза, добрую улыбку и мягкий тембр голоса.

* * *

Все закончилось в понедельник.

Отец все повторял, что страха на самом деле не существует, и я поверила ему. Сколько себя помню, я всегда пыталась скорее вычеркнуть из памяти все, что было связано с болью и страхом, пыталась локализовать больное место, срочно вылечить, чтобы забыть. Пыталась быстро разделаться с ним, пока он не парализовал все тело. Я всегда контролировала его. Но десятого декабря меня и мою восьмилетнюю сестру Джорджи похитил Стивен Роджерс.

Тогда я поняла, что вытолкнуть страх из сознания мало, – он вернется вновь. Вернется более сильным, придет вместе с Безнадежностью и Болью. Папа обманул. Он солгал, сказав, что страх находится в моей голове, – он выбрался наружу. Все отнял. Ничего не осталось.

Но я никогда не говорила об этом.

Я никогда не признавалась, что помню, что Стивен сотворил со мной; не признавалась ни родителям, ни врачам. Никто так и не узнал, что на самом деле случилось с малышкой Джорджи.

Я никому не говорила, что смех Стивена до сих пор преследует меня в ночных кошмарах. Я, бывает, просыпаюсь в поту посреди ночи и не могу понять, где нахожусь. Я дезориентирована, панически хватаю ртом воздух, пытаюсь наполнить горящие легкие, а в ушах сквозь пульсацию крови слышу смех Стивена. Не могу избавиться от него даже много лет спустя.

Я никому не признавалась, что помню каждую минуту боли. Не говорила, что, когда Стивен тщательно разрезал мою кожу на ребре, он включал Бетховена и просил меня наслаждаться музыкой. Не говорила, что помню, как Стивен зашивал мою кожу, заставляя впиваться ногтями в его плечо и сжимать зубы до боли. Он сшивал порезы и ночью разрывал их вновь. Не хотел, чтобы я истекла кровью. Он перевязывал мои раны, словно заботливый старший брат, и ночью вновь убирал повязки, чтобы продолжить наносить шрамы. Он хотел перенести их со своего тела на мое. Каждый из них. Каждый шрам, полученный в тюрьме.

Стивен сказал, я виновна в том, что с ним случилось. За испещренное лицо, за вывихнутую лодыжку, за сломанные пальцы, за перелом ключицы – я должна поплатиться за все. Двадцать четыре шрама.

Меня ждало еще много боли, но я терпела изо всех сил. Потому что где-то там, в темноте, среди тысячи коридоров, которые я вообразила в мозгу, в тесной клетке сидела моя сестра. Маленькая восьмилетняя девочка, которая не вынесет даже вида крови. Я терпела, потому что знала: если умру, монстр тут же отправится за ней, чтобы сделать то же, что со мной.

Поэтому каждую секунду я отдавала себе четкие приказы не терять сознание. Дышать. Я стискивала зубы до такой степени, что начинала ныть челюсть. Я заставляла себя смотреть, как по животу стекает кровь, заставляла себя смотреть, как Стивен сжимает мою скользкую кожу между пальцев и сшивает ее.

И я не кричала. После первого раза я больше никогда не кричала, потому что видела, что чудовищу доставляют удовольствие мои вопли. Его глаза наполнялись удовлетворением, хотели больше боли, больше криков, больше мучений…

…Но я об этом никому не говорила. Ведь это лишь мой секрет. Был мой и Стивена, но он мертв. Поэтому секрет мой и ничей больше.

Оказывается, и я умею хранить секреты. Я храню секреты даже от себя самой. Внезапно оказалось, что за ширмой тайны, где-то там, глубоко в подсознании, есть и другие вещи, о которых я никому не говорила. Но не потому, что не хотела признаваться, а потому что забыла.

Я никому никогда не говорила о мальчике с солнечной улыбкой. Он задержался в моей памяти всего лишь на несколько часов, а затем исчез, будто в моем мире его никогда не существовало. Так получилось, что Ной Эллисс был секретом от меня самой. Я вырвала его из памяти, потому что нужно было запомнить другие вещи. Более важные вещи.

Ной Эллисс был всего лишь прологом к плохой истории, а прологи никто никогда не запоминает. Запоминаются лишь истории. И лучше всего запоминаются истории с плохим концом.

* * *
13 декабря 2012

– Уверен, ты надеешься, что вас кто-то ищет, я прав? – Стивен задал вопрос и тут же склонился, словно думал, что я шепчу ответ, а он не может его услышать, потому что стоит с идеально ровной спиной. Я не шептала. Я ничего не говорила, потому что знала: любым словом могу вывести его из себя. Но мне хотелось задать вопрос. Неужели ему никогда не надоест меня резать? Резать и зашивать, резать и зашивать… бесконечно. Бесконечно.

Но Стивен и не ждал моего ответа; он провел липкой от крови ладонью по моим волосам, убирая их со лба, и, вглядываясь в мое лицо, задумчиво прошептал:

– Когда же ты умрешь?

Я ничего не говорила, потому что не хотела тратить силы на это животное. Он не заслуживает даже презрительного взгляда. Но я все равно не зажмуривалась, потому что хотела, чтобы чудовище смотрело в мои глаза.

Я хотела сказать, что никогда не умру. Стивен бы рассмеялся надо мной, но мне все равно, потому что это правда. Я не умру, пока не вытащу Джорджи из клетки. Если я умру здесь, на этом складе, на этом грязном прозекторском столе, никогда себя не прощу. Потому что Джорджи все еще будет сидеть там, на соломенном полу, обхватив колени руками, и со страхом ожидать, когда вернется Стивен, чтобы теперь ей нанести раны.

Они будут хуже моих, потому что, когда я умру, Стивен придет в бешенство. Он лишь говорит, что хочет, чтобы умерла, но на самом же деле ему интересно, почему я все еще не сдалась. Ему даже в голову не пришло, что человека могут держать на ногах не только жажда мести и желание убивать, но желание защищать и спасти. Мое израненное тело вечно будет стоять между ним и Джорджи. Даже когда во мне иссякнет кровь, я найду способ защитить свою сестру.

Возможно, Стивен прочел это в моих глазах, потому что между его бровей залегла морщинка понимания, а взгляд стал более проницательным. Он вздохнул:

– Я совершил тогда ошибку… с Лили. Она была милой девочкой. Красивой. Улыбчивой. Всегда улыбалась мне, посылала сигналы…

Ложь. Все, что он говорит – ложь.

Я сглотнула, переборов желание гневно возразить.

– Она была самой красивой девочкой в вашем классе. – Стивен погладил мои волосы, оставляя на них кровавые следы, затем склонился ниже. С отвращением я заметила, как он прикрыл веки и его ресницы затрепетали. – Я ошибся, – шепнул он, – когда решил, что Лили была самой красивой. Она была фантиком. Яркой оберткой, которую мне хотелось разорвать, посмотреть, что внутри. Внутри ничего не было. Пусто. Я должен был обратить свое внимание на тебя. На твои длинные темные волосы, которые ты собирала в хвост. На серьезный взгляд настоящего солдата, на темные глаза без тени улыбки… Твоя красота является чем-то большим, чем внешность. Я никогда не видел твоей улыбки, но готов спорить, что, когда ты улыбаешься, ты в сотни раз красивее!

Стивен восхищенно отстранился, но его лицо по-прежнему было рядом. Его глаза сияли безумством, были наполнены живым интересом, словно у мальчугана, родители которого вернулись домой с подарками. Его подарок я. Теперь он хочет разорвать меня.

– Ты увидишь мою улыбку только после смерти, – мои первые слова за сегодняшний день. Стивен поцокал языком, не выглядя рассерженным:

– Потому ты мне и нравишься. Ты напоминаешь мне меня самого – тоже не хочешь сдаваться.

Я сосредоточила взгляд на своем бывшем учителе.

– Ты все видишь именно так? – Он непонимающе моргнул. – Ты идешь до конца лишь потому, что не хочешь сдаваться? Лили было пятнадцать лет.

Стивен выпрямился. Перемены в его лице были едва уловимыми, но я все же почувствовала их, потому что знала, что значит этот взгляд. Стивен размышляет над моими словами, после чего ему придется сделать выбор: если он решит, что я говорю правду, он причинит мне боль. Если его мозг отвергнет слова, он засмеется и назовет меня «несообразительной глупышкой». Но Стивен не смеялся.

– За долгой беседой я почти забыл, с какой бессердечной тварью говорю, – протянул он, оценивая меня холодным взглядом. Фаза преображения завершилась, он стал полностью другим. Я с трудом оторвала взгляд от его холодных глаз и посмотрела на то, с какой яростью его пальцы сомкнулись вокруг рукоятки ножа. Представила, как он срезает с моей ноги кусочек кожи.

Куда он ее девает?

На самом деле я не хочу знать. Я где-то слышала, что преступники, такие психопаты, как Стивен Роджерс, даже могут есть своих жертв. Им кажется, что таким образом они впитывают жизненные силы, энергию людей, которых едят.

– Мисс Айрленд, – позвал меня Стивен, легонько встряхнув за плечо. Глаза внезапно обожгло от яркого света лампы над прозекторским столом. Я потеряла сознание? – Мисс Айрленд, тебе больно?

Если скажу «да», он захочет сделать больнее. Если отвечу «нет» – тот же результат.

– Почему молчишь? – Стивен с улыбкой выпрямился. Я повернула голову, не отрывая взгляда от его высокомерного лица с насмешливой улыбкой. – Ты всегда молчишь. Я заметил это еще в школе. Почему? Боишься сказать какую-то глупость? А, нет, знаю. – Стивен делал свои безумные предположения, постукивая пальцами по подбородку. – Каждый раз, когда ты задавала вопрос, твой отец хорошенько выпарывал тебя ремнем, верно? Разве ты не хочешь поговорить с кем-нибудь?

У меня больше не было сил говорить.

Все стало черным.

Все как обычно.

* * *

Эти мучения будут длиться вечно. Я вымоталась и хочу уйти, но не могу бросить Джорджи. Без меня ей конец. Я тоже держусь за нее. Чтобы набраться сил, мысленно дотягиваюсь до нее и сжимаю в крепких объятиях. Говорю ей, что не позволю умереть. Говорю, что она вернется домой невредимой. Лгу ей об этом каждый день.

Когда Стивен бросил меня на пол клетки, я с трудом моргнула и вдруг поняла, что моя голова уже на коленях Джорджи. Она нежно убрала окровавленные волосы с моего лица. Поет песню, пытается успокоить и утешить меня. Или себя. Я не слышу слов. Я слышу только равномерный звон, шум крови, текущей по венам. Чувствую запах гниющего сена.

Сколько дней я смогу выдержать?

Когда нас найдут?

Уже нет сил бороться. Джорджи борется, а у меня не хватает духу. Стивен вытряхнул из меня все, что мог. Сколько дней прошло с момента похищения? Сколько дней прошло с тех пор, как он ранил меня впервые?

Справа вдруг раздался скрип: Стивен отпер клетку и поставил на бетонный пол металлический поднос с едой. Он лишь потому кормил нас, что боялся, что мы умрем до того, как он наиграется. По той же причине он зашивал меня и накладывал на раны повязки. Чудовище.

Джорджи пошевелилась и слабым голоском шепнула:

– Кая, ты должна что-нибудь съесть.

Мне повезло, что у меня есть Джорджи – маленький сгусток надежды на лучшее с кудряшками и испуганными глазами. Я согласно кивнула и, прикладывая немыслимые усилия, попыталась сесть. Джорджи, увидев, что я двигаюсь, быстрыми движениями отползла к двери клетки и через секунду уже подтянула ко мне поднос.

Я приказала рукам действовать, но они не шевелились. Приказала энергии направиться в пальцы, чтобы взять плошку с бульоном и сделать глоток. Джорджи будто читает мысли – она взяла плошку и осторожно поднесла к моим губам. Я сделала глоток, прикрыв веки.

Я одновременно хотела и не хотела знать, о чем она думает. Надеюсь, думает, что выберется; что прутья клетки перестанут угрожающе сдавливать пространство. Но думаю, что глядя на меня, на мое испещренное ссадинами лицо, на пропитанный кровью свитер, прилипший к телу, на покалеченную ногу, она уже перестала надеяться. Она не верит, что выживет.

– Выпей, Кая, – прошептала она. Пластмассовые края коснулись моих губ, и я открыла рот. Сделала глоток, с успехом поборов приступ тошноты – бульон вместе с кровью попал в желудок, – и Джорджи тут же забрала посудину из моих пальцев. Она отставила ее на поднос и притянула меня к себе. Обняла меня маленькими ручонками, крепко прижалась.

В моих глазницах вскипели слезы, но я вскинула голову.

Держись, Джорджи. Она больше не задавала вопросов, действовала на автомате. Думаю, она спряталась. Думаю, у Джорджи в голове есть безопасное местечко. Это хорошо. Пусть остается там. Пусть не спрашивает, почему нас все еще не нашли. Пусть не спрашивает, где мама и папа. Пусть молча гладит меня по волосам, слипшимся от пыли, пота и крови. Пусть не плачет. Пусть продолжает смотреть на меня пустыми кукольными глазами.

Потому что, когда она выберется из клетки, она вернется в сознание и будет в безопасности. Ей нужна помощь. Я сделаю все для того, чтобы Джорджи вернулась домой.

* * *
13 декабря 2012

– Ной! Что ты делаешь?!

Ной даже не обернулся, когда мама вошла в комнату и плотно прикрыла за собой дверь, выкрашенную депрессивной черной краской.

– Почему ты не в школе? У тебя сегодня после обеда тест. Я специально звонила твоей учительнице, чтобы… – Тут мама заметила в его руках пачку бумаги. – Что ты делаешь?

– Мам, мне пора.

– Нет уж! – она схватила его за локоть. Миссис Эллисс была невысокой и хрупкой, но очень грозной женщиной. Сыну она доставала до груди, однако это не мешало сверлить его напряженным взглядом таких же голубых, как у него, глаз.

– Ты опять идешь расклеивать листовки?

– Мама, Кая пропала. – Он повторил это в сотый раз. В тысячный. Он повторял это днями и ночами, чтобы его услышали. Казалось, никто ничего не делает. – Ты не понимаешь!

Мама глубоко вздохнула и подвела Ноя к кровати. Они сели рядышком.

– Ной…

– Я видел ее в тот день, – оборвал он, уставившись в пол.

– Вы учитесь в одной школе, и ты…

– Я разговаривал с ней. Я видел ее в школе Билли. Она сидела в кресле на первом этаже. Я даже сделал фотографию – она же никого не помнит!.. – Он поднял взгляд. Голубые глаза были большими от ужаса. – Я должен что-то сделать. Я не могу сидеть на месте. Я не могу. Я не знаю, где она. А вдруг она…

– Ной. – Мама тяжело вздохнула. – Ты и так многое сделал. Ты расклеил листовки по всему городу. Ты искал ее с поисковыми отрядами в лесу. Ты давно не спал. Ной… – Мама накрыла его руку, на которой выступили синеватые вены, и Ной сжался от дурного предчувствия. – Давай я пойду с тобой. Ты плохо выглядишь. Давай я помогу тебе. Не делай все в одиночку.

Он встретился с ней взглядом. Она всегда была такой – если не может контролировать, то будет заодно в любом деле. Он кивнул, и она слабо улыбнулась. Невесело фыркнула, встрепав его светлые волосы:

– Ну и денек. А я месяц назад запланировала столик в кафе, чтобы отметить твой день рождения!

* * *

– Как спалось, мисс Айрленд? – полюбопытствовал Стивен. Он придерживал меня за талию, когда вел к страшной комнате пыток. Был так близко, что я чувствовала исходящий от него запах свежести и чая. С его волос на мое плечо, выглядывающее из-под распоротого свитера, падали капли воды. Было холодно. Кожа горела от боли, я изнывала от желания смыть грязь и кровь.

– Тебе снились хорошие сны?

Мне не снятся сны. Мне ничего не снится. Я проваливаюсь в небытие и выныриваю из него, чтобы встретить лицо Стивена Роджерса, перечеркнутое чудовищным шрамом. Я возвращаюсь в реальность для того, чтобы без сопротивления следовать в его игровую комнату, где случится то же, что и всегда – пытка над моим разумом.

Стивен помог мне опуститься на металлическую поверхность стола. Процедура была стандартной: он стянул на моих запястьях и щиколотках ремни, будто все еще считал, что в любой момент я могу убежать.

Бросая взгляд то на меня, то на ремни, пока затягивал их, он произнес:

– Я все еще жду, когда ты сдашься и поговоришь со мной по душам.

Я перевела уставший взгляд на лампу над столом. Сонно моргнула.

– Нет.

– Нет? – Стивен немало удивился, и я обратила внимание на него. Он давно не слышал моего голоса – целую вечность. Внутри меня все тут же взбунтовалось: не смотри на него, не говори с ним – он никто.

Стивен выпрямился и скрестил руки. Раньше рубашка была белой, а теперь вся покрыта моей кровью. Готова спорить, он спит в ней. Может, даже принимает в ней душ.

– Ты хочешь, чтобы я сдалась, но не для разговора. – Стивен нахмурился, и его глаза наполнились противоречивыми эмоциями страха и сомнения. – Что с тобой случилось в тюрьме? Что случилось, когда заключенные узнали, что ты сделал с пятнадцатилетней девочкой? Что случилось, когда они поняли, какое ты ничтожество? Как быстро ты сдался?

Одним стремительным движением Стивен оказался рядом и схватил мои волосы в кулак. Я едва не вскрикнула. Плечи рывком оторвались от стола, вместе с этим напрягся пресс и на животе полопались швы. На мгновение я решила, что заплачу, но затем в глазах все прояснилось, и я увидела, насколько близко ко мне лицо Стивена. Наши носы почти соприкоснулись. Я увидела его длинные ресницы и глубоко посаженные красивые глаза. У него утонченные черты лица. Как у художника. Как у человека, который живет искусством. Как у человека, который насилует и убивает девочек.

– Ты хочешь утешить себя мыслью, что никто не сможет выдержать пыток, – прошептала я, и его взгляд мгновенно метнулся от моих губ к глазам. – Хочешь знать, что на твоем месте так поступил бы любой – сдался.

Я не договорила, потому что рот Стивена накрыл мой, и я сжала губы до боли. Почувствовала укус, но не отступила. Стивен отстранился и слизнул с моей нижней губы кровь.

– Даже если бы ты сдох в тюрьме, – сказала я, – все равно люди не стали бы тебя меньше презирать. Потому что ты ничтожество и всегда таким был.

Его кулак врезался в мой висок. Моя голова дернулась в сторону, и я снова подумала, что заплачу. Перед глазами поплыли круги, но слез не было. А даже если бы были, я бы не остановилась. Я буду продолжать. Молчать. Выводить его из себя. Главное – не сдаваться и не играть по его правилам. Главное – не умереть.

– Ты смотришь на меня свысока даже сейчас?! – Он приставил к моему горлу нож. Я затаила дыхание и не шевелилась. Смотрела, как сумасшедшие глаза Стивена едва не вылезают из орбит. Слушала, как его дыхание стало прерывистым, когда, проглатывая окончания, он пробормотал: – Ты сдохнешь, и никто не найдет твое тело.

Я не шевелилась: неаккуратное движение – и мне конец. Я все еще не дышала. Если сделаю вдох – это будет его выдох, полный ненависти и желания причинить мне боль. Пусть он выговорится.

И Стивен с удовольствием продолжил, вжимая нож в мою тонкую кожу.

– Это вы виноваты. Маленькие девочки с хорошенькими улыбочками. Никто не замечает меня. Никто никогда не смотрел на меня.

– В тюрьме тебя многие заметили. Готова спорить, замечали каждую ночь.

Стивен набрал полную грудь воздуха и выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Как же мне заставить тебя замолчать? – Он сделал вид, что задумался, хотя я знала: план давно готов. Стивен все заранее продумал, ведь именно меня он винил во всем случившемся. Наверное, сидя в тюрьме, он мечтал сотворить со мной страшные вещи. Его рот растянулся в совершенно сумасшедшей усмешке.

– Может, отрезать тебе пальцы рук? Или, может, сломать каждый палец по отдельности? – Он выпрямился и склонил голову набок, наблюдая за моей реакцией. – А когда кости срастутся, я их вновь сломаю. И так снова и снова.

Он думает, что сможет жить на этом заброшенном складе вечно? Весь город рыщет в поисках этой крысы, сбежавшей из тюрьмы.

– Вижу, о чем ты думаешь, – с усмешкой протянул Стивен, постучав лезвием ножа по краю металлического стола. – Думаешь, тебя найдут. Кто-нибудь примчится к тебе на помощь. У меня для тебя новость: никто и не собирается спасать тебя. И никто никогда не найдет твое тело, которое я порежу на кусочки.

Как я и думала, он много фантазирует на эту тему. Я не показала, что боюсь. Возможно, я даже и не боюсь. Уже не знаю.

Стивен задумчиво очертил ножом мои скулы. Он не хотел озвучивать свой вопрос. Пытался спрятать очевидное любопытство, но тщетно.

Почему я не боюсь?

Я разлепила сухие губы. Сделала глубокий вздох. И медленно произнесла:

– Если я испугаюсь тебя, то проиграю.

И зажмурилась до боли.

Папа. Мама.

Я не боюсь.

Страх лишь в моей голове. Или я в голове у страха?..

Уже не так важно. Нет, мама, папа, я не сдаюсь. Я никогда не сдавалась. Я не сдалась, когда Стивен провел по моему горлу ножом. Мам, я не сдалась, когда в разные стороны брызнула кровь. Не сдалась, дернув обеими руками, закованными в ремни, когда попыталась прикрыть рану пальцами.

Я не сдалась.

Я не бросила Джорджи.

Я просто умерла.

* * *

Я ничего не почувствовала, когда открыла глаза.

На мгновение показалось, что Стивен Роджерс вовсе не вспорол мое горло, что кровь не хлестала из раны, забрызгивая мое лицо. Но что-то было не так. Мертвая тишина. Не такая. Только что она не была такой.

Стивена не было. Крови не было. Ничего не было.

Я сидела на краю операционного стола свесив ноги вниз, и мысленно обследовала свое тело. Провела ладонью по груди и животу. Одежда сухая, приятная на ощупь, у меня ничего не болит. Я спрыгнула на пол и опустила взгляд под ноги. Я в своих ботинках, не босиком, как прежде.

Что происходит?

Я обернулась вокруг своей оси, все еще ожидая… чего-то. Все странно. Неестественно.

– Потому что ты мертва.

Я резко обернулась, когда услышала позади себя этот призрачный голос, отразившийся от стен, предметов, скопившихся во тьме бесформенными кучами, и даже тишины.

Из темноты кто-то выступил, – я услышала его шаги.

– Ты действительно мертва, Кая Айрленд. Мне жаль.

Я молчала, потому что моя смерть была очевидна. Я не чувствую ни боли, ни страха, не испытываю ярости к Стивену…

– Ты Смерть? – Я должна была спросить. Несмотря на то, что он выступил из темноты, он все еще держался в ней. Он и был тьмой – сгустком мрачной силы, медленно двигающийся вдоль стены. Он был на приличном расстоянии, но я все равно почувствовала неприятный запах, исходивший от него: пахло медом и сладостями.

– Зови меня Безликим. Меня все так зовут.

Фигура все еще находилась во тьме, поэтому разглядеть, как он выглядит, не представлялось возможным.

– Кто – все?

Он не ответил, но когда заговорил вновь, в голосе послышались снисходительные нотки:

– Да, я – Смерть.

Он не хотел разговаривать со мной. Я тоже не хотела говорить с ним, но сказала:

– Я не могу уйти.

Внезапно шаги прекратились, и я затаила дыхание. Не дышать оказалось проще, чем дышать, – теперь мои легкие были свободны от омерзительного запаха меда, который казался таким ощутимым на кончике языка, что приходилось постоянно сглатывать. Лучше не вдыхать запах Смерти. Лучше не смотреть в его сторону.

– Не можешь? – осведомился он с нажимом. Я услышала вежливое удивление и сжала кулаки от отчаяния и тревоги.

Я могла бороться со Стивеном Роджерсом и делала это каждый день, каждую минуту. Я пыталась выстоять, потому что верила, что могу одолеть чудовище – он был из плоти и крови. Он не был непобедимым. А Смерть – да. Смерть – это конец.

– Ты ведь ничего не чувствуешь, – мягко заметил Безликий. Может, я галлюцинирую, потому что потеряла много крови? – Ты ничего не чувствуешь, но твоя душа не желает уходить из земного мира, – заключил голос. Безликий чем-то неуловимо напомнил Стивена. Такой же настойчивый в желании добиться ответа… Похожий на Стивена и в то же время – нет. Он не давил на меня, потому что уже знал все ответы, и ему не нужно было пытать меня, чтобы получить их.

Вновь послышались шаги.

– Хочешь защитить свою сестру? – Голос у Смерти был бархатистым, нежным, совсем не страшным. В моей душе вспыхнул фитилек надежды.

– Да.

– И не уйдешь, если не сделаешь этого?

– Я не могу.

– Можешь.

– Нет, – возразила я, ощущая, как трепещет сердце в груди. – Я не могу уйти. Она моя младшая сестра. Ей всего восемь лет. Если я уйду, Стивен примется за нее, он сделает с ней то же, что и со мной… Джорджи не перенесет этого. – Я судорожно глотнула воздух. Говорить было сложно. – Когда Джорджи… когда Джорджи родилась, она была такой крошечной, что мама с трудом позволила взять ее на руки. Она не плакала у меня на руках, она лишь улыбалась. Я знала, что буду защищать ее, но это Джорджи меня защищала. В этой клетке именно она спасла меня. Говорила, что я смогу все выдержать, верила в меня. Не плакала, зная, что мне плохо и если она заплачет, станет еще хуже…

– Ты сделала все, что могла, – невозмутимо произнес Безликий.

– Не все, пока… – поспешно начала я и тут же замолчала. Он позволил мне продолжить, но целую минуту мы купались в тягучей, черной тишине.

– Пока не что?

В этот раз молчание длилось лишь секунду – один удар моего сердца.

– Пока я не умерла.

В комнате опять послышались шаги. Они отражались от бетонного пола. Топ. Топ. Топ. Тяжелые, как мое сердцебиение. Стук. Стук. Стук. Если бы я не умерла, то от волнения потеряла бы сознание. Когда Безликий заговорил, я вздрогнула.

– Я не хочу опять ошибаться, Кая Айрленд. – Послышалось странное шуршание. Я не сразу сообразила, что это за звук, а затем до меня дошло, что Безликий шелестит фантиком от конфеты. Послышался характерный хруст, и по моим рукам побежали мурашки. Мне стало дурно от того, что я представила вкус леденца во рту. – Почему-то я всегда иду на поводу у смертных. Как будто в конце истории мне достанется вознаграждение, как будто кто-то подумает о несчастном мне…

– Я сделаю все, что ты захочешь, – решительно оборвала я. – Если вернешь меня назад, я выполню все, что прикажешь.

Глава II
Страшные сказки

7 ноября 2016

Лес по-прежнему оставался неизменным: болезненно-тонкие стволы деревьев, под ногами влажная листва, в воздухе намертво завис белый смог. Где-то далеко сквозь пелену тумана протискивается шум движущихся по дороге машин: всего миг – и тут же гудящий звук растворился в тишине. По коже поползли мурашки, и тогда я обернулась вокруг своей оси. Кажется, рядом кто-то был. Но нет… нет, в этом лесу нет никого, кроме меня.

Кроме меня и Скалларк. Я вот-вот увижу ее, там же, где каждую ночь. Лежит ничком на промозглой земле. Платье Невесты разодрано, тело тут и там прикрыто гниющими листьями. Едва я шагну в сторону Скалларк, она повернет голову в мою сторону. Уставится пустыми глазами.

Нет, Неизвестный не позаботился о том, чтобы прикрыть Скалларк веки, и хоть я делаю это каждую ночь, ее глаза все равно смотрят осуждающе. Каждую ночь они кричат: «Это ты виновата!» И каждую ночь я шепчу в ответ: «Я знаю, Скалларк».

Я тут же проснулась. Точнее, просто открыла глаза – кажется, и не спала вовсе. Уже давно не спала. Чувствуя себя хуже некуда, я села и откинула покрывало. Посмотрела прямо перед собой, наткнулась взглядом на девушек, жестоко убитых Криттонским Потрошителем, затем дотянулась до мобильника, лежащего на полу у дивана. Шесть утра.

Каждый день все то же. Ночные кошмары, а затем реальность, где мне обаятельно улыбаются мертвые женские лица со старых фотокарточек. Детектив Дин снова оставил сообщение с просьбой (приказом) о встрече. Не знаю, чего он добивается – что я изменю показания? Или надеется, что выбьет из меня «настоящую» правду?

Я спрятала телефон в карман и поднялась на ноги. Аккуратно сложила покрывало, взбила подушку, заправила диван. Каждое движение было бездумным, автоматическим. Дни уже давно стали пустыми, ничего не происходило. Нет, время не замедлилось, просто все ощущалось иначе. Теперь я ничего не чувствовала – только смрадный запах на лице. Так пахнет Тайная квартира, покрывшаяся трупными пятнами: пахнет плесенью и мертвечиной, гниющей кожей.

Отвратительно.

Я поспешила отделаться от этого чувства, схватила сумку и выскочила на лестничную площадку. Заперев дверь, я бросила ключ в карман к таблеткам.

Не хочу возвращаться.

Здесь пахнет мертвым человеком. Здесь пахнет мной.

* * *

Городская больница встретила меня привычным шумом, пахло здесь совсем по-другому – хлоркой, лекарствами и больными. Сумрак, проникающий с улицы через широкие окна, постепенно отступал.

Это лучше Тайной квартиры, намного лучше. Здесь-то людям можно помочь, их можно вылечить, спасти. А вот мне уже никто не поможет.


Дориан Харрингтон устроил мне на лестнице засаду, и стоило ступить на второй этаж, как мой локоть оказался в крепких тисках его пальцев.

– Кая, – болезненный шепот резанул хуже бритвы по коже, – когда ты вернешься домой? Когда прекратишь валять дурака?

При последнем слове я уставилась на него с каменным выражением лица, но Дориан не смутился. От него тоже пахнет мертвечиной, подумала я, он тоже мертв.

– Кая, ему плохо без тебя. Возвращайся, пожалуйста, пожалуйста! Возвращайся домой!

– Дориан, – ровным тоном сказала я, осторожно убирая с халата его пальцы. – У меня больше нет дома.

Он сам отступил; отшатнулся от меня как от огня, словно испугался, разочаровался. В глазах появилось что-то чужое, незнакомое, а руки повисли вдоль тела как две белые безвольные веревки. Я не стала трусливо сбегать, а терпеливо ждала возражений, объяснений, хоть чего-нибудь. Но Дориан ничего не отвечал, потому что знал: это правда. У меня нет дома, у меня больше ничего нет.

Он отвернулся и ушел, и, глядя в его прямую спину, я знала, что он продолжит думать над происходящим. Дориан будет пытаться анализировать, найти какой-нибудь выход. Пусть. Несмотря на жалкие попытки, он знает: у нас нет выхода. Ни у него, ни у меня.

Отмахнувшись от невеселых мыслей, я поднялась на второй этаж, чтобы заняться рутиной: сделать обход палат и под руководством доктора Арнетта проверить пациентов. Повседневные занятия спасают. От Скалларк. От Аспена.

– Доктор Айрленд! – Моего плеча коснулась рука доктора Арнетта. – Ну, как дела, доктор Айрленд?

Он специально называл меня доктором, чтобы рассердить. Мне действительно было не по себе. Чувство было такое, будто с каждым таким обращением на плечи ложится громадная ответственность, и теперь я не только за жизни Скалларк и Аспена в ответе, но и за жизни других людей. Они ждут, что я приду им на помощь, но я больше не могу. Я не буду бороться.

С каждым шагом вперед я вгрызалась в себя сильнее, припоминая разговоры с Аспеном, наш план спасти Скалларк. Но когда я собиралась бороться до конца, и когда хотела жить, и когда верила, что время еще настанет – не сейчас, когда-нибудь, – я еще не знала всей правды. Я уже не успела пожить. И никогда не успею. Не увижу северное сияние, не увижу дядюшку Полли в Румынии, я никогда не… больше никогда.

Теперь моя цель – предотвратить самоубийство Леды Стивенсон.

Я совсем отвлеклась, поэтому прослушала половину болтовни доктора Арнетта. Очнулась, только когда он деловито произнес:

– Я так понимаю, ты снова остаешься на ночное дежурство с нашим врачом?

– Да.

– Зачем? – Доктор Арнетт остановил меня, снова коснувшись плеча. Я повернулась и вздохнула, потому что знала, что последует дальше. – Ты устала, Кая. Ты выглядишь больной. Тебе нужен длительный отдых. Тем более после того, что случилось на Хеллоуин. Аспен…

– Доктор Арнетт, пожалуйста, – с нажимом сказала я. Сердце на секунду замерло. Взгляд наставника смягчился – он тут же стал меня жалеть. Вижу это. Впитываю жалость каждый день. Пытаюсь бороться, но она меня уже захлестывает. Пока что я до конца не осознала, что случилось на самом деле. Со Скалларк. С Аспеном.

– Хорошо, – наконец сдалась я. – Я подумаю.

Доктор Арнетт знал, что не стану думать, но он, как и все, кто имеет со мной дело, притворился, что поверил мне. Кивнув с сочувствующим видом, он направился дальше по коридору в сторону кабинетов.

Впереди меня ждала еще одна неприятная встреча. С человеком, которого я почти ненавижу, который причинил мне и моим близким много боли. Но именно с этим человеком я вынуждена сталкиваться каждый день. Ее лицо все еще мертвенно-бледное и уставшее, но усталость мигом слетает, когда она видит меня. Когда она встречается со мной взглядом, она пугается, вздрагивает от чувства вины и внутренне сжимается в маленький, но колючий комок.

Я открыла дверь в палату Аспена, и Кира тут же вздрогнула, будто не ожидала меня увидеть. Хотя только я каждые полчаса захожу сюда в надежде обнаружить Аспена с открытыми глазами, но вместо него вижу ненавистное лицо Киры Джеймис-Ллойд, которое приводит меня в ярость.

Вот уже целую неделю Аспен в коме. Голова перемотана белой повязкой, руки, лежащие вдоль тела на покрывале, все в ссадинах и синяках. Он попал в аварию в ночь на Хеллоуин. Слетел с дороги в овраг в тот момент, когда мы говорили по телефону. Я думала, пропала связь, но на самом деле пропал Аспен. И все никак не вернется. Лежит на своей койке днями и ночами, будто так и надо. Не реагирует на Киру. Хотя раньше он бы попросил ее уйти. Я бы тоже попросила.

– Что смотришь?! – взъелась она, защищаясь даже до того, как я нападу. Вскочив на ноги и скрестив руки на груди, она сделала шаг вперед, загораживая тонкой фигурой Аспена. Прищурилась. Лицо вялое, серо-зеленого цвета. Волосы грязные. От нее немного пахнет по́том и еще чем-то. Кажется, лапшой быстрого приготовления.

– Я не к тебе пришла, – отрезала я. – И ты здесь только потому, что я разрешаю тебе здесь находиться.

Игнорируя Киру и ее напряженное выражение лица, я подошла к Аспену и крепко сжала его безвольную ладонь. Как я мечтала о том, чтобы моего прикосновения было достаточно… Если бы при помощи силы можно было вытащить разум Аспена на волю, я бы так крепко сжала его пальцы и потянула на себя, что сломала бы их; если бы могла, я бы прыгнула следом в ту черноту, где он находится, и помогла выбраться, потому что вдвоем иногда легче.

Кира продолжала дрожать от ярости за моим плечом. Краем глаза я видела, как она сжала кулаки, пытаясь держать себя в руках. Было бы здорово, выйди она из себя. Я могла бы с чистой совестью выставить ее за дверь…

– Ты меня винишь в том, что случилось той ночью? – спросила она в тысячный раз. – Думаешь, если бы не я, Аспен не попал бы в ту аварию?!

– Да, – ответила я, отпустив руку Аспена и обернувшись.

– Ты… ты же не серьезно?!

– Я серьезно, Кира.

Ну вот опять… Как по команде ее ноги подкосились, и Кира плюхнулась на стул и поморщилась от горя.

– Я не виновата… – голос преломился.

Я бросила взгляд на Аспена: вдруг он увидел, как я вновь довела Киру до слез. Но он не видел ничего. Уже много часов.

Глянув на Киру, я нехотя сказала:

– Ладно, пока оставлю тебя.

Едва я развернулась и сделала шаг к двери, как Кира неожиданно рявкнула:

– Ты что, думаешь, я могу ему навредить?!

Я медленно обернулась.

– Ты себя не контролируешь. Ты вскочила. – Она опустила взгляд на свои ноги, чтобы убедиться, что я говорю правду, затем нервно облизала губы и с надрывом произнесла:

– Знаешь, почему ты ненавидишь меня? Потому что ты такая же, как я. Мы с тобой слишком похожи, и ты это видишь. И когда ты смотришь на меня, Кая, ты видишь себя. Ненавидишь именно себя, – злобно прошипела она словно пресмыкающееся.

Я несколько секунд смотрела в ее лицо, вспоминая нашу драку в спортзале в Старом городе, а затем бесстрастным тоном ответила:

– Может, и так. Но я никогда не стану мучить других, чтобы почувствовать себя лучше.


Когда Кая ушла, Кира склонилась к Аспену, взяла его лицо в ладони и, поцеловав в лоб, прошептала:

– У меня… есть одна история. – Кира судорожно втянула воздух и вытерла нос влажным рукавом свитера. – Прости… прости, что плачу, Аспен. В моей груди все болит. В горле все горит огнем. Может быть, если я все расскажу тебе, ты поймешь, как мне плохо, и вернешься?.. В общем, это история о принцессе. Самой красивой и самой доброй во всем королевстве. Она была очень одинокой и несчастной и много времени проводила у единственного окошка в башне. Однажды ночью, стоя у окна и любуясь темно-синим небом, принцесса вдруг увидела прекрасного принца там, внизу… И тогда ее сердце забилось в тысячу раз быстрее. Ее сердце рванулось принцу навстречу, и он бережно взял его в ладони и прижал к себе. Он пообещал защищать его от ветров и обжигающих лучей солнца.

Кира почувствовала, что успокоилась. Она перевела дыхание и продолжила, склонившись к бесстрастному лицу Аспена:

– Всех мужчин ждала смерть, едва они осмеливались бросить на принцессу взгляд, и однажды отец узнал о тайных отношениях дочери и принца. – Тут Кира вдруг истерично хихикнула: – Ты был прав, Аспен, мне надо читать меньше любовных романов… Думаю, ты догадался, как отец наказал ту девушку, верно?

Аспен ничего не ответил, и Кира снова почувствовала, как у нее болезненно щемит в груди, как в горле встает комок.

– Да… – сипло выдавила она, – да, так и есть… Отец сделал с ней такие вещи, после которых она не могла смотреть принцу в глаза. И принц ни о чем не догадывался. Ночью, целуя ее окровавленную кожу, он шептал ей: «Мы будем вместе всегда», и она отвечала ему: «Никогда».

Кира не выдержала и, спрятав лицо в ладонях, заревела.

Как же ей было стыдно, и как она хотела, чтобы Аспен утешил ее, пожалел…

Он был прирожденным защитником, героем. И он хотел всегда оставаться рядом. Но Кира знала: вместе быть не получится. Она поняла это не сразу. Тогда, много лет назад, когда они впервые встретились, Аспен прилип к ней и не отходил ни на шаг. Кире это понравилось – что рядом был кто-то… хороший.

Пять лет назад она едва не утонула. Сейчас она уже не помнила, что это был за день, кто находился рядом, как ей было страшно. Она только помнила Аспена Сивера – высокого, болезненно худого, странного. Кожа у него была как у мертвеца или заключенного. Кира точно помнила, что, очнувшись на полу в окружении перепуганных ребят, она до смерти испугалась его. Аспен не выглядел нормальным – он выглядел опасным и неадекватным. Но именно он бросился в бассейн, когда она стала тонуть. Тогда он впервые прижал ее к груди.

Им едва исполнилось восемнадцать, и они не знали, насколько внешность обманчива. Юные. Они оба ошиблись. Кира приняла Аспена за наркомана. А он решил, что девушка не умеет плавать. Тогда он поверил ей на слово. Всегда верил – каждую минуту, когда они были вместе. Когда Кира клялась, что получила синяк споткнувшись, он верил. Когда говорила, что задерживается в университете, – верил. Когда выпалила, что ненавидит его всем сердцем, тоже поверил.

Кира снова прижала ладони к глазам, пряча слезы. Затем, шумно вздохнув, посмотрела на Аспена. Он сильно изменился с тех пор, больше не было острых локтей и коленей, не было чудаческой стрижки.

– Если бы и я могла измениться…

* * *

Когда наступил долгожданный обед, вместо того чтобы отправиться в столовую вместе с Крэйгом и другими ребятами, я поднялась по лестнице на этаж, где находилась палата Аспена. Они не задали вопросов, а Крэйг напомнил, что вечером мы идем в спортзал.

– Да, – ответила я, будто мне есть до этого дело. Когда я вышла в коридор и сделала пару шагов в сторону нужной палаты, увидела знакомую фигуру. Детектив Дин. Я замешкалась лишь на секунду, а он уже засек меня и решительным шагом направился в мою сторону. Я напряглась и засунула руки в карманы, до смерти желая испариться. А еще лучше – чтобы испарился детектив Дин.

– Доброе утро, – поздоровался он, мрачно сверкнув глазами. – С тобой трудно встретиться, Кая. Очень трудно.

Жаль, что он знает, где меня можно найти.

– Я звонил в особняк, но мне сказали, что ты там больше не живешь. – Он поднял бровь, ожидая объяснений. Молодой и злой. Плохое сочетание.

– Да, это так, – нехотя подтвердила я, медленно двинувшись назад к лестнице. Лучше продолжить этот неприятный разговор (который длится уже неделю) подальше от палаты Аспена и ушей Киры. Детектив подстроился под мой шаг и несколько секунд молчал. Хотя он и смотрел прямо перед собой, казалось, он сверлит меня немым настойчивым взглядом.

– Я уже все сказала. – Я сдалась первой. Было невыносимо идти рядом с этим человеком и молчать. Он меня беспокоил. Он как опасная собака, которая вцепилась взглядом и не отпускает – шагнешь в сторону, и она разорвет на куски. Детектив Дин словно ждал, когда я совершу какую-нибудь ошибку, чтобы схватить меня и в чем-нибудь обвинить. Как и всегда.

Мы спустились на первый этаж и прошли мимо кабинета дежурного врача. Детектив все время поглядывал на меня, будто думал, что я сбегу, и когда он скользнул следом за мной в ординаторскую и мы остались наедине, безапелляционно отчеканил:

– Не думай, что я поверю в твои сказки. – Я подошла к шкафу, достала свою сумку с полки и вытащила бутылку минеральной воды. Затем сделала пару глотков и обернулась к детективу. Он недовольно добавил: – Не думай, что я стану верить во все, что ты говоришь.

– Это ваши проблемы, – спокойно ответила я, возвращая вещи на место и запирая шкаф.

– Мои проблемы?

Я обернулась и скрестила руки на груди, царапнув запястье бейджиком.

– Я знаю, что вы сделаете. Как и двадцать лет назад вы отмахнетесь от правды и будете топтаться на месте, крутясь вокруг себя, как юла. А еще через двадцать лет вы все взвесите и переосмыслите, поймете, что моя история не была вымыслом и в мире есть вещи, которые вы не можете объяснить, но уже будет поздно. Вы будете старым и угрюмым, детектив Дин, и на вашей душе будет тяжелый груз. А все потому, что у вас ограниченное видение. Зрение минус. Вот и вся правда.

Он хмыкнул:

– Бесперспективное будущее. – Я осталась стоять с каменным лицом, и детектив тоже посерьезнел. Он вздохнул, как бы говоря, что сдается под моим напором. Стянул с себя кожаную куртку и присел на диван. В душе я приободрилась, решив, что лед наконец-то тронулся, и тут же опустилась в кресло напротив. Между нами стоял столик, на котором валялись учебники, медицинские справочники и даже чей-то планшет. Я наклонилась вперед, положив локти на колени, и заговорила мягким, но настойчивым голосом:

– Детектив Дин, если вы потратите свое время на кое-что получше, чем бесполезное ерзание, тогда вы сможете найти убийцу. Вы ведь и так знаете, что это не я.

Его голос снизился на октаву, а взгляд стал пугающе интенсивным.

– Ты хочешь, чтобы я поверил, что тридцать первого октября у тебя было видение? Что ты заранее знала, что с Кэм Скалларк что-то случится? И ты позвонила мне, чтобы я помог ее спасти?

– Я же сказала: не что-то, детектив Дин. В своем видении я знала, что кто-то хочет ее убить. В этом видении был бал, был звон колоколов и Скалларк. И убийца. Я знала заранее, что кто-то хочет убить их. Я знала заранее, что Неизвестный придет за Майей, я знала заранее, что на Сьюзен кто-то нападет в том переулке. Поэтому я переехала в Эттон-Крик – чтобы спасти этих людей.

Детектив несколько секунд оценивал меня тяжелым взглядом, а затем вдруг сказал:

– Аспен в коме, но ты все равно его защищаешь.

Этого я никак не ожидала, поэтому выдала себя с головой, резко выпрямившись и удивленно открыв рот. Ни разу с того дня мы не заговаривали об Аспене. Выходит, детектив догадался, что это не мои видения.

– И что с того? – мрачно спросила я.

– Зачем тебе лгать?

– Затем, что он уже был в психушке, а я нет. Интересно посмотреть на нее изнутри.

– Не нужно притворяться, будто ты не боишься, Кая, – мягко попросил детектив, и я против воли рассмеялась. Фыркнула так неожиданно, что он подскочил и изумленно уставился на меня. И только спустя несколько секунд взял себя в руки, хлопнул ладонью по столу и властно приказал:

– Прекрати!

Я кивнула, вновь возвращая былое хладнокровие. Бросила взгляд на наручные часы. Как жаль, что сейчас у меня полно свободного времени, и я не могу притвориться, что опаздываю или мне нужно проверить пациентов. Жаль, что не могу избегать детектива Дина, пока все не закончится.

– Извините. – Я прочистила горло и продолжила: – Детектив Дин, вы удивитесь, но мне не страшно. На самом деле мне все равно, и я не собираюсь принимать во всем этом какое-либо дальнейшее участие. Я буду оставаться в стороне. А вы можете воспользоваться той информацией, которую я вам любезно предоставила. Я говорю с вами лишь затем, чтобы вы поняли: кто-то ходит по городу прямо в эту секунду и подыскивает другую жертву. А она уже есть на примете.

Внезапно дверь в ординаторскую распахнулась, и в помещение ворвались голоса из коридора, а на пороге возник Крэйг. Он кому-то крикнул, а затем обернулся и увидел нас.

– О. – Его взгляд скользнул по нашим лицам.

– Мы тут разговариваем, – объяснила я спокойным тоном.

– Я понял. – Крэйг направился к шкафу и, стоя за спиной детектива, подал мне знак, спрашивая, все ли в порядке. Я украдкой кивнула, чтобы он знал, что лучше оставить нас наедине. Он недовольно поджал губы и многозначительно произнес:

– Я буду у дежурного врача. На всякий случай. И, кстати, тут поблизости Леда.

– Что? – Я тут же потеряла самообладание. – Где?

Крэйг не удивился моей реакции, а детектив Дин бросил на меня взгляд, который я проигнорировала.

– Я видел ее с Кирой. Они стояли у лифтов.

– С Кирой? – Я чувствовала, что выгляжу по-дурацки, но ничего не могла с собой поделать, потому что стала пленницей мрачных мыслей. Детектив Дин смотрел на меня подозрительно, даже когда Крэйг попрощался и вышел, еще раз напомнив, что он будет поблизости.

– Итак, у меня были видения, – продолжила я, отбросив опасения насчет безопасности Леды рядом с Кирой.

– У Аспена.

– Неважно. Мы знали, что со Скалларк что-то произойдет, но не могли никому сказать об этом, потому что не знали точной даты. Затем на Хеллоуин я поняла, что это случится в полночь, и позвонила в полицию. Конечно же, никто меня не выслушал, и поэтому я позвонила вам. Я думала, у меня есть план. – При этих словах меня бросило в жар и захотелось отвести взгляд от внимательных глаз детектива Дина. – Было наивно думать, что я смогу остановить Неизвестного. Наивно и нелепо. Но я должна была что-то сделать. Хоть что-нибудь.

Скалларк не жива.

Я сглотнула и вибрирующим от сдерживаемых эмоций голосом произнесла:

– Целую неделю я говорю вам одно и то же, детектив, но вы по-прежнему смотрите на меня как на сумасшедшую. А если бы мы с Аспеном рассказали обо всем до Хеллоуина? Нас бы заперли, а Скалларк… – Я не договорила, потому что разум вновь вспыхнул болью от воспоминаний.

Скалларк не жива.

– И все потому, что вам легче поверить в увиденное.

Детектив отмахнулся, хмурясь сильнее:

– Я уже наслушался твоей критики, прекращай. Что ты говорила о других жертвах?

Неужели он решил отказаться от предубеждений?

– Сейчас вы удивитесь, – предупредила я. – Но мне нужна помощь с Ледой Стивенсон.

Детектив Дин, как я и предполагала, удивился.

– А она тут при чем?!

– Только не надо опять меня подозревать. – К сожалению, я не обладала маминым даром тактичности, поэтому сказала, как есть: – Леда пытается покончить с собой. И к этому я не имею никакого отношения. Абсолютно. Вы знали, что она некоторое время провела в исследовательском центре? – Детектив Дин кивнул, явно не понимая, к чему я клоню. – Лаура забрала ее домой, и Леде требуется уход.

– И что? Ты хочешь, чтобы я стоял у ее кровати и отнимал все опасные предметы?

– Не смешно, детектив. Я предлагаю вам присмотреться к ней и ее подозрительной тете. Во-первых, Леда – следующая жертва Неизвестного. – Рот детектива Дина приоткрылся, а в глазах возник огонек – он явно собирался перебить меня. Я не позволила: – Ее кто-то преследует, и это не дурные фантазии, отнюдь нет. Во-вторых, Лаура встречалась с моей мамой прямо перед ее гибелью. Мне не кажется это обычным совпадением, как вы считаете? – Я не дала ему возможности ответить, хотя уже устала болтать без умолку. – Сейчас, выписавшись из центра, Леда остается без присмотра со своей странной тетушкой, а та готова на что угодно ради доверия племянницы. В том числе игнорировать очевидные признаки ее психического нездоровья.

– И что?

– Она не помогает ей, детектив. Леде нужен человек, который вырвет из ее руки лезвие, а не тот, кто погладит по голове и скажет, что верит всем ее словам. Рядом с Ледой должен быть кто-то здравомыслящий.

Сейчас он спросит, зачем мне о ней заботиться, если я ее ненавижу. Но вместо этого детектив Дин вновь завелся:

– Я больше не хочу это слушать. – Он собрался подняться, но я ловко перегнулась через столик и не больно, но крепко ухватила его за локоть. Он изумился моей хватке и только поэтому вернулся на диван.

– Пожалуйста, детектив Дин. – Я выпрямилась, но все еще сжимала правую ладонь в кулак так, что в кожу впились ногти. – Не повторяйте историю, которая случилась двадцать лет назад с Дэйзи Келли.

Он свирепо сжал зубы, будто я его оскорбила.

– Вы ведь для этого пришли. Вы пришли, чтобы найти убийцу. Выслушайте меня.

– Несколько минут назад ты сказала, что это не твои проблемы.

– Это не мои проблемы, потому что, когда ее убьют, это будет не на моей, а на вашей совести. Я просто обычная девушка, а вы из полиции. Ваша работа – защищать людей. И вы должны помочь мне спасти Леду Стивенсон. От самоубийства и от Неизвестного. – Зря, зря я перекладываю на детектива Дина половину своей ответственности, но мне так тяжело. Я хочу просто уйти. – Пожалуйста, выясните, что знает Лаура. Вызовите ее на допрос. Сделайте что-то…

Внезапно детектив Дин смутился.

– В чем дело? – Я медленно выпрямилась. – Вы не хотите разговаривать с ней?

– Меня отстранили. После смерти детектива Гаррисона.

Я решила, что он шутит, хоть время и неподходящее. Что за бред?

– Из-за чего они вас отстранили, и почему вы не сказали об этом раньше? Вы уже семь дней подряд меня допрашиваете.

Детектив Дин невесело хмыкнул:

– Заметь, я ни разу не сказал, что пришел тебя допрашивать. Я просто хочу выяснить правду. Но неофициально.

Он хочет выяснить правду?

Скалларк не жива – правда. Я должна спасти Леду Стивенсон, чтобы уйти – правда. Я больше не хочу стараться – правда.

– Так почему вас отстранили? – повторила я. Тяжелый взгляд зеленых глаз ничуть не смутил меня, и тогда детектив нехотя ответил:

– Потому что детектив Гаррисон был моим другом.

Я смотрела на мужчину одну или две секунды, зная, что по этой причине его бы не отстранили, но не стала настаивать на ответах. Наверное, на похоронах он напился и потерял контроль. Меня это в любом случае не касается. Я решила сосредоточиться на важном: пока он меня слушает, этим можно воспользоваться.

– Думаю, вам удастся поговорить с ней так же неофициально, как и со мной. – Я раздосадованно потерла ладонью лоб и заправила за уши волосы. – Главное, не говорите плохо о Леде – Лауру это выведет из себя. Или вы можете начать с ней встречаться.

– С Лаурой?

– С Ледой.

Он ответил мне суровым взглядом.

– Я придумаю другой способ.

– Поэтому вы меня преследовали всю неделю – потому что вам нечем было заняться?

– Поверь, у меня есть и другие дела.

– Ложь. Вы приходите домой и думаете только о своей работе. Готова спорить, вы даже не умеете готовить, а из увлечений у вас есть какая-нибудь игра, которая занимает лишь тело, но не мысли. Вы постоянно думаете.

Детектив Дин поднялся на ноги, и я встала вслед за ним, едва сдерживая улыбку. Не думаю, что он станет мне помогать, если решит, что я издеваюсь. Он и так мне едва верит. Однако детектив Дин внезапно улыбнулся краешком губ:

– Ты читаешь меня как открытую книгу, Кая. – Подобие улыбки вдруг преобразило его лицо настолько, что я вспомнила, что детективу Дину, пожалуй, не больше двадцати семи лет. Странный он парень, раз целыми днями думает только об убийствах. Хотя не мне об этом судить.

Помедлив, я сказала:

– Она не единственная, детектив. Кира Джеймис-Ллойд тоже в его списке.

– Ты ведь понимаешь, что я не могу пойти с этим в полицию? – Он нахмурился, и я увидела в зеленых глазах что-то кроме недоверия. Желание помочь. И невозможность помочь.

– Я сама позабочусь о Кире. – Он свел брови, и я добавила: – Она живет в больнице. Я тоже. Я понимаю, почему вы не можете сказать своим коллегам о видениях. Аспен тоже не мог никому сказать.

Когда детектив Дин ушел, пообещав подумать над моими словами, я вспомнила шутку «Детектив Дин плюс Леда Стивенсон». Это малодушно, но я на секунду представила, что если бы он позаботился о Леде вместо меня…

Я покачала головой, подошла к чайнику и залила кипятком пакетик зеленого чая. Сделала глоток.

Нет, невозможно.

Между детективом Дином и Ледой нет абсолютно ничего общего. Они разные, как небо и земля. Им, уверена, даже говорить будет не о чем. Да и смотрятся они в моем воображении несуразно: детектив высокий, темноволосый и крепкий, с уверенным выражением на лице. Леда Стивенсон вечно сутулится и ходит в длинных юбках и странных свитерах, которые ей абсолютно не идут.

Почему я вообще о них думаю?

– Ну надо же.

Я застыла с кружкой в руках, услышав позади себя голос Киры. Обернулась и осведомилась:

– Что ты здесь делаешь? Вход только для персонала.

Ее губы впервые за неделю искривились в знакомой улыбке. Осмотрев меня с ног до головы, она сделала вывод:

– С тобой все хуже, чем я думала. Видения? Ты это серьезно? Сколько таблеток ты принимаешь, чтобы видеть чужие смерти? Нет, знаешь, что я думаю? – она подступила ко мне почти вплотную и шепнула: – Я думаю, что ты их убила. – Наши взгляды встретились. Чернота зрачков Киры затягивала меня внутрь. – Ты убила их, Кая, и твой мозг придумал эту штуку с видениями.

Крэйг говорил, что видел поблизости Киру. Неужели она подслушивала наш с детективом Дином разговор? И сколько она услышала?

– Это все? – спросила я. Кира стояла так близко, что я увидела на ее лице веснушки, почувствовала запах пота. Она покачала головой, всматриваясь в меня презрительным взглядом.

– Я не хочу, чтобы ты находилась рядом с Аспеном. Не хочу, чтобы ты ухаживала за ним. Ты сама не здорова.

– Как много ты услышала?

– Достаточно, чтобы понять, что ты опасна для общества.

– Ладно, – отмахнулась я, поставив кружку на стол. – Если это все, то мне пора. Меня ждут пациенты.

Конечно, меня не ждали никакие пациенты. И время обеда еще не закончилось.

– Я скажу доктору Арнетту, чтобы он убрал тебя отсюда.

Я остановилась. Почувствовала, как во рту появляется знакомый привкус желчи, как немеют щеки. Затем обернулась и тоном, в котором сквозило гробовое спокойствие, донесла до нее:

– Ты не имеешь никакого влияния, Кира. Но знаешь, что ты можешь сделать? Ты можешь попросить своего отца разобраться. Уверена, он сделает все возможное, чтобы выполнить любое твое желание.

Ее глаза наполнились слезами за одну секунду. Раньше я никогда не видела ничего подобного – словно кто-то нажал на кнопку. Секунду назад все было хорошо, за окном светило солнце и пели птицы, а через секунду гремит гром и дождь льет как из ведра. Но слезы Киры не вызвали во мне ни жалости, ни удовлетворения.

– Уходи. Тебе нельзя здесь находиться.

Она не стала спорить – будто ждала моего разрешения убраться; пулей вылетела из ординаторской и так хлопнула дверью, что подскочили жалюзи, а по моей спине прошелся холод. Я подождала пару секунд, прежде чем выйти. А когда вышла, белые стены больницы слились в одно бесцветное пятно.

«Ты убила их, Кая, и твой мозг придумал эту штуку с видениями. Сколько таблеток ты принимаешь, чтобы видеть чужие смерти?»

А если бы Кира узнала, что это не мои видения? Если бы она узнала, что это Аспен сидел четыре года в психушке, потому что стоит ему закрыть глаза, и он видит незнакомцев, которые обречены на смерть, – как бы она поступила? Возможно, восприняла бы спокойнее, потому что зависима от него? Или оценила бы его таким же презрительным взглядом?

Теперь мои мысли переключились на Аспена.

Что сейчас происходит с его сознанием? Вдруг он просто спит, наконец-то впервые за всю жизнь отдыхает, погрузившись в тишину и спокойствие? А что, если он заключен в собственном мозгу и страшные картинки не могут прекратиться? Вдруг образы смертей продолжают сменять друг друга, как карточки в старом проекторе?

«Ты убила их, Кая, и твой мозг придумал эту штуку с видениями».

Не имеет значения. Неважно, как сильно Кира верит в свою любовь, неважно, сколько времени она просидит перед его койкой, поглаживая его бледную руку, неважно, сколько сказок ему расскажет – когда он очнется, ни за что не позволю ей быть рядом с ним.

Не позволю ей убить его.

От мрачных мыслей меня отвлек телефонный звонок. Я достала мобильник из кармана и едва не выронила его. Обомлела на месте, почувствовала в руках и ногах слабость. На меня никто не обратил внимания. Старшая медсестра важно прошествовала мимо меня, окликнув кого-то по имени. Она случайно задела меня широким бедром.

Звонил Ной.

За семь дней он ни разу не позвонил мне.

Я все еще помню, как звучит его голос, помню выражение его лица, помню прикосновение его рук, но это из другой жизни.

Телефон перестал звонить, а я все еще стояла на месте, поглощенная страхом.

Телефон вновь ожил, и я сжала его в пальцах.

Страх нереален. Я придумала его. Я все придумала.

Я ответила на звонок и поднесла мобильник к уху.

– Кая… – голос Ноя полоснул по сердцу ножом, и я затаила дыхание. – Кая, когда ты вернешься домой? Кая?.. Если ты не вернешься домой, ты умрешь.

– Никогда, – ответила я. От горечи в собственном голосе по спине поползли мурашки. – Я уже мертва, Ной. Я никогда не вернусь.

Я отключилась и еще несколько секунд смотрела перед собой невидящим взглядом. Мои глаза были сухими и горели.

Вздохнув, я положила мобильник в карман халата, чувствуя себя по-дурацки. Потянулась за таблетками, но вовремя остановилась, вспомнив, что уже приняла сегодняшнюю дозу. Медленным шагом двинулась через атриум к входной двери. Мне казалось, что вокруг много людей и все они знают, о чем я думаю, дышат мне в спину, оценивают циничными взглядами.

Лишь когда я выскочила из здания, когда в лицо ударил свежий осенний ветер, наполненный запахами листьев и дождя, а полы халата разлетелись в разные стороны, я смогла отогнать от себя приступ паники.

Мимо проскользнула женщина с ребенком. Девочка слабо улыбнулась мне, шмыгнув носом, а затем скрылась за дверью. Я опустила взгляд и вдруг обнаружила, что иду в сторону своей машины. К счастью, ключи были в кармане штанов, и мне не пришлось за ними возвращаться. Забравшись на пассажирское сиденье, я отправила Крэйгу короткое сообщение с просьбой прикрыть меня. Он спросил, все ли со мной в порядке, я сказала «да» и завела двигатель.

Через минуту раздался звонок мобильного, и я на секунду испугалась, что это вновь Ной. Но взглянув на экран, расслабилась, увидев номер Крэйга.

– Я видел твою машину, – сказал он неодобрительно. – Ты хочешь, чтобы вместо тебя я ставил клизму миссис Фишер?

– Мне нужно проветриться, – сказала я. – Пять минут.

– Что случилось? – Ирония в его голосе испарилась, уступив место дружеской заботе.

– Пять минут, – повторила я. Крэйг тут же проскрежетал в трубку:

– Только не забудь дорогу назад.

Очень смешно.

Я отключилась и закинула мобильный телефон в бардачок.

Я не знала, куда еду. Все случилось неосознанно, и через пятнадцать минут я вдруг обнаружила себя перед многоэтажным домом, где жил Аспен. Ключи валялись на пассажирском сиденье, будто говоря: «Ты уже заглушила двигатель, так что можешь выходить». Я наклонилась вперед и посмотрела через ветровое стекло вверх, на окна знакомой квартиры.

Вокруг зловещего на вид блочного дома росли тонкие деревья с прутиками-ветвями, на которых из последних сил держались гниющие листочки. Стекла были задрапированы темным материалом – значит, это кухня. Справа от окна расположилась пожарная лестница со стоящими на ступеньках цветами в горшках, а левее – лоджия.

На балкон соседней квартиры вышла какая-то светловолосая девушка и, облокотившись на перила, принялась смотреть сначала вдаль, а затем на лоджию. Наверное, это соседка Аспена, и она скучает по нему.

Я тоже скучаю. И окончательно схожу с ума, если собираюсь просто так зайти в его квартиру и искать то, что тревожит меня всю неделю – улики. Я знаю, что Аспен не просто так попал в аварию. Той проклятой ночью он что-то хотел мне сказать, но не успел. Может, в его машине кто-то прятался?..

Всегда после попытки построить логическую цепочку я чувствовала себя как выжатый лимон, выброшенный в мусорный пакет, но сейчас, сидя перед окнами его дома, я поняла, что веду себя как лунатик, который из-за тревоги начинает ходить во сне. То же наваждение случилось со мной в кабинете мамы, когда я нашла ее прощальное письмо.

Мобильник, лежащий в бардачке, издал звуковой сигнал. Я очнулась, оторвала беспокойный взгляд от темных окон знакомой квартиры и прочла сообщение от Крэйга: «Миссис Фишер уже ждет тебя, доктор Айрленд».

Я ответила, что уже еду, и, закинув телефон на прежнее место, потянулась к ключам. Я едва успела вставить их в замок, когда увидела Киру, идущую мимо моей машины к подъезду. Я уже давно не видела, чтобы она покидала палату Аспена; иногда даже, когда Кира забывает поесть, я покупаю в столовой обед и прошу Крэйга отнести его ей.

Глядя, как она, пошатываясь, словно раненое животное, идет к железной двери, я невольно вспомнила первое ноября. Тогда я пообещала Ною, что больше не буду бороться за свою жизнь. И за жизни других тоже. В ту секунду я действительно так думала, но уже на следующий день поняла: хоть я и мертва, но Аспен нет. И Кира нет. И Леда Стивенсон.

Я повернула ключ в замке зажигания, собираясь уехать и оставить Киру в покое (может, она наконец-то примет душ и переоденется), но заглушила двигатель, когда увидела, как следом за ней в подъезд скользнула тень. Мои внутренности свернулись в клубок, потому что высокий мужчина в твидовом костюме и пальто – ее отец.

Я мигом вспомнила свои слова, сгоряча сказанные Кире: «Ты можешь попросить своего отца разобраться. Уверена, он сделает все возможное, чтобы выполнить любое твое желание». И следом за этим вспомнила лицо Аспена, когда он говорил, что отец Киры не просто всеми уважаемый профессор, а самый настоящий монстр.

Я посмотрела по сторонам, почему-то подсознательно ожидая, что за мной следят, затем проверила, наблюдает ли блондинка со своего балкона за квартирой Аспена, и стянула с себя халат, оставшись в черной водолазке, облегающей фигуру. Захватив ключи от машины, я направилась быстрым шагом к окнам, стараясь не ежиться от ветра.

К счастью, я была достаточно высокой, чтобы допрыгнуть до выдвижных ступеней. Отличие этой пожарной лестницы от нормальной было в том, что ее никто не использовал по назначению. Все петли заржавели, со ступеней прямо мне на лицо посыпалась ржавчина. Здесь стояли горшки с цветами, способными выдержать сильные холода. Забираясь коленями на ступеньку, я задела запястьем одну из синих пушистых колючек и, почувствовав резкую боль, раздраженно отодвинула от себя горшок. Выпрямившись, я отряхнула ладони друг о друга, а затем, смахнув с коленей пыль и ржавчину, стала подниматься к кухонному окну квартиры Аспена.

На секунду я усомнилась в своем здравомыслии, но затем вспомнила, что за Кирой охотится психопат; вспомнила, как Аспен переживал за ее жизнь, за жизнь каждого, кого не мог уберечь. А затем остановилась у большого окна, стекло которого с внутренней стороны было полностью задрапировано черным.

Что теперь?

Я посмотрела по сторонам, будто у меня был огромный выбор, и, быстро приняв решение, наклонилась к балкону, обнесенному железными прутьями. На полу валялись детали от машины, колеса и сломанное кресло, которое, как я поняла по замотанной скотчем ножке, Аспен хотел починить. Ухватившись обеими руками за прутья решетки, я подергала ее, проверяя, выдержит ли она мой вес.

Если Кира и ее отец увидят меня на балконе, я скажу, что уже здесь была. Никто даже не подумает, что я перелезла сюда с пожарной лестницы. Это довольно трудно даже для меня.

Несмотря на пронизывающий ветер, меня бросило в жар, и даже ладони вспотели. Волосы, стянутые в хвост, трепыхались вокруг моего лица, как черный изорванный парус. Я сосредоточилась, злясь, что не могу просто забраться в окно. Продолжая держаться обеими руками за железные перекладины, поставила ногу на нижнюю и на мгновение повисла в воздухе. На секунду мне показалось, что я сорвусь вниз и мгновенно умру, но в следующую секунду моя вторая нога с грохотом ударилась о металлический каркас балкона.

Вцепившись в решетки, я зажмурилась, ожидая, когда на шум выйдет Кира или ее папаша, но никто не вышел. Это навело на определенные мысли. Вдруг сейчас профессор Джеймис-Ллойд избивает дочь до смерти? Или швыряет в нее предметы? Или насилует? Аспен никогда не вдавался в подробности того, что случилось с его бывшей девушкой, а я и не спрашивала. Но сейчас я хотела быть готовой ко всему.

За моей спиной выл ветер. Ладони и лицо уже онемели от холода, но под мышками и на спине выступил пот. Подтянувшись, я перевалилась через железную ограду балкона и присела под окном. Осмотрелась вокруг себя на предмет оружия. Крепко сжав молоток, осторожно подобралась к двери и заглянула внутрь.

Сквозь щель в тяжелых темных шторах я увидела широкую кровать и поняла, что это комната Аспена. Осторожно приоткрыв дверь (благодаря растянувшейся пружине в замке было не заперто), я скользнула внутрь, сжимая заледеневшими пальцами деревянную ручку молотка.

– АЙ!

Я напряглась, стиснув молоток крепче. За прошедшую неделю я столько раз слышала вопли Киры, что теперь ни с чем их не перепутаю. Тихо приблизившись к двери, я приоткрыла ее и сквозь щель увидела гостиную. Все было как обычно, только не хватало Аспена с рекламой фильмов ужасов. И Скалларк с кульком конфет.

Просто не хватало.

Кира и профессор Джеймис-Ллойд стояли посреди гостиной. Кира ссутулилась, и это было так на нее не похоже, что внутренне я сжалась, испытав странное отторжение. Она прижала к щеке ладонь и дрожала не то от страха, не то от злобы, а профессор навис над ней грузной внушительной фигурой.

– Никак не пойму, почему ты такая идиотка… – Внезапно он схватил Киру за шкирку и дернул вверх. – Сколько раз повторять: не открывай зря свой грязный рот!

– Я никому. Ничего. Не говорила, – с расстановкой произнесла Кира. Я увидела, как она в ярости и бессилии сжимает кулаки, не решаясь поднять на отца взгляд. Напрягая слух, я с трудом расслышала ее бормотание: – Я ни с кем об этом не говорила.

– Вот так? Тогда почему ты не сказала, что в городе? – Профессор отпихнул Киру от себя, да так неожиданно, что я вздрогнула. – Почему солгала?

– Потому… – в голосе Киры зазвучали оправдательные нотки, но отец перебил ее:

– Пытаешься защитить от меня своего парня? Не выйдет, девочка, не выйдет…

Кулаки Киры снова сжались, она подняла голову.

– Я ничего никому не говорила! Ни о нас, ни о чем-либо еще! И никогда никому не скажу! – решительно закончила она. – И я действительно уезжаю на конференцию. Не веришь – спроси у моего куратора!

Профессор Джеймис-Ллойд несколько долгих секунд молча наблюдал за дочерью, будто пытаясь просканировать ее невидимым детектором лжи. В итоге он удовлетворенно вздохнул.

– Ну хорошо, Кира, – его голос зазвучал спокойнее. – Иди ко мне, обними папочку.

Я снова напряглась. Она же не станет?.. Но Кира лишь мгновение колебалась, а затем приблизилась к отцу и позволила ему себя обнять.

– Молодец, девочка. Для нас будет лучше, если ты продолжишь молчать, да?.. Никто ведь не хочет, чтобы история повторилась. Мм?.. – Профессор Джеймис-Ллойд приподнял двумя пальцами подбородок Киры, и она кивнула. Он триумфально улыбнулся. – Да… ты никому ничего не скажешь… – и его голос снизился до шепота: – Потому что иначе окажешься там же, где твой тупоголовый дружок, который вечно что-то вынюхивал…

Я застыла, на мгновение перестав видеть и слышать. Вдруг исчезли голоса, исчезло мое шумное сердцебиение. Меня бросило в жар, а затем в холод, и я прислонилась к стене рядом с дверью, чтобы не упасть. Подтянула колени к груди.

Кира бы не стала причинять Аспену боль, – лихорадочно думала я, – она одержима им. Но она жутко ревновала его ко всем. Ко мне. К Сьюзен. К Скалларк.

Я услышала, как хлопнула дверь, и вновь выглянув в гостиную, увидела, что никого нет. Они ушли? Ушли, продолжая обсуждать Аспена и свои секреты? Что случилось и почему Кира подчиняется отцу?

Я не собиралась об этом думать, но мысли уже напирали. А вдруг убийц действительно двое? Вдруг отец Киры – тот самый Криттонский Потрошитель? Он отлично подходит на роль психопата и садиста, который мог убивать женщин из прихоти.

Если задуматься, получается история. История о том, как отец Киры стал сумасшедшим убийцей. История о том, как он всю жизнь мучил дочь и она, не в силах противостоять ему, стала мучить других мужчин, видя в них своего отца. Если на секунду предположить, что это правда, можно увидеть и другие ключи. Кира достаточно сильна и агрессивна, чтобы напасть на меня…

Нет, хватит предположений, нужно срочно записать все, что я услышала, и вернуться в больницу, пока доктор Арнетт не решил, что меня похитили.

Мои руки дрожали, когда я оставила молоток на балконе, а затем покинула квартиру Аспена тем же путем, каким попала внутрь. В этот раз меня ничуть не тревожил ноябрьский ветер, свистящий в ушах, – он заглушал мысли. Я готова была думать о чем угодно, только не о том, что Кира и ее отец могут быть причастны к случившемуся с Аспеном.

Она была со мной на балу, но ее отец мог быть где угодно. Он достаточно силен, чтобы разбить окно и вытащить Скалларк. Он мог с легкостью унести ее на руках.

Но зачем? Зачем, зачем, зачем?

Прекрати думать, Кая! Не путай себя!

Для начала нужно выяснить, в чем заключается их секрет, чего боится профессор и при чем здесь Аспен?

Я спрыгнула с лестницы на землю и бегом бросилась к машине, чтобы отправить Крэйгу еще одно сообщение с просьбой не беспокоиться.

Я солгала Ною, сказав, что не буду бороться. Я буду. Я должна.

Глава III
Цугцванг

По пути домой Дориан заехал в супермаркет и купил для Ноя две банки мороженого, гроздь бананов, килограмм муки, сахар и сгущенное молоко.

– Только не забудь! – трижды настоятельно повторил Ной, и Дориан в итоге бросил трубку и уже не отвечал на звонки своего названого младшего брата. И вот теперь Ной поджидал его у лестницы с ехидным взглядом.

– А чернику ты привез? – Он поиграл бровями, сложив руки на животе. Дориан застыл на пороге прямо как в фильме ужасов. Так всегда застывает главный герой, завидев монстра. Медленно отвернувшись от шкафа, где скрылось пальто, Дориан с расстановкой, чеканя каждое слово, сказал:

– Ты не просил чернику.

– Ты трубку не брал. А она позарез мне нужна. Иначе десерта не видать.

– Я как-нибудь переживу, – буркнул Дориан, но все равно, встретив испытующий взгляд синих глаз, принялся вновь зашнуровывать ботинки. Ной выждал несколько секунд, а затем смилостивился и сказал, что пошутил. Дориан с облегчением стащил мокрые ботинки, сунул ноги в тапки и, подхватив пакеты с тумбочки у входной двери, потопал на кухню. Ной поплелся следом, но споткнулся о порожек, закашлялся, прочистил горло и снова закашлялся.

Дориан обернулся и пригвоздил парня взглядом.

– Что с твоим горлом? Выпей, наконец, воды! – Он обошел обеденный стол, на котором уже лежал заготовленный кусок теста для будущего пирога, сунул в буфет мешок с мукой, сахар, бананы. Мороженое, сливки и сгущенное молоко отправились в холодильник.

– Знаешь, – произнес Дориан, выпрямляясь и оборачиваясь к Ною, который растерянно застыл у обеденного стола. – Давай в этот раз я притворюсь всезнающим божеством и позволю задать мне вопрос.

Ной пожал плечами, как будто равнодушно, и нехотя спросил:

– Как там Кая?

– Никак. Узнав о своей смерти, она, кажется, и вовсе перестала бороться. Выглядит как зомби.

Ной вспомнил ее прощальные слова неделю назад: я не буду бороться, – и у него по спине поползли мурашки. Он тряхнул светловолосой головой и легкомысленно пробормотал:

– Ну не может же быть все так плохо, да?

– Не да, – отрезал Дориан. – Я попросил ее вернуться домой. Сказал, что иначе она может умереть…

Тут парни синхронно посмотрели в сторону окна. Раньше там стоял красивый мягкий диван темно-коричневого цвета, теперь он исчез, а его место занял гроб, где покоилось тело Каи Айрленд.

После ее переезда в Тайную квартиру Ною было все труднее и труднее бороться за ее жизнь. Так как теперь необходимость прятать ее тело отпала, он спустил гроб на кухню – туда, где проводил больше всего времени. Совместил приятное с полезным, так сказать. Теперь ему не нужно было бегать на чердак, чтобы проверить, как она. Кая Айрленд всегда была здесь. Лежала в лакированном ящике на атласной подкладке. Безмятежная и спокойная. Молчаливая кукла, не кидающая едких и обидных замечаний.

Дориан подошел к гробу. Несколько секунд изучал лицо Каи, затем задумчиво, с толикой удивления в голосе заметил:

– Она изменилась со дня своей смерти.

– Она ведь не совсем мертва, Дориан, – заметил Ной, болезненно поморщившись. – Она все еще развивается.

– Но мы мертвы.

– И живы одновременно.

Дориан вновь глянул на гроб. Мертвое тело Каи сильно изменилось. Кожа была тонкой, под ней выступила каждая косточка. Синяки под глазами контрастировали с белой подкладкой, подчеркивали черноту волос, струящихся вдоль тела. Становилось очевидным: тело умирает. Оно больше не принадлежит двадцатилетней девушке – это тело старухи, которая повидала в жизни все.

– Она сильно изменилась? – Ной встал слева от Дориана.

– Не сильно, все такая же мрачная. Хотя иногда слабо улыбается, когда слышит шутки доктора Арнетта или с Крэйгом болтает…

– Так, стоп!

Дориан подскочил – так громко воскликнул Ной. Посмотрев в разные стороны, Дориан в недоумении спросил:

– А что я сделал?

– Крэйг? Это не тот парень, который живет в Тайной квартире?

– Эм… нет, – пробормотал Дориан, все еще ничего не понимая, – он живет в том же доме.

– А я о чем?! Он достает Каю?

Лицо Дориана разгладилось, и он недовольно поджал губы.

– Прекрати, а? Твоя ревность сейчас не к месту. Если бы не Крэйг, ей пришлось бы очень плохо. По крайней мере, у нее есть друг.

– У нее есть я! – отчеканил Ной, но тут же смущенно кашлянул. – Я хотел сказать, у нее есть мы. Мы – ее семья.

– Мы не ее семья, – возразил Дориан. Ему стало жаль парня, но он не хотел показывать жалость. – Для Каи мы предатели, помни. Мы – те, кто скрыли от нее правду. Мы все знали, но ничего не говорили. Точнее, ты все знал, но ничего не говорил.

– Ты же знаешь, я не мог! – Ной отшатнулся, как от удара. Дориан сжал переносицу и вздохнул.

– Я знаю. Я знаю, Ной. Знаю, что ты не мог…

Однако Ной понял по лицу, что ничего Дориан не знает. Он не хотел ничего понимать, все еще воспринимал происходящее как насмешку, как игру Смерти, как шутку. Ной вздохнул и произнес:

– Я говорил тебе: таково условие вашего возвращения. Вы должны сами отыскать ответы – только так вы сможете уйти. И прежде чем ты снова возразишь мне, помни: у вас были цели. Важные вещи, которые задержали вас. Они не позволили вам уйти, и я решил помочь.

– Я знаю, – проникновенно повторил Дориан. В его груди распустился цветок вины, который, раскинув листья, пустил по венам яд. – Прости, я все понял.

Дориан, конечно, знал, что Ной делает для них все. Ради них он остается на земле, прячется, старается помочь, чем может… Но зачем? Зачем Ной им помогает? Какая ему от этого выгода? Для чего мучения? С Дорианом было проще простого – он умер, а когда очнулся, Ной сказал ему: «Заверши начатое дело, чтобы уйти». С Каей все в сотни раз сложнее. Она не хочет завершать земные дела, не хочет помогать Леде и чем сильнее отклоняется от курса, тем сложнее Ною справиться с ней. Но он все равно старается изо всех сил.

– Она не вернется, – пробормотал Дориан. Ной тут же горячо возразил:

– Она вернется! Обещаю, Дориан, я придумаю способ и буду пытаться, пока она не поймет, что не права! – Он устало прикрыл веки и спрятал лицо в ладонях. – Это она просила, не я. Она умоляла вернуть ее, умоляла позволить остаться и довести дела до конца. – Он набрал полную грудь воздуха, отчего сквозь ткань изношенной футболки проступили мышцы, и вдруг спросил:

– Поможешь мне с пирогом?

– Правда? – удивился Дориан, и Ной, нахмурившись, опустил руки по швам. – Ты позволишь присоединиться к тебе? Только Кая могла безнаказанно крутиться на кухне и…

– У меня нет любимчиков, – отчеканил Ной, но улыбнулся. Дориан пожал плечами:

– Ладно, все равно мне некуда спешить.

Вообще-то он не отказался бы поспать, но желание остаться рядом с Ноем было сильнее. С ним спокойно, с ним Дориан, как бы странно это ни звучало, чувствовал себя в безопасности. Как ребенок, спрятавшийся за маминой юбкой.

– Тогда приступаем, – скомандовал Ной, ставя на стол муку, миску, ситечко и прочие кухонные атрибуты для приготовления пирога. – У меня отличная идея! Я заверну кусочек пирога для Каи. Ты отнесешь его в больницу, Кая ведь все время на ночных дежурствах, похудела вся, говоришь, как зомби… А вот почувствует вкус моей еды, заскучает по домашней готовке и вернется домой!

Дориан не стал разубеждать Ноя, не стал говорить, что Кая не вернется домой из-за пирога. Он молча проследовал в чулан, достал из небольшого ящика, стоящего в шкафу, несколько сочных яблок, и вернулся на кухню. Ной продолжал ворковать над куском теста:

– Миндаль добавлять не будем, у нее же аллергия… – Дориан лишь покачал головой и, достав подходящую глубокую тарелку и нож, принялся очищать яблоки от кожуры. Он так увлекся этим занятием, что вздрогнул, когда рядом на столешнице появилась бутылка рома.

– Это еще что? – изумился он. Ной цокнул языком:

– Не тебе. Это для начинки. Ну ладно, не смотри так, можешь взять немного. Но оставь мне двести грамм. – Дориан опомниться не успел, а Ной отвинтил крышку, достал из шкафа две кружки и плеснул в них ром. Одну протянул Дориану, и тот вяло покачал головой:

– Я не буду.

– Возьми.

Дориан повиновался и принял кружку. Они с Ноем чокнулись и опрокинули в себя ром.

– Ну как, лучше?

Дориан поежился и отвернулся к столешнице.

– Давай займемся пирогом. – Он притворился, что поглощен необходимостью очистить последнее яблоко от шкурки. Сок потек по пальцам, но Дориан отвлекся лишь тогда, когда почувствовал, что Ной вернулся к столу и занялся тестом. Он украдкой сполоснул руки, потому что пальцы стали противно липкими. Пять минут спустя в тишине кухни, нарушаемой ритмичным звуком трения яблока о терку, раздался вопрос Ноя:

– Как Альма? – Дориан промахнулся и едва не стер себе половину пальца. Прочистив горло, он с трудом ответил на вопрос:

– Плохо. Аспен все еще в коме, она очень переживает. А ты… – он бросил взгляд за плечо, однако Ной, не почувствовав заминки, продолжал раскатывать тесто. – Аспен мертв?

– Мм…

– Что это значит? – Дориан обернулся, вновь испытав привычное раздражение.

– Со временем он очнется, нужно еще немного подождать. У него много дел здесь, на земле. Много людей, которых он должен спасти. Многое должен понять и осознать. Ему еще предстоит учиться жить. Так что он не умрет, не тревожься. – Дориан испытал невероятное чувство облегчения, но тут вдруг Ной сказал: – Ты должен помочь Альме.

Неожиданное упоминание этого имени привело Дориана в чувство.

– У меня и так забот хватает!

– Не притворяйся, что она тебя не волнует. Помни: я все знаю. Передо мной не нужно притворяться.

– А я и не притворяюсь, Ной, как я и сказал, у меня пока что есть дела поважнее…

– Какие дела? Ты как Кая, она тоже думала, что успеет пожить.

– И тем не менее ты постоянно указывал ей, в каком следовать направлении, чтобы достигнуть цели и уйти, так? Ты все время твердишь как заведенный, что она должна спасти Леду Стивенсон, но в то же время хочешь, чтобы она жила нормальной жизнью.

– Верно.

– Ты не находишь свои желания странными?

– Нет, не нахожу. Потому что Кая может спасти Леду, если покажет той, что такое жизнь, научит ценить и любить жизнь. А как она это сделает, если и сама не умеет ее любить? Если сама не ценит? Если бросается в пекло с головой, не желая меня слушать? – Дориан покосился на Ноя. На его руках, белых от муки почти по локоть, вздулись вены. – Как я и сказал, ты поступаешь так же, как она – не думаешь.

– То есть я должен прекратить искать убийцу, – с холодной отстраненностью произнес Дориан. – По-твоему, я должен оставить Потрошителя в покое и забыть о его жертвах.

– Ни черта ты не сможешь, – отмахнулся Ной, возвращаясь к прерванной работе, но Дориан уже не мог закрыть эту тему.

– Но я должен, так?

– Я уже говорил тебе, что ты должен сделать. Ты должен обратить внимание на Альму, дубина.

На кухне на несколько минут воцарилась тишина. Мужчины были заняты своими делами: Ной готовил пирог, Дориан размышлял. Он взял другое яблоко и принялся его натирать.

– Так Альма все-таки ключ?

– Ага.

– Почему ты раньше не сказал?!

– Я говорил. Много раз. Просил сойтись с ней.

– Твои слова звучали как бред! – отрезал Дориан, а Ной в ответ пожал плечами:

– Твои проблемы.

– Я видел у нее дома конверт, она его прячет.

– Мм…

Повисло долгое молчание. За окном свирепствовал ноябрьский ветер, ударяя в стекло листьями, по небу прокатился угрожающий рык грома.

«Ну и парень, – ошеломленно думал Дориан. – Ну и характер!.. Да чтобы его понять, не знаю, кем надо быть! То пытается помочь, потом делается равнодушным, как бессердечная статуя. А может, у него и сердца-то нет вовсе? Он же Смерть».

Пока Дориан размышлял над этим вопросом, Ной уже смазал противень маслом и выложил на него первый корж.

– Яблоки готовы? – Ной подошел к столу и только сейчас заметил, что Дориан едва стоит на ногах. Когда он удивленно взял его за плечо, тот пошатнулся.

– Какого черта?!

– Где черт?

Изумленный до глубины души, Ной взял бутылку с ромом и потряс ее. Жидкости осталось совсем чуть-чуть – едва хватит для пирога.

– Ты все выпил? – раздраженно спросил он, и Дориан, облокотившись о столешницу, вздохнул.

– Я? Ничего я не пил.

– А кто тогда выпил?

– Не знаю… наверное… наверное, его выпил Черт, Чертяка, ха-ха…

– Ясно, – раздраженно оборвал Ной. – Спасибо, что помог с пирогом, алкаш.

Приобняв Дориана за талию, он закинул его вялую руку на свое плечо и потащил в сторону гостиной, где сбросил на диван, как мешок картошки. С журнального столика слетели исписанные тетрадные листки – Дориан вновь вернулся в гостиную к своему расследованию. Здесь же были документы из университета, различные лекционные бумаги и бланки.

– Ной? – позвал Дориан, и тот, шагнувший было к выходу, стремительно вернулся назад.

– В чем дело? – Он наклонился, прислушавшись к тяжелому дыханию.

– Кая вернется?

– Конечно, вернется! Я верну ее домой, Дориан, обещаю!

– Это правда? Ты не бросишь ее?

Ной скрипнул зубами и покачал головой, но вместо того, чтобы продолжать эту болезненную тему, спросил:

– Как дела с Альмой?

Дориан в ответ застонал, пытаясь повернуться на бок на узком диване, и Ной тут же скинул на пол подушки и накрыл его покрывалом.

– Как дела с Альмой, Дориан?

– С Альмой? – тяжелый вдох. Сонное дыхание Дориана было пропитано алкоголем, но Ной даже не поморщился, когда склонился ниже, к самому его лицу. – Она плачет, все время плачет. Я не знал, что она умеет… но она может. Рыдает каждый день. Я пытался отвлечь ее, а она… только орет… – Тяжелый полустон. – Она швырнула в меня туфлей.

Ной на несколько секунд застыл над Дорианом, затем опустился перед ним на корточки, склонился вперед и властно сказал:

– Не бросай ее, Дориан. Будь всегда рядом. Только так ты сможешь вернуться. Это она твоя цель. Она, а не Криттонский Потрошитель. Оставь прошлое в покое. Оставь его.

Только он хотел добавить еще что-то, как вдруг в замке входной двери повернулся ключ, и Ной, тут же подобравшись, испуганно обернулся. Только не снова! Ощущая, как в приступе паники колотится сердце Ноя Эллисса, он птицей взлетел на второй этаж, спрятался за углом и прислушался. Сначала ничего не было слышно, затем до его ушей донеслись неуверенные шаги Альмы Сивер и ее тонкий призрачный голосок, зовущий хозяина особняка.

Шуршит пакетами, значит, принесла еду. Сначала накричала и кинула в Дориана туфлей, затем пришла загладить вину обедом. Ной озадаченно покачал головой, выглянул из-за стены и быстро нашел взглядом рыжеватую блондинку. Она стянула с волос шляпку, оглядываясь, и направилась на кухню. Черт! Ной, бесшумно соскользнув по ступенькам вниз, прокрался следом, чтобы проконтролировать поведение гостьи. Он надеялся, что она не прикоснется к его пирогу для Каи, но надежда – все, что у него было, ведь он не мог показаться обычным людям на глаза…

И тут Ной остолбенел от шока. Казалось, на мгновение кто-то тесно перехватил его грудь прутьями. На кухне гроб Каи. На кухне ее гроб! О нет, о нет…

Он сжал пальцы так, что кожа натянулась на костях. Секунды устремились вперед, а затем повисли в воздухе порванной струной.

– АЛЬМА! – громогласно крикнул он.

Ее имя все еще звучало эхом где-то у потолка. Затем послышались спешные шаги, и Ной вновь взлетел по ступенькам – еще выше, чем прежде. Его сердце с каждым шагом колотилось сильнее, а затем замерло – когда Альма вышла в коридор и в недоумении остановилась посреди прихожей.

– Дориан, это ты?

Ной осторожно вздохнул, зажав ладонью рот, словно испугавшись, что его дыхание достигнет первого этажа.

– Дориан? – Альма направилась в сторону гостиной, и Ной осторожно вздохнул. Сейчас Альма увидит своего парня и на некоторое время отвлечется. Так и случилось – несколько секунд была тишина, а затем послышалось ее раздраженное:

– Дориан? Эй, почему ты развалился здесь, как будто… Ты что, пьян?

– Мээээ… – пробормотал Дориан в ответ. Альма что-то пробурчала недовольным тоном, но Ной уже ничего не слышал. Перескакивая через две ступени, он очутился на кухне и, аккуратно притворив дверь, чтобы та, не дай бог, не скрипнула, задвинул щеколду. Затем на всякий случай придвинул к двери стул. В мгновение ока подбежал к гробу и проверил Каю. Дрожащей от страха рукой он коснулся ее лица, смахнул со щеки невидимую пылинку, поправил ее волосы. Затем, убедившись, что все в порядке, вернулся к двери и опустился на стул, которым загородил вход. Прислонившись ухом к щели, прислушался к голосу Альмы из гостиной:

– Ну зачем ты так напился? Что случилось? Это из-за туфли? Дориан, прости, я не хотела… в последнее время я просто… не в себе… прости…

– Мм… мммммм… Альма…

– Да? Да, Дориан, я здесь. Да что же это такое… – послышалось шуршание. – Какой же ты тяжелый! Сейчас принесу воды, подожди, – сказала она, как будто Дориан настаивал. Он даже ничего не говорил, кроме «Мэээ». Ной тут же подобрался, вжавшись в спинку стула и всем весом налегая на дверь.

Альма врезалась в нее с той стороны, словно танк.

– Что еще за фокусы? Было же открыто. Эй! – Она несколько раз стукнула в дверь кулаком. – Кто там? ЭЙ!

«Уходи, уходи, уходи», – мысленно шептал Ной, внутренне сжавшись до микроскопических размеров. Альма еще несколько раз постучала в дверь, кажется, даже ударила ее ногой. Потом пробормотала:

– Какой же старый дом. Говорила же я, здесь опасно жить. Упрямый человек!

Ной расслабился, услышав удаляющиеся в сторону гостиной шаги, и откинулся на спинку стула. Встретившись затылком с дверью, он прикрыл веки и на долгое время погрузился в тишину, нарушаемую бормотанием гостьи. Ее голос звучал приглушенно из-за двери, но слова все равно проникали в грудь Ноя расплавленным медом, ложились на сердце, впитывались в него как в губку. Альма шептала о том, что она больше не узнаёт Дориана и вообще не понимает, что происходит.

Никто ничего не понимает, – мысленно ответил Ной, склонив голову. – Зачем, зачем я вновь затеял все это? Почему все должно быть так невыносимо сложно и больно?

Дориан в растерянности и не желает слушаться, а Кая вообще ушла из дома и занимается непонятно чем, тратит последние драгоценные минуты жизни не пойми на что… Если она не вернется – умрет.

Я заставлю ее вернуться любыми способами.

– Дориан, вспомни меня, вспомни меня, пожалуйста, – громко упрашивала Альма, и Ной ей в такт про себя говорил:

– Вспомни меня, Кая Айрленд. Вспомни меня. Меня настоящего.

– Вспомни меня настоящую, Дориан, – умоляла Альма из гостиной. Ной лишь вздохнул. Он хотел, чтобы у них было все хорошо. Но тем не менее понимал, что правда разобьет им обоим сердца.

Истина всегда разбивает сердца.

* * *

Около трех часов ночи Дориан наконец-то пришел в себя и обнаружил рядом с собой знакомое добродушное лицо. Ной, кажется, был чем-то доволен и в то же время смотрел с какой-то затаенной жалостью.

– Я не хотел пить, – сказал Дориан хриплым голосом, пытаясь принять вертикальное положение. Ни ноги, ни плечи так и не оторвались от дивана, голова, казалось, была каменной и весила тонну.

– И все равно выпил весь ром. Испоганил такой шедевральный десерт… – посетовал Ной. Впрочем, он не выглядел расстроенным, и Дориан засомневался, а не сделал ли в бреду чего-нибудь этакого, что заставило Ноя сменить гнев на милость.

– Впрочем, чего еще можно от тебя ждать, разрушитель человеческих судеб?

– Кто?.. – прохрипел Дориан, ерзая на диване. Ной смилостивился, помог ему сесть и даже подложил под голову диванную подушку, потому что Дориан на это не был способен.

Бедный парень не переносит алкоголь.

– Разрушитель человеческих судеб, – повторил Ной, с ухмылкой выпрямляясь.

– Я тебя что, ударил?

– Был бы мертв уже. Э-э… фигурально выражаясь.

Дориану было не до веселья. Он поднялся на ноги и, пошатнувшись, направился на кухню смочить горло. Ной пошел следом, с дьявольским нетерпением ожидая, когда Дориан наконец обнаружит записку Альмы, прикрепленную к двери.

Пока что Дориан ничего не видел, даже о порог споткнулся. Тишину потрясло его громкое чертыханье: «Кто придумал эту лестницу посреди дома?!» Ной, шедший следом, услужливо ответил, что это его бабуля постаралась еще в сороковых годах.

– Лучше ничего не говори, – простонал Дориан. Он хотел, чтобы это прозвучало угрожающе, но прозвучало так, будто он пытается сохранить остатки ужина в желудке. – М-мерзость! А это еще что? – Он наконец-то заметил листок, прикрепленный к двери, и поморщился. Ной ликующе улыбнулся, но удержался от язвительных комментариев. Дориан, чувствуя себя железным дровосеком, которым частенько обзывала его Альма, добрался до двери и сорвал листок. Всмотрелся в него, туго соображая, затем резко обернулся к Ною.

– Альма была здесь?!

– Мм.

Дориан вытаращил глаза:

– Я ее ударил?

Ною в один миг расхотелось шутить. Вмиг став серьезным, он спросил:

– Что с тобой не так? Ты озвучиваешь свои затаенные желания? – Дориан продолжал смотреть на Ноя, и тот сдался и вздохнул. – Ты ее не бил. Почему решил, что бил?

– Потому что ты сказал…

– Ты когда-нибудь бил женщин?

– Что? – возмутился Дориан, но тут же застонал от очередного приступа тошноты. – Нет, конечно. Я никогда не трогал женщин.

– Тогда прекрати нести эту чушь.

– Так что произошло?

Вместо ответа Ной неспешно отправился на кухню, зная, что Дориан пойдет следом, коря себя за то, что слишком много выпил и теперь ничего не помнит. Да он ничего и не делал, по сути. Пока Ной сидел на кухне с телом Каи, вездесущая Альма Сивер, решив, что двери в особняке живут своей жизнью, сидела рядом с Дорианом, что-то тихо воркуя. Тот, конечно, ничего не слышал, болван.

– Так, и что я сделал? – напряженно спросил Дориан, войдя на кухню.

– Я приготовил тебе бульон от опохмела.

– Оставь бульон, Ной. Что я сделал? Что я натворил? Не томи!

– Ты ничего не сделал.

Дориан решил, что неверно расслышал, ведь Ной говорил так, будто выносил приговор.

– А если я ничего не делал, то и нечего так смотреть!

– Ах ты хочешь знать, что я имею в виду? – Дориан неуверенно кивнул, приложив к виску ладонь. – Ты дурак. Ты ничего не сделал. Ты никогда ничего не делаешь, а должен. Не спрашивай. Просто делай, Дориан. Иначе проворонишь данный мною шанс. А я не могу помочь, ведь нельзя нарушать правила.

Дориан устало опустился на стул и подпер гудящую голову кулаком. Над переносицей болезненно пульсировало, глаза казались горячими и с трудом вращались в глазницах. Осторожно повернув голову в сторону, он глянул на стол, где стоял противень с печеньями. Три ряда хрустящих сердечек с начинкой из рома. Запахи корицы и шоколада ударили Дориана в нос, и он тут же отвернулся. Но и на Ноя смотреть было невыносимо.

– Сделай что-нибудь, Дориан. Иначе я решу, что вновь ошибся.

Дориан вскинул голову, резко осведомившись:

– Ты-то все делаешь правильно, да?

По лицу Ноя пошла тень, он мрачно сказал:

– Я нашел способ вернуть Каю домой.

– Даже не хочу знать об этом. – Он вновь посмотрел в сторону стола. – И не думай, что она простит тебя за печенье в виде сердечек.

– Я не говорил всей правды для ее же блага.

– Ты лжешь себе, Ной, прямо как человек, – хрипло протянул Дориан. На дрожащих ногах он дополз до раковины и наполнил стакан холодной водой. Она потекла по подбородку на грудь, но Дориан запрокинул голову к потолку и с облегчением вздохнул. Легкие горели, мысли путались, но он все равно продолжил выдавливать из себя слова:

– Ты не говорил всей правды только потому, что боялся ее потерять. Ты знал, что она уйдет. – Дориан обернулся и смело встретился с бесстрастным взглядом голубых глаз-льдинок. – Ты боялся, потому ничего и не делал. И ты скрыл правду только ради себя.

Дориан не сразу понял, что перешел черту, но извиняться не стал. Напрягшись, он ждал развязки. Вот-вот Ной вытворит что-нибудь страшное, сотворит какое-нибудь… Но он лишь кашлянул, недвусмысленно выражая желание завершить разговор, и начал убираться на столе. Кофе, тертая корица, баночка из-под клубники, мерочный стакан…

Дориан просил себя остановиться, но он еще не протрезвел, да к тому же вид смущенного Ноя, избегающего смотреть ему в глаза, выводил из себя.

– Ты уже прямо как человек. Сколько ты будешь отрицать…

– Ты забываешься. – Жесткий голос Ноя прозвучал как гром среди ясного неба, у Дориана даже прояснилось перед глазами. – Я не человек. Именно поэтому я ничего не сказал. Я не живу по вашим законам.

– Но ведь мне ты все рассказал.

– Ты уверен? – Ной медленно обернулся, вперившись в Дориана взглядом. Он преобразился лишь за секунду, стал выше и внушительнее, черты лица заострились. – Так что?

– Что? – опешил Дориан. Он забыл, о чем они говорили, и его замутило сильнее, чем до этого. Приложилв руки к животу, он обнял себя, будто так мог сдержать порывы тошноты. И ждал, что сейчас Ной в своей фирменной манере скажет: «Не переходи черту, не забывай, кто я», но он лишь отвернулся и произнес:

– Ты лучше подумай, как помириться с Альмой. Ты тут пьяным валялся, а она кудахтала вокруг, как шаманка, не позволяя мне выйти из кухни. И береги голову. У нее, уверен, куча туфель дома. С острыми шпильками.

* * *
7 ноября 2016

Детектив Эндрю Дин жил в Старом городе в многоэтажном доме с неработающим лифтом. На десятый этаж приходилось подниматься пешком, зато вид из однокомнатной квартиры был чудесным: окно выходило прямо на Криттонскую реку, проходящую через парк, и когда Дину удавалось застать закат, он добрых пятнадцать минут смотрел вдаль, любуясь заходящим солнцем, наблюдая, как по воде разливается холодное тепло, как у берега вода кажется белой, а дальше – розовой.

Посреди комнаты, которая служила и спальней, и кухней, и гостиной, стоял небольшой стол, а на нем высился карточный домик. Детектив Дин строил его с самого переезда в Эттон-Крик – уже около трех месяцев.

Дин сунул руки в карманы джинсов, приблизился к столу и обошел его со всех сторон, размышляя о Кае Айрленд. Да, он любил поразвлечься. Там, снаружи, он холодный, расчетливый, подозрительный. Собирается (точнее, собирался, пока его не отстранили) раскрыть преступление. А дома он просто Дин и все. Имя, данное отцом в честь прадедушки, он тоже не особо любил. И всем знакомым представлялся как Дин. Или детектив Дин – кому как повезет.

Взяв карту Джокера, он покрутил ее между пальцев, а затем осторожно, задержав дыхание, поместил на тридцатисантиметровую карточную башню – самую низкую из всех пятерых. Когда миссия была выполнена, Дин с облегчением вздохнул и сделал шаг назад.

Возможно, он никогда не закончит строительство замка, а если доведет дело до конца, то разрушит его одним резким движением. Пусть это будет эпичным завершением долгого пути.

Когда-то Дин уже пережил что-то подобное – когда мама покончила с собой. Живя вместе с ней, он будто катался на американских горках. Подъемы и спуски случались внезапно, резкие перепады ее настроения вызывали у него головокружение и тошноту. И всегда, каждую минуту, каждую секунду он жил в предчувствии неминуемого конца.

Дин думал, мама никогда не решится всерьез. Сперва она резала руки, затем, когда он дважды заставал ее за этим занятием, рыдала, обещая впредь не касаться лезвия. Но она лгала, и ее решимость оказалась сильнее.

В тот день стояло невыносимое пекло, и мама облачилась в длинное цветастое платье. Дин отчетливо помнил его: застегивается на пуговицы, ярко-оранжевое, с красными и желтыми цветами. Странное сочетание оттенков для той, кто решил свести счеты с жизнью.

Мама вышла из дома рано утром и отправилась в парк. Дин шел следом, чувствуя, как дрожит каждой клеточкой тела. Он знал: сейчас что-то случится, вот прямо сейчас, вот-вот…

И тогда он бросился бежать, но не успел – мама уже была на мосту и перелезла через ограждение. Он вопил что есть мочи, звал ее во все горло, но она не обернулась. Она летела. Она превратилась в птицу и летела вниз.

Это было десять лет назад, а Дин все еще помнил то проклятое платье. Помнил, как с криком перегнулся через перекладину и посмотрел вниз, а платье все равно было веселым и оранжевым. Оранжевым на фоне красного.

Она просто спрыгнула, и все, и ни о чем не думала. Или думала?

О чем мама думала перед смертью?

Дин знал о чем.

Он отошел от стола и вытащил из-под кровати, накрытой дешевеньким покрывалом, деревянный ящик. Внутри хранились мамины документы, ее дневник, фотографии…

Дин зачитал дневник до дыр, страницы давно истончились и просвечивали. Бережно отложив его в сторону, он достал фотографии. Перебрал их, любуясь маминым лицом, затем остановился на последней, выцветшей и старенькой.

Эльза и Мартина Грейс. Мама и ее сестра.

Дин прикусил внутреннюю сторону щеки и провел пальцем по их улыбающимся лицам. Мама была все в том же ненавистном платье – оранжевом с цветами. На фотографии ей только восемнадцать, стройная, изящная. Ее фигура едва ли изменилась после рождения сына. Рядом Мартина – младшая сестра. На вид ей около десяти.

Дин облокотился о спинку кровати и согнул ноги в коленях. Откинул голову назад и прикрыл веки. Я дурак, в который раз подумал он, вспоминая, как после гибели наставника ворвался в участок и перевернул там всё вверх дном. Сейчас он мог быть там, вместе со всеми, расследовать это проклятое дело. Рано или поздно он отыскал бы Криттонского Потрошителя и отомстил за смерть Мартины и матери.

Дин с ненавистью посмотрел в сторону карточного замка. Когда Гаррисон увидел это творение, то со смехом предупредил: «Если продолжишь в том же духе, до достраивать крепость будешь в психушке».

Дин достал из коробки новую фотографию, на которой были изображены девушка и мальчик. Девушка была все в том же оранжевом платье, а мальчик – в желтой футболке и черных спортивных штанах с белыми полосками по бокам. Это детектив Гаррисон. Их семьи до несчастья с Мартиной жили по соседству. Мама присматривала за Майклом с самого детства. В старшей школе она часто с ним нянчилась, помогала делать уроки. Тогда ему было лет одиннадцать или двенадцать. На фотографии он выглядел как обычный мальчишка: щуплый, с выгоревшими на солнце волосами, весь в веснушках и с красным облезшим носом. После смерти Мартины его взгляд изменился, навеки стал мертвым.

То первое убийство накрыло тенью всех жителей Эттон-Крик. Его мать, детектива Гаррисона, который потерял свою лучшую подругу, а затем няню, когда та стремительно покинула город, и других людей.

Мартины Грейс не стало в один миг, но она повлияла на жизни многих и до сих пор влияет. Его матери больше нет, детектива Гаррисона, который взял на себя роль отца, тоже, только Дин остался…

– Идиот, – прорычал он, зарываясь пальцами в волосы.

Целую минуту он всячески бранил себя, затем выпрямился и вздохнул. Расправил плечи и, как и всегда, завершил свой психоанализ мыслью о том, что он все решит. Он со всем справится. Даже несмотря на то, что какая-то тварь убила его единственного друга, несмотря на то, что его выперли из участка, как какую-то паршивую собаку. Несмотря на то, что начальник сказал, что еще один такой фокус, и Дин никогда не вернется, если только в качестве разносчика пиццы, который будет развозить заказы, Дин поклялся себе, что все вернет на свои места.

Он отложил в сторону фотографии и достал из коробки старый диктофон. Включил его и в тысячный раз прослушал запись:


– Оли! Неважно, что случится, не говори моим родителям! Я не хочу, чтобы они знали, что он с нами сделал! Оли! Поклянись! Поклянись, что не скажешь, что он со мной сотворил!

– С тобой ничего не случится, я не позволю этому произойти!

– ОЛИ! ПРОСТО ПООБЕЩАЙ! Оли… я не хочу, чтобы папа видел меня такой!

– Дэйзи, мы сбежим! Ты родишь малыша… С тобой все будет хорошо!..

– Оли, уходи без меня… уходи без меня, я не хочу этого ребенка.

– Нет! Мы отнесем эту запись в полицию! Они поверят нам, Дэйзи! Я не позволю…


Дин выключил запись и поднялся на ноги. Вновь подошел к столику с карточным замком. Хотелось смахнуть его на пол, одним резким движением оборвать его существование, как Потрошитель оборвал существование девушек с записи. Растоптать. Топтать до тех пор, пока карты не исчезнут.

Может быть, Кая права, может, Лаура действительно связана с происходящим? И Дин должен сдержать безумные порывы Леды Стивенсон, защитить ее от себя самой? Вот только справится ли он? С мамой не справился. Ее-то он защитить не смог.

В любом случае стоит попробовать. По словам Каи, убийца – женщина. Дин чувствовал, что, отмахнувшись от видений Аспена, он никогда не докопается до правды и не отыщет Криттонского Потрошителя. Он снова подумал, глядя на диктофон: а не предвидел ли детектив Гаррисон собственную смерть?.. Очень вовремя он передал Дину диктофон – прямо перед случившимся. Позже, когда Дин просмотрел все файлы с камер видеонаблюдения, он не увидел никого подозрительного – у участка было пусто, не считая БМВ Каи Айрленд да каких-то ребят с велосипедами.

Дин бы все отдал, чтобы она призналась. Как же он хотел вцепиться в нее зубами и разорвать!.. Он чувствовал: Кая Айрленд в чем-то виновата, но не был уверен, в чем именно. Он не просто так вынес ей приговор. Он видел что-то в ее глазах, какое-то дикое, нечеловеческое равнодушие, пустоту, которая присуща тем, кого он сажал за решетку.

Возможно, не она убила детектива Гаррисона, возможно, не она – Неизвестный, но она точно со всем этим связана и скрывает что-то страшное. Теперь необходимо добиться ее доверия. Если получится, они сумеют сопоставить свои знания, и тогда Дин отыщет Потрошителя.

Он подошел к письменному столу, достал из ящика бутылку виски и щедро плеснул в стакан. Замешкавшись на мгновение, Дин решительно поднес стакан к губам, а затем с грохотом поставил его на стол, едва не выплеснув виски на клавиатуру.

– Ч-черт! – Дин отодвинул стакан, плюхаясь в кресло. Внезапно он вспомнил о просьбе детектива Гаррисона. Возможно, то были его последние слова перед смертью: «На моем столе валяется бумажка с электронной почтой. Вышли туда адрес Дэйзи Келли».

Дин сказал: «Без проблем», а сейчас, смахнув с клочка бумажки пыль, уставился на ровный почерк. Это почта Каи Айрленд. Зачем ей понадобился адрес Дэйзи Келли? Уж не собирается ли она наведаться туда?

Дин покачал головой. Нет, пусть отдохнет от его давления. Столько вопросов он не задавал ни одному подозреваемому. И ему стоит отдохнуть. Протрезветь. Поваляться на диване, ни о чем не думая. Посмотреть телевизор. Ах да, у него ведь нет телевизора… И дивана тоже нет.

Дин обернулся в сторону книжных шкафов, где завалялась парочка книг, и склонил голову набок. А может, почитать? Или отправиться в торговый центр и купить телик?

Дин понятия не имел, чем люди занимаются в свободное время. Внезапно он услышал за своей спиной знакомый женский голос:

– Мне нужна помощь с Ледой Стивенсон.

Ах ты ж черт! Испуганно обернувшись, Дин наткнулся хмурым взглядом на стакан с виски. Нужно завязывать с выпивкой, решил он. А голос Каи Айрленд все еще настойчиво звучал в ушах:

– Сейчас, выписавшись из центра, Леда остается без присмотра со своей странной тетушкой, а та готова на что угодно ради доверия племянницы. В том числе игнорировать очевидные признаки ее психического нездоровья.

Детектив Дин выключил компьютер и поднялся на ноги, воодушевившись. Конечно, он не имеет права влезать в чужой дом, но хоть взглянуть-то на него издалека можно, так?.. И телик покупать не надо!

Кая советовала поговорить с Лаурой именно сегодня, потому что якобы она только-только вернулась с ночного дежурства и, возможно, будет в хорошем расположении духа. Конечно, он ни с кем не собирался говорить, ведь он даже не имеет права допрашивать ее. Кроме того, он уже однажды говорил с Лаурой, и она ему абсолютно не понравилась. С другой стороны, и ее можно понять – в тот день они с детективом Гаррисоном пришли задать Леде неприятные вопросы.

Так что Дин собирался провести спокойный, хоть и скучный вечер, карауля дом Стивенсонов. Схватив ключи и кожаную куртку, он вышел из квартиры, оставив карточный домик в покое.

Он решит его судьбу позже.


Выйдя из подъезда, Дин на мгновение оглох и ослеп – по крыше, будто желая ее пробить, нещадно барабанил дождь. Затем дворик осветился молнией, и Дин, увидев свою машину, припаркованную на стоянке у невысокого забора, бросился бежать к ней, прикрыв голову руками. Казалось, дождь отчаянно искал жертву, так что, пока Дин пытался вставить ключ в замок, ему за шиворот пролился целый ледяной водопад.

Наконец Дин нырнул в салон и на полную мощность включил печь. Передернувшись, он расправил плечи и позволил теплу разлиться по его замерзшему телу, затем осмотрел стоянку, освещенную фарами, и вырулил на дорогу. Дворники бегали туда-сюда с космической скоростью, но видимость все равно была отвратительной.

Может, это не такая уж хорошая идея, мрачно подумал Дин. Ничего не видно, дождь льет как из ведра, да и с Лаурой он поговорить не сможет… Не отрываясь от ветрового стекла, Дин проверил фонарик, спрятанный в бардачке, и свернул на дорогу в сторону Криттонского парка. В этом районе как раз и жила со своей тетей Леда Стивенсон.

Через десять минут, притормозив у двухэтажного дома, Дин засомневался, а все ли у него в порядке с головой. Он действительно считает Лауру Дюваль подозреваемой? Он и вправду поверил Кае Айрленд и всем этим сомнительным видениям? Откровенно говоря, Дин считал ее немножко сумасшедшей, но он не мог впустую тратить время и валяться на диване перед теликом. Потому что у него нет ни дивана, ни телевизора, да и Кая Айрленд может оказаться права. Лаура Дюваль была сестрой Оливы – одной из последних жертв Криттонского Потрошителя. Лаура перенесла глубокую травму, которая нанесла ее психике вред, и теперь женщина, по словам Каи, возможно, желает освободить девушек от несчастий, на которые ее саму обрек Криттонский Потрошитель.

Дин посмотрел на мрачный прямоугольник дома, нависающий над улицей и вбирающий в себя крохотные частички света, которые просачивались через пелену дождя от уличных фонарей, и пробормотал:

– Ненавижу эту чертову погоду…

Достав фонарик, он порылся на заднем сиденье в поисках зонта. В голове мелькнула мрачная мысль: да ведь я тоже ку-ку. Если начальство узнает, чем Дин занимается, пусть и в свободное время, его ни за что не вернут на прежнюю должность. И ему, как и предсказывал детектив Гаррисон, придется работать в мужском стрип-клубе.

Откопав наконец-то зонт с несколькими сломанными спицами, Дин повернулся к двери. Выходить наружу не хотелось, тем более он едва успел согреться. Но он отпер дверь, раскрыл зонтик и выпрыгнул из машины прямо в лужу. Раздосадованно зарычав, Дин захлопнул дверь и притворился, что целенаправленно идет к дому Стивенсонов. Штаны тут же прилипли к ногам, стужа впечаталась в кожу, застывая в мышцах, пальцы, сжимающие ручку сломанного зонта, одеревенели от холода.

Улица была пустой, и Дина утешала мысль, что сквозь чудовищный ливень его едва ли видно из окон соседних домов. Да никому и в голову не придет таращиться на улицу в такую погоду!..

Дин прошмыгнул по дорожке к входной двери и с облегчением вздохнул – никто так и не окликнул его. И вот над головой раздалось очередное утробное рычание грома, а затем сверкнула молния, и Дин вдруг осознал: во всем доме Стивенсонов не горел свет. Странно. Неужели все спят? Даже Леда? Он в ее возрасте… впрочем, она необычная девушка.

Тут ему пришла в голову дурная мысль: а что, если Леда, вдохновившись мрачной погодой Эттон-Крика, прямо в эту секунду взяла в руки лезвие и отправилась спать… спать вечным сном? А ее тетя, как и говорила мисс Айрленд, притворилась, что ничего не замечает?

Подкравшись к окну, Дин всмотрелся в темноту дома и поморщился: да, подглядывать в такое время нереально глупо и попросту невозможно. И все же, поняв, что потратил впустую целый час, Дин не расстроился – что угодно лучше, чем сидеть в четырех стенах и думать о Криттонском Потрошителе.

Глянув на экран мобильного телефона, Дин обнаружил, что время перевалило за одиннадцать. Пора вернуться домой, составить новый план.

Громогласное рычание над головой переросло в грохот, будто кто-то стукнул по небосводу молотом и раскроил его на части. На мгновение пространство осветилось вспышкой молнии, и Дин, поежившись, отвернулся и застыл, открыв рот в немом ужасе.

Дождь все еще барабанил по шапке зонта, заливался Дину за шиворот. Все еще грохотало сверху, видимость была дурной. И в полушаге от него кто-то стоял. Фигура в белом. Дин хотел заорать во весь голос «ПРИЗРАК!» и бежать прочь со всех ног, спрятаться в машине, заблокировать все двери, включить в салоне свет и трижды прочесть молитву. Но он стоял, не двигаясь. Фигура напротив по-прежнему была неподвижной, и когда шок схлынул, Дин понял, что перед ним Леда Стивенсон. Щелкнув на кнопку фонарика, он посветил на уровне ее груди и осторожно произнес:

– Пожалуйста, прости, что напугал тебя…

Но Леда все еще не двигалась, будто кто-то заморозил ее. Белая ночная рубашка облепила ноги и тонкое тело, будто вторая кожа. Из-под подола виднелись черные резиновые сапоги, точь-в-точь как у него в детстве, когда они с мамой жили на ферме, на худых плечах висела тяжелая от дождя темно-зеленая куртка.

– Вы его видели? – вдруг спросила Леда, и детектив Дин опешил, услышав ее голос. Почему-то мысль, что перед ним привидение, никак не хотела покидать голову. Леда быстро моргала, чтобы дождь не попал в глаза, ее ресницы слиплись, а губы стали синими от холода.

– Кого? – спросил Дин, украдкой подступив ближе и вытянув над ее головой зонт. Дождь тут же ударил его в спину холодными стрелами. Леда не заметила учтивости, но перестала щуриться и стучать зубами.

– Он не бил меня, – вдруг твердо заявила она, будто Дин возражал ей. – Ничего не было. Ясно?!

Что? О чем она говорит?

Леда продолжала смотреть на Дина широко открытыми глазами. Во взгляде не было узнавания, а ведь они несколько раз виделись. Дин опустил фонарик к ногам.

Дождь продолжал барабанить по шапке зонта, ветер все туже затягивал холодные цепи на их телах. Леда шепнула, уставившись Дину в грудь:

– Он ничего со мной не сделал.

– Кто? – снова спросил он. Потом обвел взглядом темноту и, легонько коснувшись локтя Леды, сказал: – Я думаю, нам лучше поговорить в доме. Твоя тетя еще не спит?

Леда отшатнулась, яростно выкрикнув:

– Не трогай меня! Я сказала, не трогай меня!

Дин отшатнулся. Он автоматически убрал зонтик, и на Леду обрушился холодный ливень. Будто очнувшись, она ринулась бежать по направлению к входной двери. Дин поднял фонарик ей вслед, но Леда уже исчезла в темноте. Оскальзываясь на мокром асфальте, где тут и там пробивалась трава, он отправился следом.

– Леда! – позвал он, но призрачная фигура уже скрылась за домом. Упрямо сжимая в заледеневших пальцах одной руки фонарик, который едва ли спасал от тьмы, а во второй руке зонт, Дин обошел дом, пугливо вздрагивая, когда ловил в окнах свое призрачное отражение.

– Леда Стивенсон!

Дин никогда не боялся темноты, но сейчас почему-то ощутил себя в опасности. В присходящем было что-то зловещее.

Брось, парень, здесь всего лишь молодая девчонка! – успокоил он себя, но толку от этого было мало. Где Лаура, почему она не ищет племянницу? И куда подевалась сама Леда?

На заднем дворе темно было – хоть глаз выколи. Утопая ботинками в вязкой жиже, Дин сделал несколько шагов вперед и посветил перед собой фонариком. Косой луч прошелся по забору, отделяющему задний двор от деревьев позади дома, зацепил высокий амбар с покатой крышей и собачью будку.

В будке что-то блеснуло и Дин, на секунду переключивший свое внимание в сторону деревьев (вдруг Леда Стивенсон спряталась там), быстро обратил луч света на будку. Белые худые ноги в черных сапогах. Сорочка, открывшая кожу. Мертвенно-бледное лицо с бешеными глазами.

Дин почти забыл, что значит испугаться по-настоящему, но в тот миг, когда он увидел, как Леда Стивенсон выглядывает из будки, его насквозь прошило чувство страха. Спустя целую вечность он все же сумел взять себя в руки и, опустив фонарик, медленно двинулся к затаившейся Леде Стивенсон. Она скрючилась в позе эмбриона, прижимая к груди худые коленки и исподлобья глядя на Дина. В темноте черты ее лица заострились, глаза казались темными, пустыми.

– Я здесь прячусь, – сказала она так тихо, что Дин едва расслышал сквозь ливень.

– Почему ты прячешься?

– Простите, что накричала на вас. Я испугалась.

– Ничего страшного, – заверил он, присев перед будкой на корточки. Шмыгнув носом, он спросил: – Кого ты боишься, Леда? Этот человек все еще здесь?

– Он в доме.

– Прямо сейчас он находится в твоем доме вместе с тетей Лаурой?

– Она никогда его не видела, – просто ответила Леда, вытирая рукой лоб. Короткие белые волосы тут же встопорщились.

– Думаешь, если будешь здесь прятаться, он не найдет тебя?

– Я уже пряталась однажды, – ответила Леда, выглянув за его плечо. – Вам лучше уйти, вы светите фонариком.

– Ох, прости, – спохватился Дин, щелкнув на кнопку. Очутившись в полной темноте с Ледой Стивенсон, он с досадой вздохнул, вспомнив предупреждение Каи Айрленд: чтобы заслужить доверие Леды, Лаура во всем ей потакает. Разве он сам только что поступил не так же?

– Вылезай, Леда, – сказал он твердо, приняв решение и включая свет. Качнувшись на пятках, Дин приподнялся. Под ногами противно чавкнула грязь.

Леда покачала головой:

– Не могу. Он ждет.

– Я провожу тебя.

– Вы не сможете меня защитить.

– Тогда кто сможет? – спросил он, решив притвориться кем угодно, лишь бы зайти в дом и провести с Лаурой содержательную беседу. Да, Леда провела некоторое время в исследовательском центре, но, видимо, это мало помогло. Почему доктор Гаррисон выпустил ее в таком состоянии? Она же абсолютно себя не контролирует.

– И ты мне не веришь, – сквозь его мысли пробился жесткий голос. Он встретился с голубыми глазами Леды, решив, что ослышался, но нет – ее губы шевелились, повторяя: – А если умру, поверишь?

Какого черта? Она ему угрожает? Или вновь думает о самоубийстве?

– Никто не умрет, – отчеканил он, неуклюже переложив фонарик в руку, в которой уже был зонт. Схватив Леду за запястье, он потащил ее из будки. – Я защищу тебя.

Леда завопила с такой болью в голосе, будто Дин заживо сдирал с нее кожу. Она вышибла из его руки зонт и фонарик и, оскальзываясь на грязи, поползла на четвереньках в сторону калитки.

– Стой! – крикнул Дин. Несколько секунд он был дезориентирован, но быстро нагнал Леду и схватил ее за локоть. Они оба повалились в грязь, но Дин тут же поднял Леду и потащил ее в сторону дома.

– Не трогай меня! Не трогай меня!

– Все будет хорошо, – пообещал Дин. Он не был уверен, что Леда расслышала его голос сквозь шум дождя и собственные вопли. Она все дергалась, будто в конвульсиях, не оставляя попытки сбежать.

– Хватит! – прикрикнул он, когда она врезала ему в скулу.

Но она не прекращала изворачиваться, а Дин так устал, что у него началась изжога. От холода он уже не чувствовал, держит ли Леду Стивенсон в руках, и его посетила мысль, что, если она ударит его по голове, он просто замертво упадет в грязь под розовым кустом и уже не поднимется.

Но Леда не била его. Она ревела так громко, что перекрикивала дождь; ссутулилась и вяло передвигала ногами, отчего Дину приходилось силком тащить ее к двери, словно пятилетнего ребенка. Наконец-то он взобрался по ступеням и повернул ручку. Казалось, Леда услышала звук открывшегося замка, и он ударил по ее нервам, будто те были оголенными проводами.

– О НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО, ПОЖАЛУЙСТА! – завопила она, снова попытавшись вырваться. Ударившись головой о дверной косяк, она в то же мгновение ослабла, и Дин едва успел подхватить ее. Втащив Леду в дом, встретивший их темнотой, он закрыл дверь. Тишина оказалась блаженством, но тут на лестнице послышались шаги, а затем наверху загорелся свет. Дин, поддерживая Леду, пошарил по стене ладонью в поисках выключателя. Щелкнув кнопкой, он прищурился от яркого света настенной лампы, оказавшейся у его лица, а затем напрягся, услышав голос Лауры:

– ЛЕДА!

Она застыла на верхней ступени. Пораженная. Безмолвная. До смерти напуганная. Сперва Дин решил, что она испугалась случившегося – Леда по-прежнему была без сознания. Но нет. Лицо Лауры перекосилось от первобытного ужаса, и тогда Дин опустил взгляд на ее руки и увидел, что она сжимает в кулаках кусок какой-то белой ткани.

Дин поморщился: «Это что, фата?»

И тут его сердце бешено застучало. Да, это фата, кусок белой ткани с красными пятнами крови. Крови Камиллы Скалларк, исчезнувшей неделю назад. Лицо Дина прояснилось. Он опустил Леду на пол и прислонил ее спиной к стене, а сам шагнул к Лауре, машинально коснувшись своего пояса на штанах, где раньше была кобура.

Прочистив горло, он спросил:

– Что это у вас в руках?

Лаура спрятала руки за спиной. Дин подошел к лестнице.

– Что-у-вас-за-спиной?

И вдруг Лаура заплакала. Ее грудь, затянутая в форменную рубашку медсестры, лихорадочно подергивалась, через все тело прошла судорога.

– Я не хотела, – шепнула она, – боже помоги мне, я не хотела…

* * *

Когда тетю Лауру арестовали, Леда Стивенсон, кажется, впала в шок. Состояние, когда ее глаза остекленели, а губы приоткрылись, пугало Дина даже сильнее, чем когда она появилась из темноты и спряталась в будке.

Дин хотел уйти, но в голове засела просьба Лауры: «Пожалуйста, присмотрите за моей девочкой. Когда до нее дойдет суть происходящего, она может сильно испугаться. Она может… вы знаете. Уже все знают, детектив Дин. Не позволяйте ей делать глупости». Так что он сходил на кухню и приготовил травяной чай. Леда Стивенсон по-прежнему была в сорочке, облепившей ее будто саван.

– Выпей, – приказал Дин, поставив перед ней кружку с чаем. Леда очень удивила его, повиновавшись. Склонившись вперед, она взяла кружку обеими руками. Не боялась обжечься, будто вовсе не чувствовала боли. Дин так и уставился на ее пальцы, по-паучьи тонкие, мертвенно-белые.

– У вас когда-нибудь возникало ощущение, что назад пути нет? – вдруг спросила она. Дин вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Опустившись на диван, он произнес:

– Да, частенько.

– И у меня. Очень часто я понимаю, что уже ничего не будет прежним. Я не буду. Мир не будет. Тетя Лаура тоже… – глаза Леды наполнились слезами, и Дин вздохнул: ну, сейчас начнется представление. Но Леда, казалось, решила больше не пугать его. Она лишь тихонько всхлипывала, вытирая слезы ладонью. Поерзав в кресле, она подобрала под себя ноги и опустила кружку с травяным чаем на бедро.

– Что же мне теперь делать? Все из-за меня. Это я довела тетю Лауру, я ее мучила. Она даже… не могла спокойно спать, понимаете? – Леда посмотрела на Дина глазами, полными слез, и, отвернувшись, вытерла щеку о плечо. Дин вдруг заметил, что у нее вовсе не худое лицо. Да, пусть Леда Стивенсон бледная, но она не выглядела больной; щеки были круглыми, губы пухлыми, глаза живыми. Дин нахмурился и уточнил:

– Что ты имеешь в виду – не могла спокойно спать?

Он очень хотел выяснить все, что знает Леда о своей тете.

– Ее мучили кошмары. Она часто кричала во сне, бродила по дому. Неудивительно… Понимаете, дело во мне. Во всем только я виновата. Тетя здесь ни при чем.

Дин облизал пересохшие губы и, помедлив, спросил:

– Ты помнишь, что делала на Хеллоуин? Где ты была?

– Я была дома. Тетя Лаура позволила мне провести вечер дома, и я была здесь и смотрела телевизор.

– Ты была дома и никуда не выходила?

– Нет, я смотрела телевизор.

– А твоя тетя?

– Она спала.

– Что ж… – Дин украдкой огляделся. Гостиная была светлой, а из камина все еще шло тепло. На полке стояли рамки с фотографиями и депрессивными черно-белыми рисунками.

И вдруг Дин удивил самого себя, когда с его губ сорвался странный вопрос:

– А ты помнишь, что случилось час назад?

– Что вы имеете в виду? – Леда округлила глаза.

– Ты была на улице.

Леда вдруг вскочила и бросилась в сторону кухни. Дин обернулся вслед удаляющейся фигуре. Смутилась? Еще бы! Он видел ее в таком состоянии, в котором… она была в будке. Пряталась от него, словно безумное животное, скованное страхом и желанием выжить.

Немножко подумав, он направился вслед за девушкой; уже приготовился к новой вспышке гнева, но войдя на кухню, обнаружил Леду за столом: она нарезала хлеб.

– Вы голодны? Хотите тост?

Дин был ошеломлен такой внезапной сменой настроения и медленно покачал головой. Вообще-то он надеялся, что Леда попросит его уйти, скажет, что ей хочется побыть одной.

– Нет, я не голоден.

Дин посмотрел на окна. Голые, без занавесок и жалюзи. На подоконниках нет ни горшков с цветами, ни украшений. Возможно, именно в это окно, прямо над раковиной, он заглядывал с улицы. Пока он размышлял, Леда уже выложила на тарелку два свежих тоста и как ни в чем не бывало осведомилась:

– Вы ведь знаете, что можете уйти в любое время?

– Могу?

Леда посмотрела на него на удивление проницательным и взрослым взглядом.

– Да, можете. Вы не взаперти, детектив, а мне не пять лет. Я справлюсь. Почему вы так смотрите?

Дин бесстрастно ответил:

– Потому что час назад ты шаталась по двору словно привидение, а затем пряталась от меня в будке. И все это под ледяным дождем.

Леда ничего не отвечала долгое время, и Дин подумал: она абстрагировалась или снова находится в своем мире, а может…

– Вас когда-нибудь насиловали?

Пришла его очередь молчать. Значит, Леда не была в своем мире, она размышляла. Прошла целая вечность, прежде чем Дин проглотил склизкий противный осадок в горле и ответил:

– Нет.

– Вот и не смотрите на меня. Вы никогда меня не поймете. – Леда с вызовом выгнула белые брови. – И, если не хотите тост, вы знаете, где выход. До свидания.

Тон голоса, каким Леда произнесла «до свидания» был однозначным: не возвращайтесь. Она вернулась к тостам, подтянула к себе банку с яблочным джемом, зачерпнула немного и шлепнула на хлеб.

Но Дин уже отбросил мысль уйти, напротив, он, нахмурившись, сделал шажок вперед, встав с другой стороны стола. В голове всплыли слова Каи Айрленд о том, что Леде грозит опасность. Она это имела в виду? Кая знает, кто за всем этим стоит? Нет, она бы сказала.

– А тебя? – А тебя когда-нибудь насиловали?

Дин ступал по кафелю так тихо, словно подсознательно боялся спугнуть Леду – жертву неприятной беседы. Она даже не подняла головы, когда он задал вопрос, лишь напряглась и зачерпнула из банки больше джема. Затем опустила ложку назад и посмотрела на Дина с улыбкой.

– Нет, а почему вы спрашиваете?

Дин помрачнел, уже не понимая, кто перед ним. Казалось, внутри Леды жило два, а может быть, три человека, и они сменяли друг друга так быстро, что Дин не успевал их фиксировать. Так кто сейчас на него смотрит? Разумная девушка или девочка, которая час назад спряталась от него в будке?

В одном Дин был уверен: Леда Стивенсон – жертва насилия.

– Это твой отец? – спросил он, сделав еще один крохотный шажочек в ее сторону, в то время как Леда перестала дышать. – Твой отец это сделал? Ты сказала, что мне не понять, что ты чувствуешь, ведь меня никто не насиловал, а тебя – да.

– Я не то сказала, – дрожащим голосом возразила Леда, не отрывая взгляда от столешницы.

– Это сделал твой папа?

Она превратилась в мраморную статью. Она хотела закричать на Дина, возразить, швырнуть в него что-нибудь, но просто застыла. Поэтому он не усомнился в своем предположении. Это мог быть сосед, учитель, просто незнакомец, но это был ее отец. Это был Джек Стивенсон. Это он, когда дочь была маленькой, покупал ей мягкие игрушки, чтобы она не рассказывала никому об их играх. Это он избил ее первого парня до полусмерти, когда увидел их целующимися в машине. Он был тем, кто оставил на ее теле шрамы.

– Нет.

– Да. Просто скажи правду, Леда.

– Что за бред вы несете, детектив?! Вы следили за моим домом, поэтому вам нужно придумать историю? Этим вы занимаетесь в участке – рассказываете небылицы?! – завопила она. – Вы сошли с ума? Мою тетю арестовали по обвинению в убийстве, и вы считаете, что этот вечер – подходящее время для дурацких шуток?!

– Тогда кто, Леда?

Эндрю Дин, поговаривали в участке, был чуточку эксцентричным и сумасшедшим (некоторые называли его идиотом), и именно поэтому его приставили к детективу Гаррисону – чтобы тот присматривал за нерадивым малым. И выходка после смерти наставника и друга была лишь поводом для вынужденного отпуска – его отстранили не потому, что он напился. Дело в том, что за безумным и жестоким детективом Дином теперь некому было присматривать.

– Никто! – завопила Леда, брызжа слюной. – Не ваше дело!

– Не мое? А чье тогда? Ты, повторяю, бродила под дождем, напугала меня…

– А не нужно было соваться в чужой двор!

– И ты спросила, насиловал ли меня кто-нибудь, – закончил Дин таким тоном, словно его не перебивали. Леда подавилась воздухом. Она сжала виски указательными пальцами и уставилась себе под ноги. Тяжело дышала, издавая странные, рыкающие звуки.

– Просто убирайтесь, убирайтесь прочь!

– Леда, послушай. – Он тут же решил сменить тактику и смягчил тон. – Это не шутки, понимаешь? Мы должны выяснить правду, и ты должна помочь…

– Ничего я вам не должна! – рявкнула она, придя в ярость. Дин опешил: орет так, словно кто-то много раз повторял, что она что-то должна.

– Хорошо, оставим эту тему. Мы просто волнуемся, и не зря, верно? В Эттон-Крике некто охотился… точнее, охотится, – исправился он, решив, что, если заявит перед Ледой что ее любимая тетушка – убийца, она ни за что не станет продолжать разговор. – Некто преследует молодых девушек, таких, как ты.

Он за секунду до того, как сболтнул о видениях, свернул в другую сторону:

– Ты говорила, что за тобой кто-то следит, что он…

– Откуда вы знаете? – она подозрительно прищурилась.

– Ты ведь написала в полицию заявление, помнишь? Утверждала, что в твой дом кто-то вломился и пытался напасть на тебя. Кто-то следит за тобой, и поэтому ты…

– Так! – перебила она вновь и резким шагом обогнула стол. Дин не успел спохватиться, а она уже схватила его за локоть и стала тащить к входной двери. – Вам здесь не рады!

Ему нигде не рады.

– Леда. Стоп. Ты не имеешь права выпихивать меня, – заявил Дин, поворачиваясь к девушке. О том, что он временно без работы, он не стал упоминать. А ей было все равно – она рассмеялась:

– Не имею? Имею. Это мой дом, так что катитесь! – и толкнула его в грудь.

Она была права, поэтому он сдался и, отвернувшись, проследовал в коридор. Он специально медленно принялся зашнуровывать ботинки. Сначала один, затем второй. Леда при этом опасно нависла над ним, будто гильотина.

– Послушай, – Дин выпрямился и потянулся к вешалке, где висела его влажная куртка. На Леду он не смотрел, хотя она буравила его злым взглядом. – Если это твой отец, помни: он мертв.

– Вон, – бросила она в ответ, распахивая входную дверь.

– Ой! – на пороге стояла миссис Томпкинсон под белым в черную крапинку зонтом. – А я даже постучать не успела…

Женщина подняла голову вверх, чтобы взглянуть в лицо детектива Дина. Догадаться, что этот человек – детектив, было проблематично, поэтому она сделала только один вывод:

– Ох, Леда, дорогая, ты с молодым человеком?

– Он уже уходит, – отрезала та, выжидающе посмотрев на Дина. Он кивнул ей:

– Помни, что я сказал, – и посмотрел на посторонившуюся миссис Томпкинсон. – Добрый вечер.

Он вышел под дождь и быстро скрылся в темноте, а Леда поежилась, представив, как ему за шиворот стекает ледяная вода. Она опомнилась от неподходящих мыслей, когда миссис Томпкинсон, стряхнув с зонта дождь, проскользнула в дверь, которую Леда не успела закрыть.

– Я не хотела вам мешать, – первым делом сказала она. Леда вежливо улыбнулась:

– Мы с этим мужчиной не встречаемся, и вообще вы пришли очень вовремя.

– Правда? – с сомнением спросила миссис Томпкинсон, посмотрев на дверь, словно могла видеть сквозь нее.

– Да, я как раз собиралась перекусить. Пожалуйста, проходите на кухню, – приветливо произнесла Леда. На самом деле ей хотелось, чтобы женщина последовала примеру детектива Дина и удалилась к себе. Ей хотелось остаться одной, подняться наверх, залезть под одеяло, закрыть глаза…

Как там тетя Лаура? Что она сейчас делает? Наверное, сидит в допросной комнате. И может быть, прямо сейчас этот высокий красивый мужчина с пристальным взглядом зеленых глаз направился к ней? Будет разговаривать с ней резким тоном, грубить и «выбивать правду»?

– Мне, пожалуйста, ромашковый чай, – сказала миссис Томпкинсон, присаживаясь за стол посреди кухни. Леда вздрогнула и кивнула:

– Да.

– Надо поспать хоть немножко. И тебе тоже, Леда. Выглядишь ужасно. Еще бы! Но я уверена, детективы разберутся в происходящем, дорогая, я уверена! Твоя тетя ни в чем не виновата! Я знаю ее очень хорошо, и такого добродушного и ответственного человека надо поискать.

Леда промолчала. Ей сейчас было не до болтовни, она пыталась придумать, как отделаться от соседки. И еще она знала: как только миссис Томпкинсон уйдет и Леда останется одна, придет Он. Он приходит, когда она остается в одиночестве и ее некому защитить. Поэтому Леда почти что с нетерпением ждала, когда же уйдет миссис Томпкинсон. В этот раз, до того, как его тяжелые ботинки шагнут на порог, она сделает это – просто перережет себе вены. Он не успеет причинить ей боль, Леда сделает это сама. Она наконец-то победит его.

– Неплохой. – Леда подскочила, внезапно услышав голос миссис Томпкинсон.

– Простите?

– Я сказала, этот молодой человек, который только что ушел, неплохой. Высокий, статный. Взгляд серьезный. Чем-то напоминает мне моего Романа в молодости, до того, как он запил. А теперь каждый вечер бутылку пива выпивает перед телевизором. Я ему говорю: «Мозги пропьешь, дурак», а он отвечает, что это его мозги и он будет делать с ними все, что захочет.

– Это не мой парень, – повторила Леда. Ей не хотелось говорить, что человек, которого поздним вечером встретила в доме Стивенсонов миссис Томпкинсон, был детективом. Тогда в их районе поползут такие грандиозные сплетни, что… а впрочем, Леды уже не будет в живых.

Решив, что можно подшутить над женщиной, она сказала:

– Он на самом деле мой жених.

Соседка тут же подавилась ромашковым чаем и вытаращила глаза, доставив Леде невероятное удовольствие.

– Да как же так? – прокряхтела миссис Томпкинсон сквозь кашель. – Почему мы ничего не знаем?

Леда пожала плечами, едва сдержавшись, чтобы не ответить, что это не ее, миссис Томпкинсон, дело, чтобы она знала, что творится в сумасшедшей семейке Стивенсонов.

– Ты беременна? – с придыханием спросила соседка, бросив взгляд на живот Леды. Та быстро замотала головой, откладывая на тарелку тост, который собиралась укусить.

Стоило подумать, что она и детектив Дин… что они… Ее сразу же бросило в жар, а затем в холод.

– Разумеется, нет! Что такое вы говорите? Ничего подобного, миссис Томпкинсон. Я не беременна. Просто мы с д… с Дином решили пожениться.

– Дин – его так зовут? – уточнила миссис Томпкинсон. Леда кивнула, начиная жалеть, что затеяла эту игру и притворилась невестой детектива Дина. Это совершенно на нее не похоже!

– А что Лаура думает на этот счет?

Она сейчас в комнате для допроса, – хотела ответить Леда, – и детектив Дин ее как раз допрашивает.

Но прочистив горло, она легкомысленным тоном ответила:

– Я не знаю, что тетя Лаура думает на этот счет. Но я уверена, что она согласна.

Ну да, ну да. Согласна, как же. Стоит только вспомнить, каким презрительным и злым был ее взгляд после их знакомства. Теперь для Леды все встало на свои места. Тетя Лаура просто боялась, что детектив Дин откопает правду, узнает обо всех ее преступлениях. Вот почему она так ненавидела его.

Миссис Томпкинсон, увидев, что на лице девушки промелькнуло чувство страха, похлопала ее по ладони:

– Не переживай, милая. Все разрешится. Это просто обычная беседа, вот и все. Ведь Камилла была вашей соседкой. Это обычная процедура. С нами детективы тоже беседовали. Но Роман, как обычно, был пьян и не смог связать двух слов, старикашка!

– И что вы рассказали, миссис Томпкинсон? – спросила Леда, возвращаясь за стол.

– Налей мне еще чаю, – попросила та, и Леда тут же схватила чайничек и заново наполнила кружку гостьи. Сделав глоток, миссис Томпкинсон произнесла:

– Конечно же, я рассказала правду. О том, что ее папаша, этот мерзкий тип, избивал и жену, и дочь. Досталось ему, конечно! Я слышала… – ее голос снизился до шепота, хотя в доме никого не было, – что его порубили на кусочки. Крошечные кусочки. Когда полиция зашла в ванную комнату, он был в трех разных мусорных мешках.

Леда отшатнулась, услышав последние слова, и выразительно посмотрела на соседку. Та кивнула:

– Так все и было. Мать была завернута в шторку для душа, а Скалларк…

– Исчезла, – эхом закончила Леда.

Миссис Томпкинсон кивнула, глядя на Леду широко открытыми глазами. Она выглядела так, словно хотела всласть насплетничаться, но Леде это казалось дикостью – обсуждать все так, будто это случилось не здесь, не в Эттон-Крик. Леда прекрасно помнила Скалларк, они же были соседями.

Наконец-то миссис Томпкинсон пожелала спокойной ночи и ушла, напоследок спросив:

– Ты, наверное, сильно удивилась? Ну ничего, милая, не переживай, все разрешится…

Леда солгала. Она не была удивлена, увидев сегодня в руках тети странную окровавленную вещь. Она не была удивлена, услышав, как с ее уст срывается признание, полное чувства вины и горечи. Леда, напротив, ощутила облегчение, почувствовала, как с ее собственных плеч спадает груз тревог, стыда и вины. Потому что Леда знала о преступлении уже целую неделю.

– Он был в трех разных мусорных мешках, – вспомнила она слова миссис Томпкинсон и сморгнула слезинку.

Тетя Лаура не могла этого сделать. Это не она, это кто-то другой; кто-то безумный и жестокий, кто-то сумасшедший, кто-то, кому плевать на жизнь других людей. Ее тетя Лаура не такая, она старшая медсестра в больнице, она заботится о больных. Она заботилась о Леде, пыталась уберечь ее от самой себя.

Это не тетя Лаура.

Но ты видела ее, Леда, это она. Ты же помнишь ту страшную ночь.

Нет…

Но Леда Стивенсон помнила.

Первого ноября она проснулась поздней ночью, потому что решила, что дети кидаются в ее окно камешками, но, когда выглянула на улицу, поняла, что пошел снег. Он был восхитительным, пушистым и мягким.

Леда так любила снег, что тут же открыла окно и перегнулась через подоконник, подставив снежинкам заспанное лицо. И вдруг она увидела внизу во дворе что-то странное и застыла.

Какая-то фигура, скрючившись, стояла под раскидистой елью. Это тетя Лаура. Несмотря на снег, появляющийся из темноты, тетя Лаура совершала методичные движения. Леда, прищурившись, высунулась из окна ниже. Она что, копает?

У Леды в груди заворочалось плохое предчувствие. Она вернулась в комнату, накинула на плечи шерстяную кофту и стремительным шагом спустилась на первый этаж. Сунув ноги в резиновые сапоги, она набросила на голову капюшон куртки и выбежала из дома.

Ее тут же яростно атаковал ветер, швыряя холодные снежинки ей в лицо, но Леда, ни секунды не мешкая, прикрыла глаза капюшоном и обошла дом. Тетя Лаура по-прежнему стояла под елью и, похоже, пыталась выкопать яму. Орудуя огромной лопатой, она не заметила, как Леда приблизилась. Взмах – и земля летит в сторону аккурат на большую коричневую кучу грунта рядом; взмах – земляной ком стал выше. Тетя Лаура копала, не щадя сил, и лишь дважды отвлеклась – чтобы промокнуть лоб.

– Тетя Лаура, что вы делаете? – наконец спросила Леда дрожащим голосом, обхватив себя руками и переступив с ноги на ногу. Женщина резко обернулась. Не без труда выпрямившись, она пристально осмотрелась.

Леда не могла понять, что происходит. Тетя Лаура не дала нормального объяснения происходящему, а, наоборот, выглядела воровато, так, словно ее застали за непотребным делом.

– Что вы делаете? – Леда приблизилась, и тетя Лаура отступила на шаг назад, к яме, которую вырыла. – Вы что-то пытаетесь спрятать?

– Нет! – вскрикнула она, затем взяла себя в руки и твердо сказала: – Леда, возвращайся домой. Иди наверх. Уже поздно. И холодно. Иди домой.

– Но что вы делаете? Зачем роете яму?

– Ни за чем, милая, – успокаивающим тоном ответила тетя Лаура. Она сделала несколько шагов по направлению к племяннице и приобняла ее за плечи, ласково повторив: – Иди наверх, дорогая.

– Но…

– Никаких «но»!

– А что это у вас выпало? – спросила Леда, наклоняясь к земле. Тетя Лаура тоже склонилась, рывком хватая с земли выпавшую из кармана вещь. Леда потянулась к ней, но тетя Лаура отступила.

– П-п-п-почему на ней кровь?! Что это значит?! – Леда вытаращилась, требуя ответа, но тетя указала на дом, разъяренно вскрикнув:

– Немедленно возвращайся внутрь!

– Тетя Лаура, что вы наделали? Чья это кровь?

– В ДОМ! – так громко завопила она, что Леда подскочила, и на ее голову, кажется, свалился целый сугроб снега. На соседнем участке загавкал пес. Заливистый лай подхватили другие собаки, а где-то в лесу, Леда могла поклясться, послышался волчий вой.

– Прости, дорогая, – пробормотала тетя Лаура, поднимая ладонь к лицу племянницы. Леда шарахнулась в сторону от протянутой руки, покачала головой.

– Не трогайте меня.

– Леда!

Но она развернулась и бросилась бежать в дом, окна которого горели неприветливым холодным светом. На втором этаже в ее комнате занавески вырвались наружу сквозь распахнутое окно и призрачно колыхались, будто кто-то выглядывал во двор. Но этой ночью Леда боялась не того, кто был снаружи, а того, кто прятался внутри дома.

Теперь, вспомнив тот страшный эпизод, случившийся неделю назад, Леда почувствовала себя лучше, зная, что все закончилось. Оставшись наедине со своим тихим, умиротворенным домом, снаружи которого бушевала гроза, она ощутила себя свободной. Словно раньше, пока здесь был детектив Дин, миссис Томпкинсон и тетя Лаура, ей некуда было деваться. Теперь, когда дом опустел, Леда снова смогла дышать.

Она оттолкнулась от двери и, расправив плечи, направилась наверх. Каждый ее шаг был неспешным, несмотря на то что он мог нагрянуть в любой момент и прервать очередную попытку. И пусть Леда до смерти его боялась, ей хотелось уйти из жизни неспешно, перед этим прочувствовав ее каждое болезненное мгновение. Она стала повелительницей своей жизни. Это она решила надеть белоснежное кружевное платье этой ночью. Это она решила выйти в нем под дождь, когда увидела детектива Дина – никто не заставлял ее.

Когда несколько часов назад Леда скинула с себя тяжелый свитер и шерстяную юбку, которые отталкивали ненужное внимание, а вместо мешковатой одежды надела любимое мамино платье, ей показалось, что она избавилась от тяжелых оков.

Леда не могла остаться наедине с собой долгие годы, за ней всегда кто-то присматривал. Больше никого нет. Этим утром никто не вытащит ее из ванной комнаты. Никто не станет делать ей искусственное дыхание, никто не перевяжет запястья марлевой повязкой, никто не позвонит в больницу, чтобы ее спасти.

Дом пуст. Впервые за долгое время Леда почувствовала свободу, почувствовала, что сама несет ответственность за свои поступки. Она больше не марионетка. Она обычная девушка. Она вольна выбирать смерть.

Смерть – это выход. В ее случае – да.

Она вошла в комнату и закрыла дверь. Вдохнула полной грудью, подошла к окну и распахнула его настежь, как той ночью, когда увидела тетю Лауру. В этот раз Леда видела лишь вспышки молнии да белую пелену дождя, которая колебалась от порывов ветра.

В голове – ни одной мысли. В душе нет даже капли страха.

Сначала Леда хотела сменить мамино платье на обычную футболку, но передумала. Пусть ее найдут красивой. Пусть она будет красивой, когда станет свободной.

Подойдя к зеркалу, она пригладила короткие белые волосы. Раньше ее волосы были красивыми и длинными. Учительница в средней школе даже в шутку называла Леду Рапунцель, и та всегда смущенно краснела. Она боялась внимания. Сегодня не боится.

Леда улыбнулась своему отражению. Щеки раскраснелись, губы приоткрыты. Впервые за много лет она накрасила их помадой, придав им выразительный цвет спелой вишни. Еще раз поправив прическу и платье, она направилась в ванную. Включила воду и вновь вернулась в комнату, остановившись у раскрытого окна. Дождь, почувствовав лазейку, ворвался в спальню бешеным вихрем. Всколыхнул занавески, коснулся тетрадей, лежащих на столе, нежно-розового покрывала на кровати, оставил на полу холодную лужу.

Сегодня ты станешь свободной, – ее позвоночника коснулся холодный воздух.

Леда вернулась в ванную и выключила воду. Приподняв подол платья, она ступила в ледяную воду сначала одной ногой, затем второй. На мгновение холод вышиб дух из ее легких, но Леда быстро взяла себя в руки.

Свобода не всегда легкое решение. Свободы нужно добиться, ее нужно заслужить.

Не без труда расслабившись, Леда прикрыла веки и медленно погрузилась под воду. Та перелилась за край и потекла по кафелю в спальню. Раньше Леда бы подскочила и принялась все убирать, но не сегодня. Сегодня она выбрала сидеть здесь, потому что не боится наказания. Ее больше никто не накажет за беспорядок, за длинные волосы, за белые платья, короткие юбки.

Леда Стивенсон свободна.

Игнорируя дорожку воды, которая уже доползла до спальни, Леда потянулась к своей сумке, лежащей на сиденье унитаза, и вытащила охотничий нож, доставшийся в подарок от отца.

Символ ее свободы.

Она вспорет себе вены его оружием.

Время остановилось, пока Леда крутила нож в пальцах, любуясь его красивым лезвием. В нем отражались ее красные губы. Скоро здесь все станет красным.

А стоит ли торопиться? Хочется еще немного насладиться этим чувством контроля. Леда играет с ним, заставляет в венах вскипеть кровь.

Еще немножко.

Тук.

Тук.

Тук.

Леда подскочила так резко, что выронила нож на дно ванны. На пол водопадом хлынула вода. Леда обернулась к двери, затаившись от первобытного страха, словно дикий зверь.

Тук.

Тук.

Тук.

Белоснежная дверь с серебристой ручкой приближалась, но больше ничего не двигалось. Только дверь.

Тук.

Тук.

Тук.

– Леда… – послышалось из-за двери. Шепот был тихим, тягучим и сладким. – Я нашел тебя, Леда…

Тук.

Тук.

Тук.

Он стоял с той стороны, лениво облокотившись о дверной косяк, и отстукивал костяшками пальцев ритмичную мелодию. Раздосадованно вздыхал и стучал вновь.

Тук.

Тук.

Тук.

– Леда…

Она закрыла дверь? – ее первая мысль. Взгляд широко открытых, наполненных ужасом, голубых глаз прикипел к ручке двери. Казалось, она поворачивается. Но она не поворачивалась.

– Леда… открой папе дверь…

Она почувствовала в пальцах невыносимую боль и поняла, что вцепилась обеими руками в бортики ванны, словно в спасательный круг, словно ей велели: «Держись крепче, Леда, мы стремительно падаем!» И она держалась так крепко, что фаланги пальцев хрустнули и сломались ногти.

Тук.

Тук.

Тук.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник он.

– Ты не рада видеть своего папу?

* * *

Леда Стивенсон закричала и ударила руками по воде. Коснулась пальцами ножа и вскинула его вверх, направив на отца.

– НЕ ПОДХОДИ!

– Иначе что? – он надменно вскинул бровь, но не приблизился. Не боялся, но хотел послушать. В голубых глазах отразилось искреннее любопытство. – Порежешь меня? Или может… – он вошел, ступая новенькими ботинками по кафелю. – Или, может, себя?

Он схватил дочь за запястье и с силой сжал пальцы, да так, что кожа натянулась, лопаясь, и хрустнули кости. Он поднес ее руку к своему горлу и с улыбкой прошептал:

– Давай. Режь.

Она сжала зубы.

– Режь, – повторил он тверже. Они смотрели друг другу в глаза не моргая. Противостояние длилось целую минуту, и никто не отводил взгляда. Она боялась, а он всего лишь играл. – РЕЖЬ!

– ПАПА! – Леда испуганно выронила нож, услышав его рык. А отец со всей силы ударил ее по лицу наотмашь; ее голова дернулась в сторону, из носа потекла кровь.

– Д-дрянь! – выругался он, хватая ее за ухо и вытягивая из ванны. – Живо выбирайся, маленькая дрянь! Сколько раз я повторял тебе: не играй с острыми предметами! Или тебе интересно взглянуть что будет, если ослушаться?!

– Нет, папа, нет! – Леда бочком двинулась в сторону спальни, прикрывая ладонью ухо, в которое вцепились пальцы отца. Его ладонь была ухоженной, кожа здоровой и красивой. Он жив.

– А что тогда?! – взревел он, грубо отталкивая ее от себя. Из разорванного уха сочилась кровь, из глаз брызнули слезы злости и отчаяния.

Свобода? Она просила свободы? Ей никогда не освободиться от него. Он всегда будет где-то поблизости, насмехаться, контролировать, унижать, бить до полусмерти.

– И для кого ты накрасила губы? – спросил он, презрительно сощурив голубые глаза. – Мало тебе было прошлого раза?

– Ни для кого, папа.

– Может, ты нашла себе мужчину и больше не любишь меня?

Он неспешно прошелся вокруг дочери, валяющейся на мокром полу. С Леды все еще стекала вода, оставляя лужицы. Холодный ветер, забравшийся в дом сквозь окно, жалил обнаженную кожу.

– Нет, папа, ты не так понял. Этот детектив…

– Я видел, как он смотрел на тебя, – оборвал отец. – О, да, видел. Когда ты закинула ногу на ногу, он уставился так, что я думал, он набросится на тебя прямо там. – Отец склонился к ней, сжавшейся на полу, и издевательским тоном произнес: – А он видел твои шрамы?

Он пальцем коснулся бедра Леды, провел выше, задевая кружево маминого платья. Подол пополз вверх.

– Или ты еще не все показала ему?

– Все не так.

– А как?! – взревел отец, острым носком ботинка ударяя ее в живот. – Что это было?! Что-это-было?! – Удар за ударом, и вот уже ребра, кажется, хрустнули под напором. Леда закашлялась и сплюнула в лужицу, натекшую из ванной, кровь. Красные капли тут же стали нежно-розовыми.

– Я спрашиваю, как все было?! – повторил отец, выпрямляясь и уперев руки в бока. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, на шее пульсировала жилка.

– Он никто, – шепнула Леда.

– Никто, – повторил он, опустив на нее взгляд. – Раньше ты была такой красивой. Маленькая милая девочка. А теперь в кого ты превратилась, Леда? Ты все больше и больше напоминаешь мне ее – твою мамашу! – рявкнул он, снова ударив Леду по лицу. Ее голова стукнулась о пол, острая боль пронзила виски и шею. Леда застонала и перекатилась на спину.

– Это был детектив…

– Я знаю, кто это, маленькая шлюшка! Я все, я все видел! Видел, как вы смотрели друг на друга! Это просто детектив, говоришь ты? Я видел, как загорелись твои глаза, когда он касался тебя! Как нежно он поднял тебя на руки. Думаешь… – удар по ребрам, – ты, – вновь удар, – нужна ему?! Никогда!

Леда закашлялась, и кровь смешалась со слезами. Было обидно и больно, ведь она ничего не сделала.

Нет. Сделала.

Она захотела освободиться. Никто никогда не отпускает заключенных раньше срока. Их, скорее, преждевременно отправят на казнь, ударят по ребрам сто двадцать раз, разобьют лицо и вырвут волосы с корнем.

Отец вновь присел на корточки.

– А была такая невинная девочка… – шепнул он, нежно касаясь ее белых волос. Лицо Леды превратилось в месиво, кровь запуталась в серебристых прядях, собралась вокруг головы в густую багряную лужу.

Сколько еще крови осталось? Когда она полностью вытечет?

– Я никогда не позволю тебе уйти, моя девочка. Ты только моя.

И Леда на мгновение вернулась в далекое детство, когда отец впервые подарил ей мягкую игрушку. Он тогда спросил:

– Ты любишь папу?

И она ни капли не сомневалась:

– Да, люблю. Конечно, папочка!

– Тогда ты должна делать все, что я попрошу тебя, верно?

И тогда малышка Леда вновь кивнула, не понимая, о чем идет речь. А на следующий день у нее появился большой пухлощекий плюшевый медведь розового цвета, а она и не была рада; она спрятала медведя в шкафу, а сама забралась под одеяло с головой и притворилась, что она в своем замке, а ее охраняет Принц.

Только в ее фантазиях Принц был не собакой, а настоящим злым драконом. Пес не знал о желаниях своей маленькой хозяйки, он только тыкался носом в ее одеяло, прося его впустить, жалобно скулил. А когда Леда вынырнула из-под одеяла, ставшего горячим от ее дыхания, Принц лизнул ее в мокрые от слез щеки.

Это было в далеком детстве, и, повзрослев, Леда больше не интересовала отца. Раньше он был нежным, сейчас – жестоким. Раньше он не позволял ей прятаться в шкафу среди выпотрошенных ею игрушек, а сейчас не позволял уйти, потому что она сама превратилась в игрушку.

– Детектив Дин – никто, – прохрипела Леда сквозь кровь в горле. – Он никто.

– Правильно, моя маленькая девочка. В твоей жизни навсегда останусь только я. Тебя больше никто не примет. Ты никому не нужна. Ты, как это говорится, испорченный товар. – Он коснулся губами ее влажного от крови и пота виска. – Ты повзрослела и перестала быть интересной. Но если ты хочешь его… – рука скользнула по ее бедру под платье, – я могу притвориться им на одну ночь.

Леда завопила, с проворностью отодвигаясь. Он вскинул в ответ руки, будто сдаваясь, и расхохотался.

– Что, больше не хочешь, чтобы я был внутри тебя? А в детстве тебе очень нравилось. Ты забыла, Леда? Ты часто приходила к папе, когда боялась грозы, часто приходила ко мне, потому что хотела сказку, помнишь?

– Нет! – завопила она, срывая голос. – Этого не было! Я не просила тебя! Я ненавидела тебя! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Ненавижу!

– Ну-ну. – Он по-доброму улыбнулся, поднимаясь на ноги. – Плохие слова, за которые придется тебя наказать… Ты плохая, плохая девочка…

Он медленно направился к ней.

– Наверное, мне все-таки стоило жениться… женской руки тебе не хватало, милая. Повзрослела и стала распущенной девицей. Губы красишь, с детективом заигрываешь… Показываешь ему ночами все самое сокровенное…

Леда заплакала, склонив голову набок. Она знала, какое наказание ее ждет, и больше не хотела подвергаться пыткам. На ее теле не осталось живого места, нет клеточки, которую не осквернило это существо.

Дернувшись, когда в поле зрения появились его ноги, она вскрикнула:

– НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!

– А то что? Ты меня ударишь? Убьешь? Что ты сделаешь?

– Я УБЬЮ ТЕБЯ! – заорала Леда. – Я убью тебя! Убью тебя! Убью!

Брызнула слюна, на висках и лбу болезненно вздулись вены, внутри горла кто-то прошелся наждачкой.

– Ах ты маленькая дрянь!

– НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!

– Закрой свой рот! – Отец схватил ее за многострадальное ухо и потащил назад в ванную комнату. Колени Леды скользили по полу, ударились о порожек, а затем о кафель и оставили кровавые следы.

– Нет, папа! – воскликнула она, но тут же захлебнулась, когда он погрузил ее по плечи в воду. Леда продолжала кричать, но из горла вырывались только безобразные звуки и пузыри. Царапая запястье отца сломанными ногтями, Леда вдруг увидела на дне ванны охотничий нож. Оставив бесполезные попытки высвободиться из плена, она кончиками пальцев дотянулась до него, крепко схватила и вскинула руку вверх. Отец удивился и выпустил ее. Захлебываясь воздухом и откашливая воду, Леда повернулась к нему лицом и выставила дрожащую руку вперед. Лезвие ножа угрожающе сверкнуло.

– Не приближайся. Ты чудовище.

– Ты такая же, как я, моя сладкая девочка, – шепотом ответил он, положив ладонь на ее ободранную коленку. Леду парализовало сразу несколько чувств. Она опустила взгляд на его руку, пробирающуюся под ее платье. – Помнишь, в детстве, когда ты падала с велосипеда и приходила ко мне… я нежно лечил твои царапины?

– НЕТ! – рявкнула она, отодвигаясь и вновь вскидывая руку с ножом. – Ты больше не притронешься ко мне. Ты мерзкая тварь!

Он расхохотался, запрокинув голову к потолку. Леду ослепила ярость, его смех – тысячи колючих иголок, воткнувшихся в ее кожу, продырявивших насквозь до сердца. Забыв, кто она, Леда накинулась на отца, опрокинула его на пол и вогнала в грудь нож. Она давила ладонями на рукоять, пока та не дошла до основания.

Зрачки отца расширились, дыхание остановилось.

Повисло спасительное молчание, которое прерывалось всхлипами Леды.

– Папа? – прошептала она, легонько касаясь его плеча. В другой ее руке все еще был зажат нож с окровавленным лезвием. – Папочка?..

Дикий хохот, сорвавшийся с его губ, потряс Леду до глубины души, и она осела на пол, наблюдая, как отец медленно приподнимает голову от кафеля, забрызганного и его и ее кровью.

– Ты же не думала всерьез избавиться от меня, моя сладкая конфетка? – его пожирающий взгляд коснулся ее оголенных плеч и шеи. – Сейчас начнется самое интересное.

– Да, – отозвалась Леда, глядя перед собой. – Сейчас начнется самое интересное.

Зачем она пыталась притворяться, что это ее выбор?

Он не ее. Это выбор ее отца. И даже сейчас, когда она поднесла к своему горлу нож и полоснула по коже, это решение не было ее решением. Из рассеченной шеи на грудь хлынула кровь, где-то в мозгу раздался голос ее отца, но она уже не слышала его. Прежде чем умереть, она успела подумать лишь об одном: нужно было сделать это пятнадцать лет назад, когда еще не было поздно. Когда ее тело было невинным. Когда ее душа не горела в аду.

Нужно было убить себя раньше.

В это же время, когда за окном бушевала гроза и сверкали молнии, Кая Айрленд в городской больнице ни о чем не успела подумать. Она возвращалась из ванной комнаты, где чистила зубы. На ее плече висело темно-синее полотенце для лица, а в руке был зажат чехол с зубной щеткой и пастой.

Ее шаги отдавались эхом от стен, над головой мигал свет – все как обычно. А затем она внезапно остановилась посреди пустынного коридора и выронила чехол. Тот со стуком упал под ноги.

Со стороны могло показаться, что Кая Айрленд удивлена. Она застыла посреди коридора будто статуя, не двигалась и не дышала. Ее глаза стали такими огромными, что до последней капли вобрали внутрь себя черноту спящей больницы.

Снаружи с ее телом ничего не происходило, но внутри – да. Сначала загорелись ноги, затем туловище, руки и голова. Все вспыхнуло огнем, за мгновение пламя выжгло лицо и волосы. От боли Кая Айрленд даже не могла закричать, не могла ступить и шагу. Она просто стояла посреди сумрачного коридора, а затем ее колени подкосились, и она с чудовищным грохотом, ломая разом все кости, рухнула на пол.

Глава IV
Тысяча бессонных ночей

Открыв глаза, Леда Стивенсон увидела незнакомый потолок. Лежала она под тяжелым одеялом черного цвета с темно-бордовыми ромбами. В воздухе присутствовал едва уловимый запах геля для душа и сырости – от балконной двери сквозило, по запотевшему стеклу лениво катились дождевые капли.

Леда с трудом села и совсем не удивилась, обнаружив, что мамино кружевное платье куда-то исчезло, а вместо него появилось широкое, темно-коричневое, в точности мешок из-под картошки. Леда нахмурилась, снова оглядевшись. Одежда – ее, комната – чужая.

Внезапно ее осенило, она догадалась, где находится. Откинув одеяло в сторону, она ступила на прохладный деревянный пол и, поправив платье и пригладив волосы, вышла в проем между ширмой и книжным стеллажом, разделяющими комнату на две части. Она тут же застыла, увидев детектива Дина. Одет он был по-домашнему: в свободную футболку навыпуск и темные спортивные штаны.

Детектив находился в том углу квартиры, который имел честь называться кухней. От основного пространства угол отделялся стойкой и двумя табуретками. Кроме того, здесь уместились буфет, две рабочие тумбочки, плита и небольшой холодильник. Детектив Дин как раз пытался что-то приготовить – Леда услышала его невнятное бормотание:

– Так… курица есть, вода тоже есть… мм… – Он посмотрел куда-то в сторону и вновь произнес: – Лук, петрушка… морковь. Ага, все есть, отлично!

Леда осторожно приблизилась.

– Что вы делаете?

– Господи! – Детектив Дин испуганно обернулся, обронив пачку с солью, и уставился на Леду. Несколько секунд спустя он пробормотал: – Прости. Совсем забыл, что ты в соседней… э-э… комнате. У меня здесь нечасто бывают гости.

Леда бесстрастно спросила:

– Зачем вы это сделали?

– Зачем сделал что? Зачем рассыпал соль?

Он специально насмехается над ней, поняла Леда и нахмурилась.

– Нет, мне все равно, чем вы занимаетесь в своей квартире и сколько соли рассыпаете. Зачем вы вытащили меня из ванны? Зачем вернулись в мой дом и вмешались? Вам не пришло в голову, что раз я была там, значит, я так решила? Зачем притащили меня сюда?

– Ты не оказывала сопротивления. И я сделал это потому, что я… пообещал твоей тете позаботиться о тебе.

– Моя тетя сейчас в вашем участке, она подозревается в преступлениях! – отрезала Леда. – И я очень сомневаюсь в том, что вы решили ей помочь. Вы не похожи на человека, который делает что-то по доброте душевной. Что вам нужно?!

Повисло многозначительное молчание, затем Дин спокойно сказал:

– Нет.

– Нет? – переспросила Леда, чувствуя себя уязвимой. Она ненавидела это – быть не как все, быть белой вороной, быть той, на кого обращали внимание, в кого тыкали пальцем, пинали, издевались. И вот теперь на нее обратил внимание этот странный человек, который теперь чего-то от нее хочет.

– Нет, – мягко подтвердил Дин, глядя ей прямо в глаза, – я ничего от тебя не хочу.

– Вы ничего не должны моей тете, поэтому я не вижу в ваших действиях смысла.

– А я не вижу смысла в этом рецепте для приготовления бульона!

Леду не так-то просто было сбить с толку, она возмущенно повысила голос:

– Почему вы не воспринимаете серьезно мои слова?! Несмотря на сказанное тетей Лаурой, вы не имели права лезть в чужую жизнь!

– Это моя работа, девочка, спасать людей.

– Я не девочка!

Дин тяжело вздохнул, а Леда вдруг увидела за его плечом своего отца и похолодела. Его дорогая импортная рубашка была в крови, из груди все еще торчал нож. Голубые глаза блестели насмешкой. Он кивнул на Дина и улыбнулся Леде, шепнув одними губами, будто детектив мог его услышать:

– Ничего ему не нужно, а? И ты веришь в это, малышка? А ты ведь хочешь его, да? Его тело… – Отец осмотрел нахмурившегося детектива Дина, стоящего к нему спиной, с головы до ног и вынес вердикт: – В отличной форме.

– Что? – смущенно спросил Дин. В этот момент, увидев, как Леда Стивенсон смотрит на него, он впервые засомневался. Нет, он не жалел, что спас ей жизнь; он не жалел, что перевязал ее хрупкие запястья, на которых остались отпечатки его пальцев. Но он пожалел, что привел ее в свою квартиру. Квартирка была его тихой гаванью, никто, кроме покойного детектива Гаррисона, не был у него в гостях. Здесь Дин мог подумать о своей жизни и о том, к каким чертям она катится, о поисках Криттонского Потрошителя, о неизвестном Ангеле Милосердия. Но теперь здесь эта чудачка Леда Стивенсон, которая немножко, самую малость (он бы никогда не признался) наводит на него страх.

– Ничего… – слабым голосом прошелестела Леда, глядя за плечо детектива. Отец кивнул на его напряженную спину в мятой футболке:

– Не знал, что тебе нравятся такие типы, Сахарок. – Леду при этом прозвище передернуло, и Дин сильнее нахмурился. Он предчувствовал очередной ее «закидон». Вдруг сейчас начнет бегать по его квартире и все крушить и ломать? А как же его за́мок? О нем-то Дин не подумал.

– Он мне не нравится, – ответила Леда. Детектив резко обернулся и в упор посмотрел на стену позади себя, затем на холодильник и в окно, за которым чернела ноябрьская ночь.

– С кем ты разговариваешь? – спросил он, подозрительно глянув на гостью. Но она вдруг с упреком спросила:

– Вы трогали меня?

Дин растерялся. Что с этой девушкой? Говорит так, словно он какой-то маньяк, заманивший ее к себе для непотребств и пыток. И странный подбор слов – вы трогали меня – что она хочет выяснить? И с кем она только что разговаривала?

Дин чувствовал, что ответ ему не понравится. Он сказал:

– Если под «трогать» ты подразумеваешь, что я переодел тебя в сухую одежду и привез к себе, тогда да.

Леда сглотнула, и детектив готов был поспорить, что ее щеки порозовели. Это точно не из-за плохого освещения в его квартире – она явно смутилась. Дин уже хотел разъяснить ситуацию, чтобы Леда не придумала лишнего, однако не успел, потому что она отвернулась и зашагала назад в спальню.

– Я должна вернуться домой, – решительно заявила она. Дин заранее предугадал такой поворот событий, поэтому был готов и поспешил следом.

– Я же сказал: я к тебе и пальцем не притронулся. Не в том смысле, в каком ты подумала. Я тебя не трогал, Леда.

– Неважно, – отрезала она, – теперь вы в опасности. Теперь он точно придет за вами, детектив Дин. Он не простит этого, точно не вам. И не мне.

– Кто за тобой придет? Тот, кто… из-за кого ты…

Леда резко обернулась, едва не столкнувшись носом с грудью Дина. Он отступил на шаг, а Леда, шумно дыша будто после пробежки, севшим голосом сказала:

– Он и так уже избил меня, и больше я не вынесу. Не из-за вас.

Чего? Дин не мог взять в толк, что здесь творится.

– О чем ты говоришь, Леда? И ты никуда не пойдешь. Сегодня переночуешь у меня, а завтра я отвезу тебя в участок к твоей тете.

– Я не могу у вас остаться.

– Можешь, – возразил Дин, подтверждая слова кивком, – я буду спать на диване.

– У вас нет дивана, детектив Дин.

– Леда, мы должны с тобой поговорить. Этим и займемся. – Дин приблизился и осторожно, но настойчиво вырвал из руки девушки одеяло, которое она зачем-то схватила. Леда покачала головой, а он кивнул: – Да. Да, Леда. Сейчас ты успокоишься, а я приготовлю бульон, и мы сядем за стол и поговорим о том, что здесь происходит. Ты мне все расскажешь ничего не утаивая, и я смогу тебе помочь, потому что это моя работа. Не пугайся, Леда, и не беспокойся за меня. Мне-то никто не причинит вреда. А если ты продолжишь покрывать человека, который тебя мучает, это будет продолжаться до конца твоих дней. Но ведь ты этого не хочешь?

Она покачала головой, загипнотизированная голосом детектива Дина. Не успела заметить, как он заправил постель и усадил ее на одеяло, попросив подождать. Только оставшись в одиночестве, она вспомнила слова отца о желании. Вспомнила его похабную усмешку и прищур глаз.

Как он может после того… после того, как сделал…

Леда прикрыла глаза и тут же почувствовала, как ноет тело от невыносимой боли. Ей нужно домой. Ей нужно довести дело до конца. Отец знает, что она у детектива Дина, и поэтому не только она, но и этот добрый, но странный мужчина в опасности. Решившись, Леда вернулась на кухню и встала сбоку от детектива Дина.

– Я должна вернуться домой.

– Пока что нет. Пока мы не поговорим и не проясним ситуацию – нет. Пойми, – говорил он, не отвлекаясь от занятия, – так всем будет лучше. Пока ты под моей опекой, твоей тете будет спокойнее. Здесь тебе ничего не грозит. Все будет хорошо, пока ты здесь.

– Ну, хорошо. – Леда решила на время уступить. В ее голове мелькнула мысль: а вдруг рядом с детективом Дином ей действительно будет спокойно? Вдруг наконец-то все будет хорошо? Но потом она одернула себя: никому не будет хорошо от того, что она здесь. Но это ведь не продлится долго? – Я останусь у вас, пока вы не зададите все вопросы. И вернусь домой.

– Еще бы.

– Я могу помочь с готовкой.

– Спасибо, но нет, я и сам прекрасно справляюсь. Это всего-навсего куриный бульон!

– Вы положили в кастрюлю целую курицу.

– И что? – Дин обернулся к кастрюле, из которой торчали куриные лапы. – Это ведь куриный бульон, вот я и положил. Ну ладно, – он быстро сдался, решив, что, если отравит девочку, его за это по голове не погладят и назад в участок на прежнюю должность не вернут. Форма разносчика пиццы все еще маячила перед глазами каждый раз, когда он вспоминал слова шефа. – Можешь брать все, что тебе потребуется.

Он уступил Леде Стивенсон место у своей плиты, а сам присел за стойку. Дин убедился, что Леда не совсем нормальная, а может, даже чуточку сумасшедшая. Странно. Зачем Лаура, убив целые семьи, забрала свою племянницу домой из исследовательского центра? Зачем ей лишний свидетель? Или она довела племянницу до сумасшествия и получала удовольствие, видя, что той никто не верит?

– Это сделал друг твоей тети? – наугад спросил Дин, глядя, как умело Леда разделывает курицу.

– Сделал что? – она притворилась, что не поняла вопроса, и даже не отвлеклась от работы.

– Я спрашиваю это не для того, чтобы обидеть тебя, – заверил Дин, выпрямляясь на табурете, – я просто хочу защитить тебя. Это…

– Ваша работа, вы говорили! – отрезала Леда. – Я не хочу… ничего рассказывать.

– Это чудовище на свободе, Леда. Если ты не решишься, тогда этот монстр возьмется за кого-то другого, за другую девушку. Ведь ему может понравиться еще кто-нибудь…

Леда резко обернулась с вытаращенными глазами и открытым от ярости ртом. В ее пальцах все еще дрожал нож, и Дин бросил на него мельком взгляд, но затем вновь посмотрел в перекошенное бледное лицо гостьи.

– Леда, мы должны спасти не только тебя, но и других девочек.

Она лишь беззвучно покачала головой. Пыталась подобрать подходящие слова, но их просто не было. Она вновь подумала, что должна была уйти в ту же секунду, когда очнулась в квартире детектива Дина. Теперь Леда отчетливо поняла, почему он ее спас. Не потому, что так попросила тетя Лаура – детектив Дин притащил ее сюда для того, чтобы самому замучить до смерти своими глупыми вопросами.

Она ударила себя кулаком по виску, раздосадованно воскликнув:

– Ну зачем, зачем я осталась?!

Дин среагировал тут же: он стремительно подскочил и вырвал из руки Леды нож, а затем обошел стойку и бросил его в раковину. Леда не замечала ничего вокруг – она стучала по голове кулаком, будто так могла получить ответ на собственный вопрос. Дин не выдержал и, чувствуя в горле желчь, взял ее за запястье. Она мигом очнулась и стремительно шарахнулась в сторону, врезалась спиной в холодильник, и тот зашатался. Из-за двери, некогда белой, а теперь покрывшейся ржавчиной, послышался характерный хруст – опрокинулась полка с яйцами.

Леда уставилась на пальцы Дина на своей руке, и он отступил, сказав с расстановкой:

– Хорошо. Я не прикасаюсь к тебе. Я тебя не трогаю, но и ты веди себя разумно, договорились? Не нужно бить себя, Леда. Даже если ты совершила ошибку, не нужно наказывать себя. Хорошо?

– В данном случае эта ошибка стоит жизни! Не только моей, но и вашей!

– Я не дам себя в обиду, – пообещал Дин. Он начинал испытывать небольшое раздражение по тому поводу, что привел домой невменяемую девицу, которая совсем себя не контролирует. А ведь по виктимологии у него была стойкая четверка. Возможно, потому, что лекции начитывал профессор Лесницкий – лучший друг Майкла Гаррисона со времен университета…

– Он сильнее вас, – шепотом сказала Леда, украдкой вытирая щеки футболкой Дина. Она отвернулась от него, глядя в сторону стола, где на дощечке лежала курица. Выпустив футболку Дина из пальцев и облокотившись о холодильник, Леда нехотя произнесла:

– Он говорит мне плохие вещи… о… о вас.

– Какие плохие вещи? – так же тихо спросил Дин, с трудом сдержавшись, чтобы не осмотреть быстрым взглядом свою крохотную квартиру. Он вспомнил, как полчаса назад Леда говорила сама с собой, и поежился.

– Он говорит… что вы… причините мне боль.

Дин скрестил руки на груди и несколько секунд терпеливо ожидал продолжения. Но Леда только рассматривала их отражения в черном стекле. Поняв, что никакого продолжения нет, Дин уточнил:

– И все? Что он еще сказал, Леда?

Про себя Дин решил, что утром обязательно позвонит доктору Гаррисону, чтобы тот провел дополнительную экспертизу. Или что-то еще. Леда Стивенсон не выглядела здоровой.

Она вдруг посмотрела на него так, словно видела насквозь, и каждую мысль, проскользнувшую в его сознании, впитала в себя; одарила его таким взглядом, что он едва сдержался, чтобы не отойти на шаг назад. Но это было бы ребячеством. Он – взрослый мужчина, а она – просто девушка. Не обычная, но все же девушка.

За окном ревела буря, поднимая в воздух опавшие листья и безжалостно швыряя в пропасть, и гул пробрался в голову Дина, пока он неотрывно смотрел в глаза Леды. Из-за тусклого освещения они казались прозрачно-голубыми, совсем как стеклянные.

– Он говорит: следи за ним внимательно, Леда… – ее голос истончился, будто паутинка, и Дина передернуло. Ему казалось, будто за голубыми стеклами ее глаз прячется кто-то разумнее и хитрее. Леда опустила голову, скользнув взглядом по животу Дина, и он увидел, как ее шея покрылась бурыми пятнами. – Он говорит, что, когда я отворачиваюсь, вы внимательно смотрите на меня. Он говорит… что вы хотите, чтобы я села к вам на колени, чтобы целовала в губы, щеки, шею…

Последние слова что-то про «адское желание» Леда едва пробормотала, глотая слезы и утирая лицо длинными рукавами платья. Дин хмуро смотрел на ее макушку – Леда так и не подняла головы, – а затем подошел к посудной полке, достал высокий граненый стакан и наполнил его водой из чайника. Он размышлял, что должен сказать и стоит ли вообще говорить. Протянул ей стакан, и она робко взяла его, едва не выронив из рук. Дин осторожно, стараясь звучать мягко и тактично, спросил:

– Кто этот человек? Ты ему веришь? – На самом деле Дин хотел задать совсем другой вопрос. Он хотел спросить, верит ли она голосу в своей голове, но решил, что тогда последует новый нервный срыв, а он едва начал разбираться в происходящем и не хотел все портить.

Леда осмелилась поднять голову. Дин решил, что она пытается понять реакцию на его слова, и специально принял бесстрастный вид.

– Нет, я ему не верю. Когда-то верила, но не теперь. Я знаю, что он обманщик. – По ее щекам покатились слезы. – Я лишь знаю, что он очень силен. Он сильнее вас, детектив, он сильнее всех.

Дин не отличался отменным терпением, поэтому снова полез в самое пекло и спросил напрямик:

– Это твой отец?

– Да почему вы постоянно спрашиваете об этом?! – Она всплеснула руками и, ударившись о стол, застонала. Дин достал из страшенного холодильника пакет со льдом и протянул ей. Со злым выражением лица она приложила его к запястью.

– Потому что я знаю правду, вот почему. – Дин скрестил руки на груди. – Твой отец мучил тебя с самого детства, и ты никак не можешь научиться жить без него. Леда, он уже мертв, ты в безопасности.

Она снова заплакала.

– Вы совсем ничего не знаете, детектив Дин. Вы не знаете, каково это – постоянно жить в страхе, прислушиваться к шагам, останавливающимся у двери твоей комнаты, вздрагивать от каждого шороха. – Дин хотел попытаться встрять в монолог, но Леда продолжала горячиться, распаляясь все сильнее: – Не нужно притворяться понимающим! Не нужно делать вид, что вы все знаете и можете помочь, потому что от него мне не избавиться никогда! Не имеет значения, сколько я буду резать себя, неважно, сколько раз попытаюсь себя убить, я никогда не избавлюсь от него! Потому что он внутри меня, он часть меня!

Дин потянулся к Леде, не представляя, что сделать, чтобы ее успокоить, но она отпрыгнула в сторону.

– Просто позвольте мне завершить начатое, и все! Не нужно меня спасать!

– Ты всегда уклоняешься от темы, когда речь заходит об отце, – заметил Дин, опять скрестив руки, чтобы больше не искушать судьбу. Леда Стивенсон чем-то неуловимо напоминала ему его мать. Истеричная, немного невменяемая. Они просто не могут иначе.

Она, возможно, где-то в глубине души хочет бороться с внутренними демонами, хочет победить их, но не может. Она слишком слаба. Как и его мама. Они хотят освободиться от боли, и кто-то должен помочь им сделать это. Кто-то обязательно должен их спасти.

– Я уклоняюсь от темы, – начала Леда с жаром, даже не подозревая о мыслях Дина, – потому что мне больно говорить. Больно не только морально, но и физически. Потому что, когда я начинаю говорить о нем, каждая из ран на моем теле начинает кровоточить. Вы совсем не знаете, каково это – испытывать боль от любящего человека. А я знаю, что это значит, когда тебе нужна помощь, но тебе не к кому обратиться, потому что единственный человек, который должен тебя любить, любит тебя совсем другой любовью! Больной любовью! Вы не знаете ничего! – выкрикнула Леда, яростно швырнув лед на стол и вихрем огибая стойку.

Дин тяжело вздохнул и склонил голову в надежде, что придумает, как выпутаться из этой сложной ситуации. Но когда он обернулся в сторону крохотной гостиной и встретился взглядом с пронизывающими голубыми глазами, он не поверил увиденному.

В его крохотной квартирке, где кроме разваливающейся мини-кухни, старой кровати и письменного стола почти ничего не было, Леда Стивенсон разделась. Руки безвольно повисли вдоль тела, а платье упало к ногам. Даже не попытавшись прикрыть грудь, Леда повернулась к Дину спиной. Он был поражен ее поведением и даже забыл, как дышать. Секунду назад она смущенно бормотала и краснела, затем орала, а теперь обнажилась. Сперва Дин не мог оторвать взгляда от ее молочно-белой кожи, а потом увидел шрамы. Они перекроили спину длинными уродливыми полосами, спускались к резинке трусиков, ползли лианами по ногам, набегали друг на друга как таинственный бордовый узор. Кое-где кровь засохла, а где-то начала кровоточить вновь.

Дин прикипел взглядом к обнаженной по пояс Леде Стивенсон, стоящей лицом к столу, где высился карточный замок. Дин хотел вызвать «Скорую». Он хотел позвонить доктору Гаррисону. Он хотел вызвать священника на дом, потому что чудачка Леда Стивенсон напомнила ему сцену из какого-то фильма ужасов про демонов, вселившихся в человеческое тело. И еще Дин хотел прикоснуться к ней и убедиться, что она не мираж.

Совсем недавно, когда та дамочка по фамилии Томпкинсон постучала в окно его машины, Дин даже не догадывался, чем все может обернуться.

Леде нездоровится, – без обиняков сказала она, кивнув головой в сторону дома Стивенсонов, откуда только что вышла. – Ты ведь потому тут сидишь? Боишься, она что-то вытворит? Она чуточку того, ну, знаешь, у нее не все дома, но она хорошая девочка! Это правда, что вы женитесь? Ты иди внутрь, Дин, нечего глазеть на меня. Иди, пока Леда чего-нибудь не сделала. Давай же, ну! – И она повелительно хлопнула ладонью по стеклу, а затем направилась к своему дому, даже ни разу не обернувшись.

Дин решил прислушаться к словам соседки, а потому вовремя успел вытащить Леду из ванны; и когда стянул с нее ужасную сорочку, похожую на саван, и переодел в первую попавшуюся одежду, он не видел никаких шрамов.

Был слишком сосредоточен на том, чтобы спасти ей жизнь.

Дин позвонил Аманде Крестовски и предупредил, что Леда у него.

– Вы встречаетесь, что ли? – удивилась та.

– А ты что, ревнуешь?

– Да брось! Расскажешь мне все подробности, когда привезешь пиццу, дружок.

– Никакой я тебе не дружок, Аманда. Просто говорю: Леда Стивенсон пока что поживет у меня. Ни к чему ей видеть дом, полный призраков.

– Это не вполне законно.

– Она ж совершеннолетняя, так что все нормально.

– Как же ты меня бесишь… – но Аманда не договорила, потому что Дин бросил трубку. На самом деле, если бы в мире Эндрю Дина существовало понятие «дружба», если бы он вообще был способен на близкие отношения, то Аманда, возможно, стала бы кем-то большим, чем просто приятельницей. Хоть она и считала его чокнутым, а он называл ее «рыжей бестией», между ними существовала крепкая связь.

Леда продолжала стоять перед ним голой. Она хотела, чтобы он рассмотрел каждый ее шрам и ужаснулся. Или пожалел. Леда явно чего-то ждала, но Дин не знал, чего. Он собрал волю в кулак, чтобы не шагнуть к ней. Боялся напугать ее и смутить. А Леда Стивенсон, похоже, ничего не боялась.

– Леда, это он сделал? – глухо спросил Дин, изучая ее шею, лопатки, локти.

– Он сказал, что вы не станете смотреть на меня, детектив Дин, – прошептала она, не поворачивая головы.

Дин хотел сказать, что видел вещи и похуже, но не стал. Леда права, он не знает, что она чувствует. Над ним никто никогда не издевался, его даже не били. Хоть мама и покончила с собой, она любила его так сильно, что готова была на все ради него. Отдавала ему самое лучшее.

– Ты права, – наконец сказал он, и Леда испуганно обернулась. Между ее бровей залегла морщинка, короткие волосы топорщились, словно перья у птенчика, выпавшего из гнезда. Дин склонился, поднял с пола платье и осторожно надел его на Леду, стараясь не пугать ее резкими движениями. Просунув ее худые руки в рукава, он отошел на безопасное расстояние, добавив:

– Ты права, я не знаю, что ты чувствуешь.

Про себя он рассудил, что раз Леда обнажилась перед ним, встала к нему спиной и даже позволила одеть, а он не притронулся к ее телу и не проявил никакого интереса, теперь она станет ему доверять.

– Леда, твой отец должен был научить тебя любить, должен был стать твоей поддержкой и опорой. Я не знаю, что ты чувствуешь, но знаю, что он не имел права заставлять тебя это чувствовать. И ты меня совсем не знаешь. И не знаешь, что чувствую я.

Ее губы приоткрылись. Дин тоже удивился, что завершил свою пафосную речь признанием. Обычно из него, говорил детектив Гаррисон, слова не вытащишь. Дин, хоть и понял, что сболтнул лишнего, решил не сворачивать, а шагать только вперед.

– Моя мама покончила с собой у меня на глазах. Она не видела меня, но я думаю, что даже если бы она знала, что я стою там… ее желание… оно было сильнее ее чувств ко мне. Сильнее ее любви ко мне. Сильнее всего. Она хотела освободиться от боли и выбрала этот способ.

Говоря об этом, он смотрел прямо в стеклянные глаза Леды. Она несколько раз моргнула, продолжая выглядеть как потерянный птенец, и, обхватив себя руками, шепнула:

– Мне жаль, простите.

Дин только покачал головой.

– Я пытаюсь помешать смерти, Леда. Позволь мне уберечь тебя.

– Но ведь я сказала!..

– Леда. – Дин недолго думая взял ее за щеки горячими ладонями, и она замолчала, будто кто-то нажал на кнопку выключения звука. Он громко и отчетливо произнес: – Просто поверь мне. Я из полиции. Я смогу тебя защитить. Ты уже в моей квартире. – Он развел руки в стороны. – Никто не знает этого адреса. Никто не придет сюда за тобой. Никто не станет тебя преследовать, пока ты находишься здесь. Я лишь прошу тебя: помоги мне прояснить кое-какие детали.

– Но… как я могу вам помочь, детектив?

Внешне Дин был спокойным и собранным, но внутри ликовал. Она верит ему. Не елозит взглядом по стенам его мрачной квартирки, лишь бы не встречаться с ним глазами. Она говорит с ним.

– Для начала расскажи о своей семье.

* * *

Мне снова снился Ной. С тех пор как я узнала правду, он постоянно мне снился. Молча смотрел на меня, что-то мысленно говорил. Часто мои сны были эхом приятных воспоминаний. Тогда мои руки оказывались на плечах Ноя, а его на моей талии. Или я прислонялась к его спине щекой, просила не оборачиваться, слушала спокойное сердцебиение. Мне часто снилось, как Ной нежно целует меня. А иногда счастливые воспоминания обрывались, и тогда из черной пропасти поднималось что-то нехорошее и дурное.

Сейчас Ной не улыбался, не ехидничал. Он стоял в шаге от меня, но казалось, находился внутри. Ничего не говорил, но казалось, кричал – его взгляд был жарче и красноречивее слов.

– Тогда я больше не стану бороться. – Мелодичное эхо моего голоса разлетелось вокруг нас с Ноем, стоящих друг против друга, утонуло в темноте. Ной не удивился, услышав мой ответ, полный горечи.

– И не надо, Кая. Я буду бороться за тебя. Каждый день, как и раньше.

Когда он ступил ко мне, собираясь обнять, я резко очнулась.

Потолок ординаторской. Подо мной жесткая обивка дивана. Пахнет медом и пирожками с абрикосовым вареньем – аромат проник в реальность из воспоминаний. Я повернула голову в сторону и замерла, увидев, что в кресле напротив сидит девочка лет семи или восьми. На ней была зеленая курточка, красное вязаное платьице с белым бантом, штанишки и сапожки. На фоне окна, куда бесцеремонно заглядывал серый утренний свет, девочка казалась фарфоровой куклой. Ее глаза бесстрастно наблюдали за мной, будто ждали какой-то реакции. Чувствуя себя не в своей тарелке под ее пристальным взглядом, я осторожно села и уже собиралась поинтересоваться, почему она здесь сидит, когда дверь распахнулась и в ординаторскую проскользнул Дориан в белом халате и отутюженном костюме.

– Повезло, что тебя нашел я, – без обиняков начал он. Краем глаза я уловила движение – девочка поднялась с кресла и обошла стол. – Будь это кто-то другой, пришлось бы спускаться в морг за твоим телом.

Я растерянно глянула на девочку, на мгновение решив, будто она плод моего воображения, но незнакомка стояла рядом и сминала в руках шапочку, точь-в-точь как у Джорджи. И даже когда я моргнула, кудрявая малышка с двумя косичками не исчезла. Я опомнилась и выразительно посмотрела на Дориана:

– Ты что?

Но он лишь отмахнулся, рассеянно бросив, что Мара не совсем обычный ребенок. И она подтвердила его слова, вдруг перехватив мое внимание и впервые заговорив:

– Ты мне приснилась. Ты умерла.

Я снова пронзила Дориана взглядом:

– Что происходит?

Несмотря на то, что вопрос был адресован Дориану, ответила опять Мара:

– Я увидела, что ты умерла. Во сне, – добавила она поспешно. – Во сне я увидела, как ты умерла, и решила… – Она стрельнула взглядом в Дориана, будто в поисках поддержки, – решила, что должна предупредить тебя.

Я неотрывно следила за лицом малышки, чувствуя, что она что-то скрывает. И почему она все время косится на Дориана?

Под моим взглядом она неловко переступила с ноги на ногу и тихо спросила:

– Почему ты так смотришь?

Почему ты так смотришь?

– Просто.

Я поднялась на ноги, и Дориан, погладив Мару по голове, ласково сказал:

– Мара, пожалуйста, побудь здесь, хорошо? Я должен поговорить с Каей.

– Я знаю, о чем вы будете говорить, – ответила она совсем не по-детски, и Дориан улыбнулся ей одними губами и как-то недобро.

– Мы скоро. Идем, Кая.

Чувствуя себя развалюхой, я вышла вслед за Дорианом в коридор. За окнами забрезжил холодный ноябрьский рассвет со вспухшими серыми тучами. Будет снег. Он ляжет белоснежной пеленой на город, на верхушки елей вокруг больницы; вновь отрежет Эттон-Крик от нормального мира, отрежет меня от жизни, как и в ночь на Хеллоуин.

Я прочистила горло, скрестила руки на груди и повернулась к Дориану:

– Пожалуйста, объясни, что происходит.

Он грустно вздохнул.

– Случилось то же, что и всегда. Ты умерла. Я приехал на смену раньше на два часа, чтобы закончить кое-какие дела в морге, и тут ты лежишь, в коридоре. – Я как по команде опустила взгляд на больничные туфли. Обсуждать с Дорианом эту часть своей (нашей) жизни было все еще неприятно. Все то время, когда я думала, что Дориан просто смущенный молодой профессор, который стесняется всех и каждого и меня в том числе – свою племянницу, – он просто не мог смотреть мне в глаза, потому что знал, что я мертва. Он знал все с самого начала, потому что он такая же жертва, как и я.

– И рядом была Мара?

Дориан кивнул.

Как он отнесся к своей смерти? Как все происходящее объяснил ему Ной?

– Ты ведь сейчас домой? – Дориан нарушил молчание. Вопрос застал меня врасплох, но я кивнула, отвлекшись на мгновение от мрачных мыслей. – Тогда думаю, ты сможешь вернуть Мару.

Этого я не ожидала.

– Но я…

– Кая, – Дориан решительно оборвал мои слабые возражения, – вам как раз с ней по пути. Она живет здесь же, в Старом городе, в твоем доме. Кажется, даже на твоем этаже.

Опять ошибка. Откуда он знает, в каком доме я живу и на каком этаже? Потому что Дориан, как и Ной, знает все.

– Хорошо, только приду в себя.

– Конечно.

Я вернулась в ординаторскую и опустилась на диван, стараясь не обращать внимания на скрип кресла, – Мара качала ногами туда-сюда, издавая раздражающие звуки, и таращилась в мою сторону так, будто вокруг не было ничего интереснее.

Откуда она здесь взялась? Она знала, что я умру, и потому решила предупредить? Меня вдруг осенило: а что, если эта девочка, как Аспен? Вдруг у нее такой же дар, вдруг и ее посещают видения? Она видит Неизвестного?

В голове появилось множество вопросов, которые хотелось задать ребенку сейчас же; однако я хоть и мертва физически, но разум-то пока еще жив. Мара мягко улыбнулась. Может, она особенная, как Ной, – читает мои мысли?

– Я знаю, что ты не запоминаешь лиц людей, – вдруг сказала она.

– Да?

Повисло молчание, заставившее меня нахмуриться, но я тут же расслабилась, когда Мара отстраненно сказала:

– Я тебя видела в больнице. Мама привела меня делать прививку. И ты шла по коридору с перевязанной рукой.

– Ясно, – ответила я. Впечатляющая история. Которая совсем не объясняет, откуда Мара узнала о моей особенности.

Она продолжала молчать, не желая идти на контакт. Она будто спала с открытыми глазами. Может, Мара ходит во сне? Но что могло заставить ребенка дойти до больницы и найти меня?

– Мара, сколько тебе лет?

– Восемь, – ответила она. – Я уже в первом классе.

– И это прекрасно.

И все? Джорджи тоже было восемь. Она никогда не замолкала, иногда даже во сне разговаривала; постоянно приставала ко мне с безумными идеями, шутками, розыгрышами, теориями. И всегда, если ей что-то было нужно, начинала канючить, притворно плакать и даже шантажировать.

Но Мара не Джорджи, конечно же нет.

– Зачем ты пришла в больницу? – спросила я прямо, одновременно подражая мягкому голосу Дориана.

– Я хочу домой. – Она скучающе качнулась из стороны в сторону. – А ты хочешь домой?

– Да, – ответила я, нахмурившись. Ладно, если не хочет говорить, пусть не отвечает. Наверное, ее напугала моя смерть. Я потянулась за своей спортивной сумкой, где хранилась сменная одежда, сказав:

– Мара… то, что ты видела в коридоре…

– Ты умерла.

– Нет, я, конечно, не умерла, – ровным тоном возразила я, натягивая через голову толстовку. – Я просто потеряла сознание от усталости. Очень много работала. Взрослые много работают.

– И врут.

Мара снова качнулась из стороны в сторону, как маятник. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

– Хорошо, – сдалась я. – Мы отправляемся домой. Тебе повезло, что я как раз живу в том же доме, что и ты. На втором этаже.

Она наконец-то удостоила меня своим вниманием:

– Но я никогда тебя там не видела.

– Увидишь, – сказала я, переобуваясь в ботинки.

Перед уходом я помогла Маре застегнуть курточку, поправила шапку на волосах, вновь вспомнив Джорджи, и затем встретилась с Дорианом. Не хотелось посещать его кабинет, однако было бы странно уйти, не предупредив его. Хотя именно этим я и занималась всю неделю – игнорировала его.

* * *

Мороз по коже и дурное предчувствие – мои верные компаньоны, вот только когда я спускаюсь в морг, у меня всегда сосет под ложечкой от страха. Надо разделаться со всем поскорее, подгоняла я себя. Ни секунды не мешкая перед железной дверью, я вошла внутрь и сразу же увидела Дориана в окружении студентов. Все были одеты в униформу, шапочки, перчатки и защитные очки. Кто-то держал в руках планшетки и блокноты. Взгляды всех присутствующих были прикованы к телу на прозекторском столе, – на меня никто не обратил внимания.

– Нужно рассечь грудь… Вот так… Сейчас мы отделим грудину от ребер, – громко произнес Дориан, пока Крэйг при помощи скальпеля рассекал кожу на трупе. Я собиралась позвать профессора Харрингтона, но в свете ламп что-то блеснуло, привлекая мое внимание, и я шагнула к столу.

Наверное, это скальпель Крэйга блестит.

Каблуки моих ботинок звенели, но для остальных я была по-прежнему невидима. Все смотрели на тело. Простынь вдруг соскользнула на пол, открывая белоснежную мертвую кожу. Я вздрогнула, останавливаясь позади чьей-то широкой спины.

На столе лежала женщина.

Ее груди купались в крови, а в ямке между ключицами находился странный предмет. Меня замутило, когда я поняла, что это – подвеска в виде сердечка, которая принадлежит Скалларк. Ее подвеска. Ее тело.

Я подняла взгляд выше.

Ее лицо.

Веки синие, сквозь них видно кровеносные сосуды. Губы приоткрыты, будто она хочет мне что-то сказать. Вновь обвинить. К плечам стекают окровавленные струйки. Я не могла пошевелиться, а грудь Скалларк фонтаном извергала из себя бурлящую кровавую жидкость. И никто не обращал на это внимания.

Да ведь здесь и нет никого.

Скалларк медленно повернула голову в мою сторону, и я попятилась прочь от стола, вот только не сделала ни шагу – ноги приросли к каменному полу.

– Кая…

Иссиня-черные волосы Скалларк лежали на столе, как палантин цвета тьмы, и я почувствовала, что пряди тянутся ко мне. Хотят захлестнуть, подтянуть ближе, к ее открытому рту, чтобы она шепнула…

– Кая. – На мое плечо легла тяжелая рука. – Кая!

Я моргнула, внезапно возвращаясь в реальность, и испытала облегчение, увидев, что на столе лежала не Скалларк. Все студенты, в том числе и Крэйг, смотрели на меня чуть удивленно. Дориан, держащий меня за плечо, но не так, будто хотел приободрить, а скорее как будто намеревался удержать, если я упаду, потянул меня за дверь.

Только очутившись снаружи, я почувствовала, что вновь могу дышать. Дориан поднял брови, взглядом требуя объяснений, которых у меня не было.

– Я… я возвращаюсь домой. Точнее, возвращаюсь в Тайную… в свою квартиру.

– Мм… – раздосадованно протянул он, кивнув.

– Мару доставлю домой в целости и сохранности.

– А. Да.

Не выглядит так, будто ему есть до нее дело.

Я поспешила поскорее подняться наверх, подальше от Дориана и его потерянного взгляда, и своих галлюцинаций, которые приобретают пугающую, бесконтрольную форму. Ной предупреждал, что чем дольше я буду находиться вдали от своего тела, тем быстрее начну «разлагаться».

Мара поджидала меня в ординаторской, нетерпеливо притопывая ножкой. Я схватила свои вещи и кивнула ей, велев идти следом. Я следила, чтобы Мара не отвлеклась на что-нибудь интересное, но она торопливо шла впереди, явно зная нужный маршрут. Она даже не смотрела по сторонам.

Я снова почувствовала, как сосет под ложечкой, как атаковали противоречивые мысли. Успокойся, Кая. Это всего лишь восьмилетняя девочка. Мара – просто обычная девочка. Нет, Дориан сказал, что она не просто девочка.

Я внимательно смотрела на ее крошечную фигурку в куртке, лавирующую между редкими встречными в атриуме, и вспоминала лицо Дориана. Как-то странно он поглядывал на нее…

Нет, нет, я вновь выдумываю. Я просто скучаю. Мне не хватает Дориана. Не хватает Ноя. Не хватает его заботы, шутливых споров, домашней готовки, наших разговоров. Я скучала по его ладоням, нашим переплетенным пальцам и крепкой уверенности в будущем.

И я бы хотела вернуться назад. Но не могу, пока не пойму, что происходит. Мне не довериться ему на все сто, как раньше. Ной не обманывал, но недоговаривал. Если продолжу полагаться на него, то никогда не найду Неизвестного, на найду убийцу мамы. И всегда буду винить в случившемся Ноя.

Мара вдруг вцепилась в мои пальцы своими, а я даже не заметила, когда она взяла меня за руку – просто вывела ее во двор и пригласила к своей машине. Мне вновь вспомнилась Джорджи. Может, из-за шапки. Или из-за кудряшек. Может, потому, что крепко держала мою руку, сдавив фаланги пальцев так, что натянулась кожа. После смерти Джорджи я немало видела детей, но никто не напоминал мне ее так сильно, как Мара. И Сьюзен однажды. Дурной знак.

Я остановилась у машины и открыла перед Марой дверь:

– Забирайся внутрь.

Она послушно залезла на заднее сиденье, и я пристегнула ее ремнем безопасности.

– Спасибо.

– Не за что, – сказала я, – сейчас вернем тебя домой.

Я обошла машину, села на водительское сиденье, оставив рядом сумку с вещами, и повернулась к Маре.

– Тебя ведь не укачивает в дороге?

– Нет.

– Вот и отлично.

Джорджи очень часто укачивало, поэтому приходилось кормить ее мятными леденцами. Думая о Джорджи, я за четверть часа добралась до нужного дома, скрытого от проезжей части густой стеной деревьев, и заглушила мотор, оставив автомобиль на парковке под окнами Тайной квартиры.

– Спасибо, – еще раз сказала Мара. Я помогла ей отстегнуть ремень безопасности, и затем мы направились в темный подъезд. Она топала сапожками, идя впереди, а я буравила ее спину взглядом. Она странным образом отреагировала на мое мертвое тело в коридоре, да еще и заявила, что я лгу. Она не испугалась и не завалила меня вопросами.

– В какой квартире ты живешь? – спросила я.

– Двести пятьдесят один.

Она даже не оборачивалась на меня, как делают это дети; не держалась за перила и не крутила головой по сторонам, жалуясь на отсутствие света. Просто шла вперед, будто ведомая. Подозрения усилились, но я ничего не говорила; шла следом, удерживая на плече спортивную сумку и хватаясь за перила, потому что ноги, несмотря на отдых, все еще тряслись.

– Мы дома, – объявила она, останавливаясь у нужной двери и оборачиваясь. – Пока.

– Мара, послушай… – я собиралась спросить, где сейчас ее мама, но Мара отвернулась, не дослушав, и, повернув дверную ручку, вошла в квартиру.

Я слишком устала, чтобы хоть как-то отреагировать, поэтому направилась к своей квартире, представляя, как плюхнусь на диван и закрою глаза по собственной воле. Но, не дойдя до двери, я остановилась как вкопанная, вцепившись в лямку сумки. На лестничной клетке, держа два огромных пакета с продуктами, возникла миссис Нэтвик. Нет, я, должно быть, ошиблась, и это не она. Просто у этой женщины такие же темные волосы до плеч, как у миссис Нэтвик, и такое же теплое пальто темно-синего цвета. Но тут она воскликнула:

– Кая!

– Что вы здесь делаете? – спросила я, забыв поздороваться. Миссис Нэтвик остановилась, испугавшись, будто воришка, но тут же надела на лицо маску строгой тетушки.

– Помочь мне не хочешь?

Я приблизилась и взяла пакет. Впускать миссис Нэтвик в Тайную квартиру я не спешила, а она многозначительно стреляла глазами в сторону двери, намекая, что не прочь пройти внутрь и присесть.

– Что вы здесь делаете, миссис Нэтвик?

Мы виделись совсем недавно, а такое чувство, будто прошла вечность. Я больше не знаю эту женщину, лучшую подругу мамы, я уже не узнаю эти прищурившиеся от неодобрения глаза и поджавшиеся губы.

– Открой дверь, Кая, – невозмутимо сказала она. Перечить я не стала, поэтому покорно подошла к двери и достала ключи из кармана пальто. Впустив миссис Нэтвик внутрь, я не стала извиняться за беспорядок. Ее никто не приглашал.

В квартире было тихо и темно. Я несколько раз щелкнула выключателем, и когда свет наконец-то загорелся, закрыла дверь и водрузила пакеты миссис Нэтвик на столик в коридоре.

Минуту спустя, когда мы оставили верхнюю одежду в шкафу, я пригласила миссис Нэтвик в общую комнату, и, как и следовало ожидать, она застыла в дверном проеме.

Ну, сейчас что-то начнется, мрачно подумала я, оставив сумку на полу и усевшись на диван. Я принялась ждать, внимательно следя за потерянным взглядом миссис Нэтвик, и вдруг она ошарашила меня неожиданным вопросом:

– У тебя даже кухни нет?

– Есть холодильник, – я кивнула на агрегат, который притащил Аспен. Миссис Нэтвик расстроилась еще сильнее. Я увидела, как трясутся ее губы, но, к счастью, она не стала изводить меня плачем. Медленно приблизившись к столику, где лежали мои учебники, она сдвинула их на край, а на освободившееся место поставила покупки и сказала:

– Поехали домой, Кая. Не порти себе жизнь. Умоляю, Кая, давай вернемся домой!

Я не могла смотреть в лицо миссис Нэтвик, так что уставилась на свои коленки. Серые штаны, в которых я вернулась из больницы, растянулись. Скоро дырки появятся, прямо как у бездельника Ноя. Я вспомнила о Ное нарочно, чтобы не слышать миссис Нэтвик, потому что воспоминание о нем не было таким болезненным, как ее следующие слова, от которых мне необходимо было отгородиться.

– Кая, милая, ты увязла. – Миссис Нэтвик опустилась рядом на диван. Когда ее рука коснулась моей, я с трудом разжала пальцы, вцепившиеся колено. – Ты увязла, прямо как твоя мама. Не надо, Кая. Она не хотела, чтобы ты это делала. Мы все исправим, только вернись домой.

– Что вы исправите? – спросила я, подняв голову. Миссис Нэтвик не смутилась.

– Мы вернем тебя в университет. Ты вновь начнешь учиться. Не в Первом медицинском павильоне, Кая, а в нормальном месте, которое… не будет так влиять на тебя. Эттон-Крик очень мрачный город, тебе здесь не место. Здесь творятся ужасные вещи…

– Убийства, миссис Нэтвик. Здесь убийца.

– Кая, пожалуйста, – она не слышала меня, – вернись домой. Мы восстановим тебя назад в университет. Ты отпразднуешь свадьбу Селены…

– Что? – изумилась я. На мгновение я решила, что ослышалась, но миссис Нэтвик слабо улыбнулась, а морщинки на ее лбу разгладились.

– Да, Кая, наша девочка выходит замуж, представляешь? – Она сжала мою ладонь. – Сперва я была против: а как же диплом, карьера?.. Но что ж… этот парень… Я говорила о нем, да? Байкер с двумя татуировками. Боже мой! Селена присылала мне их совместную фотографию… Погоди, сейчас я и тебе покажу! – И миссис Нэтвик достала мобильный телефон и повернула ко мне экран.

Я осторожно взяла мобильник и присмотрелась, не сразу узнав улыбчивое лицо подруги. Она избавилась от очков и перекрасила волосы в темный цвет. Рядом с ней был взрослый парень со щетиной, которую в скором времени можно будет назвать бородой. Темные волосы откинуты назад, густые брови сведены. Несмотря на то, что в целом мужчина был серьезен, его глаза показались мне добрыми.

– У него серьга в ухе, – сказала я таким тоном, словно миссис Нэтвик не заметила, хотя она наверняка рассматривала эту фотографию несколько часов, а может, дней.

– Да, – она улыбнулась. – А я даже не против, представляешь?! Все меняется, Кая, абсолютно все! Даже мое мнение поменялось. А Селена-то изменилась, я сперва ее даже не узнала, свою дочь!

Я попыталась улыбнуться в ответ. Да, миссис Нэтвик права, все меняется. Время течет, Селена выходит замуж, она перекрасилась в темный цвет и сменила очки на линзы; встречается с брутальным парнем с серьгой в ухе, хотя мне всегда казалось, что ей нравятся романтичные мальчики.

Меняется все, кроме меня.

Я никогда не попаду на свадьбу Селены и сама не выйду замуж. Не исполню список желаний и никогда не увижу Аляску. Не встречу свободный рассвет, не стану врачом, не буду спасать людей в операционной, не заведу собаку, не буду целовать Ноя, когда хочу…

Я мертва.

Время никогда не наступит. Я не успела пожить. И никогда не успею, потому что даже если спасу Леду Стивенсон от самоубийства, чтобы она смогла выжить, я просто уйду. Ной так сказал. У меня нет будущего.

– Кая, милая, о чем задумалась? – мягко спросила миссис Нэтвик и провела ладонью по моей спине, как бы утешая. Я вернула ей мобильный телефон, вновь улыбнувшись.

– Ни о чем. Спасибо.

– За что?

Я растерялась, потому что «спасибо» вырвалось случайно, но тут же нашлась:

– За то, что показали мне фотографию.

– Селена сказала, – пробормотала миссис Нэтвик, пряча телефон в сумочку, – что и тебе прислала снимки. И огромное письмо. Она не смогла до тебя дозвониться, да и я, впрочем, тоже… кстати, поэтому я здесь.

– У меня не было времени проверить почту, – ответила я. Миссис Нэтвик тут же стрельнула глазами в сторону пугающей стены с изображениями лиц жертв Криттонского Потрошителя, но затем посмотрела на меня и робко улыбнулась:

– Да… ты ведь сейчас работаешь в больнице.

– Только что вернулась со смены, – подтвердила я, тут же решив, что стоит поговорить с миссис Нэтвик на обычные темы.

– А Аспен, этот милый мальчик? Я рассказала о нем Селене, и она жутко обрадовалась. – Не замечая, как переменилось мое лицо, она воодушевленно продолжала: – Он мне очень, очень понравился. Такой приятный, такой заботливый. Знаешь, он рассказал мне тогда, что тебя мучают ночные кошмары, и той же ночью, когда я проснулась от… твоих криков, я вышла в коридор и заметила, что он зашел к тебе в спальню. Только не думай, пожалуйста, что я контролирую своих детей, просто… ты понимаешь.

– Понимаю, – помрачнела я.

Она столько всего не знает, и я ничего не могу ей рассказать … не хочу портить ей настроение, ведь она так счастлива за Селену и обеспокоена из-за меня…

Не стоит расстраивать ее еще больше, – решила я, – это длинная история.

Я выпрямилась, собираясь сказать ей, что хочу сходить в магазин или еще куда-нибудь, или просто отдохнуть, как миссис Нэтвик снова успела меня опередить:

– А где ты спишь?

Я на секунду замешкалась, зная, что ответ ей не понравится, но все же произнесла:

– Здесь.

– Где – здесь? – Она огляделась, будто я указывала в сторону таинственной двери, ведущей в спальню.

– Я сплю на диване, на котором мы сейчас с вами сидим.

Рот миссис Нэтвик возмущенно приоткрылся, но прежде чем она успела что-то сказать, в дверь моей квартиры постучали, и от этого чувство ее негодования усилилось.

– Ох, это совершенно невежливо приходить с визитом в столь ранний час! – Она взглянула на наручные часы на тонком белом ремешке. – Только семь утра!

Поднявшись на ноги, я напряженно приблизилась к двери, в которую никто никогда не стучал, и выглянула в дверной глазок. Бог ты мой.

– Кто там? – спросила миссис Нэтвик. – Кто пришел так рано?

Я пожала плечами, открыла дверь, и бледное лицо Патриции исказилось от натянутой улыбки.

– Кая, как я рада тебя видеть! – Сквозь умелый грим проступили едва заметные морщинки. – Доброе утро!

– Доброе утро, – ответила я без энтузиазма. За моим плечом появилась миссис Нэтвик, и Патриция уставилась на нее с вежливым любопытством:

– Доброе утро, меня зовут Патриция, я мама Аспена.

– О! Я очень рада с вами познакомиться. Ваш сын очень хороший мальчик! Очень! Меня зовут Розмари Нэтвик.

К моему ужасу, глаза Патриции, искусно подведенные карандашом, заблестели от слез. Я почувствовала, как в груди в клубок свернулись чувства жалости, презрения и невыносимой боли. Патриция категорично заявила:

– Имейте в виду: мой сын очнется!

– Оч-очнется? – заикаясь, переспросила миссис Нэтвик, бросив на меня осторожный взгляд. Я не смотрела на нее, а Патриция, недоверчиво всхлипнув, настороженно уставилась на меня.

– Ты не сказала, что мой сын попал в аварию и теперь в коме?

Миссис Нэтвик резко повернула голову в мою сторону, но не стала ничего говорить и в целом была эмоционально сдержанной.

– Нет, не сказала, – произнесла я. Обсуждать с ней Аспена было одновременно и необходимо – ведь она его мать, – и невыносимо. Сразу вспоминались те жуткие слова, которые она говорила обо мне и о нем, и прочие ужасные вещи.

– Кая, как ты можешь?! – воскликнула Патриция. – Мой сын попал в аварию, но ты скрыла это? Ты стесняешься его, несмотря на ситуацию?

– Какую ситуацию, Кая? – спросила миссис Нэтвик, все еще шокированная. Проигнорировав миссис Нэтвик, я обратилась к Патриции:

– Думаю, сейчас неподходящее время. Мы можем с вами встретиться чуть позже? Я только что вернулась со смены.

– Нет! – возмущенно отрезала она, внезапно проявив агрессивную часть своей натуры, и без разрешения протиснулась в мою квартиру. Я не успела среагировать, зато миссис Нэтвик была более проворной и встала перед закрытой дверью в единственную комнату, где проводилось расследование.

Патриция не заметила этого; казалось, она просто хотела проникнуть внутрь моего убежища. Я нервно скрестила руки на груди, приготовившись в любую секунду вышвырнуть ее.

– Кая, я думала, что ты серьезная девушка. Не стану скрывать, я кое-что узнала о тебе, но, несмотря на слухи, решила не мешать вашей с Аспеном женитьбе.

– Какой женитьбе? – удивилась миссис Нэтвик. Я тоже задала этот вопрос, но про себя. По вине безумной матери Аспена я во второй раз попадаю в дурацкую ситуацию. – Кая, что это значит?

– Простите, а вы кто? – осведомилась Патриция, выразительно глядя на миссис Нэтвик. Та, в свою очередь, с достоинством вскинула подбородок:

– Я ее тетя!

– Тогда вы должны знать, – скопировала ее тон голоса Патриция, – что ваша племянница беременна. От моего сына. – Я сжала переносицу, вздохнув. – Кая и Аспен ждут ребенка. И я собираюсь организовать их свадьбу, когда мой сын выйдет из комы. Мой мальчик обязательно очнется, и тогда мы устроим торжество! – Патриция перевела взгляд на меня. – Что у вас за семья, если ты не сказала своей тете о том, что твой жених попал в аварию?! Сейчас не время стыдиться, дорогая! Аспену поможет любая моральная поддержка, вся семья должна быть в сборе!

– Для чего вы пришли? – перебила я. – В такую рань?

Патриция опомнилась и, прочистив горло, сказала:

– Да… нам все никак не удавалось поговорить с тобой в больнице, дорогая…

– Нам не о чем говорить. Я понятно объяснила: я не беременна.

Патриция качнула головой и заинтересованно поглядела за спину миссис Нэтвик.

– Ты не хочешь пригласить меня на кухню и угостить чашкой чая?

– У меня нет кухни, – бесстрастно ответила я. Миссис Нэтвик вновь стрельнула в меня взглядом, но ничего не сказала. Патриция нахмурилась, но потом ее лицо разгладилось, когда она нашла подходящий ответ:

– Ох, студенты живут в такой бедности! Аспен говорил мне, что ты племянница профессора Харрингтона, поэтому я собиралась навестить тебя в особняке, но по телефону мне назвали этот адрес и сказали, что ты съехала.

В этот раз я даже не стала смотреть на миссис Нэтвик, чтобы проверить, косится ли она на меня подозрительным взглядом, – я чувствовала, что она прожигает во мне дыру. К счастью, она не задала ни одного вопроса. Пока не задала.

– На самом деле у меня к тебе важное дело. Мы не смогли поговорить в больнице, – повторила она, – потому что возле постели Аспена сидит эта… девочка, которая абсолютно мне не нравится. Кира. Ты разве не ревнуешь?

– Ревную, – сказала я. Патриция удовлетворенно кивнула.

– Мне не нравится, что она проводит в его палате столько времени. Ее нельзя выгнать?

– Нет.

Миссис Нэтвик молчала, внимательно слушая наш разговор, а я теряла терпение, ожидая, когда Патриция перейдет к сути дела.

– Здесь странный запах, – вдруг заметила она. – Итак, я сразу перехожу к сути дела, Кая. – Я заметила. – Я хочу, чтобы ты переехала в мой дом.

Повисло молчание. Глаза Патриции сияли, а губы растянулись в безумной улыбочке. Эта женщина явно ждала, что я тут же стану прыгать от радости.

– Прошу прощения?

– Я сказала, что ты должна переехать в наш фамильный особняк.

Она делает это, чтобы контролировать Аспена, – поняла я. – Она решила, что раз я беременна от него и мы поженимся, то Аспен не бросит меня. А где буду я, там будет и ее сын. И лучше всего, если я буду у нее под рукой.

– Давайте обсудим это в другой раз? Мне нужно подумать.

Патриция не заподозрила в моих словах подвоха, самодовольно кивнув:

– Да, это здравая мысль. На самом деле у меня были еще кое-какие дела в этом районе… Я присматриваю в Эттон-Крик квартиру для… впрочем, это мои личные дела, – скомканно закончила она. – Поэтому решила навестить тебя. Ты только что из больницы?

– Только что вернулась.

– Была у Аспена?

– Разумеется.

– Как он?

Я помедлила, пытаясь разгадать тон ее голоса. Забота Патриции показалась мне искренней, и от этого стало подозрительно. Наверное, я просто устала. Прочистив горло, я ответила:

– Все по-прежнему.

Патриция промолчала, затем как-то странно, болезненно улыбнулась и отвернулась к входной двери.

– Я позвоню тебе, Кая. До свидания, Розмари. Было приятно познакомиться.

– Взаимно, – отозвалась миссис Нэтвик. Она все еще была шокирована и переваривала шквал новой информации, внезапно свалившийся на ее голову в семь утра в этом ужасном, по ее словам, городе.

Когда я проводила Патрицию, вежливо попрощавшись с ней и пожелав удачи в ее делах, а затем вернулась в комнату, миссис Нэтвик уже пришла в себя.

– Итак? – многозначительно протянула она строгим тоном. Я покачала головой.

– Давайте в следующий раз, миссис Нэтвик.

– О, – она саркастично усмехнулась, – даже не думай, что я поверю. Никакого следующего раза, Кая.

Я плюхнулась на диван, выбив из сиденья пыль, и откинулась назад, прикрыв веки. Рядом опустилась миссис Нэтвик. Она все еще смотрела на меня. Ее многозначительное молчание длилось несколько минут, – я даже успела задремать, – а затем она не выдержала и коснулась моего плеча, прогоняя сонливость.

– Будешь спать, когда я уйду, – донесла она до моего сведения. – Что это было, Кая? Кто это? Почему она сказала, что ты беременна? Ты выходишь замуж? Ты действительно беременна? Но почему ты не сказала мне, неужели думала, что мы будем тебя осуждать? Я ведь сказала: нам очень понравился Аспен. Он хороший, заботливый, ответственный мальчик. Но почему ты скрыла это от нас?

В ее голосе сквозила такая горячая обида, что я открыла глаза и посмотрела на миссис Нэтвик внимательным взглядом. Она сильно расстроилась. Возможно, на нее просто все сразу навалилось. Она приехала в Эттон-Крик, сам по себе мрачный город, обнаружила, что я живу в квартире без кухни и сплю на диване в окружении призраков прошлого, затем узнала, что Аспен в коме, а я беременна и выхожу замуж…

– Это ложь, – тихо сказала я. Громче говорить просто не было сил. То, что этой ночью я умерла, казалось несущественным пустяком, не стоящим внимания, по сравнению со всем остальным.

– Что ложь? – миссис Нэтвик невесело усмехнулась сквозь слезы.

– Почти все ложь, – ответила я, отвернувшись. Смотреть в ее ясные глаза, полные слез, и говорить эти страшные вещи было выше моих сил. – Аспен попал в аварию первого ноября, в ночь на Хеллоуин. Я не знаю, что случилось. Я последняя, с кем он разговаривал, но я ничего не знаю. И возможно… возможно, никогда так и не узнаю.

– Не говори так, Кая, – прошептала миссис Нэтвик. Она вновь взяла меня за руку, нежно сжав ладонь, и я нехотя взглянула в ее лицо.

Я вообще не хочу говорить. Мне по-прежнему больно и страшно. Страшно признаться самой себе, что могу никогда не увидеть его улыбки, что, когда Аспен придет в себя, я, возможно, просто исчезну.

«Я боюсь, что, когда ты найдешь ответы на свои вопросы, ты исчезнешь», – сказал он однажды. И был прав.

– На самом деле мы с Аспеном не встречаемся, – призналась я. Бросила взгляд на миссис Нэтвик, ошарашенную не меньше, чем десять минут назад, и пояснила, пока она не сделала неверных выводов: – Мы с Аспеном просто друзья. Лучшие друзья.

– Каким же он был убедительным!.. – воскликнула миссис Нэтвик. Секунду она сидела с выражением смятения на лице, затем по-доброму рассмеялась. – Ах, этот парень! Мне он очень, очень понравился! Очень жаль, что…

Она запнулась. Вспомнила, что с ним случилось, заставила и меня вспомнить. Я на секунду забылась, вернувшись мыслями в тот унизительный вечер, когда Аспен попросил меня притвориться его девушкой. Затем вспомнила другие вечера, когда он готовил ужин и мы смотрели фильмы. Когда Скалларк притащила огромный кулек конфет и ни с кем не стала делиться. Сказала, что ей повезло, что мы не любим сладкое. Она кидалась в нас шоколадками, а Аспен в нее подушками. Я только смеялась, наблюдая за всем этим безобразием.

– Мне жаль, Кая, – прошептала миссис Нэтвик. Я сглотнула, вдруг почувствовав в горле комок слез.

– Да. Мне тоже. Мне тоже жаль.

Миссис Нэтвик крепко стиснула меня в объятиях, и я на мгновение прикрыла глаза. Только не это! По щекам покатились слезы, и одной рукой я похлопала миссис Нэтвик по спине, а второй спешно вытерла щеки и, собравшись с духом, сказала:

– Я думаю, это он сделал.

– Сделал кто? – Миссис Нэтвик отстранилась.

– Убийца. Криттонский Потрошитель. Или Неизвестный.

– Ты о чем, милая?

– Это Аспен притащил холодильник, – невпопад сказала я, кивнув в сторону. Я рисковала высказать миссис Нэтвик все как на духу. Жутко хотелось выговориться. Раньше мы разговаривали с Ноем, но теперь я могу поговорить только со своим отражением в ванной комнате и с Аспеном, когда Кира удаляется в больничную столовую, чтобы перекусить.

Миссис Нэтвик приоткрыла рот.

– Кая, неужели ты… неужели ты рассказала ему обо всем?

Не знаю, что отразилось в ее глазах – страх за его жизнь, удивление, непонимание или осуждение. Я не хотела оправдываться, но голос все равно дрогнул:

– Он сам нашел эту квартиру. Сам пробрался внутрь.

Миссис Нэтвик выдохнула, недоверчиво покачав головой, и с осторожностью уточнила:

– Ты думаешь…

– Миссис Нэтвик, я не думаю, я знаю! Аспен был в опасности, потому что… – я запнулась. Потому что он в голове Неизвестного. Потому что он часть убийцы, его глаза, его мысли. Прочистив горло, я закончила: – Но все равно, это я… Если бы он не увидел квартиру, если бы не увидел все эти фотографии, записи, если бы не нашел… он бы не… Аспен был бы здесь, рядом со мной…

Я почувствовала, что если продолжу в том же духе, то могу разреветься. Но Аспен жив. Он жив, и я не стану плакать. Он не мертв, черт возьми, чтобы лить по нему слезы!

Миссис Нэтвик провела ладонью по моему плечу вверх-вниз, слабо улыбнулась, как бы говоря: «все будет хорошо», и строго добавила:

– Прекрати говорить о нем так, будто… все плохо. Аспен придет в себя, и вы… ах, вы ведь не вместе! Не могу поверить! – тут она внезапно прыснула и захохотала. – Вы обманули не только меня, но и его мать! Подумать только, она, познакомившись с тобой, даже не усомнилась в том, что ты и он… подумать только! – продолжала она восклицать.

– Миссис Нэтвик, вы ведь тоже ему поверили, – скептически напомнила я.

– Поверила, но ведь она его мать. Как ребенок может обмануть свою маму? – задала она риторический вопрос, на который я не стала отвечать, ведь если отвечу, беседа растянется еще на много-много часов.

– Приготовить вам что-нибудь? – опомнилась я, поднимаясь с дивана. После разговора с миссис Нэтвик я почувствовала себя гораздо лучше и даже счастливее.

– Нет, что ты, милая, – засуетилась миссис Нэтвик, тоже вскакивая на ноги. – Ты очень устала, я ведь вижу. Веки припухли, щеки бледные. – Она коснулась ладонью моего лица. – Температуры нет? Кажется, нет. Милая моя девочка, что же ты делаешь? Может, еще раз подумаешь над моим предложением?

– Да, подумаю, – сказала я. Солгала, и она поняла это, но лишь поджала губы. Мы обе знаем, что никуда я не уеду. Не с моим характером, который воспитал во мне отец, не с тем грузом, который лежит у меня на душе.

Аспен в коме, Скалларк пропала, Кира в опасности, а за Ледой Стивенсон кто-то следит. Как я могу уехать? Та тварь бросила мне вызов. Отобрала моих друзей, исковеркала мою жизнь, забрала маму. Он заплатит за все, что натворил.

– Что ж, – миссис Нэтвик напомнила о себе, всплеснув руками, – пожалуй, мне пора.

– Что вы имеете в виду? – удивилась я. Не знаю, по какой причине, но я решила, что миссис Нэтвик останется у меня на ночь и вернется домой завтра днем. Она с материнской улыбкой посмотрела на меня:

– Я ведь сказала, Кая: ты выглядишь немножко уставшей. – Она подняла руку, показывая крохотное расстояние между большим и указательным пальцем. – Не хочу мешать.

– Но…

– И диван у тебя только один. Не расстраивайся, что я уезжаю так рано. Я загляну к тебе на следующей неделе, милая. Или ты ко мне! Кстати! Кая, продукты, которые я принесла, все же положи в холодильник. И съешь индейку, я ее специально для тебя приготовила. Хотела еще пирожков привезти, хорошо, что передумала! Не знаю, куда ты все это денешь, но ты обязана все съесть… так исхудала! – добавила миссис Нэтвик, быстрым взглядом оценив мою костлявую фигуру.

– Я все равно крепкая, – ответила я, потому что больше не знала, что сказать.

Несколько минут спустя мы вышли во двор.

– Холодно, милая, иди домой. – Миссис Нэтвик повернулась ко мне и подтолкнула в плечо. Ее прическа растрепалась от ветра. – Простудишься.

– Только вас провожу.

– Какая же ты упрямая, – пробормотала миссис Нэтвик мне в спину. – Вся в мать!

Я просто не хочу, чтобы с вами что-то случилось у моего дома. Вдруг в эту секунду убийца следит за мной?

Когда я вернулась в квартиру, буквально взлетев по лестнице и так хлопнув дверью что, наверное, проснулся весь этаж, закуталась в плед и свернулась на диване в клубочек, в голову пришла мысль: почему я все еще чувствую это – холод, усталость, грусть? Как я могу быть мертвой и живой одновременно? На что еще способен Ной? Как я могу испытывать к нему чувства? А он ко мне?

Он говорил, что вдали от своего настоящего тела – того, что лежит в гробу на чердаке и которое он питает жизненной силой, – я почувствую изменения. Он был прав. Все обострилось – все чувства. Я сильнее скучаю, сильнее устаю, больше испытываю боли, когда умираю из-за Леды Стивенсон, мучаюсь от холода…

Мне снятся страшные сны.

Вот и сейчас, открыв глаза, я увидела перед собой не серый потолок Тайной квартиры с пятнами плесени по углам, а крышку гроба. Я сразу поняла, где именно нахожусь. Это был деревянный гроб, но не тот, в котором хранится мое тело в особняке Харрингтонов – он был наспех сколочен из грубо отесанных досок.

Сквозь щели проникал солнечный свет, я чувствовала свежий воздух. Солнечные лучи совсем близко. В шаге от меня, на расстоянии вытянутой руки… нет. Тридцать сантиметров. Снаружи гроба. Они снаружи, а я внутри.

Я не паниковала. Пока ничего плохого не происходило. Но вдруг я увидела черный силуэт, а потом кто-то взглянул на меня через щель. Внимательный голубой глаз. Я испугалась, но по-прежнему лежала, не шелохнувшись. Это Ной. Ной Харрингтон.

– Вытащи меня отсюда, Ной, – хрипло попросила я. На зубах скрипнула земля, в носу засвербело от пыли и запаха травы.

– Я ведь говорил, Кая, живи, пока можешь.

Я повернула голову в одну сторону, в другую, а затем на меня обрушилась правда: я вновь в клетке. Я вновь заперта, но на этот раз в гробу, и на меня смотрит не тварь по имени Стивен Роджерс, а Ной Харрингтон. Моя грудь тяжело опала и с трудом поднялась, чтобы вобрать воздух.

– Ной… – с моих губ сорвался вдох. Паника принялась давить на грудь всем весом, пыталась зажать нос и рот рукой. – Ной… вытащи меня. Вытащи меня, пожалуйста. Пожалуйста, Ной.

Я снова порывисто огляделась.

– Пожалуйста…

Коричневые стенки гроба стали приближаться, и я заорала, ударив подошвами ботинок в его основание. Грохот потряс все тело, между собой столкнулись все звуки.

– Ной, пожалуйста…

– Я ведь просил тебя, Кая, – шепнул он, и я затихла. Выхода нет. Если даже Ной не способен мне помочь, тогда никто мне не поможет.

Он постучал костяшками пальцев по крышке гроба, и мне пришлось зажмуриться, когда на лицо посыпалась пыль.

Тук, тук, тук.

Ной вновь запел свою песню, но теперь на новый лад. Каждый раз это были новые слова, мотив, эмоции. Не было рифмы. В этот раз к словам прибавилось ритмичное постукивание.

Тук, тук, тук.

Шум нарастал, пока я не проснулась и не поняла, что стучат не по крышке гроба, а в дверь квартиры. С трудом приняв вертикальное положение, я опустила ноги на холодный пол, отчего по коже тут же побежали неприятные мурашки. Выпутавшись из одеяла и закинув упавшую на пол подушку назад на диван, я вышла в коридор, тщательно заперла за собой дверь и выглянула из квартиры. Первой я увидела невысокую улыбчивую женщину с пучком темных волос, затем – Мару. После этого я заметила, что женщина улыбается виноватой улыбкой, а между ее бровей залегла напряженная морщинка.

– Я вас разбудила? – виновато спросила женщина. Удерживая Мару за плечо, она протянула руку, и я пожала ее. – Я – мама Мары, Анастасия Васиковски.

– Меня зовут Кая Айрленд, – представилась я в свою очередь. Мама Мары кивнула:

– Да-да, я знаю. Моя дочь, – при этом она, нахмурившись, неодобрительно посмотрела на девочку, – рассказала мне о вас.

Что рассказала?

– Это вы делали ей прививку в больнице. Вы ей очень понравились. – Я выдавила улыбку и посмотрела на Мару, а затем вновь на ее мать, и предположила:

– Вы опаздываете на работу и хотите, чтобы я осталась с Марой.

Анастасия в изумлении приоткрыла рот.

– Откуда… ох, вы действительно умная девушка, Кая Айрленд.

Ее поведение очевиднее некуда.

– Я только возьму плед и подушку, – сказала я, ныряя назад в квартиру. Перед тем как закрыть дверь, я уловила на лице Анастасии замешательство и засомневалась: а не думала ли она, что я приглашу их к себе?

Тайная квартира вовсе не предназначена для восьмилетних девочек. И их мам.

Когда я вышла из квартиры, прижимая к груди подушку и плед в беспорядочном клубке, Анастасия все еще выглядела озадаченной. Может, решила, что зря позвала меня.

– О, – смущенно пробормотала она. – У нас есть все, что нужно.

– Я побуду с Марой, – сказала я с нажимом и поспешно улыбнулась, чтобы казаться добродушнее. Анастасия приободрилась, решив проигнорировать мои странности, и приглашающим жестом указала в конец коридора.

– Я попробую все объяснить, когда вернусь с работы. Должна сказать лишь, что буду у вас в долгу. Как насчет ужина или обеда? У меня мало какие блюда получаются хорошо, но я готовлю отменную тушеную рыбу! Все мои знакомые в восторге, а это кое о чем говорит.

Я подумала о том, что никто не готовит лучше Ноя Харрингтона. Я вновь вспомнила его фигуру на большой уютной кухне, вспомнила его руки, погруженные в тесто, муку на щеках и кончике носа. Ной, когда был увлечен готовкой, забывался и мог провести рукой по волосам. Потом, когда золотые пряди слипались от меда или вишневого сока, он предлагал мне коснуться их и ощутить странную жесткость.

Он говорил, что чувствует мои скованные движения. Но я никогда не была скованной рядом с ним. Я всегда была собой…

– Я люблю рыбу, – сказала я и, подумав секунду, добавила: – Не беспокойтесь за Мару, с ней все будет в порядке.

– Я не хотела вас утруждать, ведь вы только что вернулись со смены.

Я не хотела спрашивать, откуда она вообще это знает. Может, это Мара, а может, еще кто-то. Оказывается, жильцы в этом доме очень общительные. Все, кроме меня. На первом этаже каждую неделю устраиваются «литературные вечера», но приходят туда, как сказал Крэйг, только старики да безумные мамаши, которые хотят отдохнуть от своих орущих детей.

– А ты что там делал? – тогда спросила я, и Крэйг пожал плечами:

– Я часто проведываю стариков из двенадцатой – мало ли что. Вдруг им понадобится кое-какая помощь. Ну и как ни приду, они читают жуткие стихотворения. Действительно жуткие, Кая. А я приходил всегда в разные дни недели и до сих пор не понял систему, по которой они устраивают вечера. Старики и про тебя много чего говорили.

– И что говорят?

– Что ты призрак.

Мама Мары не думала, что я призрак. И не думала, что я убийца, а она, несомненно, читает газеты и смотрит новости. И дочь у нее со странностями, так что она обо мне точно что-нибудь да знает…

Впустив меня в квартиру, Анастасия произнесла:

– Мара вам все расскажет. Пожалуйста, простите за такую просьбу, мне очень неловко. Но меня попросили выйти на смену, а ситуация такая, что я… не могу отказаться. Сами понимаете.

– Понимаю.

Анастасия натянуто улыбнулась и опустила взгляд на дочь.

– Мара, – голос тут же стал притворно строгим, – пожалуйста, веди себя хорошо, договорились? Не доставляй мисс Айрленд неприятности.

Она выделила слово «неприятности» особым тоном, словно это было не обычное напутствие, а нечто большее.

– До обеда!

Когда Анастасия попрощалась и вышла, Мара тут же заперлась, будто не могла дождаться, когда мать уйдет. Я быстро осмотрелась. В конце коридора дверь, ведущая на кухню, слева зал, справа – еще несколько дверей. Видимо, Анастасия купила две квартиры и сделала из них одну.

– Покажи мне диван, – сказала я, обращаясь к Маре, и она кивнула и быстро направилась в зал. Я пошла следом, с трудом держа веки открытыми. Когда Мара кивнула на кожаный диван, потрепанный от времени, я плюхнулась на него, положила под голову подушку и накрылась пледом.

– Мы не будем смотреть мультики? – спросила Мара, стоя надо мной. Меня пронзило дежавю, и я распахнула глаза и посмотрела на кудрявую девочку. Я рассчитывала, что она будет молчать, как раньше, сядет в кресло и будет качаться из стороны в сторону, или читать книжку, или рисовать. Но не говорить.

Я смиренно кивнула на телевизор, стоящий на тумбочке у крайней стены комнаты. Его расположение было удачным: вид на экран был со всех уголков зала, в том числе и с дивана, на котором лежала я. Мара с радостной улыбкой бросилась к телевизору и, включив его, принялась щелкать по каналам в поисках мультиков. Пока она была занята, я вновь задремала, но тут же подскочила, стоило девочке радостно завопить:

– УРА!

Я посмотрела на экран телевизора, поправив под головой подушку. Странно, что Мара выбрала «Спящую красавицу» – обычный мультфильм для необычного ребенка. Джорджи любила эту историю. Постоянно говорила, что я напоминаю ей принцессу Аврору, хотя схожести между нами никакой.

– Мара, а почему твоя мама попросила тебя не лезть в неприятности?

Она резко обернулась, и я увидела в ее руке креманку с мороженым.

– Мама знает, что я странная, и боится, что я тебя напугаю, – ответила она.

– А в чем заключается твоя странность?

– Не скажу. Мама не разрешает говорить об этом.

– А есть мороженое разрешает?

Мара нахмурилась.

– Да, разрешает.

Подумав несколько секунд, я снизила голос до шепота и доверительно произнесла:

– Но я никому не расскажу, обещаю. Я умею хранить секреты.

– Я знаю.

– Откуда?

– Потому что я все про тебя знаю, все-все!

Я удивилась.

– Ты поэтому пришла утром в больницу – потому что все про меня знаешь?

Мара приоткрыла рот, и ложка, которую она облизывала, упала на пол. Не обратив на это никакого внимания, Мара растерянно покачала головой.

– Я не была сегодня в больнице. Я была в больнице… э-э… недавно! Мама водила меня делать прививку. И я увидела тебя, а у тебя была рука перевязана! И моя подруга сказала, что ты не можешь быть врачом, потому что ты не можешь вылечить себя! Но я сказала этой дурочке Кэти, что ты сделала мне прививку! Ты хорошая.

Я села, и оба виска прострелила боль.

– Ты не была сегодня утром в больнице? – Мара удивленно покачала головой, и я спросила: – А где ты была?

– Я спала. А потом меня разбудила мама и сказала, что должна идти работать. А я сказала, что пусть попросит тебя со мной посидеть. Потому что ты, если я порежусь, сможешь меня спасти! И я не хотела сидеть на первом этаже у бабушки, потому что она все время читает мне Библию и запрещает есть мороженое. Но мне можно есть мороженое! Поэтому я ем. Я не обманываю.

Я нахмурилась, посмотрев перед собой. Получается невеселая картинка: я умерла, и меня нашла восьмилетняя Мара, которая неведомо каким образом оказалась в больнице и совершенно этого не помнит. Нужно расспросить Дориана, ведь он явно что-то знает, раз повел себя так, будто все в порядке.

– Мара, почему твоя мама думает, что ты меня напугаешь? – Я вновь сосредоточила на ней взгляд, и она перестала ковырять ложкой паркет.

– Тебе действительно интересно? – Я кивнула. – А ты не испугаешься? – Я покачала головой, и Мара, схватив мороженое, подбежала к дивану и забралась на него, едва не отдавив мне ноги. Я подтянула колени к груди и приготовилась слушать.

– Мне снится один и тот же сон, только тш-ш! – Она коснулась пальчиком губ, сделав большие глаза, и зашептала: – Мама запрещает мне говорить об этом.

– И что же тебе снится?

Она демонстративно посмотрела по сторонам, словно в квартире мог кто-то прятаться и подслушивать: сначала в одну сторону, затем в другую, затем наклонилась ко мне и сказала скрипящим голоском:

– Мне снится, что ты умираешь, – и резко отстранилась, сделав вид, что она ничего не говорила.

– Как именно я умираю? – я тоже шептала, задавая вопрос. Мара покачала головой.

– Всегда одинаково. Ты умираешь на кровати под одеялом.

– Я лежу в постели и умираю? – скептически переспросила я. Мара важно кивнула:

– Ага. Я рассказала маме, а она очень расстроилась. Мама думает, что я ей вру, но я никогда ей не вру! Мама всегда знает, когда я говорю неправду. Поэтому я ей не вру, а она думает, что вру. Но это не так.

Почему ей снится, как я умираю в постели? Что это значит? Что это за сон? Я всегда умираю по-разному, всегда. Но ни разу не в постели. Обычно смерть Леды настигает меня внезапно, когда я не жду: в ванной комнате, в коридоре больницы…

Почему Мара не помнит нашу утреннюю встречу?

Я задумалась, что это за сны такие странные и чем они могут быть вызваны. Вдруг вспомнился Аспен. Он говорил, что, когда видел жертв Неизвестного, когда был Неизвестным, он не спал. Он будто был в его мечтах, его фантазиях, в его теле в будущем. Аспен говорил, что видения высасывают из него энергию, делают его беспокойным и нервным.

Мара уставилась в экран телевизора, прижимая к груди мороженое. Про него она, кажется, тоже забыла, полностью увлекшись сюжетом мультфильма. Бедный ребенок. Неужели эта девочка такая же, как Аспен? Какая жизнь ее ждет? Сколько еще людей существует с такими способностями, отравляющими им жизнь? А Ной знает об этих людях? Скорее всего, да, ведь он Смерть.

– Ты когда-нибудь умирала? – вдруг спросила она, внимательно посмотрев на меня. – Наверное, да, ведь так? Ты такая же странная, как я?

– Нет, я не умирала.

– Это больно? – продолжала она, уставившись на меня немигающим взглядом. Меня едва не передернуло от воспоминаний о смерти из-за Леды Стивенсон, но я ровным тоном ответила:

– Смотри мультфильм, Мара.

Видимо, я казалась ей гораздо интереснее мультфильмов.

– А почему ты это не прекратишь? – Я ответила не сразу, потому что растерялась оттого, что слова прозвучали так, будто это Ной произнес их. Но его здесь, конечно же, не было и не могло быть. – Если хочешь, я помогу тебе! Например, мы можем куда-нибудь спрятаться. У нас в подвале есть свалка, я там пряталась, когда была маленькой. Свалка. Ты знаешь, что такое свалка?

– Знаю, – ответила я, пряча усмешку.

Мара, Мара… если бы от Смерти было так легко спрятаться…

– Я могу попросить маму, чтобы она помогла нам! Она поможет! – Мара загорелась этой идеей и вскочила с дивана, чуть не отдавив мне ногу. – Ведь принцессу Аврору удалось спрятать! Мы тебя спрячем! Положим в стеклянный гроб изо льда и попросим прекрасного принца поцеловать тебя, чтобы снять проклятие!

Меня вновь посетило странное чувство, ведь всего полчаса назад мне снился и Ной, и гроб. Вот только Ной не был принцем, я не была принцессой и гроб был не изо льда.


Время в обществе Мары пролетело незаметно. Мы доели мороженое, посмотрели несколько мультфильмов по детскому каналу на ТВ, поговорили о мальчиках. Я решила не обращать внимания на то, что Мара ведет себя так, как положено восьмилетней девочке, а не так, как утром.

Объяснение нашлось внезапно, когда мы с Анастасией уединились на кухне. Время близилось к вечеру. От обеда, которым меня угостили, спать захотелось сильнее, чем прежде, и я решила больше никому не открывать дверь Тайной квартиры. Ни за что.

– Чем вы занимались, пока меня не было? – беззаботно поинтересовалась Анастасия, стоя у раковины. Она сосредоточенно мыла посуду и протягивала мне тарелку за тарелкой, а я вытирала их хрустящим полотенцем и отставляла в сторону. Из гостиной доносилось бормотание Мары: она смотрела мультфильм «Белоснежка» и была возмущена поведением гномов.

– Мара пыталась испечь торт.

Анастасия рассмеялась.

– Она поделилась с тобой?

– Разумеется. Правда, на вкус он был странноват.

– Это была шоколадная гора со сгущенкой?

– Под сырым тестом, – уточнила я, и Анастасия снова улыбнулась:

– Да-да, мне доводилось пробовать ее шедевр.

Перекинувшись еще парой слов, мы замолчали. Я не особо хотела разговаривать. Мне хотелось вернуться в свою квартиру, забраться под плед, накрыть голову подушкой и забыться.

– Мара… не рассказывала тебе всякие вещи? – вдруг спросила Анастасия. Она осторожничала, избегая моего взгляда, в то время как я посмотрела на нее в упор.

– Какие вещи?

– Сны…

– Мара рассказала, что ей снится один и тот же сон. Я умираю в своей постели. Много-много раз. Всегда одинаково.

Анастасия уставилась на меня так, словно я заговорила на неизвестном языке, а ведь это она подняла тему странностей своей дочери. Я подняла брови, и она кашлянула.

– Ну… да.

– Рассказала, – подтвердила я вновь, словно она не догадалась.

Отложив тарелку, которую нещадно терла губкой, назад в раковину, Анастасия повернулась ко мне.

– Понимаешь… я переживаю за нее. Мара такая хрупкая и ранимая, и я боюсь… боюсь, что с ней может что-то случиться. Я постоянно за ней наблюдаю, постоянно!

– Тогда как ей удалось выбраться из вашей квартиры?

– Прошу прощения? – Анастасия вновь достала из раковины тарелку. Казалось, она сказала то, что хотела сказать, и теперь со спокойной душой может приступить к своим повседневным обязанностям. Я склонила голову набок, наблюдая за ней.

– Утром я встретила Мару в больнице. – Я нахмурилась. – Разве не потому вы постучали в дверь моей квартиры?..

– Конечно, нет! – с жаром заверила Анастасия. – Просто Мара сказала, что мы уже всех соседей на этаже просили присмотреть за ней и только тебя нет.

Странно. Если ребенок страдает лунатизмом, родители должны знать. Нельзя бессознательно бродить по дому, одеваться, чистить зубы и при этом остаться незамеченным.

Если только…

Нет… нет. Я почувствовала, как от меня стремительно ускользнула важная мысль.

– С каких пор ее посещают эти сны? Обо мне?

– Ох, ты не подумай, Мара не всегда была странной, – Анастасия улыбнулась мне, будто я назвала ее дочь странной. Вслух. – Для меня, разумеется, как и для любой другой матери ее ребенок, Мара особенная. Но она действительно особенная.

Уверена в этом.

– Она едва не погибла. – Я изумленно уставилась на Анастасию, потому что столь резкого перехода никак не ожидала. Из гостиной было слышно, как Мара разговаривает со своим медвежонком. Здоровый и жизнерадостный ребенок. – Пуповина обмоталась вокруг ее шеи, Мара умерла. – Голос Анастасии дрогнул, и я тут же отвернулась от дверного проема, прервав наблюдение. – Но… она очнулась! Прямо на руках врача. Все были удивлены…

– Но… сны были с детства? – перебила я. Нужно было выразить сочувствие или как-то участливо промолчать, но мысли нетерпеливо бились о стенки черепа, а на языке вертелись вопросы.

– Нет, не с самого детства, – нехотя отозвалась Анастасия. – Это было страшно, Кая. Очень страшно. Я спала после смены, не чувствовала ни рук, ни ног, спала очень беспокойно. И вдруг услышала вопли. Сначала решила, будто это во сне, но через секунду поняла, что это Мара кричит. – Ее передернуло от воспоминаний. – Я решила, будто кто-то забрался в квартиру, примчалась к ней в комнату… А Мара спала. Я разбудила ее, и тогда она сказала: «Мне приснилась Кая Айрленд, мама. Она умрет». Я очень испугалась и спросила, кто это, ведь я не знала, что у нас есть такая соседка. Мара полностью описала твою внешность, вплоть до необычного цвета глаз. Даже сказала, что у тебя есть татуировка.

– Вы помните дату первого сновидения? – поспешно спросила я, чувствуя горячее предвкушение. Вдруг Мара такая же, как Аспен? Вдруг у нее действительно необычные способности?

– Конечно, помню, – отозвалась Анастасия, глядя перед собой пустым взглядом. – Это случилось десятого сентября.

* * *

Вернувшись к себе, я заперлась изнутри на все замки, и, хоть веки слипались и тянуло ко сну, мозг продолжал усиленно работать.

Удивительно…

Я столько времени жила в Эттон-Крике и даже изредка мелькала в газетах, что думала, будто меня уже знают все. Но мисс Анастасия Васиковски, мама девочки, которой я приснилась в ночном кошмаре, даже не попыталась со мной связаться, не попыталась выяснить причину странных снов дочери.

Я с трудом соображаю.

Сейчас кажется, будто моя история переплетена с каждым жителем Эттон-Крик, кажется, будто я связана со всеми. Нужно срочно прилечь и закрыть глаза. Даже если мне приснится дурной сон – плевать. Нужно выспаться.

Я упала на диван и отогнала лицо Ноя. Вымела его из сознания как сор.

– Вернись домой, Кая, пожалуйста. Вернись ко мне.

«Пока что не могу, Ной», – хотелось сказать в ответ, но язык не двигался. Все, на что я была способна – натянуть на плечи плед. Стало теплее.

– Я люблю тебя, Кая.

«И я тебя люблю».

Проваливаясь в сон, я вновь услышала мелодичное пение. Голос Ноя доносился из-под толщи воды или, может, из глубин моего подсознания. Он ложился на мои уставшие плечи кристально чистыми капельками росы, шелестел в волосах свежим ноябрьским ветром, пах дождем.

И я хотела, чтобы он проник в мою грудь и остался там навсегда, тек по венам. Я хотела, чтобы голос Ноя закупорил артерии, чтобы встал комом в горле, чтобы сковал меня по рукам и ногам.

– Кая, – потребовал он, – вернись домой. Я нужен тебе.

И, словно зная, что это не то, что я хочу слышать, его тон стал мягче и нежнее, словно бархат:

– Ты нужна мне.

А затем он произнес: «Вж-ж-ж», и я вздрогнула. «В-ж-ж-ж» – звук повторился, вызывая во всем теле неприятную дрожь, и я оторвала гудящую голову от подушки и посмотрела по сторонам. Совершенно дезориентированная, я не сразу поняла, что звонит мобильник, лежащий на полу, и, ответив на звонок, только спустя несколько секунд сумела сказать:

– Да? Говорите.

– Это Кая Айрленд? – голос детектива Дина мигом взбодрил меня, и я села, откинув плед в сторону.

– Да, детектив, это я.

– Ты была права. О Лауре Дюваль. Она находится в участке на допросе. Мы… – Он запнулся, наверное, вспомнив о своем отстранении, но тут же продолжил: – Мы нашли во дворе дома окровавленную фату. Пока что нужно подождать анализ, но… сама знаешь. В общем, мы надеемся на лучшее. А ты не распространяйся. Никто не должен знать, из-за чего она задержана. В Эттон-Крике и так полно безумных слухов, так что пусть люди развлекаются догадками. Кая? Мисс Айрленд, ты слышишь, да?

– Да, – слабым эхом отозвалась я и с трудом расслабила пальцы – колено вспыхнуло болью, так я вцепилась в него.

Они нашли в доме Стивенсонов окровавленную фату? А вдруг это мой маскарадный костюм для бала – тот, который мерещится мне почти каждую ночь, который я отдала Скалларк, чтобы спасти ее, уберечь?

Я видела ее сегодня в нашем морге.

– Кая?

Я очнулась.

– Пожалуйста, продолжайте. Я в порядке. В порядке.

Детектив, кажется, так не считал, но все равно продолжил:

– И насчет Леды Стивенсон тоже…

– Что с ней?

– Она у меня.

– В смысле – у вас? Что это значит?

Его голос снизился до шепота:

– Она в моей квартире. – Я терпеливо ждала, когда он продолжит, и когда он заговорил, голос вдруг показался другим: мягким, сочувствующим. На секунду я подумала, что трубку взял кто-то другой, а не детектив Дин. – Леда пыталась убить себя.

Не новость, детектив, отнюдь.

– Ты услышала меня?

– Да.

– И ты не удивлена?

– Она пытается сделать это не впервые, поэтому нет, я не удивлена. Хорошо, что вы были там и спасли ее. Но это нормально – что она будет жить у вас?

– Не надо мне нотаций, – отрезал он и тут же деловито добавил: – Думаю, ты права, за ней надо присмотреть.

«Но зачем вам за ней присматривать, детектив?» – хотела спросить я, но забыла обо всем, когда он продолжил:

– И… кажется, у нее галлюцинации. Нам надо встретиться и поговорить. Я приду в больницу. Завтра, верно?

– Да, – отрешенно отозвалась я, думая о словах детектива. Неужели у Леды галлюцинации? Что она видит?

– Встретимся до обеда? – с надеждой спросила я. – Или, может, встретимся сегодня?

Который час?

– Ты давно спала?

– Только что, – ответила я, взглянув на запястье. Часы показывали 15:48 – значит, проспала не больше часа.

Детектив усмехнулся, словно я пошутила.

– Я действительно спала.

– Вот и продолжай спать. Встретимся завтра.

Я несколько секунд смотрела на телефон, и вдруг на экране появилось уведомление: «Я выслал тебе адрес Дэйзи Келли на почтовый ящик».

Пришлось несколько раз перечитать короткое послание, прежде чем до меня дошло: я прямо сейчас могу отправиться к родителям Дэйзи. Приблизиться на шаг к разгадке, к таинственной связи; поговорить с ее родителями, разузнать больше о ее жизни, о близких друзьях.

Ее мать утверждала, что Дэйзи не села бы в машину к незнакомцу. А раз она осмелилась на это в свой день рождения, значит, за рулем был близкий человек. Нужно узнать о ее друзьях из Первого медицинского павильона.

Окрыленная новой возможностью, я быстро приняла душ, чтобы взбодриться и прогнать остатки сна, выпила кофе и, переодевшись в свежую одежду, схватила ключи от машины и выбежала из дома. На первом этаже я столкнулась с Крэйгом. Он ухватил меня за локти, когда я налетела на него, и рассмеялся:

– Откуда ты берешь силы, чтобы так мчаться? После смены я сплю двенадцать часов и еще столько же просто валяюсь на диване и смотрю телик.

– Мне пора, Крэйг, – бросила я, махнув ему рукой. Он крикнул мне в спину:

– Мы встречаемся на выходных? Об этом-то ты, надеюсь, помнишь?

– Да! – Я закатила глаза, но он этого не увидел. – Я позвоню тебе. Номер твой помню.

– Отлично! – Крэйг рассмеялся, но его смех оборвался в ту секунду, когда я хлопнула дверью подъезда. Перескочив все ступеньки разом, я обогнула быстрым шагом дом и забралась в машину.

Я все еще была под впечатлением, увидев внушительное количество писем от Томаса (он, как и обещал, высылал отчеты о работе маминой галереи) и Селены. Готова спорить, что в половине из них она клянет меня за игнорирование. Не открыв ни одно из них, я настрочила небольшое сообщение с новым номером мобильного телефона и обещанием, что обязательно буду на связи и прочту каждое из ее сообщений, даже если меня хватит удар от ее проклятий.

Когда я вбила адрес Дэйзи Келли в навигатор и вырулила с парковки, Селена, ее свадьба и другие вещи родом из нормальной жизни просто испарились из головы. Я судорожно размышляла о разговоре с детективом Дином. Он сказал, что Лаура в тюрьме и я была права, предположив, что она связана с убийствами. Но когда я сказала об этом детективу Дину вчера, я совсем не думала, что она прячет в особняке окровавленную фату Скалларк.

Фата Скалларк.

Не думай об этом.

Скалларк не жива.

Я крепко вцепилась в руль.

У Лауры действительно могли быть причины превратиться в Неизвестную. Криттонский Потрошитель убил ее сестру, но в это никто не поверил. Нет, не никто… Мама бы поверила. Если мама сболтнула перед Лаурой лишнее, например, рассказала о своем расследовании или даже включила запись, где ее мертвая сестра Олива разговаривает с Дэйзи Келли, она могла в ту же секунду свихнуться и начать убивать.

Тогда при чем здесь Кира и ее отец? Их подозрительный разговор все никак не хотел исчезать из моей памяти. Какой секрет они обсуждали? Почему отец угрожал Кире? Почему он говорил так, будто ответственен в том, что случилось с Аспеном?

Кто из них убийца?

Я включила радио, чтобы заглушить мысли, и попала на новости. Прием был отличным, и я с ужасом услышала, как ведущий рассуждает о том, насколько Лаура Дюваль сильна физически, чтобы убить разом целые семьи.

Откуда они все это знают?

Я выключила радио, не желая слушать очередные сплетни.

Сейчас нужно разобраться с Дэйзи Келли, а о Лауре Дюваль позаботится полиция. Дэйзи – вот что важно. Эта дорожка не может вести в никуда. Дэйзи Келли хранит ответы на все вопросы.

Чтобы добраться до ее дома, находящегося прямо у реки, на уютной улочке на самом краю Эттон-Крика, пришлось преодолеть половину города и потратить на дорогу один час двадцать семь минут с учетом пробок.

Улица Набережная № 2, 13.

Цифра тринадцать постоянно попадалась на глаза в связи с именем Дэйзи Келли, и я стала обращать на нее внимание. Аспен сказал, что тринадцать – это счастливое число, но, думаю, не в случае с истинной жертвой Криттонского Потрошителя.

Несмотря на зловещее чувство, я выехала на нужную улицу и удивилась ее красоте. Казалось, город на этом заканчивался. Далеко вперед – горный кряж, а над ним небо насыщенного голубого цвета.

Я будто попала в иной мир и на мгновение позабыла обо всем. Проехав еще несколько метров вниз и сворачивая с каменного моста на пыльную дорогу, я не могла оторвать взгляда от реки. С другого ракурса она приобрела магический зеленоватый оттенок, потому что вдоль берега протянулась дорожка зарослей, вобравших в себя холода ноябрьских ветров.

Поднимая вверх пыль, БМВ промчался вперед, подскакивая на каждой кочке и впадинке. Миновав опасный участок дороги, где проводились ремонтные работы, я въехала на Набережную № 2 и, продолжая путь вдоль заасфальтированного речного берега, преодолела несколько домов в поисках нужного. Вот он, на воротах табличка «13». Припарковав машину в переулке между двумя близстоящими высокими зданиями, молчаливо глядящими на зеленоватую воду за каменной оградой, я притаилась на противоположной стороне улицы в тени деревьев и накинула на голову капюшон куртки.

Приехав сюда так поспешно и даже не поразмыслив над тактикой, я совершила ошибку. Ведь неизвестно, как отреагируют родители Дэйзи Келли на незваную гостью, которая вторгается в их личное пространство и задает вопросы о трагедии, которая, несомненно, все еще причиняет им боль.

Пока я продумывала план, к белоснежному дому Дэйзи Келли с высокой кованой калиткой приблизилась Кира Джеймис-Ллойд. Непривычно было увидеть ее в чистой одежде и с вымытой головой. Да еще и здесь. Она нажала на звонок. Посмотрела по сторонам, словно воришка, и опять поднесла палец к звонку.

Я настороженно наблюдала за ней.

Никаких поспешных выводов, Кая, – приказала я себе, но в памяти внезапно всплыл разговор с Аспеном, который, казалось, произошел сто лет назад.


– Я ведь сказала: за мной следят. Убийц двое: первый маньяк – тот, который следит за мной и который убил мою мать – это Криттонский Потрошитель. Сейчас ему должно быть около сорока – сорока пяти лет. Он убил Майкла Гаррисона. И если бы ты не сказал, что наш Неизвестный женщина, я бы решила, что Криттонский Потрошитель и сейчас орудует в Эттон-Крике.

– Они могут быть заодно.


Кира продолжала жать на звонок.

В это же время Аспен открыл глаза и прищурился от ослепительного света. Жалюзи были подняты, в воздухе кружили пылинки. Помедлив, он поднялся с больничной койки, откинув тонкое покрывало, встал на ноги; под пижамные штаны тут же заполз холодок, а босые ступни погрузились в нечто рыхлое. Опустив взгляд, он вдруг обнаружил, что стоит не на больничном полу, а на земле. А затем в спину ударил ветер, рубашка вокруг торса вздулась, будто парус, а ноздри наполнил густой запах земли.

И он сразу понял, где оказался.

Кукурузные поля на многие километры вперед. Стебли гнутся на ветру, шуршат, будто общаются между собой.

Аспен отшатнулся, как от ночного кошмара, готов был сорваться на бег, но за спиной поджидала бесконечность – лишь свистящий ветер, пыль в воздухе, грязь по щиколотку. Он накрыл лицо руками и закричал, складываясь пополам. Его тело покрылось сухими трещинами, стало разрушаться, исходя пылью.

– Проснись, проснись, проснись, проснись, проснись… – умолял он себя, хлопая холодными ладонями по щекам. Колени остро впились в грудь, на зубах скрипнула земля. – Проснись, черт возьми…

Тяжело дыша, он поднял голову и вновь обвел взглядом поле. Он уже не впервые здесь. Уже несколько дней подряд он приходит только сюда. Каждый день слушает вопли Каи и бормотание мужчины, который ее мучает, просто наблюдает и ничего не может сделать. Потому что он заперт внутри себя. Он не может двигаться, не может говорить, не может ничего. В реальности он никто. Но он должен попытаться что-то сделать. Потому что там, где заканчивается кукурузное поле, происходит что-то страшное. Что-то важнее, чем это. Там реальность. Там люди действительно в опасности.

Потому что убийц двое.

Глава V
Истинная жертва

Осень 2012

В начале октября Аспен съехал из особняка профессора Харрингтона и обосновался в Старом городе в многоэтажном доме, где вечерами можно было выходить на балкон и наслаждаться передвигающимися огоньками ночного города. Аспен любил стоять до последнего на пронизывающем холоде, потому что знал: этой ночью он не станет пить снотворное. Этой ночью он, замерзнув, упадет ничком на кровать и провалится в небытие.

Но если бы ему могли сниться сны… если бы только… тогда в каждом из них была бы Кира Джеймис-Ллойд.

Кажется, Аспен запустил какой-то механизм, когда вытащил Киру из бассейна. Сразу он этого и не понял; и на следующий день тоже – Кира попросту вылетела у него из головы. Ему было о чем подумать: расследование Дориана, собственные видения, Альма, наседающая на него с смс-сообщениями, да и куча других проблем.

А через неделю после судьбоносного спасения один из мастеров на СТО – небритый мужик с красными ушами, по-эльфийски торчащими из-под шапки, – вдруг похлопал его по плечу и, дохнув в лицо запахом водки и машинного масла, произнес:

– Эй, друг, там к тебе.

Аспен обернулся. В проеме широких двойных дверей, выкрашенных синей краской, виднелась девичья фигура. Почему-то спустя многие годы Аспену запомнился именно этот момент: как она нервно мяла пальцы сцепленных в замок рук; как неуверенно переступала с ноги на ногу в ботинках на плоской подошве; как прикусила губу, когда он направился к ней, вытирая руки черным от масла полотенцем. Указательный палец хрустнул – так вцепился в него Аспен, выворачивая из сустава, чтобы оттереть особенно прилипчивое пятно.

Ботинки тяжело стучали по бетонному полу, под ногами валялись покрышки, гаечные ключи и всякое барахло, назначения которого Аспен пока еще не знал, но он не обращал на хлам внимания, потому что был сильно удивлен.

– Привет, – поздоровался он первым, выходя наружу.

Кира не отшатнулась от вони, шлейфом тянущейся из автомастерской. Несколько секунд смотрела на его синий комбинезон, затем подняла голову. Вид у нее был такой, будто она не понимала, где находится и как здесь очутилась.

Кажется, она не в себе, – подумал Аспен, но вслух произнес:

– Я тебя помню. Тебя парни бросили в бассейн. Ты не умеешь плавать.

Как-то быстро выражение ее лица поменялось, и она шагнула назад, а затем, развернувшись на каблуках, бросилась бежать по тротуару, сверкая дождевыми каплями на кожаной куртке. Аспен увидел лишь блеск ее темных волос, заплетенных в неряшливую косу, из которой выбились пряди, затем она исчезла в толпе на пешеходном переходе.

Даже в тот день Аспен особо не задумался над тем, почему Кира пришла и почему так стремительно убежала, шлепая по лужам ботинками. Он вернулся к автомобилю – нужно было сменить резину.

Аспен не знал, что убежала она вовсе не потому, что от него знатно попахивало, а вокруг собрались сплошь парни неадекватного вида. Просто Кира разом вспомнила все: и жестокие удары отца по голове, и диагноз, который ей поставили, и припадки.

Она умела плавать. Просто в тот момент не могла.

Через два дня Кира Джеймис-Ллойд опять пришла. Когда Аспен, даже не скрывая удивления, направился к ней, она выглядела еще хуже, чем прежде: колени, выглядывающие из-под серой школьной юбки, подрагивали, она нервно ломала пальцы.

В этот раз Аспен молча скрестил руки на груди, терпеливо ожидая объяснений.

– Привет, – наконец поздоровалась она.

– Привет, – ответил Аспен.

Воцарилась тишина, прерываемая лишь характерным грохотом с СТО. Аспен заметил, что Кира продрогла в своей тоненькой кожаной курточке, что переступает с ноги на ногу, чувствуя неловкость.

– Ты вытащил меня из воды. Спасибо.

– Пожалуйста, – ответил он.

В воздухе звенели набухшие капли дождя.

– Аспен! Я плачу тебе не за то, чтобы ты языком чесал!

– Иду! – крикнул он через плечо, а затем обернулся к Кире и махнул рукой. – До встречи, – и скрылся среди мужчин, занятых работой.

Аспен тут же вычеркнул ее из головы, а Кира его – нет. Ведь он сказал ей «до встречи». Значит, ждет их встречи?

– Я не знаю, что на меня тогда нашло, Аспен. Новая кровь. От нетерпения во мне бурлила новая кровь. Знаешь, раньше мой мир был заключен между домом и школой, между моим сумасшедшим отцом и мамой, которая научилась тщательно гримировать синяки.

А затем появился ты. Там, на сером фоне моей жизни, ты, Аспен, оказался красной кляксой. Я смогла дышать свободнее. Я даже почувствовала, что могу жить и, возможно, увидеть что-нибудь интересное.

Кира помолчала, глядя в его бледное лицо. Погладила гладковыбритую щеку, коснулась его приоткрытых губ своими.

– Я никогда не была в Старом городе, но, когда узнала, что там ты, наведывалась так часто, что иногда приходилось лгать родителям, что я ночую у подруги. Я не ночевала у нее. Я шаталась ночами по Старому городу, засматривалась на частные и многоэтажные дома и гадала, какой из них твой. Я смотрела на свет в окнах и представляла, что после работы ты смотришь телевизор и, может быть, читаешь книги. А может, готовишь? Кто знает… Однажды я вдруг выловила тебе в супермаркете. Это случилось так неожиданно, что, когда я увидела твою фигуру, стоящую у прилавка, подумала, что мне чудится. Но это был ты.

Аспен, я не знала, как приблизиться. Ты был таким простым, но оттого недоступным. Ты казался плохим парнем, понимаешь? Ты не закончил школу, а в университет поступил с помощью профессора Харрингтона, о котором мой отец отзывался, мягко говоря, нелестно… но… Аспен, ты был тем, кто в итоге спас меня.

Кира шептала так проникновенно и настойчиво, будто он сомневался или возражал. Но Аспен не мог возражать. Даже если бы он мог разговаривать, то Киру прерывать бы не стал. Она никогда не была такой прежде, никогда не говорила ничего подобного.

– А помнишь, что я первая тебя поцеловала? – спросила она сквозь слезы. Убрала узловатыми худыми пальцами с аккуратными ногтями волосы и громко шмыгнула носом. – Ты думал, я просто хочу дружить. Эта странность меня и привлекла. Мне сказали: «Кира, он плохой, держись от него подальше. Да ты только взгляни на него! Типичный плейбой, ты ему не нужна, таких, как ты, у него тысячи!» Но чем больше я общалась с тобой, Аспен, тем больше я понимала, что они все лгут. Ты не был обычным. Ты был красивым, ты был высоким, ты был неприступным. Но ты не знал об этом. Такие парни, как ты, обычно пользуются внешностью и харизмой, чтобы получить то, что им нужно, но ты был добрым и заботливым. Аспен, ты столько раз спасал меня, а я… – Кира накрыла веки дрожащими пальцами и судорожно вздохнула. – А я тебя так ни разу и не спасла… Ты из-за меня здесь. Я так виновата, я так виновата перед тобой…

Она больше не могла разговаривать; прытко вскочив, она метнулась вон из палаты так стремительно, что Кая Айрленд едва успела ступить за угол и затаиться.

* * *
Осень 2012

– У вас не хватает мелочи, – насмешливо произнесла женщина за прилавком, подталкивая назад к Аспену копейки. В желудке у него заурчало, но чувство стыда было сильнее голода.

– Вот, возьмите, – его решительно оттеснили в сторону. Копна темных волос, тонкие запястья, на одном из которых знакомые часы с кожаным ремешком, худые пальцы с выступающими суставами, школьная форма… Аспен удивленно обернулся, и у него вырвалось:

– Привет!

Пока он замешкался, женщина за прилавком протянула Кире пакет с горячими пирожками, и та, взяв его, кивком попросила Аспена следовать за ней.

Они вышли из магазинчика, звякнув колокольчиком, и поежились от привычной октябрьской мороси. Мимо прошла группа ребятишек в дутых куртках с зонтами. Один из них уронил шапку, и Аспен, подняв ее и хорошенько отряхнув, окликнул владельца.

Кира протянула Аспену пакет с пирожками, слабо улыбнувшись.

– Ты добрый парень.

– Спасибо, – ответил он.

Они уставились друг на друга; оба никому ненужные, потерянные. Затем Кира уточнила:

– А за что спасибо?

Аспен пожал плечами:

– За все.

Неловкое начало отношений, подумалось Кире. И вдруг она отчего-то смутилась. Нет, на самом деле причина была вполне конкретной: у Аспена был открытый светлый взгляд. Можно ли влюбиться в человека только из-за взгляда? Наверное, да, думала Кира.

– Хочешь вместе пообедать? – совершенно неожиданно для нее спросил Аспен, подняв пакет с пирожками.

– С удовольствием! – ответила она, робко улыбнувшись. – Только предупреждаю: я не ем мясо. Не люблю насилие…


– Мне кажется, это происходило с кем-то другим – не со мной. Ведь неожиданно в моей жизни вдруг появилось что-то хорошее. Просто так, ни за что. Всегда были одни и те же лица, одни и те же люди. Они знали обо мне все. В школе я была отличницей, спокойной и рассудительной. Я была девушкой со странностями. Да, меня многие считали странной. Я любила психологию, а в особенности – психологию серийных убийц. Понимаешь, мне было любопытно, о чем они думают, что ими руководит. А с тобой я была просто Кирой. Кирой без истории и без подводных камней. Ты не знал, кто я, и поэтому я могла быть кем угодно.

* * *

Когда они опустились в кофейне друг против друга, случайно запутавшись под столом ногами, Аспен произнес:

– Я видел тебя в нашем районе несколько раз. Ты гуляла.

Будь в кафе яркое освещение, он бы заметил, как вспыхнули щеки Киры. Она прочистила горло и, запнувшись на полуслове, ответила:

– Да, я иногда… гуляю.

Аспен не услышал, нервно тарабаня по столу пальцами. Он был голоден, Кира видела, как он сглатывает, крутя головой.

– Хочешь, я поищу официанта? – предложила она, и только после этого Аспен обратил на нее внимание.

– Нет. Подождем. Если тебе некуда спешить.

– Я целый день свободна! – тут же отрапортовала она и только потом поспешно улыбнулась.

– Ты же в школьной форме.

– Я надеваю ее по привычке.

– Знаешь, – теперь Аспен посмотрел на нее в упор, – хоть мы мало знакомы, я начинаю думать, что плохо на тебя влияю.

Кира хотела заверить Аспена, что никто не может на нее влиять, но тут подошел официант. Через несколько секунд Аспен пододвинул к Кире пакет с пирожками и сказал:

– Угощайся, прогульщица.

– Я лучшая в своем классе, – с достоинством ответила она и, перекидывая на спину толстую темную косу с золотым отливом, случайно задела солонку. Аспен улыбнулся, но Кира невозмутимо вернула солонку на место, собираясь добавить, что она лучшая во всем, но Аспен неожиданно схватил ее за запястье. Кира охнула, когда он нажал на синяк.

– Кто это сделал? – Его серые глаза превратились в сталь, брови сошлись на переносице. Кира осторожно убрала руку и прикрыла синяк рукавом рубашки.

– Не кто, а что, – поправила она с натянутой улыбкой. – Господин Шкаф и его коварная дверца, которая заедает в самый неподходящий момент.

Аспен даже не притворился, что поверил, хотя Кира пыталась выглядеть легкомысленной. Он заметил след от чьих-то пальцев на ее коже, но решил, что не имеет права лезть в ее личную жизнь. Тем более он бы не хотел, чтобы кто-то стал совать нос в его дела.

Время пролетело незаметно. Кира была немного странной, но интересной. Она болтала, он молчал. Она рассказывала о своих путешествиях по Европе вместе с родителями, а у Аспена не было ни одной истории без участия лекарств, белых стен и улыбчивых медсестер.

Кира задавала множество вопросов. Она призналась, что удивилась, когда он прыгнул следом за ней в бассейн, ведь они даже не были знакомы, а все решили, что случившееся – шутка. Затем спросила, как давно он живет в Эттон-Крик, и Аспен, решив не уточнять, что жил в медучреждении на отшибе, признался, что давно.

Из кафе они вышли около десяти часов утра. Небо прояснилось, из-за туч выглянуло солнце. Земля вдоль тротуара была черной и рыхлой, усыпанной еловыми колючками и шишечками.

– Наверное, опять будет дождь, – отрешенно заметила Кира.

– Не любишь дождь?

– Под дождем не погуляешь. Придется сидеть дома.

«Почему ей не сидится дома?» – про себя подумал Аспен, но вопрос задавать не стал. Не любит, ну и пусть. Он поднял голову к небу. Красивое, по-настоящему осеннее, спокойное.

Почему Кира решила, что будет дождь?

Они добрели по узкой дороге с высокими зданиями, в витринах которых пестрели книги, диски, игрушки и женская одежда, до автобусной остановки и остановились.

– Не обязательно ждать со мной, – сказала Кира. В автомастерской она выглядела напряженной и зажатой, а сейчас, подумал Аспен, превратилась в пташку, которая осмелилась расправить крылья и взлететь.

И вдруг он сказал:

– Мне тоже некуда спешить.

Он все еще не определился, нравится ему Кира или нет, но рядом с ней было хорошо. С ней было иначе, чем с болтушкой-Сьюзен. С Кирой было по-другому.

– До встречи, – сказала она, когда подъехал нужный автобус. Аспен пожал протянутую руку и страшно удивился, когда Кира вдруг приподнялась на цыпочках, чмокнула его в щеку и, помахав на прощание, вскочила в автобус.

Все еще изумленный, Аспен зашагал домой, размышляя над тем, что еще ни одна девушка так не целовала его в щеку. Кроме Сьюзен.

Но Кира не Сьюзен.

Кажется, Аспен не хотел, чтобы Кира была как Сьюзен.

* * *

С тех пор он не мог выкинуть Киру из головы. Оказалось, что Сьюзен, Скалларк и Кира учатся в одной школе и часто проводят время вместе, и стоило Аспену заикнуться, что он встретил Киру в Старом городе, как Сьюзен было не остановить – за полчаса Аспен узнал массу полезного. Кира родилась в ночь на десятое октября, «в тот день еще повалил первый снег». Она любит темную одежду, «но это не значит, что она какая-то готическая принцесса». Кроме того, Аспен выяснил, что Кира занимается боксом и у нее есть права на вождение мотоцикла.

– И она любит любовные романы, – закончила Сьюзен. Она стояла на кухне Аспена, облаченная в длинную шерстяную юбку и толстый свитер с круглым вырезом, и тщательно терла губкой посуду.

– Любовные романы? – переспросил Аспен.

Они только поужинали, но он вновь был чертовски голоден и хотел сделать пару бутербродов. Сьюзен отказалась от лишних калорий, а на предложение совершить утреннюю пробежку изобразила рвотный порыв.

– Она просто пачками их читает, – разоткровенничалась она. Аспену было все равно, что читает Кира и в каком количестве. Он был сосредоточен на том, чтобы разрезать хлеб на равные части. – Обложки у них одинаковые. Парень, обнаженный по пояс, держит в объятиях девушку.

– Обнаженную по пояс? – подсказал Аспен, мелкими ломтиками нарезая сыр и помидоры.

– Нет, конечно. Ты видел когда-нибудь женскую грудь?

– Видел.

В его затылок тут же полетела губка, и он отскочил в сторону, поежившись от холодной воды и отвращения. Сьюзен свела брови, ее взгляд пылал.

– Я имела в виду грудь на обложках любовных романов! Обязательно нужно быть таким болваном?

– Ты спросила – я ответил. – Аспен встал в позу, приготовившись к тому, что Сьюзен начнет швырять в него грязные тряпки или посуду. Но она лишь недовольно поджала губы, явно думая о том, что она спросила, а он просто ответил, и, покачав головой, отвернулась. Аспен вернулся к еде.

– Кира хорошая, – зачем-то сказала она. Аспен глянул через плечо, вдруг вспомнив:

– Я видел у нее синяки.

Сьюзен гремела подсохшими тарелками, укладывая их в буфет. Аспену показалось, что она специально оттягивает время, но, когда он решил повторить вопрос, она неохотно ответила:

– Кира же боксом занимается.

– А сказала, что прищемила руку дверью шкафа.

– А ты хотел, чтобы она сразу же призналась тебе в своем хобби? Она ведь девушка и хочет показаться нежной и милой перед парнем, который ей нравится.

– Откуда ты знаешь? – спросил Аспен, укладывая второй слой сыра и помидоров на хлеб.

– Она мне призналась.

– У меня есть немного джема. – Аспен обернулся. – Сделать тебе тост?

Сьюзен вытерла полотенцем последнюю тарелку и водрузила ее на полку к остальным.

– Нет, я не голодна.

– А разве это не был секрет? – опомнился Аспен.

– Ты же меня не выдашь, – заявила Сьюзен, поиграв бровями. – Тем более что она тебе тоже нравится.

Аспен взял бутерброд и откусил значительную его часть. Сделал глоток из громадной кружки. Он так задумался над словами Сьюзен, что не заметил, как съел чайный листок.

Разве ему нравится Кира? И разве он нравится ей? Они просто общаются и иногда обедают в кафе, ставшее их любимым местом встреч. Иногда обмениваются детективными романами. Она ничего о нем не знает, да и он о ней…

Но совершенно неожиданно, когда Сьюзен сказала эту странную фразу «она тебе тоже нравится», Аспен вспомнил Кирину улыбку и сглотнул. Она улыбалась от души, а смеялась так звонко и заразительно, что на глазах порой выступали слезы.

Заглотив первый бутерброд, а затем и второй, Аспен поставил на плиту чайник.

У Киры красивые глаза, продолжал размышлять он. Иногда серые, а иногда голубые. У нее аккуратные руки с ухоженными ногтями, молочно-белая кожа и прекрасные черные волосы. Кира ухаживала за собой, но не злоупотребляла косметикой и не делала укладку «волосок к волоску». Часто ее коса была наполовину расплетена, а челка топорщилась.

Но Кира была красивой.

Аспен глубоко задумался, припоминая ее лицо в мельчайших деталях. Пухлые розовые губы. Чуть больше блеска и они будут напоминать спелые вишни, налитые соком. Длинные ресницы, – на них ни грамма туши, – ложатся на щеки, а затем взлетают к красивым изогнутым бровям.

– Космос, – позвала Сьюзен, похлопав Аспена по плечу. – Прошу, не говори, что сейчас ты фантазируешь о Кире.

– А тебе не пора домой, малышка?

– Да не называй же ты меня так!

* * *
8 ноября 2016

Кира Джеймис-Ллойд не хотела возвращаться в квартиру Аспена – она боялась, что отец вновь будет ждать ее у дверей или еще хуже – внутри. Но она должна была вернуться. Она хотела принять душ, вымыть волосы, взять новую одежду. Рядом с Аспеном она хотела быть красивой. Она хотела вкусно пахнуть персиками, вишней или гранатом. Она хотела, чтобы Аспен, где бы он ни был, почувствовал ее рядом и захотел вернуться. Чтобы захотел прильнуть к ее губам, нежно приобняв за шею.

Но если она будет выглядеть как бездомная, он не захочет ее.

Кира чувствовала, что в ее груди все дрожит и гудит. Так гудит напряженная гитарная струна. И причина этого гудения – Кая Айрленд. Кире казалось, что чем сильнее она злится, тем спокойнее становится Айрленд. Она будто находит удовлетворение в хаосе, питается им. Кире казалось, что Айрленд не просто умело скрывает эмоции, она – бесчувственная социопатка. Она сумасшедшая, но успешно притворяется хорошим человеком.

А Кира иногда вообще сомневалась, человек ли она.

Она не человек. Она лишь притворяется.

Кира продолжала изнывать от бессильной ярости. Только вчера Кая Айрленд зашла в палату и как обычно что-то пробубнила про «уйти», на что Кира посоветовала ей катиться в далекие дали.

«Я имела в виду, что тебе стоит отдохнуть». Кира видела, что Айрленд издевается над ней. Она даже смотрит как-то по-особенному, свысока. Будто Кира хуже ее.

– С чего бы тебе заботиться об этом? – Кира зло сощурилась, а Айрленд, все с тем же равнодушием, отозвалась:

– Не о тебе я забочусь. Просто не хочу, чтобы рядом с Аспеном находился кто-то вроде тебя. – Хоть Айрленд и смотрела ей прямо в глаза, Кире казалось, будто она сканирует ее с ног до головы и презрительно щурится. – Посмотри на себя. Грязные волосы, пропахшая потом одежда. Долго ты будешь мучить меня и себя заодно? Аспен ведь тоже все чувствует.

Пока Кира крепко сжимала кулаки, решая ударить или нет, Айрленд равнодушно закончила:

– В общем, хотя бы помойся. Возьми из дома одежду, раз уж ты прописалась здесь. И шампунь.

Кира показала ей в ответ средний палец, но Айрленд уже ушла. Зато ее место заняла одна их тех противных медсестер, которые постоянно шныряли повсюду, что-нибудь проверяя. Порой Кире казалось, что они приходят лишь для того, чтобы убедиться, как она, Кира Джеймис-Ллойд, хорошо себя ведет. Может, их попросила Айрленд, эта сумасшедшая?

Этим утром одна из медсестер вдруг сказала, что палату не помешало бы проветрить. Кира в ответ скрипнула зубами и осведомилась:

– А Кая Айрленд в больнице? Доктор Айрленд, – ехидно уточнила она, вспомнив случайно подслушанный разговор между Каей и дядей Крэйга. Та обронила, что ей не нравится, что работники больницы называют ее доктором. Эта Айрленд всеми силами пытается привлечь к себе внимание!

– Нет, ее смена закончилась рано утром, – вежливо ответила медсестра и, странно дернув крыльями носа, что не укрылось от пристального взгляда Киры, покинула палату. Кира хотела схватить высокий стакан с тумбочки и зашвырнуть им в голову медсестры. Может, тогда та перестанет чувствовать запахи?

Но она приободрилась и решила, что, раз этого куска айсберга нет в больнице, можно быстро наведаться домой и забрать все необходимое: новую зубную щетку, пасту, гель для душа и шампунь и, конечно, одежду. После этого Айрленд не удастся ее выставить.

Быстро шагая к дому Аспена, Кира постоянно оборачивалась, прижимая к груди окоченевшие руки. Вокруг никого не было – этот район не отличался многолюдностью, да и погода не располагала к прогулкам.

Кира издалека увидела знакомые задрапированные окна и почувствовала себя лучше. Будто Аспен смотрел на нее из квартиры. Стоял на лоджии, скрестив руки на груди, и поджидал, чтобы прижать к теплой груди и поцеловать в висок.

Кира почувствовала слезы, но резкий порыв ледяного ветра, ударивший в лицо, тут же высушил их. Она бросилась к подъезду, удерживая на плече потрепанный рюкзак, но тут с ее головы слетела шапка, и Кира со стоном вернулась за ней.

Ее сердце бешено колотилось.

Прочь, надо спрятаться, спрятаться в дальнем уголке шкафа. Подальше от улицы. От немых окон, наблюдавших с укором. От отца, который притаился поблизости. От своих мыслей и страшных вопросов.

А вдруг у нее больше не будет шанса?

Это она его бросила, она, как выразился Аспен, захлопнула перед ним дверь, но… как бы поступил он? А будь она на его месте, сумела бы простить?

На ее месте Аспен бы не сдался.

Он долгие часы колотил в дверь ее квартиры, сбивая костяшки пальцев в кровь, так долго кричал, что сорвал голос. Копался во тьме в грязи в поисках заветного ключа.

Кира добежала до подъезда и нырнула внутрь. Ее грудь разрывалась от желания заплакать. В палате она очень редко оставалась одна и теперь, погрузившись в мрачный сумрак подъезда, вдруг вспомнила о боли, саднившей внутренности.

Он ей нужен. Как воздух. Как вода, пища, сама жизнь. Она не просто хочет его, она в нем нуждается. Каждая минута ее сознания была связана с его существованием. И вдруг, когда Аспен исчез, Киры не стало. Она не помнила своей жизни до Аспена. Была лишь жизнь после. После их встречи в бассейне, после его рук на ее теле, после его дыхания в ее легких.

Когда Кира вышвырнула его из своей жизни, выглядя безжалостной и злой, она оставила в его руках свое трепещущее сердце. И когда Аспен заигрывал с другими девчонками, когда встречался с ними, ласкал их, когда предложил Сьюзен переехать в свою квартиру, когда повсюду таскался за Айрленд, когда крепко держал ее в своих объятиях – Кира все еще любила. Даже сильнее. Всегда так было – она высасывала из других их мощь, их страсть, их силу. Она поглощала огонь других. Но никак не могла насытиться.

Она знала, что те девчонки ему не пара. Ее давняя школьная подруга Майя Кинг, с которой сдружился Аспен, – слишком агрессивна. Малышка Сьюзен? Наивное дитя, думающее о глупостях. Кая Айрленд? Холодная стерва себе на уме. Уж она-то никого не любит, даже саму себя – это видно по ее отсутствующему, равнодушному взгляду. Только Кира способна любить Аспена со всеми его недостатками. Только Кира его знает.

Тупая идиотка.

Гнев, направленный на себя, внезапно отрезвил ее, и Кира выпрямилась и быстрым шагом направилась к лифту. Зло ударила по кнопке. Отмахнулась от дурных мыслей, но они все равно скреблись о стенки черепа.

Аспен с Айрленд смотрели друг на друга как-то по-особенному. Он смотрел так, будто она – то единственное, что держит его на ногах. Сейчас Айрленд смотрит в его неподвижное лицо точно так же; будто в его глазах за закрытыми веками кроется некий ответ, и чем интенсивнее она будет вглядываться, тем быстрее найдет его.

Кира хотела, чтобы Аспен и на нее так смотрел. Он был ее единственным близким человеком на всей земле. Ее опорой и поддержкой. И она отказалась от него, а теперь все никак не может вернуть.

В груди вновь все загорелось, и Кира сжала переносицу, выходя из лифта, чтобы сдержать слезы.

Как, черт возьми, он мог попасть в аварию? Как это случилось? Было слишком темно? Его кто-то столкнул с дороги? А может, он отвлекся на животное, выскочившее из леса? Или… Аспен был так зол на нее, Киру, что его просто ослепила ярость?

Что теперь ей делать? Как жить в мире без него?

Она осторожно выдохнула сквозь стиснутые зубы, проглотила комок в горле. Шагая к нужной двери, Кира знала: даже если он очнется и не станет смотреть в ее сторону, даже если прикажет уйти, – она выдержит все. Только пусть откроет глаза.

Кира поспешно ворочала ключом в замке, пытаясь скорее попасть в квартиру Аспена, где, она надеялась, дурные мысли оставят ее в покое. Когда она переступила порог, они затихли, и Кира прижала обе руки к груди и почувствовала колотящееся под ладонями сердце. Горло саднило от сдерживаемых слез. Так больно. Больно знать, что хозяин этой квартиры где-то там, за гранью, и, возможно, никогда не очнется. Больно знать, что она совершила проклятую ошибку, решив тащить весь груз вины и ответственности на своих плечах, вместо того чтобы поделиться с ним.

Когда глаза привыкли к темноте, первое, что она увидела – очертания мебели, похожей на притаившихся тварей, затем – маскарадное платье, наполовину сползшее с подлокотника дивана. Кира сглотнула. Это чертово платье все еще здесь, все еще напоминает о случившемся неделю назад. Подол изорван в лохмотья – она пыталась вслед за Айрленд выбраться в окно, но лишь поранила ногу.

Из горла Киры вырвался утробный звук, похожий на рычание зверя, затем она с топотом пронеслась в гостиную, сорвала платье с подлокотника и нещадно смяла. Этого было недостаточно. Кира метнулась на кухню и с остервенением запихала платье в мусорный пакет. Шелест, нарушивший тишину квартиры, взбесил ее сильнее. Она уронила пакет на пол и принялась топтать его и пинать. Запыхавшись, она отшвырнула его к двери квартиры, чтобы не забыть выкинуть, избавиться от очередного воспоминания. Она всегда так делает – просто уничтожает.

Обессилев, Кира упала перед пустым мусорным ведром и заревела. Стянула ботинки и швырнула их в коридор. Сорвала с себя пуховик и шапку и зарылась пальцами в отросшие волосы. Хотелось вырвать их с корнем. Бить кулаками по паркету кухни, пока не пойдет кровь. Кричать, пока не пропадет голос.

Айрленд права. Она виновата. В том, что Аспен подсел на таблетки, что закрыл все окна, что попал в аварию. Если бы Кира не мучила его, если бы не ревновала к другим девушкам, ничего бы не случилось…

Если бы она не рассказала тогда правду… Если бы не призналась…

Когда месяц назад Аспен вломился в ее квартиру и вытащил из ванной, он застал ее своей заботой врасплох. Когда накладывал на ее поврежденную кожу бинты, она не могла отделаться от мысли, что все может стать как прежде. Его руки были нежными. В глазах угадывалось нечто знакомое, мягкое. Она ослабела от его прикосновений. Она открылась. И совершила ошибку.

Вдоволь наплакавшись, Кира задрала голову к потолку и вздохнула. Присмотрелась. Недоверчиво нахмурилась, увидев, что одна декоративная плитка лежит неровно и из-под нее выбилась какая-то вещь. Кирой тут же завладел жгучий интерес, и она, забыв обо всех проблемах, подтянула к себе стул с кожаным сиденьем. Взобравшись на него, она привстала на цыпочки и, ощущая себя так, как, должно быть, чувствует себя шпион на суперсекретном задании, кончиками пальцев поддела таинственную вещь и потянула на себя. Та вывалилась из потайного места и рухнула на пол.

Это была бумажная папка для документов, и она была открыта. Альбомные листы, фотографии, какие-то записи – все разлетелось в разные стороны. Кира испуганно соскочила на пол, лихорадочно подбирая их, и лишь спустя несколько секунд вспомнила, что Аспена здесь нет, что он не выйдет из ванной и с присущим только ему выражением лица не заявит, что она немедленно должна все собрать и вернуть на место.

Кира села на пол. Взгляд упал на клочок желтого стикера на одном из документов. Отлепив стикер, она поднесла его к глазам. Мелким неряшливым почерком Аспена было написано: «8 ноября. Срочно. Д.К. ул. Набережная № 2, 13. Друзья»

Кира ничего не поняла из этой записки, кроме того, что у Аспена встреча с каким-то другом восьмого ноября – то есть как раз сегодня. Она нахмурилась, обвела взглядом беспорядок, бережно подобрала каждый листок и, аккуратно сложив все это назад в папку, оставила ее на столе, чтобы вернуться к интересующему материалу чуть позже, когда она встретится с другом Аспена. Слово «срочно» подгоняло.

Забежав в ванную, Кира приняла душ, натянула свежие джинсы и свитер и, схватив ключи от квартиры, бросилась к двери.

– Что за… – с той стороны выругалась Патриция, когда дверь, распахнувшись, едва не ударила ее. – А, это ты, проблемная девочка?

Кира нахмурилась на «проблемную девочку», но ничего не сказала. Они и так уже здорово поругались в больнице. Прямо у койки Аспена. Каждая утверждала, что другой здесь не место. Скандал продолжался до тех пор, пока на шум не пришли Айрленд и Крэйг, заявившие в один голос: «Если не прекратите, вылетите отсюда!»

Сейчас, если они вцепятся друг другу в волосы, их никто не разнимет.

– Что вы здесь делаете? – спросила Кира, на что Патриция отрезала:

– Это квартира моего сына! – и величественно скользнула внутрь. Кира в нерешительности замерла на пороге, выглянула в коридор, решая, уйти или остаться, и отправилась следом за матерью Аспена.

– Что ты здесь делаешь, Кира?

«Как хорошо, что я успела принять душ и вымыть волосы», – с облегчением подумала она.

– Я приехала забрать вещи. И… эм… уже ухожу. А вы? – Кира бочком скользнула в гостиную за Патрицией. Та высокомерно подняла брови.

– Прости? Это ты мне вопрос задала?

Кира демонстративно посмотрела по сторонам.

– Я вижу здесь только вас.

Патриция выглядит уставшей: под ее глазами залегли тени, кожа стала вялой, губы потрескались. Переживает из-за Аспена, наверное. Или просто сидит на новомодной диете.

– Я все понимаю, Кира. Со стороны тебе могло показаться, что раз Аспен против меня, то и тебе следует встать на его сторону. Но мой сын никогда не будет с тобой. Ты предала его однажды. О, и не делай такое лицо, дорогуша. Просто довожу до твоего сведения, что он никогда не простит того, кто однажды его предал.

Кира сжала зубы, но затем невозмутимо согласилась:

– Да. Кому, как не вам, об этом знать.

Патриция ничего не ответила на этот комментарий. Равнодушно отвернувшись, она обвела взглядом комнату так, будто что-то искала, а затем хмыкнула:

– Теперь он с Каей. Поверь, я не в восторге от их отношений, но…

– Кая не беременна.

Патриция покачала головой, подошла к журнальному столику и перебрала тетрадки и книги. Презрительно скривилась, задев фантик от шоколадки. Смахнула на пол чеки из супермаркета, смятые вместе с мелкими купюрами. Раздосадованно пробурчала что-то под нос. Кира сделала шаг вперед, громко заявив:

– Они просто друзья!

Патриция резко выпрямилась, внезапно выйдя из себя. Ее лицо пошло красными пятнами.

– Хватит путаться под ногами! Я собираюсь выбрать лучшее из зол, малышка, и Кая – лучше тебя!

Кире будто влепили пощечину, но она не подала виду.

Вновь они говорят, что Кая Айрленд лучше.

Кира сжала кулаки и повторила:

– Они просто друзья. Кая не беременна. Они солгали. – Она прищурилась, начиная понимать. – Но ведь вам все равно, верно? Для чего вы это делаете? Зачем хотите связать их вместе?

– Не твое дело.

Кира больше не могла выносить давление Патриции и потому сбежала, как трусливый зверек, захлопнув за собой дверь. Ей было плевать, даже если Патриция отвлечется от поисков и презрительно посмотрит ей вслед, главное – уйти.

Как и всегда. Сдаться до того, как станет совсем больно. Сбежать, вместо того чтобы бороться.

Почему Патриция вцепилась в Каю Айрленд и не отпускает? Она заткнула уши и закрыла глаза и ничего не видит и не слышит. Важнее для нее – сломать сына во второй раз, поступить по-своему. Разве она не видит, что Айрленд и Аспен просто друзья? Да, у них странные отношения, странная дружба, но они оба странные, и это кажется почти нормальным. Кире завидно. Ей больно. Но еще она знает, что Аспен любил лишь ее, а Кая… Кира не знала, что у нее в голове, но она была уверена, что доктор Айрленд далека от любовных метаний.

Кира слетела по лестнице, проклиная саму себя. Она мчалась к автобусной остановке, сжимая в руке записку с нужным адресом, и злилась на свое малодушие. И когда забралась в автобус, с опозданием вспомнила, что оставила на столе странную папку. Вдруг Патриция возьмет ее?

Кира отвернулась к окну и провела рукой по волосам, чтобы перекинуть тяжелые пряди на грудь, но сообразила, что волос нет. Ничего нет. Она стала другой. Теперь у нее модная стрижка, пирсинг и татуировка на шее, которую они с Аспеном сделали в один день. Татуировка – единственное, что она забрала из прошлой жизни. Напоминание, что они с Аспеном навсегда останутся вместе. Насмешка судьбы.

Кира вдруг подумала, что у Айрленд, этой притворщицы, наверняка нет ничего подобного. У нее, наверное, даже уши не проколоты. Разве сделала бы она что-то столь вызывающее?

Кира ненадолго вынырнула из невеселых мыслей, когда ее случайно пихнула пожилая дама в шали и с винтажной сумочкой. Бабуля плюхнулась на соседнее сиденье и принялась разговаривать по мобильному телефону. А до Кириных ушей донесся голос диктора из радио:

– …Мы будем на станции, ребята, если, конечно, по нам не шарахнет молния. Слышите, как гремит?

– А на Набережной все тихо.

– Они из другого мира, приятель. Хотя скоро и на нашей улице будет праздник.

Кира бы вновь вернулась к своим мыслям и созерцанию пейзажа за запотевшим окном автобуса, если бы ведущие радиостанции не сменили внезапно тему:

– А пока что нам остается ждать последних новостей. Лаура Дюваль арестована, и птичка донесла до нас последние слухи…

– Но никто не говорил, что это ложь, ребята…

– …что Лаура подозревается в сговоре с серийным Потрошителем.

Все пассажиры автобуса, как один, напряглись и замолкли, прислушиваясь к парням, вещающим по радио, а Кира сжалась в комочек на своем сиденье. Перед глазами тут же пронеслись ужасающие события: Айрленд просит ее оставаться в часовне, откуда, по ее словам, забрали Скалларк… Отец стоит над койкой Аспена и зловеще улыбается…

Никого они не найдут. Кира невесело усмехнулась. Полиция беспомощна, как новорожденный младенец на руках матери. Если бы могли найти убийцу, давно нашли бы.

«Соберись», – приказала она себе. И когда все в автобусе, переговариваясь, гудели, будто рой встревоженных пчел, Кира отвернулась к окну и прикрыла глаза, накрыв татуировку ладонью.

Безнадежность.


Пока что Кира не знала, что в доме номер тринадцать, куда она направляется, живет вовсе не друг Аспена. Она почувствовала зарождающееся сомнение, когда остановилась у белоснежного домика с ухоженным кустарником, вычищенной дорожкой и декоративной елочкой во дворе. Ей слабо верилось, что в этом месте может жить друг Аспена, и, когда дверь открыли, она почти не удивилась. На пороге стояла улыбчивая темноволосая женщина в круглых очках с тонкими прозрачными стеклами. На вид ей было лет шестьдесят, но на голове – ни одной седой волосинки. Ее карие глаза были живыми и задорными. Она осмотрела Киру с ног до головы и спросила:

– Вы ко мне, девушка?

Наверное, – подумала Кира, – она решила, что я разношу газеты или что-нибудь продаю.

– Я подруга Аспена, – уточнила она, натянуто улыбнувшись. Лицо женщины не переменилось, она ожидала продолжения, а Кира, засомневавшись сильнее, припомнила содержание записки. «8 ноября. Срочно. Д.К. ул. Набережная № 2, 13. Друзья».

Может, она что-то не так поняла?

– Вы не знакомы с Аспеном? – вежливо спросила Кира, перестав улыбаться. Женщина покачала головой, затем глянула себе за плечо и позвала:

– Берд, дорогой, иди сюда.

Через секунду в коридоре появился Берд – высокий худой мужчина. У него тоже были темные волосы, но с налетом седины. Удивительно, но седина не придавала его внешнему виду той старческой нотки, которая проскальзывает в облике других людей.

– В чем дело, Лара? – Голос у него был под стать: низким, уверенным, сдержанным.

– Ты знаком с другом этой девушки – Аспеном?

– Аспен? – Берд всмотрелся в Киру, словно благодаря ее лицу мог вспомнить всех своих знакомых. – Нет, не знаком. Впервые слышу это имя.

– И я тоже, – кивнула Лара.

Кира почувствовала небольшой укол раздражения – неужели Ларе нужно было звать мужа, чтобы понять, знает она Аспена или не знает?

– А в чем, собственно, дело? – спросил Берд, заинтересовавшись. – Мы можем чем-то помочь?

– Нет, видимо, я ошиблась адресом, – вежливо отозвалась Кира, отступая на шаг назад и сочиняя на ходу: – Я просто из университетской газеты и должна была взять интервью у…

– Что? – Лица хозяев дома номер тринадцать переменились в одночасье. Берд шагнул вперед, словно хотел защитить от Киры свою жену.

– В чем дело? – испугалась Кира, поспешно шагнув назад. – Я сказала что-то не то?

– Значит, из газеты? Вам здесь не рады!

– Берд, погоди…

– Что еще, Лара? Что еще ты предлагаешь делать с этими людьми? Нет, с этими стервятниками, которые вот уже двадцать лет кружат над нашим домом в надежде получить кусок мертвечины!

– БЕРД! Ты ее пугаешь!

– Я ЕЕ ПУГАЮ?! – взревел он. – Я ее пугаю?! Лара, они топчут наш порог изо дня в день, и это я их пугаю?! Да я никогда в жизни…

Что Берд не делал никогда в жизни, Кира уже не слышала – она слетела с крыльца маленьким торнадо и бросилась бежать вниз по улице, молясь, чтобы старики не погнались следом.

Она завернула за угол и позволила себе остановиться и отдышаться, прижимая обе руки к животу. Сокрушенно покачала головой. Нет, они и вправду могли оказаться друзьями Аспена – эти старики такие же чокнутые, как он сам. Она согнулась, упираясь ладонями в колени и продолжая болезненно хватать ртом воздух.

Ее тело все еще сотрясала дрожь – Берд чем-то неуловимо напомнил ей отца, когда тот приходил в ярость. Он всегда сперва начинал кричать. А потом Кира валялась у его ног, рыдая и истекая кровью.

Успокоившись, она направилась вниз по улице. Интересно, почему они так ненавидят репортеров? Мистер Берд говорил о том, что над его домом двадцать лет летают стервятники – о чем шла речь?

В той записке Аспен выделил слово «срочно» жирным шрифтом. Это «срочно» заставило Киру направиться к небольшому магазинчику за стаканом кофе – ей понадобится много времени, сил и терпения. А собственно, для чего? У Киры не было плана, но она почувствовала знакомый огонек любопытства. Это лучше, чем каждодневная боль. Думать о том, что скрывают старики из дома номер тринадцать и как с ними связан Аспен – лучше, чем думать о том, что он, возможно, никогда не откроет глаза и не расскажет об этом.

Со стаканом кофе Кира направилась к набережной. Криттонская река украдкой глядела в ответ из-за высокой травы, клонящейся от ветра к земле, пахнущей дождем. В сумерках река потемнеет, станет угрожающе шуметь у берегов. Кира подождет, когда она станет загадочно-серой, как глаза Аспена. Подождет ночи. А потом что-нибудь придумает.

Что угодно, лишь бы не думать о настоящем.

* * *
8 ноября 2016

Эттон-Крик стоял на ушах, после того как по Сети расползлась чуточку лживая, а где-то правдивая информация о причинах задержания Лауры Дюваль – медсестры из городского госпиталя. Полицию и больницу осадили репортеры, требующие ответов на свои многочисленные вопросы.

Хаос, родившийся вокруг истории, был связан не только с серийными убийствами, которые начались в сентябре. Многие полагали, что у Лауры Дюваль случилось помешательство после гибели сестры Оливы. Доктор Гаррисон позвонил своей жене и на всякий случай попросил ее не выходить из дому. «Детей из школы заберу сам», – кратко бросил он, решив не вдаваться в подробности.

На мгновение его охватило ослепительное чувство дежавю. Двадцать лет назад, когда скончалась Олива Стивенсон, город тоже вспыхнул неистовым безумием. По большей степени шумиху подняла Лаура, примчавшаяся в город и направо-налево утверждавшая, что ее сестру убил Криттонский Потрошитель, когда та пыталась кого-то спасти. Лаура казалась безумной младшей сестрой, сошедшей с ума от горя. Она давала интервью, умоляла жителей города помочь любой информацией…

Из этого ничего не вышло. В медицинском заключении написали, что Олива умерла из-за сердечного приступа. Лаура вопила «Абсурд!» и «Вы все в сговоре!», но у нее не осталось выбора, кроме как сдаться и уехать.

Теперь вся грязь, тухлая вода и отходы, скопившиеся в землях и городских каналах, поднялись на поверхность. Зловоние сбивало местных с ног, дезориентировало. Многие вспомнили кошмар, накрывший Эттон-Крик много лет назад, и, испугавшись, заявили, что «да, Лаура Дюваль действительно смахивает на психопатку-убийцу».

Она сидела в допросной комнате, уронив голову на руки; с виду спала, но на самом деле ее сердце так громко стучало, что грохот мог даже мертвеца поднять из могилы. Этот стук бил Лауру по вискам, отскакивал от стен, гудел в венах. Для нее вдруг прошлое и настоящее сплелись в один крепкий узел. Этот узел дрожал в напряжении, звенел голосами из прошлого.

«Лаура. Послушай. Слушай. Сюда. Спаси мою дочь. Спаси. Мою. Дочь», – Олива говорила твердо, несмотря на то, что голос дрожал. Лаура не могла вставить ни слова. Она только слышала непрекращающееся «Спаси мою дочь. Спаси мою дочь. Спаси мою дочь».

Цепи на ее руках звякнули, когда она выпрямилась и вскинула голову к потолку. Волосы облепили влажные щеки и шею, сбились на затылке в колтуны. Кожа чесалась от соли и пота.

«Спаси мою дочь, Лаура, а я спасу Дэйзи», – сказала Олива двадцать лет назад.

* * *
8 ноября 2016

Когда Келли прогнали Киру, я не слишком удивилась. Если бы она заявилась на порог моей квартиры, я бы тоже ее не пустила. А ведь родители Дэйзи даже не знали о ней то, что знаю я…

Во время беседы выражения их лиц менялись с вежливого на разъяренное, а у миссис Келли еще и чертовски испуганное. Она прижала ладонь к груди, будто боялась, что выскочит сердце, а я, наблюдая из своего укрытия за разыгрывающейся драмой, изогнула бровь: вот так Кира Джеймис-Ллойд и действует на нормальных людей.

Кира испуганно отшатнулась назад, а потом бегом рванула по дороге к реке. После этого я обратила внимание на Келли. Они еще около тридцати секунд стояли на пороге, затем внезапно посмотрели в сторону дерева, за которым стояла я. Миссис Келли испугалась еще сильнее и сделала шаг по ступеням ко мне, но муж удержал ее под локоть и затащил в дом.

Что это сейчас было?

Белоснежная дверь закрылась, и я, чувствуя себя так, будто теперь наблюдают за мной, отделилась от дерева и направилась к своей машине за углом, стараясь не выдать напряжения.

Машина полностью остыла, стекла были влажными и поблескивали в свете тусклого солнца. Я забралась внутрь и тут же закуталась с головы до ног в плед, лежащий на заднем сиденье. Откинула голову, закрыла глаза и принялась ждать.

Когда в последний раз я нормально спала?

Не помню.

Под веками нещадно жгло, голова казалась тяжелой, как шар для боулинга, тело – мягким и вялым, будто чужим. Пока тягучие, как сладкий сироп Ноя, мысли медленно крутились в сознании, я из последних сил дотянулась до мобильного телефона и завела будильник.

А через секунду уже лежала в гробу.

Было холодно и пахло пылью и плесенью. Из деревянной крышки над моим лицом торчали ржавые гвозди. Некоторые были изогнутыми. Я видела сквозь щели в досках пылинки, кружащиеся на свету, крошечную полоску голубого неба и ждала, когда увижу Ноя. Услышу его шаги, его голос, почувствую его дыхание. Но вопреки ожиданиям, его голос раздался слева от меня:

– Тебе страшно?

Я дернула головой, удивившись; в такой же позе, что и я – на спине, со сложенными на груди руками – рядом лежал Ной Харрингтон. Наши плечи соприкасались друг с другом и с грязными, землистыми стенками гроба. Ной тоже повернул голову, медленно, словно нехотя. На глаза упали волосы. В темноте было не разобрать, но я все равно чувствовала его пронзительный взгляд, видела упрямую складку губ. И с опозданием ответила на вопрос, выдохнув облачко пара:

– Нет, мне не страшно.

Ной посмотрел на доски. Я видела по лицу – мой ответ разочаровал его. Или это не ответ привел в уныние, а гроб – деревянная грязная коробка. Плечо к плечу. Свет, проникающий извне, расчертил правую сторону его груди, лица и часть волос, выкрасив их в светло-русый.

– Почему ты не пахнешь? – спросила я шепотом, и Ной вновь посмотрел в мою сторону. Мне хотелось, чтобы его взгляд смягчился и стал добрее, но он оставался таким же холодным и бесстрастным. – Ты всегда приятно пахнешь. Иногда специями. Несмотря на то, что першит в горле, мне нравится. Иногда лимоном и медом. Ненавижу мед, от его запаха сводит скулы и в горле встает ком, но это твой запах. Иногда ты пахнешь корицей. Твоя одежда всегда пахнет чем-то сладким.

Я разоткровенничалась, потому что подсознательно знала: лучше здесь, с Ноем, чем там, снаружи. Где в морге я вижу Скалларк, где повсюду мне мерещится ее осуждающий взгляд. Лучше с Ноем в гробу, чем снаружи у койки спящего Аспена. Лучше с Ноем, чем…

– Ты не любишь сладости. – Его отрешенный голос прервал поток мыслей, глаза продолжали изучать каждую черточку моего лица, запоминали, искали какой-то ответ. Что он видит внутри меня?

– Я люблю твой запах.

Я расправила руки и коснулась бедра Ноя. Наши пальцы сплелись. Он схватил мою ладонь так крепко, будто думал, что вытащит меня наружу.

– Я не пахну, потому что это сон, – шепнул он. Я прислушалась, и он продолжил: – И ты не боишься замкнутого пространства, потому что спишь. Сейчас ты в своей машине, сжимаешь в руке мобильный телефон, потому что беспокоишься, что не услышишь будильник. Ты закуталась в мамин плед и прикрыла им уши, чтобы не слышать посторонних звуков, хотя твой сон и так достаточно крепкий…

Я не удивилась, что он знает об этом.

– Мой сон крепкий из-за того, что я вдали от тебя?

– Не от меня, Кая, – Ной порывисто посмотрел на меня и вдруг с вызовом спросил: – Тебе удобно здесь, в этом гробу?

Его пальцы сжались сильнее – мои суставы хрустнули.

– Ты ушла от меня, потому что решила, что не хочешь быть зависимой от обстоятельств. Сказала, что сама справишься, сама сделаешь свой выбор. Ты почувствовала себя в клетке, узнав правду, почувствовала себя скованной… И ты ушла, чтобы стать свободной. – Я молчала, и Ной тихо закончил: – Но ее нет. У тебя нет свободы, – отчетливо произнес он, будто я не слышала. – Я давал тебе время, но ты не приняла его. Я пообещал, что тебе станет лучше, если поможешь Леде Стивенсон. Но ты не стала, Кая. Когда ты забрала вещи и ушла из особняка, ушла от меня, ты заперла себя в гробу.

– Что это значит?

Ной тяжело вздохнул.

– Ты хотела свободы, но подписала себе смертный приговор. Ты сойдешь с ума вдали от своего тела. Ты начнешь видеть то, чего нет, начнешь слышать то, чего нет, и станешь делать то, чего не стоит делать.

– Это происходит с тех пор, как я переехала в Эттон-Крик, – пошутила я, но Ной не оценил шутку. Его пальцы сдавили тыльную сторону моей ладони, прося прекратить.

– Ты хотела решать самостоятельно, но на деле это оказался просто детский поступок. Бунт против правил и здравого смысла. Я не сержусь на тебя, Кая, я просто беспокоюсь.

– Ты не знаешь, что я чувствую, Ной. Ты меня не понимаешь.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – с присущей ему горячностью заверил он, обдав жаром дыхания мое лицо. – Я понимаю тебя.

– Нет, Ной. Это у тебя в мозгу. Ты просто думаешь, что знаешь. Анализируешь данные, собираешь их по крупицам – все. Но ты ничего не чувствуешь. Ты знаешь, что находится у меня в голове, но не знаешь, что находится в моем сердце.

Он опустил взгляд на мой свитер, словно ждал, что сердце выскочит из груди и расскажет ему все о моих чувствах.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – медленно произнес он. Мы встретились взглядами. – И я знаю, что чувствую я.

– И что же ты чувствуешь? – Я бы хотела повернуться – слишком тесно. Единственное, на что мы способны, ограниченные стенками гроба, – держаться за руки.

– Я чувствую, что постепенно теряю тебя. Очень боюсь за тебя. Каждую секунду.

– Что еще?

Он выдавил:

– Я хочу, чтобы ты победила это в себе. Чтобы перестала дурачиться и вернулась домой.

– Дурачиться? – переспросила я, нахмурившись. – Ной, я не дурачусь. Я просто не могу так жить, понимаешь? Я не могу жить в доме, где на чердаке в гробу мое тело. Я не могу находиться рядом с Дорианом, зная, что и он мертв. Я не могу смотреть в твои глаза и при этом знать, кто ты. Не могу. Я не дурачусь, Ной. Просто не могу.

– Ты не впервые умерла, Кая.

– Да! – приглушенно воскликнула я. – Но я всегда думала, что могу уйти в любое время, могу заниматься своими делами – и плевать на связь! И я чувствовала себя свободной. – Ной молчал, не перебивая. Моя ладонь вспотела, но он не отпустил ее. Все еще принимал каждое слово на свой счет. – Ной, мне казалось, что… Я думала, что я могу помочь Леде… стоит только уделить ей немного больше времени. Но теперь у меня нет времени. И я не могу заставить Леду жить, потому что сама не умею. Потому что так ничему и не научилась. Я просто ушла.

– Ты не просто ушла.

– Ты сам только что сказал, что я валяю дурака, Ной, – напомнила я. На самом деле за сарказмом прятался голос, охрипший от слез. Я осторожно высвободила свою руку из его теплой ладони.

Я хотела закрыть эту тему и просто насладиться спокойствием рядом с ним. Раз это сон, я могу просто лежать рядом и ни о чем не думать, ничего не делать. Просто быть рядом с Ноем. Потому что снаружи нельзя. Здесь я могу просто быть.

– Я не то имел в виду… – пробормотал Ной, и мне показалось, что он вновь хочет коснуться меня. – Ты умеешь жить. Просто не помнишь как. Ты не помнишь, что значит спать, когда хочется, не помнишь, какое удовольствие приносит неспешная прогулка по пляжу, не помнишь, как жить, никуда не спеша.

– Но мне надо спешить. Я могу умереть в любой момент.

– Тогда вернись домой, Кая! – шепотом воскликнул он, цепко хватая меня за руку. От неожиданности я вздрогнула и проснулась. Телефон, зажатый в ладони, вибрировал. Пальцы замерзли, нос тоже заледенел. За окном, сквозь сгущающиеся сумерки, я увидела белоснежные снежинки, кружащиеся на ветру. Белые комочки вырывались из темноты и падали на капот.

Телефон вновь завибрировал, я опомнилась и отключила будильник. Сонно потянулась и размяла шею, вздрогнув от холода, забравшегося под свитер. Во сне, рядом с Ноем, было тепло. И рука у него оказалась горячей, словно печка. И голос был обжигающим.

Рядом с ним было хорошо. Без него плохо.

Я потерла лицо, прогоняя сонливость, поправила на волосах шапку, захватила фонарик и вышла из машины в вихрь снежинок. Тихо хлопнула дверцей. Несколько секунд привыкала к морозной свежести, затем достала из багажника чистую ветошь для стекол. Засунув ее в задний карман штанов и заперев машину, я вышла из переулка и посмотрела на дом Дэйзи Келли.

Свет горел только на первом этаже. В соседних домах тьма. Единственный источник освещения – фонари вдоль дороги – белые шары на кованых шпилях. В бледно-желтом ореоле кружили в танце снежинки, возникая из темноты и там же, через несколько секунд, исчезая.

Выдыхая облачка пара, я решительно направилась к дому Келли. Хотелось обернуться и проверить, не наблюдает ли кто за мной – Неизвестный мерещился мне на каждом шагу, – но я не стала идти на поводу у страха, диктующего свои правила.

Я – Кая Айрленд, и мои страхи лишь в голове.

На самом деле я действительно не боялась. Когда-то давно, сто лет назад, в военной школе нас забросили для сдачи экзамена в лес без еды, воды, палаток, – чтобы проверить навыки выживания. Вот тогда было страшно. До смерти страшно. А забраться в дом родителей Дэйзи Келли – проще простого.

Я перепрыгнула через забор и на несколько секунд затаилась, проверяя реакцию дома на мое вторжение. Тишина осталась нетронутой.

Справа, метрах в двадцати от меня, приветливо светилось угловое окно. Я обогнула палисадник и подкралась вплотную к дому. Всмотревшись в уютную гостиную, обнаружила семейство Келли там же, где ожидала – перед телевизором. Мистер Келли с газетой: губы напряжены, брови сведены к переносице; миссис Келли вязала, кажется, шарф кислотно-желтого цвета. Я вспомнила о лимонах, а из-за них о Ное.

Супруги о чем-то переговаривались, отвлекаясь от своих занятий, бросали взгляды в телевизор и вновь возвращались каждый к своему делу.

Если они оба в гостиной, значит, на втором этаже никого нет, и я могу проникнуть внутрь и найти комнату Дэйзи Келли. Днем у меня не было вразумительного плана. Я думала, что встречусь с ее родителями лицом к лицу и настойчиво выпытаю всю необходимую информацию. Но понаблюдав за ними во время разговора с Кирой, я поняла, что это просто ужасная и провальная идея. Они все еще не забыли ту историю. Они живут прошлым, переживают из-за вопросов журналистов, переживают о том, что об их дочери Дэйзи по Эттон-Крику ходили сплетни. И вероятность того, что ее комната спустя двадцать лет все еще находится нетронутой, очень высока.

Не теряя больше ни минуты, я зашла на задний двор и в окне гостиной вновь увидела мистера и миссис Келли. Свет от телевизора падал на землю, покрытую тонким слоем ноябрьского снега, и на живую изгородь, которая росла вдоль забора, отделяющего дом родителей Дэйзи от соседей.

Западная стена дома была покрыта декоративным вьюнком, чернеющим в ночи буграми. Сквозь вьюнок я увидела белые шпалеры для роз. Достав из кармана фонарик и прикрыв его ладонью, я включила его и посветила вверх. Шпалеры тянулись до самого окна верхнего этажа. Я ухватилась за них и подергала, проверяя на прочность. Прикручены к стене. Металлические и крепкие, надеюсь, выдержат мой вес.

Засунув в карман фонарик, я ухватилась руками за обледеневшую перекладину и, повиснув на ней на несколько секунд, чтобы убедиться, что не упаду и не сверну себе шею, полезла наверх, чутко прислушиваясь к каждому скрипу и лаю соседских собак вдалеке.

Внезапно вспомнился наш с Ноем давний разговор. Когда Неизвестный напал на меня в лесу и продырявил корягой, Ной сказал, что мне не стоит бояться смерти. И я тогда спросила: раз мне не стоит бояться смерти, почему ты вызвал «Скорую»?

Тогда разговор показался мне странным и невразумительным, но сейчас все обрело смысл. Ной имел в виду, что неважно, сколько раз мне придется умереть, он вернет меня назад. Если я буду истекать кровью, покончу с собой, если я… Но почему он так боялся за мою жизнь? А может, я могу умереть?

Я уже поставила ногу на верхнюю перекладину, но замерла на месте и опустила взгляд вниз. Чернота. Слева – светящийся луч от телевизора Келли. Наверное, все еще смотрят драму. Миссис Келли вяжет уродливый желтый шарф, а мистер Келли разгадывает кроссворды, или читает комикс, или просто пялится в газету.

Если я разомкну пальцы и отпущу перекладину, если рухну вниз, я умру? А если да, очнусь вновь?

Я сильнее вцепилась в перекладину и полезла дальше.

Ной тогда спросил, почему я боюсь смерти, и я ответила, что не боюсь. Я просто не закончила все дела. И это так – пока что я не боюсь. Я просто не хочу завершения этой истории. Не хочу для себя такого идиотского конца – падения со шпалер во дворе Дэйзи Келли. Я хочу узнать тайну, и, если уж на то пошло, Ной все равно вернет меня к жизни – он так сказал. Если я сорвусь – ничего страшного, ничего не закончится – он просто вернет мою душу назад в тело. И будет адски больно, и я зря потрачу время.

Добравшись до нужного окна и наглотавшись снежинок, я попала в дом. Наверное, утром миссис Келли решила впустить немного свежего воздуха и забыла задвинуть щеколду. А может, супруги уже ничего не боятся и живут в постоянном ожидании. Просто притворяются живыми, как я. После смерти Дэйзи их жизни прекратились? После смерти Джорджи моя – точно.

Я подтянулась и закинула внутрь дома сначала одну ногу, затем вторую. Достала ветошь из кармана и, вытерев подошвы ботинок, ступила на ковер. Посветив фонариком вниз, я прислушалась к жизни на первом этаже.

– А я говорил тебе не открывать посторонним, – укорил мистер Келли жену. Судя по тону голоса – не в первый раз. Я услышала ее невозмутимый ответ, от которого на душе стало спокойнее. Может, все же стоило встретиться с ними лицом к лицу и объяснить ситуацию? Сказать, что я верю Дэйзи и пытаюсь найти ее убийцу?

Ну да, конечно, пытаюсь найти убийцу. Ее родители решили бы, что я чокнутая фанатичка.

– Я не ожидала этого, Берд.

– Не ожидала? В городе творится черт знает что, Лара, а ты не ожидала? Рано или поздно кто-нибудь вроде этой репортерши должен был нагрянуть в наш дом и начать задавать вопросы. Они вновь пытаются состряпать на нашей дочери свою карьеру, Лара. Я им этого не позволю.

– Прекрати, Берд! Я не хочу больше говорить об этом! И не хочу, чтобы другие заговаривали!

– Тогда больше не открывай дверь незнакомцам! – сварливо посоветовал мистер Келли жене, и на несколько секунд наступила тишина. Продолжая прислушиваться, я посветила фонариком вправо и влево. Узкий коридор с золотистым ковром и такого же цвета обоями. Несколько дверей. Я решила начать с самой ближайшей и тихо шагнула вперед. Стараясь не шуметь, приоткрыла ее и нырнула в темноту. В лицо тут же дохнуло специфическим запахом, какой бывает у заброшенных мест. Тайная квартира в первые дни знакомства тоже так пахла.

Это она. Это комната Дэйзи Келли, без сомнений.

Я отпустила круглую дверную ручку, чувствуя себя первооткрывателем. Сердце забилось сильнее, в носу защипало от пыли – миссис Келли, если и проветривала комнату, то редко. Боялась, наверное, нарушить покой мертвой дочери.

Я огляделась. Кровать стояла перпендикулярно двери: высокая, деревянная, со множеством подушек; на стенах – по-прежнему плакаты: свет мазнул по выцветшим лицам актеров, застыл на окне с широким подоконником, где высились стопки книг. Я почувствовала неприятную дрожь. Все это время я думала об истинной жертве Потрошителя мельком, не задумывалась всерьез о том, кем она была, чем жила; и вот теперь стою в комнате девушки, пробывшей в плену у маньяка целый год.

Комната была обычной, не легендарной, не таинственной. Обычная девчачья спальня с большой кроватью, трюмо, шкафом, письменным столом. Двадцать лет назад она была уютной, теперь – мертвой. Миссис Келли лишь изредка протирала здесь пыль.

Я подошла к трюмо, все еще ощущая в ногах дрожь, и посветила на баночки с кремами, флакончики с духами, деревянный гребень; тут и там валялись незатейливые украшения для волос вперемешку с сережками.

Дэйзи Келли пропала в день рождения, вспомнила я. Она хотела быть красивой и тщательно подбирала украшения, чтобы сразить своего друга наповал. Сначала одни серьги, затем другие, краснела от досады, обмахивалась ладонями, разглядывая свою немногочисленную бижутерию, и, может быть, в итоге позвала мать, чтобы та помогла определиться с выбором.

В день ее рождения здесь стоял гвалт. Миссис Келли готовила праздничный ужин, а мистер Келли отвечал на телефонные звонки от поклонников дочери и настойчиво просил их дождаться вечеринки и обязательно приходить с достойными подарками. Здесь было светло, чисто, уютно. Во всем доме горел свет, играла праздничная музыка, слышались голоса и смех.

Я сморгнула видение и вновь очутилась во тьме мертвой комнаты. Нужно найти связь между Дэйзи Келли и Криттонским Потрошителем. Фотографии, дневники, подарки, подозрительные коробки со всякой мелочью, которую можно было бы выкинуть, но Дэйзи сохранила – сгодится все. Нужно понять, чем именно она привлекла его, чем задела. Незнакомец из машины действительно мог оказаться не просто незнакомцем. Он мог быть ее другом. А значит, где-то здесь могут быть общие фото. Или Дэйзи могла записать роковую встречу в календаре и обвести ее красным кружком или сердечком.

Я заглянула под кровать, но увидела в свете фонарика лишь клочья пыли, вспыхнувшие серым, да перьевую ручку; подошла к письменному столу, и, зажав между плечом и щекой фонарик, принялась осторожно просматривать книги. Тригонометрия, изобразительное искусство, история, психология семейных отношений. Словарь психологических терминов?

Я открыла словарь в надежде увидеть подпись владельца, но книга была будто новой. Наверное, Криттонский Потрошитель, изучающий медицину в Первом павильоне, предложил Дэйзи эту книжку для общего развития. Она кинула ее на стол и никогда не открывала, зато затерла до дыр учебник по истории и справочник по изобразительному искусству. Корешки этих книг обтрепались, кое-где торчали нитки. Уголки будто кто-то обгрыз.

Переворошив каждую из книг, я не обнаружила внутри ни записок, ни фотографий, ни даже закладок. Отложив их в сторону, я приступила к тетрадям и обнаружила, что у Дэйзи странно-знакомый почерк. Одна из тетрадей, полная заметок и рисунков, показалась мне особенно любопытной, так что я засунула ее во внутренний карман куртки.

Скоро мистер и миссис Келли отправятся спать, и тогда любой шум будет сродни грому среди ясного неба, – подумала я и заторопилась. Обшарив ящики стола, я нашла старый магнитофон, кучу кассет с замысловатыми подписями и даже крошечный телевизор с торчащими в разные стороны антеннами. В нижнем ящике стола лежала коробка, в которой такие девушки, как Дэйзи Келли, хранят всякие «сокровища».

Присев на корточки, я просмотрела содержимое коробки. Розовая лошадка, палочка от чупа-чупса, ржавый ключ размером с мизинец, небольшой блокнот для записей (его вместе с ключом я спрятала в кармане штанов), несколько фотографий. Они все были черно-белыми и невзрачными и присоединились к позаимствованным вещам. Больше в коробке не было ничего любопытного: брелок в виде сердечка со стертой надписью: «Я люб…», лак для ногтей, цепочка со сломанным замком, одним словом – хлам.

Я потерла свободной ладонью веки, пытаясь избавиться от сонливости, и тут же почувствовала необходимость вымыть руки. Находясь в этой комнате, я каждой клеточкой ощущала грязь, налипшую на кожу, волосы и одежду. Вернув коробку на прежнее место, я выпрямилась и обернулась к шкафу – последнему предмету мебели, который мне предстояло обыскать – и застыла.

Внутри этого шкафа, знала я, темно и тесно; и никогда, никогда мне не выбраться наружу. Меня передернуло от страха перед замкнутым пространством, а затем я подумала: что, если кто-то точно так же приходит в мою Тайную квартиру и роется в моих вещах?

И вдруг, в ту секунду, когда я, пораженная предположением, стояла посреди комнаты, дверь за моей спиной отворилась. Я ненадолго выпала из реальности, когда на целых пять секунд очутилась в луче яркого света.

Я попалась.

Сейчас меня вышвырнут.

Вызовут полицию, и я вновь окажусь на первом месте в списке подозреваемых.

Буду сидеть в соседней камере с Лаурой Дюваль.

Эти беспорядочные мысли пронеслись в мозгу за одну секунду, а затем дверь яростно захлопнулась. Я все ждала чего-то. Неминуемой гибели. Нападения. Криков. Украденные вещи оттягивали караман. А затем послышалось резкое шипение, я распахнула глаза и прищурилась – свет по-прежнему нещадно слепил:

– Что ты здесь делаешь?

От нее пахло чистотой. Больше не было вонючей университетской толстовки и грязных джинсов; волосы вымыты, щеки раскраснелись от холода, на плечах пуховика тает снег.

Я не должна была удивляться, увидев Киру Джеймис-Ллойд в комнате Дэйзи, куда она пыталась проникнуть еще утром цивилизованными методами, но все равно страшно поразилась. Хотелось импульсивно задать тот же вопрос – что она здесь забыла, но потом я вспомнила загадочный разговор, подслушанный в квартире Аспена, и передумала; присмотрелась к Кире получше.

Она шагнула вперед, вспыльчиво осведомившись:

– Ты совсем чокнулась, доктор Айрленд?!

Выглядит, как начинающая психопатка на таблетках. Я сжала кулаки, вспомнив подслушанный разговор между Кирой и ее отцом:


– Сколько раз повторять: не открывай зря свой грязный рот!

– Я никому. Ничего. Не говорила. Я ни с кем об этом не говорила. Ни о нас, ни о чем-либо еще. И никогда никому не скажу.


О чем не говорила? И почему проникла в комнату Дэйзи Келли сразу после той странной беседы?


– Ты никому ничего не скажешь. Потому что иначе окажешься там же, где твой тупоголовый дружок, который вечно что-то вынюхивал.


– ТИХО! – вспылила я, приказывая замолчать и собственным мыслям, и Кире, и ее раздражающее шипение тут же смолкло. Она настороженно открыла рот, безумно вращая глазами и глядя то на меня, то по сторонам.

Мы затаили дыхание, и тогда, сквозь бесконечную череду вопросов и подозрений, гудящих в моих ушах, я что-то услышала.

– Сюда кто-то идет!

Кира шагнула ко мне, испуганно возразив:

– Нет, они в гост… – но она замолкла, тоже услышав торопливые шаги на лестнице. Меня прошиб холодный пот, а ноги, казалось, приросли к ковру.

– Я точно что-то слышал, Лара! Кто-то забрался в дом! Кто-то в нашем доме!

– Берд, не говори ерунды, тебе показалось. Ты весь день был напряжен…

– Мне лучше знать! – мистер Келли взревел, словно дикий зверь. – Неужели ты не слышала скрип половиц?!

– Берд! Куда ты идешь?! Только не в комнату Дэйзи, Берд! ТОЛЬКО НЕ В КОМНАТУ ДЭЙЗИ!

Мы с Кирой одновременно посмотрели друг на друга. Думаю, мои глаза были такими же огромными, как ее. А может, мое лицо было пустым и бесстрастным, в глазницах – немая чернота. Но внутри был ужас. Внутри я застыла, растерялась. Так, должно быть, чувствует себя человек, выскочивший на дорогу наперекор машине.

Вдруг сквозь крики четы Келли я услышала злобный голос Киры:

– Да что с тобой не так?! – Она вырвала из моей руки фонарик и выключила его, затем схватила меня за плечи. – Из-за тебя нам крышка!

Она тащила меня к шкафу – огромной черной коробке, которая сливалась со стеной. В мой живот что-то болезненно врезалось, а затем вокруг моей талии сжались стальные тиски.

– Кира, я не могу.

– Можешь.

– Я не полезу в шкаф. Я не могу. – Мой разум затуманился, сквозь шум в ушах я слышала крики мистера Берда, спорящего с женой, но будто из другой реальности – параллельной реальности, где они отперли дверь крайней комнаты и проверяли все ли на месте.

– Можешь, – раздраженно убеждала Кира, держа мое запястье в железной хватке и одновременно пихая. – Заткнись и полезай внутрь. Представь, что я Ной.

– Что? – опешила я. – Откуда ты знаешь?

Я обернулась, чтобы взглянуть в ее лицо, но Кира втолкнула меня против воли внутрь шкафа и забралась следом, отдавив ноги. Обдала горячим, возбужденным шепотом мое лицо:

– Ты сама только что сказала о нем, ненормальная.

Кира захлопнула дверь шкафа, и я в ту же секунду разлетелась на тысячу частиц. Сжала кулаки, чтобы не сдаться и не ударить по дереву. До боли в пальцах хотелось сдвинуть крышку гроба с места, сделать глоток свежего воздуха.

– Что с тобой? – Кира схватила меня за плечо, и я подалась назад, будто безвольная кукла. Ненавистный голос наполнился паникой: – Что с тобой?! Ты же не собираешься потерять сознание? Я помню, что ты боишься шкафов, но тебя ведь не стошнит? Ты же не серьезно, эй?

– Что ты сказала о Ное? – спросила я, сглатывая вязкую слюну. Мои веки были сомкнуты так сильно, что перед глазами поплыли яркие точки. Кира прошептала мне в макушку:

– Я о нем не говорила. Это ты о нем сказала.

– Что я о нем сказала?

Его пальцы на моих губах и глазах. Его горячее дыхание обжигает висок. Ты не в клетке, – повторяет он, и я верю; верю, потому что нет выбора.

Фух…

Дыши, Кая.

Ты не одна. Ты не в клетке.

– Если я отвечу, ты перестанешь вести себя как умалишенная? – прошептала Кира, и тут же поспешно выдала: – Ты сказала: «Ной, я не в клетке». Все.

Колено Киры вдруг стало очень ощутимым рядом с моим ребром, и я попыталась выпрямиться, но она вновь схватила меня за плечи и потянула назад, и тогда я услышала голоса мистера и миссис Келли по ту сторону двери:

– Берд, я ведь сказала, что тебе послышалось. Здесь никого нет. Я просто забыла закрыть окно и все!

– Черт, – шепотом выругалась Кира мне в шею.

– Но я точно знаю, что слышал. Скрип, Лара! Ее дверь скрипела!

– Ты очень напряжен. Тебе следует отдохнуть. Ты работаешь три смены подряд, Берд, конечно, ты слышишь то, чего…

– Лара, по-твоему, я схожу с ума?

– Я этого не говорила.

– Может, и ту сумасшедшую журналистку я выдумал?! Эту маленькую лгунью, которая хотела вырвать кусочек истории о нашей дочери?! Ее я тоже придумал?!

Кира рядом со мной напряглась.

– Берд, тише, давай не здесь?.. – миссис Келли успокаивающе шептала, пытаясь убедить мужа в ошибке, и мне вдруг на секунду показалось, что она знает о том, что мы с Кирой прячемся в шкафу, и хочет помочь нам выпутаться из неприятностей.

– Хорошо. – Под напором жены он сдался; ее ласковый голос продолжал напирать:

– Я приготовлю тебе горячего чаю на травах, хорошо?

– Хорошо, – повторил он задумчивым тоном. Наверное, оглядывает комнату на предмет изменений. Тридцать секунд спустя хлопнула дверь, и я услышала, как облегченно вздохнула Кира.

Она выбралась из-за моей спины и первая вылезла из шкафа. Я поползла следом и вдруг больно наткнулась на что-то левой ладонью. Осторожно ощупав предмет, я поняла, что это книга, и недолго думая засунула ее в карман куртки. Если эта книжка лежала в шкафу Дэйзи Келли под грудой одеял, значит, это что-то важное.

– И что ты здесь делаешь? – снова напустилась Кира, встав в любимую позицию инквизитора. Она посветила мне фонариком в лицо, и я сказала:

– Опусти.

Через секунду она опустила фонарик, и я добавила:

– Это мое личное дело.

– Твое личное дело? – насмешливо фыркнула она, затем покрутила головой, словно в поисках ответа на свой вопрос, развела руки в стороны и жестко заявила: – Я вообще-то спасла тебя! Не будь здесь меня, тебя бы раскрыли и убили, потому что ты стояла истуканом посреди комнаты!

– Если бы не ты, Кира, ничего бы не случилось, – сухо напомнила я. – Я бы тихо и незаметно ушла.

– Опять я виновата?! – разъярилась она, повысив голос. Я решила дать ей остыть и вернулась к шкафу. Спряталась за его широкой стенкой, прижавшись спиной к дереву, чтобы, если вдруг мистеру Келли вновь приспичит проверить комнату дочери, он меня не заметил. Кира умолкла и присела за кроватью на корточки. Несколько минут она смотрела на меня снизу вверх испепеляющим взглядом, затем спросила:

– Что с тобой такое?

Я склонила голову к плечу, и она уточнила, ткнувшись кончиками пальцев в пыльный пол, чтобы не упасть:

– Эти приступы.

– Не было приступа.

– Был. Ты себя не видела. Ты окаменела и не двигалась.

Ей доставляет удовольствие знать, что я ненормальная, что у меня есть дефект, некий изъян, который ставит ее выше меня. Я поняла, что, если дам Кире сейчас нужную информацию, она все запомнит, чтобы потом использовать против меня. Она ждала ответа, а я молчала. Она раздраженно фыркнула. Прошло еще пять минут. Кире надоело сидеть в тишине, и она вновь попыталась достать меня:

– Зачем ты забралась в дом этих стариков?

– А ты? – Я медленно повернула голову в ее сторону.

Пусть скажет, какого черта она здесь… Пусть скажет, что значил ее странный разговор с отцом. Но если Кира – Неизвестный, а ее отец – Криттонский Потрошитель, разве она стала бы бояться Келли?

Когда я решила, что она ничего не скажет, Кира вдруг задумчиво произнесла:

– Нашла кое-что интересное…

– И что же?

Она не стала обманывать моих ожиданий и, расплывшись в ехидной улыбке, предложила:

– Если ты ответишь на мои вопросы, я расскажу, что нашла.

– Не интересует.

– Тебе понравится, – пообещала она льстивым голосом, но я не ответила. В моих карманах достаточно интересной информации, а то, что нашла Кира (если она не лжет), не может быть таким же ценным.

Кира тяжело вздохнула и посмотрела в пол. Голая кожа выглядывает сквозь дырки на джинсах, широкий свитер не по размеру – наверное, Аспена. Отчего-то эти детали – свитер Аспена, дырявые потрепанные штаны, ладони, прикрывшие уставшее лицо – сделали Киру похожей на брошенного в подворотне щенка. Я увидела на ее шее знакомую татуировку «вместе навсегда».

Кира не может быть Неизвестным. Просто не может. Потому что она зависит от Аспена. Потому что Аспен ее любит. Потому что Кира такая же жертва, как и все остальные.

Она со вздохом опустилась на пол и подтянула колени к груди.

– Что ты искала? – спросила я. В мертвой тишине комнаты собственный голос показался громким и пугающим. Киру он тоже испугал, и она резко вскинула голову и посмотрела на меня долгим взглядом, проверяя, ослышалась или нет; удовлетворенно усмехнулась, заметив на моем лице, скрытом в сумраке спальни, интерес.

– С какой стати я должна отвечать на твои вопросы, если ты на мои не отвечаешь? Меня бесит, что ты считаешь, будто имеешь право задавать вопросы. Почему я должна отвечать? Почему?

– Ни почему. Можешь ничего не отвечать.

Только замолчи, – добавила я про себя, отворачиваясь и глядя на экран мобильного телефона.

– Боже, как же я тебя ненавижу, – зашипела она, и я, проигнорировав ее колкость, сказала:

– Идем, мы провели здесь достаточно времени.

Я проследовала мимо, чувствуя на себе тяжелый взгляд исподлобья, и, стоя у окна, махнула рукой, подавая знак Кире, чтобы та оторвала зад от пола. Она, всем своим видом выражая недовольство, приблизилась, но, отметила я, не осмотрела комнату и даже под кровать не заглянула. Значит, ничего не искала или это что-то на виду. Или она, возможно, вернется вновь. Ни один из этих вариантов мне не нравился.

Стараясь не шуметь, мы без приключений перелезли через окно и спустились по шпалерам во двор. Было пусто и темно. Телевизор в гостиной не работал, на небе не было ни звездочки. Тяжелые тучи накрыли Эттон-Крик черным шерстяным пледом, закупорив все светящиеся точки города, оставив лишь припорошенную снегом землю. Пробираться к дороге через двор, заросший деревьями, кустами роз и еще какими-то растениями, приходилось на ощупь.

Я слышала, как ругается Кира, и чувствовала себя гораздо лучше, чем день или даже неделю назад. В моем кармане была зацепка. Я побывала в доме Дэйзи Келли – истинной жертвы Криттонского Потрошителя, маминой подруги, и внезапно ощутила такую крепкую и нерушимую связь, которую хотела сберечь хотя бы до дома, а лучше – до завтрашнего утра, чтобы этой ночью спать без дурных сновидений и галлюцинаций. Пусть эта мнимая надежда согреет меня хотя бы на несколько часов. Даже если я достану из карманов пыль.

Не сговариваясь, мы с Кирой направились в разные стороны: я – к своему БМВ, оставленному в подворотне под покровом ночи, она – в противоположную сторону. Я не обернулась на нее, хотя хотелось в последний раз полюбопытствовать, что ей здесь понадобилось.

Всерьез я не верила, что Кира – Неизвестный. Я не думала, что она способна кому-то причинить боль. Подозреваемая должна быть другой. Холодной, сдержанной, расчетливой, внимательной, терпеливой. Кира не терпеливая и не холодная. Она злая, дерзкая и горячая. Так что это не Кира Джеймис-Ллойд, она не Неизвестная, не Ангел Милосердия. Она не причинила бы Аспену зла.

Забираясь в свой автомобиль, я посмотрела в зеркало заднего вида, но увидела лишь контуры дома напротив. Мысленно вернулась к Кире и ее сказке, которую она рассказывала Аспену. О сердце в его руках. О ее искореженном детстве. О сумасшедшем отце и матери, которая не могла защитить дочь. О прекрасном принце, который до последнего верил в хороший конец, и о принцессе, которая знала, что хороших концов на самом деле не бывает.

Она не убийца.

Но что она забыла в доме Дэйзи Келли? Связь с прошлыми делами настолько очевидна, что становится подозрительно. Мне хотелось завести мотор, проследовать за Кирой до ее квартиры, вытрясти правду. Она мельком упомянула, что нашла что-то интересное, что мне бы понравилось. Может, среди этих интересных вещей был адрес Дэйзи Келли? Тогда откуда Кира знает, что меня интересуют дела двадцатилетней давности? Может, Аспен рассказал ей?

Отбросив на время мысли о Кире и ее причастности к кровавому прошлому Эттон-Крика, я отправилась домой, по дорогам, покрытым тонким слоем замерзшего снега. За закрытыми окнами было слышно, как хрустит под зимними шинами – под напором колес хребты снежинок ломались, и те молили о пощаде, словно живые.

Покинув тихую и мирную Набережную, в окружении спящих домов и фонарей, я преодолела мост и вернулась в реальность, где город ликовал. Неоновые вывески привычно светились, витрины спящих магазинов горели желтым, круглосуточные супермаркеты, ветлечебница, кинотеатр – везде были люди.

Казалось, я вернулась из другого города, другой страны или даже планеты. У Криттонской реки мир казался сонным. Там жили родители Дэйзи Келли – подальше от городской суеты. Здесь жизнь шла своим чередом. Несмотря на Криттонского Потрошителя, который отнял жизнь многих девушек и все еще был на свободе, несмотря на Неизвестного, который притаился в ночи в поисках очередной жертвы, несмотря на то, что Скалларк все еще не нашли. Люди жили.

Всем было плевать.

Они радовались, что это не их семей коснулось несчастье. Были счастливы, что это не их дочери никогда не отроют глаза, не их мужья разрублены в ванной на кусочки.

В течение этой недели я была почти в каждом уголке Эттон-Крика, расклеила тысячи листовок с серьезным лицом Скалларк, и мне никто не помог. Продавцы с участливым видом позволяли прикрепить фото на рекламные щиты, мужчины и женщины, спешащие на работу, сочувствующе улыбались, люди шли на уступки, но никто не подошел и не предложил помощь.

Лишь Крэйг вырвал увесистую пачку у меня из рук. Я притащила ее с собой в больницу, чтобы с утра пораньше отправиться в модный район Эттон-Крика, где находился популярный ночной клуб, и попытать счастья там. Крэйг был резким, даже злым, когда заявил, что, если я не отправлюсь после работы домой, он вколет мне снотворное, а затем привяжет к кровати.

На самом деле Крэйг бы помог. Я видела это по его взгляду. Он жалел, что ничего не может сделать. Он потерял всех своих друзей. Мы толком не говорили о случившемся, но я знала, о чем он думает. Он потерял Сьюзен, а затем Аспена и Скалларк. И он не хотел, чтобы я расклеивала листовки, потому что думал, что Скалларк не спасти. И я сдалась той ночью под его напором, потому что чувствовала, что Крэйг на пределе. Я боялась, что он разозлится и закричит на меня, скажет, что Скалларк мертва и моя суетливость ей не поможет. Я боялась, что он скажет, что я должна была стараться лучше той ночью тридцать первого октября. Боялась, что он обвинит меня.

В тяжелых раздумьях я добралась домой. Старый город не то что центр – здесь все казалось заброшенным. Если на Набережной было мирно и спокойно, здесь – от каждого уголка, казалось, несло опасностью. Где-то в глубине подсознания раздался насмешливый голос Ноя: «А я говорил, Кая, что тебе станет хуже. Вернись домой, и ты станешь прежней». Он имел в виду, что я буду шарахаться от каждой тени?

Моя паранойя после ухода из особняка Харрингтонов усилилась в сто крат. Теперь Неизвестный мерещился мне повсюду: за кустами, в машине, припаркованной рядом с моей, за соседним столом в больничном кафе, даже в моей квартире за дверью ванной комнаты.

Мания нарастала с самого переезда в Эттон-Крик, но именно сейчас все обострилось. Сейчас я на пределе, я превратилась в маленькую девочку, которая знает, что под ее кроватью прячется чудовище.

И мне страшно.

И когда я выбегаю из спальни и зову на помощь, помощи нет – все мои друзья просто… исчезли.

Я накрутила себя так сильно, что когда шагнула в темный подъезд и на мгновение оглохла и ослепла, то потерялась во времени. Кто-то налетел на меня – или я налетела на кого-то. Испуганно ойкнула и отшатнулась к липкой стене, вцепившись в нее пальцами.

– Кая, это ты?

Я моргнула несколько раз и увидела очертания фигуры Крэйга в громоздкой куртке. Лившийся со второго этажа тусклый желтый свет сделал его лицо пугающе серым.

– Прости, – выдавила я, чувствуя себя неловко. Хотелось вымыть руки после соприкосновения с грязной стеной, выкрашенной в яркий цвет. И еще хотелось прошмыгнуть в свою комнату и завалиться в горизонтальном положении на диван.

– Ты в порядке? – Я видела, он нахмурился. Прикусив внутреннюю сторону щеки, Крэйг несколько секунд рассматривал меня, затем кивнул наверх. – Давай, провожу тебя до квартиры.

Он что, думает, я не в состоянии сама дойти?

– Прогулка по дому – то, что надо для двух часов ночи, – слабо улыбнулась я, шагая к лестнице. Крэйг притворно изумился и посмотрел на несуществующие наручные часы.

– Как – уже два? Время с тобой летит незаметно, красотка.

В этот раз я улыбнулась искренне и вдруг почувствовала, что скучаю и по Крэйгу тоже. Устало передвигая ногами, я спросила:

– Куда ты?

– За едой. Закончилась смена на «Скорой помощи». В больнице черт знает что творится – нас окружили репортеры. Доктор Арнетт и тебя хотел напрячь, но я… э-э…

– Да понятно, – оборвала я спокойным голосом. – Но не переживай за меня, Крэйг. Все нормально. Правда.

– Ты так часто это повторяешь, что уже сама, наверное, веришь, – иронично улыбнулся он, бросив на меня взгляд. – Кстати, я хотел пригласить тебя на свидание.

– Когда? – удивилась я.

– Выловить тебя не так легко. Эм… – снова замялся он, останавливаясь на лестнице. Я тоже остановилась и повернулась. Стоя на ступень выше, я была как раз его роста и благодаря этому заметила под глазами Крэйга темные круги. Глубоко посаженные карие глаза казались черными провалами. – Что с тобой случилось в морге?

Так и знала, что он спросит.

– Головокружение, ничего особенного. – Я с успехом выдержала его испытующий взгляд. – Что насчет свидания?

Он несколько раз быстро моргнул, словно пытаясь вспомнить, о чем речь, затем сказал:

– Ну да. Свидание с моей девушкой.

– Прости? У тебя есть девушка? – Моя реакция позабавила его.

– Прости? Что тебя удивляет? Я нормальный парень.

– Да брось, ты же знаешь, о чем я. – Он все еще продолжал улыбаться, и, чтобы стереть дурацкую усмешку, я легонько ударила его, затем закинула руку на плечо и потащила вверх по лестнице, обнимая его за шею. – И что там, с твоей девушкой?

– Хочу познакомить вас.

– Твоя или ее идея?

Крэйг покосился в мою сторону.

– Ее. Но не из-за статей о тебе. Знаешь ведь, доктор Арнетт раструбил на всю больницу об одной из лучших своих учениц?..

– И какое это имеет отношение ко мне?

– Брось шутить, – отрезал Крэйг, сбрасывая мою руку. Мой веселый голос его не обманул. – Гретта хочет познакомиться с тобой, так что будь готова. На выходных ты обязана присутствовать.

Повисло краткое молчание. Я перестала улыбаться и сказала:

– Ты прав.

Крэйг нахмурился. Разговор в запертом пространстве узкой лестницы становился более чем личным, но я решила не увиливать.

– Все плохо. Все чертовски плохо, Крэйг. – Морщинка между его бровями усилилась, уголки губ опустились, и он шагнул на ступеньку выше и приобнял меня за плечи, прижав мою голову к своей груди. – Все плохо, но я справлюсь. – Я вдохнула его запах: запах яичницы и масла, запах жареного мяса с луком. Почувствовала острый приступ голода.

– Иначе и быть не может, Кая. – Он отодвинул меня и, заглянув в глаза, сказал: – Я хотел тебя отвлечь, а сделал только хуже.

– Отвлечь меня в два ночи – та еще задача, – улыбнулась я.

– Все, поднимаемся, – он тут же приободрился, увидев мою улыбку. Теперь уже Крэйг закинул руку мне на плечо. – Нам надо почаще так сталкиваться на лестнице.

– А Гретта не заревнует?

– Она очень эксцентричная девушка, она поймет.

Я глянула на Крэйга и почувствовала, как больно щемит в груди.

Ты хоть знаешь, что наши краткие беседы приносят мне огромное облегчение? Ты знаешь, что в этом огромном мире, где внезапно я оказалась совсем одинокой, рядом с тобой чувствую себя более-менее спокойно?

Я не лукавила. Не ощущай я себя до кончиков ногтей ожившим мертвецом, то прямо сейчас отправилась бы с Крэйгом в уютный ресторанчик «У Реки». Мы бы заказали две пиццы, зеленый чай и молочный коктейль с медом. Говорили бы о нормальных вещах.

Не о том, что Аспен в коме и, возможно, никогда не придет в себя; не о том, что Скалларк бесследно исчезла семь дней назад и, возможно, мертва; и не о том, что я действительно мертва.

Мне не выйти из комы – шансов нет. И никто меня не отыщет. И мечты я не исполню.

– Это твой парень?

Я подскочила, услышав позади себя тоненький голосок. Крэйг убрал руку с моего плеча, удивленно обернулся и опустил взгляд. Посреди коридора стояла Мара в розовой махровой пижаме и красной курточке. На ее ногах были домашние шлепанцы в виде белых зайчат.

– Почему ты не в постели? – спросил Крэйг.

Она оценивающе, как-то подозрительно и не по-детски смотрела на Крэйга. Он улыбнулся:

– Мара, ты что, забыла меня, девочка?

Она скрестила руки и сказала:

– Вижу тебя впервые.

– Кажется, у меня примитивные черты лица, – пробормотал Крэйг, но так, чтобы я его услышала. Я проигнорировала полушутливый укор в мою сторону, направилась к Маре и взяла ее за руку.

– Идем, малышка. – Она крепко сжала мои пальцы в ответ. – Я должна сказать твоей маме, что ты бродишь ночами по дому.

– Я не брожу ночами. Так это твой парень? – Мара не хотела уходить. Она уставилась на Крэйга; смотрела так пристально, что он бросил на меня удивленный взгляд. Я в недоумении покачала головой.

– Нет, я не ее парень, Мара, – он присел перед ней на корточки. – Я твой сосед, который живет этажом выше. Ты не раз оставалась у моей двоюродной сестры, забыла?

Мара демонстративно откинула косичку за спину, сказав:

– А ты будешь со мной встречаться?

Крэйг удивленно улыбнулся и с долей иронии ответил:

– Я не умею готовить детские обеды.

– Вы целовались?

– Мара, – строго сказала я, и она с детской непосредственностью уточнила:

– Вы не целовались?

– Прекрати.

Крэйг поднялся на ноги, переводя удивленный взгляд с Мары на меня. Ситуация казалась нелепой, сюрреалистичной. Тем более после того, что я узнала о Маре от ее мамы.

– Идем домой, – вздохнула я, приказав себе прекратить думать о ерунде, и бросила на Крэйга взгляд. – Встретимся в больнице, хорошо? Мы обязательно куда-нибудь сходим. Не терпится познакомиться с Греттой.

– Спокойной ночи, Кая, – с улыбкой кивнул он, шагнув назад к лестничной площадке. Я эхом отозвалась:

– Спокойной ночи.

Когда шаги Крэйга затихли, а мы с Марой оказались у двери в ее квартиру, я строго произнесла:

– Мара, то, как ты себя вела – невежливо.

– Значит, все-таки парень, – отрешенно прошептала она, понурив голову. Я проигнорировала ее вывод, открыла дверь и подтолкнула внутрь темного коридора.

– Давай, входи и запрись. И не гуляй ночью, хорошо?

– Я просто хотела тебя увидеть, – жалобно произнесла она, и я, притворившись, что не удивлена, присела перед ней на корточки и сказала:

– Мара, ничего страшного, что ты хотела меня увидеть. Просто не стоит выходить ночью одной, договорились? – Она покорно кивнула, на несколько секунд зажмурившись, будто пытаясь удержать в мозгу какие-то яркие образы. Когда Мара посмотрела на меня, в ее глазах появились слезы, а крохотные губки задрожали.

– В чем дело, тебе больно? – Я сжала ладонью ее плечо. В груди что-то трепыхнулось: подозрительное, нехорошее, страшное. Мара, не догадываясь о моих подозрениях, доверчиво кивнула, но тут же помотала головой:

– Нет. Я просто хочу спать. Ты завтра придешь?

Она посмотрела на меня таким пристальным знакомым взглядом, что у меня побежали мурашки по руке – от плеча Мары к моему.

– Ты придешь завтра?

– Приду, если хочешь, – сказала я. Она активно закивала, растянув губы в улыбке:

– Да! Хочу, Кая! Приходи! Я скучаю! – И вдруг она смела меня с ног объятиями, и я едва не шлепнулась на грязный пол, окаменев под крепкой хваткой рук. Придя в себя, я нежно похлопала Мару по спине, погладила по волосам, вдохнула запах меда и сухариков с изюмом.

Ты начнешь видеть то, чего нет.

– Я скучаю.

Ты начнешь слышать то, чего нет, и станешь делать то, чего не стоит делать.

Я поднялась на ноги и отрешенно произнесла:

– Мара, мне пора домой. – Она продолжала неотрывно смотреть на меня, подняв голову. – Возвращайся в постель. Поговорим завтра.

Я отвернулась и на ватных ногах подошла к двери своей квартиры. Время словно замерло, я чувствовала спиной пронизывающий взгляд и хотела обернуться, но не оборачивалась.

Мне чудится. Это невозможно. Я убеждала себя, но сердце продолжало биться в рваном ритме. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в кожу. Неоднократно сломанные кости в моем теле заныли, будто под напором яростного северного ветра.

Невозможно, но он здесь.

* * *
9 ноября 2016

Обычно Ной Харрингтон был счастлив, если дома оставался кто-то, кроме него и бездыханных тел в гробах, но когда Дориан ранним утром, едва рассвело, спустился по лестнице, Ной отреагировал без особого энтузиазма:

– О. Ты дома.

– У меня выходной.

«Тогда зачем ты встал в пять утра?» – хотел спросить Ной, но вместо этого саркастично заметил:

– Просто не хочешь видеть Альму.

Сегодня он решил разнообразить рацион и готовил тушеную рыбу в соусе. По кухне разлетелся пряный аромат розмарина и перца. Дориан недовольно буркнул, опускаясь за обеденный стол и вытягивая ноги в вязаных носках:

– Да тебе-то что?

С тех пор, как он рылся у нее в столе в поисках каких-нибудь улик, они так и не обсудили случившееся, так что Дориан пребывал в дурном расположении духа.

– Да ничего, – просто ответил Ной, трогая лопаточкой куски рыбы на сковороде. – Просто боюсь, что от твоей кислой рожи вся еда в холодильнике скиснет. Иди отсюда, парень. – Ной потянул носом воздух и раздосадованно пробормотал: – Эх… может, я заверну тебе рыбки для Каи? Она любит рыбу.

– Ты спятил? – перебил Дориан, темным взглядом пронизывая спину Ноя. Сегодня он был в растянутой широкой футболке, соскальзывающей с плеча, и старых штанах, найденных в каком-нибудь сундуке на чердаке. Брошенные вещи. Брошенный парень.

Дориан тут же почувствовал противное чувство вины и еще более противное чувство ответственности.

– Может, тебе одежды новой купить? – сорвалось с его языка прежде, чем он обдумал вопрос. Ной бросил насмешливый взгляд через плечо:

– Хочешь по магазинам пройтись, чтобы отвлечься?

– От чего я должен отвлекаться? Меня бесит твоя одежда.

– Она ж твоя.

– И ей уже сто лет. Она вся в дырках.

Ной отрешенно протянул:

– Так это мода.

– Ной. У тебя вся футболка дырявая. И штаны зашиты в трех местах. Может, Кая потому и ушла – потому что ты неряха. Видел же, какая у нее комната? – Когда Ной обернулся и настороженно кивнул, Дориан закончил: – Потому что она любит порядок и чистоту.

– Я чистый, – уточнил Ной, все же нахмурившись. Не будь Дориан так зол на себя и на Альму, он улыбнулся бы, но сейчас продолжил напирать с каменным лицом:

– В общем, тебе новая одежда нужна. Да, пусть ты не выходишь из дома, но ты носишь мои шмотки пятнадцатилетней давности, и мне это не по душе. – Ной уже открыл рот, чтобы возразить, но Дориан перебил: – Да-да, у тебя ведь еще есть новая пижама и все такое, но это никуда не годится.

Повисло короткое, многозначительное молчание. Затем Ной решительно отложил лопаточку на подставку и опустился за стол напротив Дориана.

– Ну ладно.

Это «ладно» было плохим. Дориан понял по взгляду Ноя Харрингтона, что ничего не ладно. Его лицо утратило наивное выражение, черты обострились, голубые глаза стали холодными и смотрели по-взрослому. Опять начинается, – подумал Дориан, но вслух произнес, медленно выпрямляясь и подтягивая ноги:

– Что – ладно?

Дориан насторожился, а во взгляде Ноя мелькнула насмешка: он явно испытывал удовольствие, зная, какое производит впечатление.

– Что ж, я готов пойти на уступку. Думаю, ничего страшного не случится, как считаешь? А впрочем, – тут же продолжил он, улыбнувшись одними губами, – страшнее твоей мины и сарказма сложно что-то представить, а?

Дориан собрался возразить, но не нашелся.

– Что случится, если ты поможешь?

– Не помогу. Во всяком случае, это не та помощь, которую ты хочешь. Однако ты можешь помочь себе сам. – Ной сцепил длинные пальцы в замок. – Проблема в том, что хоть я и устанавливаю правила, но тоже вынужден им подчиняться.

– Ты Смерть.

– И вы заключили со мной договор, – подытожил Ной.

– И по договору ты отнял нашу память, – медленно продолжил Дориан. Они будто играли в игру «закончи предложение», и, к ужасу Дориана, Ной знал, чем закончится эта игра. Ной Харрингтон знал, чем закончатся все возможные и невозможные игры.

– Вас с Каей не должно быть на земле. Но вы здесь, и вы подчиняетесь условиям. И, да, я отнял вашу память по договору. Мне показалось это забавным. – Лицо Дориана перекосилось после этих слов, но он не произнес ни слова. – Но не теперь. Ваша память – необходимый залог для возвращения в мир живых.

– Но зачем мы вернулись?

– Вы попросили меня, и я оказал услугу.

Да уж, оказал услугу, спасибо.

Они продолжали игру. Крутили барабан. Захлопывали. Приставляли дуло к виску. Стреляли. Дориан чувствовал себя так, будто висит на волоске над пропастью, на дне которой сама Смерть. Манит пальцем, шепчет сладкие речи…

– Ты сделал это, потому что решил, что будет весело?

– Но не теперь, – повторил Ной.

Дориану невыносимо было думать о том, что его жизнь находится в руках Ноя. И хуже всего было потому, что он видел в его голубых глазах грусть, сожаление и желание помочь. Вот только помочь никак не мог.

Прокашлявшись, Дориан спросил:

– Как я смогу самостоятельно во всем разобраться?

– Секунду… – Ной приободрился. Вскочив на ноги, он приблизился к плите и убавил газ, затем развернулся и махнул рукой в сторону гостиной. – Идем. Живее! Я придумал, как нам обмануть правила.

Дориан нехотя последовал за Ноем в гостиную и в нерешительности остановился у дивана с потертой обивкой.

– Приляг.

– Нет уж. Не хочу.

– Ложись.

Дориан не мог не подчиниться Смерти. Ощущая себя как на приеме у врача, он опустился на диван ногами к камину. Спина коснулась подушек, и он столкнул их на пол и с уставшим вдохом закрыл глаза.

– Как ты знаешь, – начал Ной, глядя на Дориана сверху вниз, – я обладаю незаурядными способностями.

– Мм… – невнятно пробормотал Дориан.

– И у меня почти что бесконечное терпение. Но оно уже на исходе. Прошло два месяца, а вы с Каей топчетесь на месте, несмотря на мои четкие указания что делать.

– Я делаю! – разозлился Дориан, посмотрев на Ноя. – Я делаю все так, как ты и говоришь! Тоже мне… Смерть.

– Осторожнее, Дориан. Я ведь могу и убить тебя.

– Ну так убей, и покончим с этим!

– Это ты попросил вернуть тебя. – Ной выжидающе смотрел на Дориана до тех пор, пока тот не сглотнул и не отвел взгляд. – Знаю, – спокойнее продолжил он, – ты этого не помнишь. Ничего страшного. Так и должно быть. Я говорил тебе: вернуться из мертвых можно лишь с одним условием.

– Ну и?

– Я не стану возвращать тебе память. Но ты можешь сделать это сам. Попытаться. Сейчас я пойду на кухню, приготовлю дополнительную порцию рыбки для Каи, а ты тем временем останься здесь. Расслабься. Закрой глаза и…

– Да знаю я. Я знаю, что нужно делать. Думаешь… поможет?

– Ты волен распоряжаться своим мозгом.

– Но ты отнял все мои воспоминания.

– Видимо, не все, да? Ты же вспомнил те слова Альмы. Ох, моя рыба! – вдруг завопил Ной и бросился на кухню. Ругаясь, он стал греметь посудой, а Дориан закрыл глаза и сосредоточился.

* * *
Осень 2007

Дориан Харрингтон перешагнул порог особняка и сразу понял, что родители ссорятся. В школе мама всегда была в прекрасном расположении духа: шутила с учителями и учениками, была в меру строгой, но в то же время доброй. Ее все любили. Дома, когда она сталкивалась с отцом, начинался хаос.

Ни к чему серьезному это не вело – Дориан знал, что они никогда не разведутся, потому что любят друг друга, но сам факт того, что после жуткого дня в школе он должен вернуться в кошмар, устроенный родителями, выводил его, почти всегда спокойного, из себя.

Он вошел в дом, специально громко хлопнув дверью. Голоса в гостиной тут же прекратились, и на Дориана уставились две пары глаз. Мать с отцом стояли друг против друга в одинаковых позах: руки скрещены на груди, на лицах неприступные выражения. Но тут они оба смягчились.

– Привет, Дориан, – сказала мама в третий раз за день, и отец, в тон ей, спросил:

– Как дела, сын?

Дориан едва не закатил глаза и, ничего не ответив, закинул рюкзак на плечо и прошлепал на кухню. Он знал, почему они ругаются. Это длится уже много, очень много лет. Раньше ссоры случались каждый день, теперь реже. Причина одна – девушка по имени Дэйзи Келли. Раньше, когда Дориан был младше, он думал, что отец изменяет матери, однако спустя время понял, что ошибся. Хотя бы потому, что Дэйзи Келли давно мертва.

Дориан подошел к холодильнику и достал бутылку с водой. Мама в гостиной вновь вышла из себя:

– Пожалуйста, Филип, прошу тебя. Оставь их в покое. Миссис Келли отказалась от посещения клуба чтецов, в котором мы вместе состояли. Пожалуйста, не звони им. Пожалуйста!

Он был непреклонен:

– Ты предлагаешь мне оставить все как есть?

– Нет, просто…

– Тогда что? Что ты предлагаешь мне делать? – с вызовом прошипел отец. – Что ты хочешь, чтобы я сделал, Мария? Все оставил? Просто бросил и забыл? – Она не возражала, и отец решил добить ее последним аргументом: – А если бы это был наш сын? Если бы кто-нибудь схватил его за горло и приставил к сердцу нож, ты бы упрашивала детектива бросить это дело?

– ПРЕКРАТИ! – заверещала мама. В ее голосе отразились непролитые слезы.

– Ну что? – зло спросил отец. – Ты собираешься снова попросить меня все бросить?

– Ты не понимаешь, Филип. Это не моя ошибка…

Дориан очнулся и закрыл глаза. Ну, теперь это надолго, понял он. Мать сболтнула про ошибку отца, и тот теперь до ночи не успокоится.

Вернув воду в холодильник, Дориан схватил с полки пачку соленых крекеров и поспешил наверх. Родители даже не обратили на него внимания, – они были заняты тем, что орали друг на друга. Дориан и не хотел, чтобы они смотрели на него. Мать была подавленной и едва сдерживала слезы. Она ведь просто учительница в старшей школе. Она совсем не была готова к тому, что в городе у нее вдруг появятся враги в лице родителей погибших девушек. Последнее, что Дориан услышал, прежде чем захлопнул дверь в свою спальню, было заявление отца, что ему надо подумать.

Дориан швырнул рюкзак в кресло и плюхнулся на кровать, доставая из кармана мобильник. Оказывается, пока он стоял на кухне, ему прислал сообщение его приятель из школы – Оливер. Оливер был высоким, рыжим и худым, как щепка. Он был выше почти на голову, но таким нескладным, что Дориан по сравнению с ним казался моделью.

«Как нога?»

Дориан тут же вспыхнул от ярости, вспомнив, как утром какая-то совершенно невменяемая девчонка пнула его в колено за то, что он не пропустил ее в очереди за кофе.

«Нормально», – ответил он, поморщившись, но не от боли, а от раздражения.

«Я узнал, кто это».

Дориан без особого интереса спросил:

«И кто же посмел коснуться моего совершенного колена?»

«Чокнутая Сивер».

Эти два слова говорили Дориану о многом. Он никогда не встречался лицом к лицу с Чокнутой Сивер (до этого дня), но слышал о ней в школе немало. Если где-то кто-то подрался, Сивер там участвовала. Если учителю нагрубили – это Сивер. Если кто-то взломал торговые автоматы в школе – это Сивер. Самое удивительное из всего этого было то, что Чокнутая Сивер – девушка. И, как вынужден был убедиться Дориан, красивая девушка.

Дело обстояло так: в школе в очередной раз сломали дряхлый кофейный автомат, поэтому старшекурсникам, чтобы подзарядиться, пришлось бежать под мелким холодным дождиком в соседнее рядом со школой кафе. Пока Дориан перебегал дорогу, он забрызгал брюки, а Оливер успел поскользнуться на влажной траве и едва не сломал себе нос. До начала урока оставалось всего лишь семь минут, а преподавателем был Бешеный Джимми – повернутый на Второй мировой войне историк. На его занятия было крайне нежелательно опаздывать. Бешеный Джимми любил раздавать темы рефератов направо и налево и обычно ждал их в течение трех дней. А так как мама Дориана тоже преподаватель, к нему отношение было особенное. Особенно жесткое.

Они с Оливером забежали в кафе, и Дориан недовольно посмотрел на свои штанины, заляпанные грязью, уже жалея, что вообще вышел на улицу. Оливер, судя по выражению лица, думал примерно о том же. Его волосы намокли и стали насыщенного медного цвета. Дориан тряхнул головой, убирая со лба прилипшие пряди цвета воронова крыла, и тут же получил недовольный комментарий в спину:

– Зачем трясти головой, как собака? – Дориан резко обернулся и увидел надменную рыжую девушку. Она была чем-то похожа на эльфа, и волосы у нее завились на концах от дождя. Губы от холода были темно-вишневого оттенка. – Что? – резко спросила она. – Ты мою рубашку забрызгал.

– Извини.

– Нет, не извини. Пропусти меня в очереди.

– Нет. – Он бы пропустил, не назови она его собакой. – Мы пришли первые.

– Я опаздываю, – мрачно сказала рыжая, свирепо сверля Дориана, и тот, игнорируя взгляды остальных покупателей, спокойно попросил:

– Немножко подожди. Я ведь сказал, мы пришли первее тебя.

То ли тон вывел ее из себя, а возможно, сам Дориан и его слово «немножко», но она растянула губы в усмешке и льстивым голосом сказала:

– Посмотрим, как быстро ты уйдешь отсюда, болван! – А затем со всей силы пнула его в колено носком ботинка.

«Давай сделаем вид, что этого не было», – спустя несколько минут предложил Дориан Оливеру, и тот с легкостью согласился, порекомендовав напоследок:

«И не попадайся ей на глаза».

Эта фраза отчего-то развеселила Дориана, потому что он вспомнил ту хрупкую рыжую девицу в форме их школы, и она совсем не походила на гангстера, которому не стоит попадаться на глаза. Впрочем, Дориан и не планировал искать неприятности. Этот школьный год – последний, и он должен готовиться к поступлению в УЭК. Первый медицинский павильон был одним из лучших факультетов в их стране, и Дориан намеревался поступить туда и стать первоклассным врачом.

В дверь его комнаты постучали, затем с робкой улыбкой заглянула мама:

– Пора ужинать. Ты еще не переоделся? Дориан, давай скорее, пожалуйста. Мы с папой хотим с тобой поговорить.

Дверь закрылась, а Дориан так и лежал на своей кровати. Телефон выпал из руки, но он даже не заметил этого. В груди внезапно поселился страх: а что, если?.. Он никогда не думал о том, что родители могут развестись, но что, если они созрели и хотят объявить об этом за ужином?

Дориан медленно сел и стянул с себя жилетку с эмблемой школы, затем пуговица за пуговицей стал расстегивать рубашку, полностью погрузившись в свои мысли. Пытался проанализировать состояние родителей, чтобы знать, к чему готовиться. В итоге Дориан решил не гадать и через несколько минут сидел на кухне, ожидая приговора. Вся ярость по поводу Чокнутой Сивер куда-то испарилась, остался лишь неприятный осадок.

Отец сидел, уткнувшись в телефон. Мама стояла у плиты, и Дориан заподозрил, что она не хочет, чтобы он видел ее перекошенное лицо. Но тут она обернулась и поставила перед отцом тарелку с картофельной запеканкой. Лицо было обычным, в глазах ни слезинки.

– Отложи телефон, Филип, пожалуйста. Не за столом. Давайте поужинаем всей семьей в спокойной обстановке.

Отец раздраженно отложил мобильник и скрестил руки на груди, дожидаясь, когда стол будет накрыт. Дориан напрягся сильнее: почему мама сказала так, словно это их последний ужин?

Когда она уселась на соседний стул, Дориан выпалил:

– Вы разводитесь?

– Когда? – опешил отец.

Вопрос поставил Дориана в тупик, и он посмотрел на маму в поисках объяснений. Нервно сглотнул, когда она покосилась в сторону отца, а затем спокойным, рассудительным голосом, в точности таким, каким Дориан говорил утром с Чокнутой Сивер, произнесла:

– Дорогой, ты решил, что мы с папой разводимся, потому что мы… немного не сходимся во взглядах?

– Вы постоянно орете, – упростил он формулировку, сцепив под столом пальцы на ноющем колене. Оно вспыхнуло новой болью, и он тут же отдернул руку.

В разговор вступил отец:

– Мы с мамой не орем. И поговорить мы не об этом хотели. Твоя мама, открою тебе секрет, останется со мной до конца моих дней. – Дориан сделал вид, что не слышал последних слов, и спросил:

– Тогда о чем вы хотели поговорить?

– Сынок, – теперь мама завладела разговором, а отец принялся за ужин. Дориану все еще кусок в горло не лез. – Нам с папой нужна твоя помощь. Ты кушай, дорогой.

Дориан покорно взял кусочек черного хлеба с семечками и принялся долго и нудно жевать. Мама сказала:

– На самом деле, я хочу, чтобы ты занялся репетиторством.

– Я и так им занят, – сказал Дориан. Мама согласно качнула головой, пододвигая к себе тарелку с запеканкой. Затем она расстелила на коленях кружевную салфетку.

– Да, но это особый случай. Ты слышал когда-нибудь об ученице по имени Альма?

Альма? В его школе, кажется, есть девушка с таким именем…

– Не знаю. Кажется, ее фотка висит на стенде с лучшими учениками школы?..

– Висела, – поправила мама с грустью во взгляде. Отец отчего-то согласно кивнул, хотя в школу приходил только на спортивные соревнования. – Понимаешь, у девочки сейчас серьезные проблемы в семье…

– Так вы хотите, чтобы я помог ей с оценками? – поинтересовался Дориан, мысленно уже планируя свой график и пытаясь втиснуть в него Альму.

– Дориан, – папа уже успел проглотить половину запеканки и решил сделать перерыв в еде, – ты и сам в числе лучших учеников, так что ты должен заботиться о тех, кто младше.

– Тебя тоже волнуют ее оценки?

Отец покачал головой, стряхивая со свитера хлебные крошки.

– Я хочу, чтобы вы подружились. Понимаешь, от Альмы у нас пока что одни проблемы, и я думаю, ты мог бы оказать на нее положительное влияние. Ты ведь умный парень, придумаешь, как отвлечь ее от этих безумных выходок…

И тут Дориан чуть не подавился.

– Безумных выходок? – Отец кивнул и собирался было что-то сказать, но Дориан не позволил, воскликнув: – Это Чокнутая Сивер?! То есть Сивер? Ее фамилия Сивер?! – Он крутил головой, глядя то на мать, то на отца, которые, кажется, совсем не удивились.

– Дориан, – огорченно вздохнула мама, – не называй ее так.

– А как? – возмутился он, едва не сболтнув об утреннем инциденте. Он так резко поднял руку, что опрокинул на себя стакан с водой.

– Черт! – Дориан вскочил на ноги и бросился за полотенцем. Убирая беспорядок, он приговаривал: – Ни за что! Нет уж! Только не Чокнутая Сивер. Нет. Я найду ей другого репетитора. Мне не нужны проблемы.

– Я ведь сказал, что он так и отреагирует, – самодовольно произнес отец, возвращаясь к еде. Сказал это таким тоном, будто Дориан маменькин сынок и не справится с какой-то там рыжей девчонкой.

– Я подумаю, – скрипнув зубами, выдавил он, возвращаясь за стол. Мама приободрилась, собираясь что-то сказать, но отец вновь вмешался:

– Не стоит, сын. Альма Сивер опасная девушка. Я беспокоюсь, а вдруг она тебя совратит? Или… изобьет? Или, упаси боже, твои оценки скатятся?

Дориан оценил отца тяжелым взглядом, и когда тот рассмеялся, сказал:

– Ха-ха. – Разговаривать он решил с мамой, поэтому повернулся к ней. – Я помогу ей, если ты почувствуешь себя счастливее.

– Дориан, – уголки ее губ тут же опустились, – но если ты не хочешь…

Дориан едва не закатил глаза. Почему, воспитываясь такими искусными манипуляторами, он не получил от них ни грамма способностей?

– Я просто сгораю от нетерпения в ожидании встречи с ней, мама, – процедил он.

– Кстати, – отец все еще посмеивался. – Осторожнее, она, я слышал, и поджечь может.

– Филип, прекрати пугать ребенка, – мама укоризненно посмотрела на отца, а Дориан, откинувшись на спинку стула, мысленно вернулся на тридцать минут назад. Он ведь только что сказал Оливеру, что не станет связываться с Чокнутой Альмой Сивер.

* * *
9 ноября 2016

Под моей щекой завибрировал мобильный телефон, и я, с трудом выпутавшись из пледа, ответила на звонок:

– Да?

– Надо встретиться.

– Кто это? – Язык с трудом ворочался, я не могла разлепить глаз. Казалось, с тех пор, как я распрощалась с Марой и шагнула в квартиру, чтобы завалиться на диван, прошло не больше пяти минут.

– Кира.

Я нажала на «отбой» и положила телефон под подушку. «Кира» – кодовое слово для того, чтобы не брать мобильник в руки. И надо подписать ее номер, чтобы не повторить ошибку.

Но Кира оказалась настойчивой и тут же перезвонила. Я поднесла телефон к уху, собираясь попросить ее прекратить меня доставать, но не успела и слова вставить – она разразилась тирадой:

– Хоть раз в жизни ты можешь не вести себя по-идиотски? Ты действительно должна со мной встретиться! Это Кира. Ты меня помнишь, или у тебя опять провалы в памяти?

– Чего тебе? – спросила я, с трудом поднимаясь. Меня тут же бросило в жар, перед глазами поплыли круги.

– Я же сказала: нам надо встретиться. Это очень важно!

Разлепив горящие веки, я посмотрела на часы и, сфокусировав взгляд, спустя пару секунд разглядела цифры: 5.21.

– И где мы встретимся? – промямлила я, с трудом подавив зевок. Удивительно, но Кира слышалась бодрой и полной сил.

– Где ты хочешь!

Я с трудом соображала, подыскивая подходящий вариант для такой утренней встречи, поэтому Кира не вытерпела и безапелляционно заявила:

– Встретимся в круглосуточном ресторанчике в центре города. Он называется «Бессонная ночь».

Превосходное название.

Все тем же надрывным тоном голоса Кира объяснила, как добраться до «Бессонной ночи», и затем отключилась, сказав, что будет ждать меня в шесть тридцать. Я все еще несколько секунд держала телефон у уха, забыв, что руку надо опустить. Повращала глазами, чтобы немного проснуться, и затем на нетвердых ногах направилась принимать душ.

После ухода из особняка клаустрофобия никуда не делась, но я видела свое тело в гробу, так что зажимы иррационального страха немного ослабли. Теперь я могу принимать душ. Правда, все еще держу дверь в ванную открытой.

Быстро собравшись, я подошла к входной двери и отодвинула в сторону тумбочку со старым графином. Вдруг Неизвестный решит забраться в квартиру? Вдруг мой сон будет крепким? Вдруг не проснусь? Если это случится, мне нужно будет среагировать мгновенно. Когда Неизвестный толкнет дверь, графин упадет на пол и звон разбитого стекла меня разбудит. Я успею схватить пистолет и…

Улица встретила меня тишиной и сумраком, разгоняемым фонарями. Снега за час нападало прилично, и моя машина стояла укутанная в белоснежное одеяние, покрывшееся корочкой льда. Снег казался темно-серым, блеклым, небо – черным. Забравшись в холодный салон, я завела двигатель и написала Кире сообщение, предупредив, что немного опоздаю. Она ничего не ответила, и я решила, что для нее же лучше, если это не розыгрыш.

Кира не обманула. Когда в шесть часов сорок минут я прибыла в пункт назначения, она уже сидела за столиком в обществе гамбургера, куска мясного пирога и чайничка с кофе. Когда я опустилась напротив, Кира подняла голову, демонстрируя покрасневшие белки глаз с полопавшимися сосудами.

– Не пялься, – сказала она.

Я отвернулась и осмотрела немногочисленных посетителей ресторанчика: парочка влюбленных, держащихся за руки, молодая женщина с книгой, какой-то турист с огромным рюкзаком в самом углу, мы с Кирой; она уплетала за обе щеки гамбургер, а я сидела со скрещенными на груди руками.

– У тебя действительно видения?

Я со вздохом посмотрела в ее сторону. Острые скулы, под глазами мешки, волосы всклочены, будто Кира хваталась за них руками и тянула в разные стороны. Я бы не удивилась, окажись это правдой.

– А что?

– Да ничего.

– Ты для этого позвала меня? Это и есть твое срочное дело?

Снова я задумалась о том, как бы Кира отреагировала на правду. Узнай она, что видения не мои, а Аспена – отвернулась бы от него? Кира смогла бы принять Аспена таким, какой он есть – с бессонницей и шрамами, с видениями об убийствах и связью с Неизвестным? А может, она просто меня ненавидит и ей плевать, у кого видения? Просто так совпало?

Кира, продолжая сосредоточенно жевать гамбургер, нырнула рукой за стол и достала с соседнего стула пухлую картонную папку. Момент, когда она укладывала папку рядом со своей тарелкой, растянулся, казалось, на часы. Во всяком случае, перед моими глазами успели промелькнуть все самые страшные моменты моей жизни, потому что когда кто-то протягивает мне вот такую папку, это ничем хорошим не заканчивается.

И в этот раз тоже не закончится.

– И что это? – Мой голос даже не дрогнул. Кира растянула пухлые губы в злобной ухмылочке – меня аж передернуло, – и покачала головой из стороны в сторону.

– Не-а, – с набитым ртом сказала она, – пока не ответишь на мои вопросы, даже не узн…

Я стремительным движением дернула папку к себе – Кира даже моргнуть не успела, лишь открыла рот и возмущенно замычала, – и раскрыла ее на первой попавшейся странице.

– Так нечестно! – Она попыталась дотянуться до меня жирными пальцами, но я откинулась на спинку кресла.

– Ты думала, я буду сидеть и слушать твой бред? Продолжай завтракать, а я пока взгляну, что здесь.

Я беглым взглядом осмотрела страницы, прислушиваясь к раздраженному пыхтению Киры. Чьи-то любопытные рисунки, распечатки, медицинские справки.

– Там есть одна очень интересная страница, – подсказала Кира.

С чего бы ей любезничать?

Я прищурилась и вновь взглянула на папку.

– Страничка в конце.

– А страницы о тебе были? – спросила я. Кира проглотила остаток гамбургера, вытерла пальцы о бумажную салфетку и швырнула ее на тарелку.

– Конечно, я их забрала. И правильно сделала.

Проигнорировав ее, я достала из папки ту самую страницу. Обычный тетрадный лист, на котором корявым почерком Аспена было выведено несколько строк.


№ 1 КАЯ АЙРЛЕНД, 29.09.1996

жертва (важно)

провалы в памяти

психическая травма!!!

клаустрофобия

атрофированы эмоции?

+++ изучает медицину

появилась в Э-К 10 сентября


Предложение «атрофированы эмоции» Аспен подчеркнул три раза. А «появилась в Э-К 10 сентября» выделил жирным красным цветом.

Может, я просто сплю и все происходящее – очередной ночной кошмар? К сожалению, страница в моих пальцах реальна. Я кожей чувствовала ее шершавость; чувствовала запах от папки, смешанный с запахом кофе и жареного мяса.

Будь я дома, я бы обхватила себя руками крепко-крепко, чтобы сжать внутри треснувшее пополам сердце; чтобы не развалиться окончательно. Если бы я была наедине с собой, я бы в голос ругалась, а будь рядом Аспен, я бы ударила его. В эту секунду мне хотелось причинить ему такую же боль, какую причинил мне он. Потому что я никогда не сомневалась в нем, а он во мне всегда. Даже когда говорил, что мы лучшие друзья, когда говорил, что я стала одним из его самых близких людей.

Мой лучший друг, парень, который обещал всегда быть на моей стороне и защищать меня… на самом деле никогда мне не верил. Для Аспена я была жертвой. Я была номером один в его списке подозреваемых.

– И что ты думаешь? – спросила Кира, следя за моей реакцией. Как жаль, что рядом она. Жаль, что уставилась. Даже перестала жевать и стучать зубами, как Щелкунчик. Ее взгляд метался от моего безучастного лица к папке и обратно.

Я поджала губы.

– Понятия не имею, что это.

Да даже будь я дома наедине с собой… все равно ничего бы не сделала. Аспен в коме, а я – ходячий мертвец. И эмоции у меня атрофированы.

Глава VI
Девушка за стеклом

9 ноября 2016

– Не всем воспоминаниям можно верить, – напомнила доктор Андерсон, складывая руки на коленях. Юбка у нее была бледно-розового цвета с разрезом на бедре; ногти ухоженными, а на безымянном пальце колечко с бриллиантом. – Гипноз – не точная наука.

– Знаю, – сказала я, глядя в потолок. Лежать на кушетке перед доктором Андерсон в ее кабинете в лечебнице на задворках Эттон-Крика было неприятно, но я поборола паршивое чувство уязвимости.

Это я так решила, я решила приехать, я решила довериться.

– И все же ты хочешь выудить воспоминания.

– Я хочу все знать. – Я вздохнула и нажала пальцами на живот. Мои действия не укрылись от внимания доктора Андерсон, и она сказала:

– Ты нервничаешь. Я думаю, нам не стоит продолжать.

Конечно, я нервничаю! На мне были привычные ботинки, штаны, белая водолазка и майка под ней, но чувство было таким, будто я лежала на кушетке абсолютно голая.

– Я пойму, насколько правдивы мои воспоминания, – пообещала я, избегая смотреть в сторону доктора Андерсон. Я боялась, что она меня прогонит.

Да, я могла остаться в Тайной квартире, где легла бы на диван и заставила себя все вспомнить. Но страшно. Что, если не смогу контролировать себя внутри? Вдруг не сумею вытащить себя из глубин подсознания и только сильнее запутаюсь?

– Мне нужна ваша помощь, доктор Андерсон, – решительнее добавила я, подкрепив слова настойчивым взглядом. Я хотела, чтобы в моих карих глазах она увидела то, что видят другие – серьезность, решительность, холодность. Но для нее я была просто пациентом – человеком, которого нужно анализировать.

– Хорошо, Кая, – она кивнула, – давай попробуем с малого. – Для начала скажи мне, что именно ты хочешь отыскать?

Вот и вопросы.

Я решила быть предельно честной:

– Я хочу знать правду. У меня есть подозрения, что я забыла важные вещи. Я хочу их вспомнить. Можно приоткрыть окно?

– Конечно, – сказала доктор Андерсон, охотно поднимаясь на ноги и следуя к своему письменному столу. Она отодвинула жалюзи и открыла окно, на секунду задержавшись взглядом на площадке перед лечебницей для душевнобольных.

Когда она вернулась в кресло и приняла то же самое положение, в ее голосе проскользнула нотка заинтересованности:

– Так лучше?

– Да. Спасибо. Вы сможете вернуть меня, если я начну себя странно вести?

– Как именно странно?

– Если вдруг мне станет страшно… – Я вновь решила сказать правду, чтобы доктор Андерсон видела, что я ей доверяю. – Если я испугаюсь, пожалуйста, верните меня.

– Разумеется, Кая, – заверила она. Выражение ее глаз подсказало, что она прониклась моими словами, но мне было важнее, чтобы она все верно поняла. Да, ее работа – вытащить меня наружу, но я не всегда проявляю страх так же, как другие люди.

Я не стану метаться на диване и кричать, не стану панически хватать руками воздух и бессвязно вопить, скорее всего меня просто парализует. Доктор Андерсон должна вернуть меня в этот момент, потому что я не хотела пугать ее очередной смертью.

– Готова? – мягко спросила она, не подозревая о моих мыслях.

– Готова, доктор Андерсон.

* * *

– ЭЙ! ЭЙ! ЭЙ! – Стивен резко похлопал меня по щекам. – Открой глаза! Если потеряешь сознание, я отправлюсь за твоей сестрой. Думаешь, ей понравится, как я…

Я распахнула глаза и несколько раз моргнула, пытаясь сфокусироваться. Стивен выпрямился, удовлетворенно улыбнувшись:

– Так-то лучше. И без фокусов, мисс Айрленд. Ты умрешь, только когда я разрешу.

– Поцелуй – это просто прикосновение губ к губам, но сколько чувств он пробуждает!.. – Стивен продолжал разглагольствовать, пока я была привязана к столу. – Мягкое касание, сплетение языков, соприкосновение грудных клеток – это чистая физиология. Открой глаза, Кая.

Его лицо было в миллиметре от моего, и, если бы мой затылок не упирался в металлическую столешницу, я бы отшатнулась. Но я могла лишь внутренне сжаться, глядя в черные зрачки глаз Стивена.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – прошептал он, вращая глазами: осматривал то мои губы, то лоб, то глаза, то кончик носа. – Когда я тебя касаюсь?

Отвращение.

Он сжал мое горло ладонью и сдавил пальцы сначала легонько, а затем сильнее.

И боль.

А затем его губы накрыли мои, приоткрывшиеся в голодном вдохе. Я видела, как его глаза закрылись, но ничего не чувствовала кроме давления в висках из-за того, что не хватало воздуха; а когда Стивен отстранился и облизнул губы, глядя на меня как голодная дворняга, я почувствовала на губах кровь – он вновь укусил меня.

– Знаешь… а ведь я всегда думал только о мести. Когда твой образ всплывал перед глазами, я видел тебя окрашенной в кровь. С вырванными внутренними органами, бледным лицом, сломанными ребрами, торчащими из кожи… – Он облизнул нижнюю губу, на которой осталась моя кровь. – Но теперь… – По моему телу скользнул взгляд коллекционера, задержавшийся на зашитой ноге, на сломанных пальцах, на ребрах и животе, испещренном черными стежками, – я не могу выбросить из головы твою чистую обнаженную кожу. Ты лучше Лили. Каким же я был глупцом! – Стивен вдруг ударил рукояткой ножа по столешнице, и я вздрогнула от грохота, прокатившегося по складу. – Послушай! Я дам тебе тот шанс, который мне никто не дал. Если ты будешь моей, я верну тебя.

Его рука скользнула по моим грязным волосам, затем легла на плечо. Я затаила дыхание, чувствуя его пальцы на голой коже; как они скользнули по ключице, легли на левую грудь, сжали. Стивен исступленно выдохнул, но я не шелохнулась.

– Какая же ты красивая… – Его ладонь вновь скользнула по моим волосам, голодный взгляд впился в мое обескровленное лицо. – Будь со мной, и я больше не трону тебя, Кая.

Мой живот взорвался от боли, а в горле будто кто-то прошелся наждачной бумагой – таким было ощущение, когда я хрипло рассмеялась. Даже когда я с трудом опустила взгляд на свой живот и увидела, как один из грубых стежков вдруг лопнул и из него стала сочиться кровь, стекая на бок, мой смех только усилился.

Стивен схватил меня за горло обеими руками, и я, фыркнув несколько раз, замолчала.

– Если я задушу тебя, это будет слишком просто! Ох, так не должно быть. Не с тобой, – Стивен всмотрелся в меня. – Твоя смерть будет страшной и жестокой. И я буду сидеть в первом ряду и наблюдать, как ты медленно истечешь кровью.

И с этими словами он провел ножом по моему предплечью.


– Закрой глаза, дорогая.

Я закрыла глаза, но все равно чувствовала, что камера приближается к лицу. Раздался щелчок, затем меня ослепил свет. Я подскочила.

– Все хорошо, все хорошо, – все тот же женский голос. – Тебе ничего не угрожает, Кая. Закрой глаза.

Я вновь подчинилась, напрягшись всем телом.

– Поверни голову влево. – Я сделала так, как мне приказали, и в этот раз почти не испугалась, когда меня озарило внезапной вспышкой. – Теперь вправо, Кая.

Это продолжалось. Я следовала за голосом, не открывая глаз. Вокруг меня порхала женщина с камерой. Ее слепящий свет обнажал мое тело, фиксировал раны. Я воспроизводила их в уме. Вот сейчас она фотографирует четыре вертикальные царапины на левом бедре – Стивена резали вилкой в тюремной столовой.

– Подними руки.

Я раскинула руки, все еще не открывая глаз. Камера приблизилась и запечатлела рубцы на внутренних сторонах предплечий. Затем опустилась ниже и щелкнула крупным планом букву «С» на ребрах под левой грудью.

Когда я осмелилась открыть глаза, увидела, что женщина с камерой сидит на одном колене в шаге от меня и фотографирует мои ноги, раскрашенные синяками и ранами. Я подняла взгляд и увидела маму, стоящую в одном из темных углов. Ее глаза были широко открыты – она боялась смотреть, но в то же время не могла отвести взгляда.

– Повернись спиной, Кая, – мягким тоном сказала женщина с камерой. – Осталось еще немного. Стоять больно?

Я сделала, как мне велели, и, когда отвернулась, внутри все задрожало от ощущения приближающейся беды.

– Не поворачивай головы, Кая, стой прямо, пожалуйста.

– Пожалуйста, Кая, потерпи, – умоляла мама из своего темного угла. Я сглотнула и услышала сквозь шум крови в ушах ее притихший голос, объясняющий кому-то: – Ей сложно стоять спиной к людям.

– Мы понимаем, – ответили ей.

– Кая, пожалуйста, не поворачивай голову. Еще несколько снимков.

До моих ушей с трудом доносился их шепот, но после клетки Стивена мой слух обострился.

– Она зовет сестру.

Они говорят в соседней комнате? Неужели в моей палате стены из картона?

– Это единственное, что она говорит. Только зовет Джорджи.

– Доктор, она не помнит, что там случилось?

– В той клетке ее разрушили, Мэгги. Она больше не ваша малышка Кая, Дэвид. Больше нет. Полиция представила полный отчет. – Повисло молчание. Горечь этого молчания легла на мою грудь и прикрыла рот и нос ладонями, чтобы я не дышала и не прослушала важное.

– Вы знаете, что там случилось?

– Пока что Кая переживает сильный шок. Возможно, в глубине души она уже знает, что Джорджи мертва. – Я почувствовала, как из-под век скатываются горячие слезы и ручейком стекают к вискам. – Но она не знает, что случилось в той клетке. Я надеюсь, что полную картинку она так и не вспомнит. Для взрослого человека это слишком, а для ребенка тем более.

* * *

– Кая! – позвала меня доктор Андерсон, и я тут же очнулась. На секунду показалось, что мое тело – все еще тело шестнадцатилетней девочки, и я испытала облегчение, когда поняла, что это не так, что на самом деле мои кости не сломаны, что на самом деле меня не фотографирует судебный фотограф.

– Все? – я удивленно посмотрела на нее. – Доктор Андерсон, мы можем попытаться еще раз? Я только что выяснила, что были еще… эм… оказывается, были и другие вещи, которые я забыла. Я хочу знать, что это.

Доктор Андерсон даже не притворилась, что размышляет над моей просьбой.

– Кая, на сегодня все. Твой мозг – это не коробка. Нельзя открыть ее и разом вытащить все игрушки, понимаешь?

– Я понимаю. Мозг – это…

Доктор Андерсон покачала головой.

– Нет, я не устраиваю тебе экзамен, Кая. Но ты должна немного отдохнуть и осмыслить новые воспоминания. Они подготовят тебя к большему. Если ты вспомнила то, что вспомнила, значит, это было важно. – Она улыбнулась. – До следующей встречи, Кая.


От яркого света болели глаза. Я не думала, что доктор Андерсон права на мой счет. Я должна все вспомнить именно сейчас, а не потом. У меня нет времени, и мне не нужно растягивать это удовольствие.

Но когда я вышла из здания лечебницы и направилась к своей машине, поняла, что в чем-то доктор Андерсон права. Хоть я и мертва уже много дней, чувствую себя сейчас очень плохо. И выгляжу ненамного лучше: глаза кажутся черными, а белки испещрены тонкой сеточкой кровеносных сосудов. На коже синяки, а между бровей, казалось навечно, залегла вертикальная морщинка.

Успешно поборов тошноту, я по пути домой заехала в магазин и купила черный шоколад. Здесь же развернула его и принялась грызть, запивая минеральной водой. Одна рука покоилась на руле, и когда я затормозила БМВ на красный свет, взгляд упал на шрам на тыльной стороне ладони. Костяшки побелели – так я вцепилась в руль. Рубец тут же стал белым. Уродливое напоминание о прошлом. Я сама и мое тело – одно сплошное напоминание.

Доктор Андерсон права, мне стоит притормозить. Я должна найти доказательства своей невиновности, но пока что нашла подтверждение. Аспен был прав: у меня частичная потеря памяти. Но откуда он узнал об этом? Откуда он вообще узнал те вещи, которые спрятал в страшную папку?

Бегло просмотрев ее, я увидела множество страниц из отчета доктора Сивер. Не все из них принадлежали мне. Кое-где мелькали имена Сьюзен, Скалларк и даже Леды Стивенсон. Но там не было отчета из полиции. Доктор надеялся, что я никогда не вспомню, что случилось на том складе. Но что там случилось? Я помню ужасные, страшные вещи. Что может быть хуже моих воспоминаний?

Вот почему я не могу отмахнуться от подозрений Аспена, тем более сейчас, когда он в коме и не может дать внятное объяснение, а в полиции задержана по подозрению в убийстве Лаура Дюваль. Да, она идеальная подозреваемая, но Аспен правильно сказал: я тоже.

Всю дорогу домой я зевала и таращила глаза, чтобы не уснуть за рулем и не попасть в аварию. Уже из квартиры позвонила капитану полиции Джону Агилару, и этот разговор был не из приятных. Папин друг наотрез отказался говорить о случившемся четыре года назад. Утверждал, что нужно оставить прошлое там, где оно похоронено. Я в ответ сказала, что это мои воспоминания и мне решать, что с ними сделать. И была очень удивлена, когда мои убеждения и уговоры подействовали.

– Я пришлю тебе копию отчета!

– Это ведь незаконно? – на всякий случай уточнила я. Джон спросил с долей иронии:

– Ты собираешься кому-то рассказывать о случившемся?

– Нет, просто хочу разобраться.

– Ты никому не станешь говорить. – Джон будто не слышал, в его голосе прозвучала сталь, и я замерла, почувствовав себя преданной. Раньше он никогда не говорил подобным тоном. – Я бы не хотел, чтобы ты читала это. Но если ты опять хочешь себя выпотрошить, будь готова, Кая.

Джон отключился. Почему он говорил так, будто пытался напугать меня? Нет, Джон Агилар говорил так, будто он устал. Возможно, миссис Нэтвик рассказала ему о моих проблемах и теперь он в курсе дел, и, зная мой характер, был готов к тому, что рано или поздно я задам вопросы.

Меня охватило чувство возбуждения и страха. Я прошлась по комнате, останавливаясь то у книжного шкафа, где корешок к корешку стояли книги, то у стола перед компьютером. И так раз за разом – туда-сюда, туда-сюда. Просмотрела сообщения в электронном почтовом ящике. Одно от Крэйга: «Не забудь: мы с Греттой тебя ждем». Несколько тысяч от Селены. Я осмелилась открыть последнее: «Кая, может, ответишь на мои сообщения? Я начинаю злиться. Я могу приехать. И приеду, если ты продолжишь молчать. Завалюсь в твою захламленную квартиру и тресну тебя! Мама говорит, у тебя нет ни кровати, ни холодильника. Ты рассталась со своим парнем? Да, дорогая, мама мне и про него рассказывала!» Полное эмоций сообщение, окрашенное в яростный красный, в злобный зеленый и тревожный нежно-розовый, здорово подняло настроение, заставило улыбнуться. Я пообещала себе, что отвечу чуть позже, и вновь отошла от стола.

В Тайной квартире, как обычно, было холодно. Когда я вернулась из лечебницы, серые стены встретили меня вырезками из газет и женскими лицами, улыбающимися с фотографий. На рабочем столе лежала папка Аспена и позаимствованные из дома семейства Келли тетрадки. В окно заглядывало тусклое ноябрьское солнце. Я выглянула во дворик, чувствуя странное умиротворение, никак не связанное с моими настоящими эмоциями. Наверное, я просто привыкла к этой квартире и виду из окна, привыкла к пустоши за домом, где разлагалось заброшенное двухэтажное здание. Каждый день оно смотрит на меня пустыми глазницами окон, выдыхает студеные облачка пара, а я смотрю в ответ.

В окно постучал дождь; сначала царапнув стекло двумя каплями, затем резко забарабанил, требуя впустить его в квартиру. Когда образ одинокого здания на пустоши смазался, я забралась под плед и закрыла глаза. Во рту все еще стоял привкус горького шоколада; ноги и руки быстро онемели, веки стали тяжелыми.

Пока есть время, я должна попытаться вытянуть из коробки как можно больше воспоминаний. Доктор Андерсон уже повернула ключ в замочной скважине, единственное, что осталось – распахнуть дверь и перешагнуть порог.

* * *
Весна 2013

– Мне звонил директор. – Вздох отца, появившегося на пороге моей комнаты, звучал как приговор. Я на секунду замешкалась, затем подняла голову и встретилась с ним взглядом в зеркале над письменным столом – настойчивая рекомендация психолога: «Кая должна постоянно видеть себя».

– Я не знала, что ты сегодня приедешь, пап, – ответила я, возвращаясь к книге. Хоть я и пыталась вести себя невозмутимо, спина как по команде выпрямилась, будто вместо позвоночника в тело вогнали арматуру.

– Я не планировал, но позвонили из школы. – Повисло долгое молчание. Я пялилась в книгу, притворяясь что читаю, а отец испытующе наблюдал за мной, давил стальным взглядом, разчарованием в глазах. Не дождавшись объяснений, он сдался первым: – Ты не пришла на экзамены?

– Я была на экзаменах.

– Но ты пропустила два из них. Посмотри на меня.

Я подняла голову.

– Кая… – Нет, только не это. Я обернулась на стуле и сдавила свое дергающееся колено, чтобы отец не заметил, как я нервничаю. – Я не собираюсь тебя наказывать.

– Я знаю.

– Я просто не могу тебя понять, – тихо продолжал отец. Он сел на мою кровать и наклонился вперед. – Помоги мне. Уже прошло четыре месяца, но тебе не стало лучше. Ты не ходишь к психологу. Ты не разрабатываешь свое тело. Ты научилась писать левой рукой, но не ходишь на уроки. Прекратила общаться с друзьями. С Селеной, – тут же исправился он. – Ты больше не общаешься с Селеной.

– Я общаюсь.

– Нет, Кая. Несмотря на то, что меня нет рядом, а я должен быть, здесь есть мама. Твоя мама всегда поблизости.

Я краем глаза заметила, как от распахнутой настежь двери метнулась мамина тень.

– Мама сказала, что ты пропускаешь встречи с психологом. Из-за этого у тебя могут начаться проблемы. А как же твое будущее?

Мое… будущее?

– Ты должна прекратить наказывать себя, – произнес он скованным голосом. И тут я поняла, почему он здесь. Не потому, что ему позвонил директор, а потому что позвонила мама. Она не смогла бы взять на себя роль отца – жесткого и бескомпромиссного, человека, которому я всегда подчиняюсь. Мама бы заревела, даже не договорив «доброе утро, милая».

– Прекрати наказывать себя. – Я тут же опустила голову и заметила, что колено все еще дергается. Сглотнула. Уже неважно, заметит это отец или нет. – Подними глаза. Немедленно.

Я сжала кулаки, но подчинилась.

– Смотри на меня, когда я говорю с тобой. Не под ноги. Не отводи взгляд.

– Я поняла.

– Прекрати себя жалеть. Ты не жертва. Ты моя дочь. Моя сильная дочь. Ты выжила. Ты боролась до последнего за жизнь Джорджи. – Я затаила дыхание, а отец продолжал, не зная, что из-за ее имени внутри меня лопаются органы, заливая все нутро кровью. – Ты не жертва, Кая. Джорджи очень бы расстроилась, увидев тебя такой. Она бы огорчилась, узнав, что шанс, который был тебе дан, ты выкинула в мусор. – Я сжала челюсти. – Ты должна заканчивать. Поднимайся на ноги и иди по тому маршруту, который проложила. Ты хотела выбраться из клетки. Так выберись.

– Я не хотела.

– Что? – он нахмурился, не расслышав мое бормотание. Я облизала пересохшие губы и, глядя на отца в упор, повторила громче:

– Я не хотела выбраться. Я хотела вытащить Джорджи. Она не была виновата.

Отец тяжело вздохнул, и я заметила, что его ладонь сжалась в кулак.

– Ты тоже не виновата. Виноват только он и больше никто. Тебя никто не ругает дома, Кая. Никто не давит на тебя, потому что мы вырастили тебя разумной и смелой. Но ты должна сама перестать на себя давить. Перестань себя ругать.

Я и ему причиняю боль, – поняла я внезапно. Я только на себе сосредоточилась. Только на себе и своей скорби. Я научилась писать левой рукой, но все равно не смогла сдать экзамены, потому что иначе это бы значило, что жизнь продолжается. Я сделала татуировку на месте своего первого шрама, как память о Джорджи, но все равно стараюсь не говорить о ней вслух. Я делаю шаг вперед, чтобы быть сильной, но тут же из-за дикого, животного страха делаю три шага назад.

– Я разочаровала тебя?

На секунду мне показалось, что лицо отца потемнело от эмоций, затем он вновь стал холодным, покачал головой и протянул мне руку. Когда я вложила пальцы в его ладонь, отец крепко сжал ее.

– Ни за что, – твердым голосом произнес он, глядя в мои глаза гипнотическим взглядом. – Никогда в жизни я в тебе не разочаруюсь. Не имеет значения, что ты сделаешь. Ты моя дочь. Если ты споткнешься, я буду рядом и помогу тебе подняться. Если ты сойдешь с дороги, я протяну руку и верну тебя назад. Если тебе будет страшно спать с закрытой дверью, – он кивнул на дверь моей комнаты, – я всегда включу в коридоре свет, чтобы ты чувствовала себя в безопасности. И никогда не разочаруюсь в тебе. Ни за что.

Когда он ушел, я легла на кровать и уставилась в потолок.

Я убила Стивена Роджерса.

Я убила его и стала такой же – превратилась в страшное чудовище, в убийцу. И мотив здесь не важен. Я такая же, как он. А Джорджи дает мне шанс все исправить, дарит возможность спасать жизни, а не отнимать их, как я сделала со Стивеном. Холодной ладонью я забралась под майку и накрыла татуировку. Мне сделали несколько пластических операций, так что часть шрамов все-таки удалось убрать. Один из них – шрам с буквой имени Стивена. Но он все равно оставался где-то внутри. Чтобы перекрыть проклятый шрам, я сделала татуировку, на которой изображены две миниатюрные птицы. Одна – белая, вторая – черная, словно ночь. Белая птица расправила крылья и смотрит в небо. Она свободна и не боится боли. Это Джорджи. Рядом с ней черная птица со сломанными крыльями падает в пустоту. Это я.

Когда я спустилась к ужину, мама с кем-то болтала по телефону.

– Сейчас я не смогу, Дориан. Сроки не позволяют. У меня есть другие заказы. – Она увидела меня и слабо улыбнулась, прижав к мобильнику ладонь. – Кая, милая, иди на кухню, я сейчас подойду. Другие заказы, Дориан, я ведь говорила. Сейчас сложная ситуация.

Папа уже сидел за столом и, судя по недовольному взгляду, поджидал маму. Она впорхнула на кухню сразу за мной, погладила меня по спине и бодро объявила:

– Все, я заканчиваю разговоры. Ужин.

– Я уже договорился на это лето, – вдруг сказал отец, красноречиво глядя на меня снизу вверх, когда я садилась напротив. – Место есть.

Какое место?

Но мое сердце уже знало ответ. Я превратилась в сплошное сердцебиение, сквозь которое едва-едва пробивался воодушевленный голос отца.

Не может быть.

– Военная школа, милая. Это лето. Не отступаем от плана, помнишь?

Мама будто не слышала этих абсурдных слов, она продолжала греметь тарелками, затем ложками, уронила на пол нож и, испугавшись, отскочила в сторону. Папа резко обернулся, тем самым позволив мне сделать глубокий вдох.

Спокойно, Кая. Ты не боишься. Страха не существует. Он в твоей голове.

– Все в порядке, Мэгги?

– Отвернись, а то и тебе прилетит, – буркнула мама, бросая нож в раковину. Затем громче и гораздо оптимистичнее добавила: – Все готовы к грибному супчику?

Папа повернулся ко мне корпусом, все еще улыбаясь, но его улыбка тут же испарилась, как только я бескомпромиссно заявила:

– Я не поеду в военную школу.

Мама поставила на стол тарелки, затем разложила приборы, и все это в мертвой тишине. На мгновение показалось, что она вмешается и встанет на мою сторону – ее рука задержалась рядом с моей, лежащей в сантиметре от стакана с водой. Хотелось осушить его залпом – таким горящим был взгляд отца.

– Кая… – начал он, но я перебила:

– Нет. В этом году я не поеду в военную школу. Больше никогда. – Я не хотела звучать категорично, потому что видела, что мои слова делают с отцом, но вместе с тем должна была быть предельно честной. – В клетке я поняла кое-что. Я не хочу этого. Не хочу заставлять других испытывать то же, что испытала я. Война – это клетка, из которой не выйти победителем. Я не пойду в военную школу. Я не буду. Я хочу спасать людей. Я стану врачом. Я стану лучшим хирургом.

– НИ ЗА ЧТО! – взревел отец так внезапно, что я подалась назад и вжалась в спинку стула. Даже мама удивленно посмотрела на него, открыв рот. – Ни за что, Кая!

– Почему?! – воскликнула я, испытывая злость и обиду одновременно. Я думала, отец поддержит меня. Стать врачом – неплохой вариант. Почему, минуту назад сказав, что никогда не разочаруется во мне, он вдруг отнекивается от своих слов?!

– Ты не станешь хирургом! Я категорически против!

– Почему?! Объясни! Я не хочу быть убийцей! Я хочу спасать людей!

– Я ЗАПРЕЩАЮ ТЕБЕ, КАЯ!

Я вскочила на ноги, глядя на отца широко открытыми глазами. Его лицо исказилось от ярости, а в глазах промелькнул животный страх. Он сжал кулаки, пытаясь сдержать гнев, а я сжала челюсть, пытаясь сдержать обвинения.

– Я поступлю так, как считаю нужным, – произнесла я таким холодным и безжизненным тоном, каким еще ни разу не заговаривала с родителями, и быстро ушла, испугавшись, что они увидят мои слезы.

Почему папа так отреагировал? Мне важно его одобрение, мне важна его похвала. Я хочу, чтобы он гордился мной. Чтобы, глядя на меня, говорил: «Это моя дочь Кая Айрленд! Она спасает жизни!»

Но он не скажет.

Я упала на спину на кровать и накрыла ладонью татуировку.

Это ради Джорджи. Я не смогла ее спасти, но я спасу других людей. Я должна искупить вину. Я должна искупить вину за убийство Стивена Роджерса. Мне не нужно одобрение отца. Он не знает, что я чувствую.

Они ничего не знают.

* * *
Лето 2013

Для меня военная школа стала пыткой, ведь после смерти Джорджи и убийства Стивена я больше не могла сражаться. Когда напротив меня встал курсант в военной униформе, я просто застыла. И когда он схватил меня поперек туловища, пытаясь опрокинуть в грязь, я не смогла дать отпор, но в то же время не могла позволить ему выйти победителем. Изо всех сил держалась на ногах, скользя ботинками по грязи; пыталась забыть безумную ярость в груди, вспыхнувшую во мне в ту секунду, когда я избивала Стивена.

Передо мной не Стивен. Передо мной обычный парень.

Мое пассивное сопротивление не могло остаться незамеченным, и инструктор тут же направился ко мне, завопив, брызжа слюной:

– КУРСАНТ!

Десять минут спустя сержант заставил меня принять упор лежа. Мои ноги находились в десяти сантиметрах от земли на перекладине, ладони утопали в грязи, и я опускалась на согнутых локтях и поднималась вновь, чувствуя, что позвоночник прогнулся дугой и сил подниматься больше нет.

– Рукопашный бой, – четким голосом произнес инструктор, стоя надо мной – видно лишь черные запылившиеся носки ботинок перед моим носом, – это часто спасение твоей жизни. Ты должна выкладываться по полной! Здесь не место слабакам!

– Да, сержант, – сказала я, мысленно считая. Перед глазами всплывали разноцветные цифры: когда я опускалась на согнутых локтях, тяжело выдыхая в землю и чувствуя, как между лопаток вспыхивает жар, появилась салатовая цифра двадцать три. Она все еще прыгала перед глазами, когда я разгибалась. Затем появилась фиолетовая цифра двадцать четыре. А инструктор между тем продолжал:

– Давай, курсант Айрленд. Покажи, зачем ты здесь! – рыкнул он, согнув ноги в коленях и склонившись вперед, чтобы видеть мой взгляд. Сквозь пот я смотрела только перед собой, на цифры двадцать семь и двадцать восемь. – Может, это не для тебя?! Может, тебе стоит вернуться домой, курсант?!

– Нет, сержант.

– ТОГДА БОРИСЬ ДО КОНЦА И НЕ СМЕЙ СДАВАТЬСЯ!

– ДА, СЕРЖАНТ!

– Можешь отдохнуть три минуты, – смилостивился он, и я упала на колени, но тут же поднялась. Мышцы горели, но это лучше, чем сломанные пальцы или пересадка кожи. – И отправляйся назад. Ты здесь для того, чтобы победить. А если нет – возвращайся к мамочке.

Он ушел, и я поплелась назад на поле. К сожалению, я не могу вернуться «к мамочке». Отец ни за что меня не простит, если я сдамся, поэтому я предъявлю ему чертов диплом и навсегда распрощаюсь с военной карьерой.

Когда он перестал разговаривать со мной весной на целых две недели, высказав все, что думает о моей мечте стать врачом, я испугалась. А вдруг так будет продолжаться? А вдруг он никогда не простит меня? А что, если он прав, и мне стоит двигаться дальше по намеченному маршруту, а не сворачивать с пути?

Всякий раз я отметала вопросы и сомнения. Ведь я поступаю верно. Я не хочу быть как они. Я не хочу бороться за свою жизнь. Я хочу бороться за чужие жизни и делать это не при помощи кулаков и ножей, а при помощи скальпеля и мозга.

После того как я с большим трудом и при этом задев еще одну пару курсантов, завалила на землю Лоренса – моего оппонента, – дело пошло веселее. После, когда необходимость причинять боль отпала, я почувствовала в мышцах огонь и жажду к победе. Лоренс при этом успевал шутить на тему гендерных различий, но я игнорировала его. Инструктор раздал нам всем налобные фонарики и дал четкий приказ бежать три километра вокруг лагеря.

Ночью делать это ничуть не сложнее, чем днем. Слышно только топот ботинок по дороге. Повсюду толкотня потных, изможденных тел, курсанты пытаются обогнать друг друга. Вот только инструкторы, неустанно следящие за нашей разминкой, напоминают:

– Вы больше не одиночки. Рядом напарник. И если он совершит ошибку, вы за нее ответите.

Мне было плевать на напарника, главное – не упасть, иначе задавят. Но если упадет Лоренс, мне придется тащить его на себе. А если упаду я, ему придется делать петлю и тащить меня за собой. Поэтому нам приходилось присматривать друг за другом.

Долгое время слышались только ритмичный топот ног и громкое дыхание. Я чувствовала, что мышцы пылают будто в адском огне. Даже не было сил подумать о чем-то другом, кроме боли. Повсюду усталость, жажда, желание завалиться на койку и проспать пару-тройку часов. А еще меня беспрестанно терзал страшный вопрос. Вдруг это случится сегодня? Мое проклятие – мои приступы. Вдруг я упаду в судорогах именно сейчас, когда я заключена в ловушку среди потных мужских и женских тел?

После выматывающей беготни пришло время к заключительному экзамену первого дня – полосе препятствий на освещенной фонарями пустоши. Кругом только шумное дыхание и запах пота, да слышатся крики инструкторов:

– Ползи влево! Я СКАЗАЛ: «ВЛЕВО», ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?!

Меня от них тошнит. Это заметил Лоренс, когда мы вместе ползли вверх по сетке. В глаза затекал пот, и я усиленно моргала и терла щеки о грубую ткань униформы. Сомневаюсь, что Лоренс чувствовал себя лучше, но он все равно успел рассмотреть в темноте мое бледное лицо, о чем не преминул сообщить:

– Айрленд, тебя, случайно, не стошнит?

– Нет.

Ну и зрение у него!

– Ну же, – он взобрался на пару шагов выше меня, проворно цепляясь смуглыми пальцами за сетку и чуть не отдавив мне ладонь. Я подсознательно боялась оказать давление на правую руку и из-за этого тормозила на несколько секунд. – Мне-то можешь сказать правду.

Он первый достиг границы и протянул мне руку, за которую я тут же ухватилась. Лоренс потянул меня на себя, напрягая бицепсы.

– Мы же напарники как-никак.

– Спускаемся вниз, – просто сказала я, перекидывая ногу.

Лоренс только притворялся веселым парнем. Когда мы ехали в автобусе, я видела, как он смотрел на фотографию, которую после спрятал в ботинок. Странное место для хранения дорогой вещи, но это его личное дело. Думаю, несмотря на болезненное расставание, военная школа была именно его решением. Он сделал это ради себя, а не ради других. Он сделал это ради вымышленных идеалов, каких-то придуманных мотивов или по другой причине, но главным образом для себя. Я здесь потому, что меня заставили. Ради родителей, ради отца и его одобрительного взгляда, когда я стану хирургом, ради улыбки Джорджи в моих воспоминаниях и крови Стивена Роджерса на моих руках – это ради них. Чтобы такого больше не повторилось.

Несмотря на чудовищную усталость, мне опять приснился Ной Эллисс. Он снился мне почти каждую ночь. Стоило только закрыть глаза, и воображение тут же рисовало его глаза: живые, яркие, темно-синие. Его глаза были удивительными, читали мои мысли. Они читали мои воспоминания. Они читали меня. И я умоляла его не смотреть в мою сторону. Куда угодно, только не на меня. И тогда Ной Эллисс отворачивался и выглядывал из окна палаты в садик рядом с больницей. Щурился, призрачно улыбаясь, и радужки его глаз становились сперва голубыми, а затем прозрачными, будто лед.

– А если мы еще раз встретимся, тогда ты меня запомнишь?

– ПОДЪЕМ!

И утром второго дня началось все заново.

В четыре часа инструктор вытащил нас из казармы и швырнул в грязь в прямом смысле этого слова. Его ботинки, рассекающие болото перед нашими грязными носами, – единственное, что было видно. Началось все с малого: нам приказали преодолеть расстояние в сто метров ползком на локтях. Жидкая грязь летела во все стороны, иногда попадая в рот и нос. Я старалась не открывать глаз, но все равно пришла одиннадцатой из тридцати семи. Все потому, что этот фокус я проделывала уже не раз под папиным руководством.

– Эй, Айрленд, для тебя это что, шутки? – пропыхтел Лоренс где-то впереди. Я не видела его, но слышала в его тоне раздражение. – Давай скорее, я не собираюсь из-за тебя по второму кругу рыть носом грязь!

Хотелось приказать ему заткнуться, но если открою рот, то наглотаюсь грязи. А туда, кажется, уже кто-то блеванул. Проблема в моей ноге – я недостаточно хорошо разработала ее, поэтому каждый раз, когда опиралась на колено, чувствовала легкую боль.

Я поднажала и, работая локтями и игнорируя болезненное давление на колено, преодолела остаток пути. А затем началось все заново, но пришлось ползти на животе, иначе, как сказал один из инструкторов, мы лишимся своих тупых голов из-за проволоки, через каждые несколько метров натянутой над болотом.

– ГОЛОВУ ВНИЗ, КУРСАНТ! ВНИЗ, Я СКАЗАЛ!

Мы, словно стадо свиней, продолжали ползти под крики инструкторов, которые получали удовольствие, изобретая новые ругательства. Кому-то стало плохо, и его осмотрел врач. Я тоже хотела, чтобы мне стало плохо, но я справлялась, со страхом ожидая того дня, когда придет время проходить экзамен. Я слышала, что курсантов закидывают в лес и заставляют применять навыки выживания, полученные в школе. Придется искать дичь. Убивать. Я не смогу.

Не смогу.

Не смогу, – повторяла я про себя, с трудом заставляя пальцы сжиматься на перекладинах. После возни в холодной грязи было сложно удержаться на турнике. Мышцы налились свинцом, и ноги, казалось, весили десять тонн и тянули вниз, в самый ад. Но это лучше, чем освежевать беззащитного зверя, чтобы выжить. Нынешнее положение лучше, чем то, где придется отнять чью-то жизнь, чтобы выжить самому. И все же это время настанет. Чтобы получить диплом и вручить его отцу, а затем навсегда отречься от карьеры военного, мне придется отправиться в лес. Если я выжила в клетке, смогу выжить и там.

Кто-то позади меня сорвался с брусьев, чем вызвал бурю ругательств.

– Возвращайся назад!

– Да, сержант!

– Сборище недоумков, – проворчал он, но так, чтобы его слышали все.

И так каждый день. В четыре утра начинается пытка. И заканчивается в двенадцать. Каждый день четыре часа на сон. Каждый день инструкторы орут на нас и угрожают вышвырнуть из военной школы с позором. Но пока еще никто не сдался. Я не сдамся. Несмотря на то, что дальше начнется сущий кошмар.

* * *

Зазвонил мобильный телефон, и я проснулась, резко выныривая из чудовищного сновидения о военной школе. Нет, это не сновидение. Это еще одно воспоминание. Все, что случилось тем летом, произошло взаправду. Боль в суставах, психосоматические приступы, нападки инструкторов.

Несмотря на то, что я лежала на диване в горизонтальном положении, мне казалось, будто сержант держит меня за грудки. Моя синяя куртка, точно такая же, как у других курсантов, собралась в кулаках сержанта лучиками и натянулась на спине и под мышками. Пахнет потом и от меня, и от него, а еще кровью – другие курсанты военной школы разбили мое лицо.

В то утро меня отправили работать в сушилку – складывать простыни и наволочки. Воздух был сухим, пахло грязными носками. Тогда-то я и услышала шум, идущий из коридора, а затем подвальная дверь распахнулась, и в тусклом свете лампочки я увидела, как какой-то громила в униформе тащит за ухо мальчика лет двенадцати, а его приятель стоит на страже.

– Что происходит? – спросила я.

Возможно, эти парни даже из моей группы – там тридцать семь человек, всех и не запомнить. Нет, на самом деле мне было плевать, кто они. Я лишь знала, что не выстою одна против двоих. Они сильнее и крупнее меня, и они не Стивен.

Я убрала простынь на стопку других, при этом не отрывая взгляда от вошедших. Громила выпустил жертву, и мальчик накрыл ухо ладошкой и попятился к двери. В моей груди заворочалось дурное предчувствие, когда подвальная дверь закрылась – тот парень, что стоял на страже, вошел в сушилку, глядя на меня так, будто я была мокрой псиной, вырвавшей у него из руки последний кусок еды.

Тут мобильник зазвонил вновь, и я вздрогнула. Встряхнувшись, прогнала непрошеное воспоминание и ответила на звонок.

– Это Джон Агилар. – Голос на том конце был таким же раздражительным, как и в прошлый раз. – Я отправил тебе документы. Если будут вопросы, звони. – Повисло молчание, которое я решила использовать, чтобы поблагодарить за помощь. Мой ответ заставил голос Джона едва уловимо смягчиться: – Будь осторожна, Кая. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

Когда он отключился, я отложила телефон и выпрямилась, пытаясь подавить зевок. В висках стучало, на губах все еще помнился привкус крови после той драки в сушилке.

Доктор Андерсон была права – я открыла ящик Пандоры, когда обратилась к ней за помощью, и теперь проклятые воспоминания бесконтрольным потоком хлещут мне на голову, не спрашивая, хочу ли я помнить. А я не хочу. Не хочу помнить о том, как меня наказали за драку в сушилке. Не хочу помнить о том, как сержант схватил меня за отвороты куртки и рявкнул, притянув мое лицо к своему:

– КУРСАНТ! – его взгляд метнулся к нашивке на моей груди. – АЙРЛЕНД! Слушай-меня-сюда. Это тебе школа, а не уличные бои, ясно?

– Да, сэр, – четким голосом ответила я, пытаясь устоять на ногах. После того, как те ребята сделали из меня отбивную, колени стали ватными, и каждая мышца пылала огнем. На спине, где натянулась ткань, кожу будто содрали и посыпали солью. Из-за боли я постоянно отвлекалась от слов инструктора.

– А раз ясно, покажи, зачем ты здесь!

– Да, сэр.

– Я СПРОСИЛ, ЗАЧЕМ ТЫ ЗДЕСЬ!

– ПОБЕДИТЬ, СЭР! – повинуясь, выкрикнула я, брызжа слюной с капельками крови.

– Ну так давай, Айрленд! – сержант отпустил меня, оттолкнув, и я едва устояла на ногах. – Ты не просто человек, раз ты здесь, ясно?! Ты боец. Борись! Борись!

– Да, сэр!

– А теперь хватай швабру и тряпку и иди оттирать с пола свою кровь.

Прочь, прочь, прочь.

Я бегом кинулась в ванную комнату – оттягивала время, чтобы не смотреть на бумаги, которые прислал мне Джон Агилар. Хотя, может, он лишь солгал, что пришлет отчет. Может, там бесполезная информация. Но его голос был слишком грустным и… разочарованным, как у моего отца.

Дольше прятаться от прошлого я не могла. Я ведь сама решила впустить его в свое сознание, поднять на уровень выше. Теперь, когда оно пытается взять меня за горло, я просто не имею права вырываться из хватки. Потому что я никогда не сдаюсь.

Отчет был на шести страницах, и я, поудобнее устроившись на диване, включила настольную лампу и принялась читать. На первой странице не нашлось ничего нового, здесь шел перечень всякой всячины: мои инициалы, дата рождения, информация о родителях. Далее шла выписка из моей медкарты и отчеты врачей, где повсюду мелькали шифры и коды.

Исходя из заключений, похититель меня не насиловал, но всячески пытал, что подтверждают снимки, сделанные судебным фотографом (снимки Джон Агилар не стал высылать). На теле потерпевшей, то есть на моем теле, обнаружено двадцать четыре раны разной степени тяжести, несколько переломов правой руки (пястные кости, фаланги пальцев, локтевая кость), ребра, ключица…

Я просмотрела отчет, выхватывая взглядом самое необходимое и отодвигая на задний план информацию о том, что это я – что это у меня зафиксированы ушибы грудной клетки и левого легкого, что это у меня был вывих плечевого сустава, который встал на место при помощи Стивена Роджерса…

Я отчетливо помню каждый из этих дней.

Почему с такими травмами отец настаивал на том, чтобы я окончила военную школу? Почему он был категорически против того, чтобы я стала хирургом и спасала жизни, вместо того чтобы хвататься за пистолет и убивать людей? Почему он все время повторял, что даже будь у меня степень, я бы не смогла спасти Джорджи?

Осенью того года я не разговаривала с ним несколько недель, хотя он звонил и даже вернулся домой на два дня, чтобы поговорить. Но я не хотела разговаривать и отвечать на вопросы, потому что тем летом я убедилась, что не хочу становиться как те люди. Как те ребята, которые получили необходимые навыки и принялись мучить мальчика, который от страха стал писаться в постель; и которого я не успела вытащить из петли, потому что его позвоночник уже был сломан.

Отец был полон навязчивых идей. И внезапно, просматривая отчеты травматологов, я поняла, что дело было не в военной школе. Нет, проблема была в медицине. Отец просто не хотел, чтобы я связывала себя с ней, будто боялся чего-то.

Отчет от психиатра был впечатляющим, и здесь я узнала о себе нечто новое.

Помимо того, что у пациентки наблюдается тяжелая форма клаустрофобии и другие психические проблемы (огромный список) она несколько недель считала, что умерла.

Что? Наверное, мне просто нужно поспать больше пятидесяти минут.

Подумав об этом, я все равно впилась глазами в тот абзац, где было сказано, что у меня были приступы клаустрофобии, которая странным образом сочеталась с агорафобией.


Пациентка стремится спрятаться от посторонних глаз в шкаф и ограничить свое пространство, но испытывает беспокойство, когда не может к нему приблизиться. Она часто притворяется, что мертва.


Я несколько раз сглотнула и зажмурилась, чтобы дать глазам отдохнуть; потерла переносицу и вновь вернулась к чтению. Я абсолютно ничего этого не помню. Я не помню, как весь январь пряталась под кроватью от медсестер; не помню, как притворялась мертвой и задерживала дыхание до потери сознания; как напала на медсестру, ударив ее стеклянным стаканом, и за это меня привязали к койке ремнями.

Информация о ремнях заставила мой желудок судорожно сжаться. Я ощутила их на своих запястьях и лодыжках. Грубая ткань натирает кожу, но я все равно продолжаю вопить и вырываться. Потому что запуталась и не могу отличить правду от лжи.

Здесь сказано, что я много рассказывала о смерти; о том, как Стивен Роджерс перерезал мне горло, и я истекла кровью на прозекторском столе, стоящем под лампами. А затем встретилась с самой Смертью. Не помню того, как говорила об этом. Не помню того, как это случилось.

Судя по записям врача, в возможность этой встречи так никто и не поверил. Все специалисты согласились, что Кая Айрленд пережила шок из-за сильной потери крови, а потому увидела то, чего нет. Увидела Смерть, говорила с ней и заключила некий договор.

Не может быть, только не это.

Разве я могла забыть о том, что умерла? Разве я могла…

Потеря памяти.

Возможно, я забыла встречу со Смертью, потому что он так захотел? И в чем заключалась суть той таинственной сделки? Если она была, разумеется. А может, я действительно сумасшедшая? Вдруг тогда я просто истекла кровью, а затем Стивен по привычке залатал меня? Нет, рана на шее – это почти стопроцентная смерть без поддержки соответствующего оборудования и медицинской помощи.

Сказал бы мне Ной, если бы мы ранее встречались?

Скорее всего нет. Он любит играть в игры.

Но… он говорил, что я умерла не впервые. Вдруг он имел в виду именно это?

Я прикрыла глаза и сквозь ворох воспоминаний попыталась вытащить то самое. Прилегла на диван, положила папку на живот. Сложила руки за головой (одна рядом с пистолетом – привычка). Вдохнула полной грудью.

Это случилось в клетке? Я попыталась припомнить подробности. Впервые в жизни я пыталась вспомнить тот декабрь, который навсегда изменил мою жизнь. Тогда было холодно, но терпимо. Джорджи хмурилась, уговаривая меня позволить ей отодвинуть шапку со лба. Каштановые волосы разметались по лицу и лезли в рот, и Джорджи то бурчала, то восторженно рассказывала о школьном дне. О том, что Билли, ее лучший друг, сказал, что поможет ей с уроками, что его старший брат в меня влюблен, что ребята из ее класса уже посмотрели мультфильм, на который мы только собирались пойти.

Я еще раз вздохнула, чувствуя, что сознание колеблется где-то между сном и реальностью.

– Ты будешь самой красивой принцессой, – услышала я ласковый голос Джорджи и почувствовала ее теплое тело рядом с собой. – Ты такая красивая!

Я опустила голову вниз и посмотрела на ее курчавую голову. Провела пальцами по кудряшкам. А Джорджи, расплывшись в улыбке, сказала:

– Билли говорит, что его брат в тебя влюблен, но он тебя боится.

Я распахнула глаза, шумно выдыхая. Я не хочу об этом думать. Я не хочу это помнить. Этого не было. Эта информация мне не поможет, она лишь путает меня.

Я отпустила рукоятку пистолета и накрыла ладонями лицо. Тут же стало темно и спокойно. А перед глазами появилось улыбчивое лицо Ноя. Он был старшим братом Билли и учился в моей школе. Наверное, мы виделись каждый день. Для него я была яркой картинкой на серой стене, выделялась из массовки, а вот я забыла его лицо на долгие годы, зато запомнила лицо Стивена Роджерса, его историю, его руки на моем теле, его дикий, омерзительный смех.

А вот Ноя не запомнила.

Почему? Почему это происходит? Почему Смерть говорит, что от одних воспоминаний можно избавиться, а от других – нет? Почему он вырвал Ноя из моей памяти, но при этом оставил Стивена?

– Я люблю тебя, – прошептал Ной, стоя в трех шагах от меня. – Вот поэтому.

Я содрогнулась всем телом и распахнула глаза.

Я должна поспать. Срочно. Только не думать о Ное, только не о нем. Нет, не о нем. Мою грудь будто кто-то сжал в тиски, глаза обожгло огнем, и я накрыла лицо ладонями. Не хочу помнить, не могу… Но я уже вспомнила. Казалось, именно его дыханием я наполнила собственные легкие.

– Почему ты меня любишь? – Я не звучала равнодушной, но в то же время мне не было интересно. Я не знала его, просто была вежливой и тактичной. Отстраненной. Просто незнакомкой для себя самой. А он, казалось, знал обо мне все. Даже то, чего я сама о себе не знала.

Через секунду я уже спала. Сон накрыл меня с головой, убрал мои волосы за уши, поцеловал в лоб, прилег рядом; приобнял, напевая песенку о солнышке. Его теплые пальцы отбивали ритм на моем плече. Тук. Тук. Тук.

Солнышко…

Тук. Тук. Тук.

Откуда-то сверху на мое лицо посыпалась труха, и я подняла руку, чтобы защитить глаза, но ударилась локтем о боковую стенку гроба. Опять проклятая деревянная коробка.

– Сол-ныш-ко… – послышался знакомый голос, нежный и ласковый.

– Ты здесь? – прошептала я, стараясь не двигаться, чтобы земля не стала сыпаться вновь.

– Да. – Сквозь щель я увидела внимательный голубой глаз и светлые волосы. Губы Ноя растянулись в веселой улыбке.

– Что тогда случилось? В той клетке? Я умерла? – Я завалила Ноя вопросами, цепким взглядом следя за его реакцией. Он посмотрел в сторону, чтобы оттянуть время для ответа. Но потом все же нехотя произнес:

– Да, той ночью ты погибла. Впервые.

– Почему? – задала я новый вопрос, прислушиваясь к себе изнутри. Что именно я чувствую по этому поводу? Нет, узнав, что я была мертва еще четыре года назад, что моя жизнь оборвалась не в сентябре, а в декабре две тысячи двенадцатого, на самом деле я ничего не почувствовала.

– Тебя убил Стивен Роджерс, – из-за досок произнес Ной. Он открыл рот, собираясь продолжить, но я вдруг перебила его резким тоном:

– Почему ты прячешься?! Словно последний трус прячешься за досками, позволяешь мне вдыхать землю, разговариваешь со мной из-за преграды? Почему боишься взглянуть мне в лицо?

Ной удивился. На мгновение его глаз стал большим, а затем вернулся к нормальному размеру, и губы вдруг растянулись в снисходительной улыбке. Но ответил он не сразу. Сначала легкомысленно осмотрел пространство и только потом мягким, успокаивающим тоном заметил:

– Это не мой гроб, Кая. Этот гроб ты сама сколотила. Рваные края. Грубые доски. Сделала его наспех и спряталась в нем от меня, потому что это ты на самом деле боишься взглянуть мне в лицо. – Наши взгляды встретились, и я не посмела отвернуться. – Это ты говоришь со мной из-за досок, а я все жду, что ты выберешься из гроба и придешь, чтобы поговорить лицом к лицу. – Ной покачал головой. – Но ты не приходишь. Все боишься. Тебе легче дышать землей и находиться в замкнутом пространстве. Сама себя загнала в клетку.

– Замолчи.

Ной вздохнул, но тут же слабо улыбнулся.

– Хорошо, солнышко. Тебе нужно отдохнуть и набраться сил. Просто спи, Кая. Без сновидений. А я пока спою тебе песенку.

Я снова проснулась и почувствовала себя еще хуже, чем раньше. Голова казалась большой и горячей, в горле встал комок. Вытерев глаза ладонями, я дернула молнию на кофте и выбралась из рукавов, но от жара не избавилась.

С трудом дотянувшись до бутылки с водой, стоящей на узком подоконнике, я приподнялась и сделала пару глотков. Вода потекла по подбородку и за пазуху, и я тут же отдернула футболку от груди, затем приняла вертикальное положение и взяла последние страницы отчета.

Все то же самое.

Кая Айрленд и другие тридцать семь курсантов совершили пятикилометровый марш-бросок, ведущий к подножию горы, где проходила экзаменационная неделя. Она продлилась три с половиной дня, потому что в лесу нашли труп.

Будто не обо мне. Будто это кто-то другой тогда вскинул голову вверх и увидел его ноги и вздувшееся тело. Это был тот мальчик, который писался в постель. Еще один ребенок, которого сломала военная школа.

Читала отстраненно, будто это не я, истекая потом и напрягая мышцы ног и пресса, поднималась вверх в гору, держа на плечах тяжелый рюкзак. Шаги были тяжелыми, ботинки сорока человек поднимали вверх пыль. Где-то там, высоко в горах, был снег, а здесь температура достигла тридцати девяти градусов. В ботинках мерзко хлюпало, но все привыкли. Инструкторы подгоняли курсантов, а курсанты измывались друг над другом.

– Тащишься как девчонка.

– Заткнись лучше. Топай вперед молча.

– Да, не трать силы.

И мы шли. И чем выше мы поднимались, тем сложнее было дышать. Тогда это казалось проблемой. А потом проблемой стал лес, окруживший нас плотной стеной, и снег, пришедший на смену жаре, отсутствие воды и еды. И мертвый ребенок. Как он туда попал? Никто так и не понял. А я и не пыталась понимать.

Я опустила взгляд на листок, зажатый между большими и указательными пальцами, и просмотрела информацию, такую знакомую и чужую одновременно.

Навязчивые страхи. Это я и так знала. Нападения на персонал больницы.

Садистские наклонности.

Я нахмурилась.

Садистские наклонности? У меня? Когда?

Я просмотрела несколько абзацев вниз, перелистнула страницу и впилась взглядом в черные буквы на белом листке. Прикрыла рот кулаком и зажмурилась. Вновь посмотрела на чертов листок, но слова не изменились. Здесь было сказано, что Кая Айрленд провела в клетке более двух недель. Два дня она лежала рядом с телом младшей сестры, сжимая ее холодную ладонь.

Я резала тело Стивена Роджерса. Он лежал на спине, а я сидела рядом и вырезала на его груди имена: Джорджи, Лили, Кая.

В моей голове зазвучали голоса.

«Я не спорю, что Кая особенная, что она не такая, как все, но ей всего лишь шестнадцать лет».

«Пока что Кая переживает сильный шок. Возможно, в глубине души она уже знает, что Джорджи мертва. Но она не знает, что случилось в той клетке. Я надеюсь, что полную картинку она так и не вспомнит. Для взрослого человека это слишком, а для ребенка тем более».

Я вспорола туловище Стивена Роджерса, начиная от перстневидного хряща на шее и до паха. Когда проводила ножом на груди, почувствовала, что лезвие касается костей, а на животе проходит сквозь жировую ткань и мышцы. Сунув в разрез пальцы, я подняла брюшную стенку. Мышцы расступались, едва их касался нож. Кожа Стивена была молочно-белой, покрытой белыми тонкими и широкими рубцами. А вскоре появится еще один, самый последний. Который нанесу я сама.

Вместо скальпеля нож. Не важно, даже если задену органы и все внутри зальется кровью. На самом деле я хочу, чтобы все залило кровью. Не только его лицо – месиво тканей, но и его тело. Моя цель – один-единственный орган. Я хочу достать его из груди и тщательно рассмотреть. Есть ли на сердце Стивена шрамы? Есть изъяны? А возможно, его и нет вовсе, сердца, а я зря пытаюсь добраться до ребер?

Я раскинула кожу на его груди в стороны, чтобы не мешала. Розовые лоскуты обнажили мертвые внутренние органы и мясо. Отвратительно красное. Избавившись от кожи, я всадила нож в область ключицы и принялась осторожно двигать им, чтобы рассечь хрящи, соединяющие кости ребер. Сперва с одной стороны, затем с другой. Так как пальцы моей правой руки были сломаны, я надавила левой рукой на ладонь, чтобы облегчить работу. Наконец-то удалось избавиться от грудины. Переломы и кровоизлияние. Это моя работа. Видимо, била Стивена не только по лицу.

Избавившись от легких Стивена, я утерла грязным свитером пот со лба и верхней губы. Глаза стали видеть лучше, но ресницы все еще были слипшимися.

Ножом, которым меня резал Стивен, я с обеих сторон рассекла диафрагму и вытащила внутренние органы. Они шлепнулись слева у моих колен как ненужный мусор. Что, в общем-то, так и есть.

Вот оно. Его сердце. Бесформенный красный кусок, который я ненавижу больше всего на свете. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу.

Вся моя ненависть обрушилась на этот орган, который давно перестал биться. Схватила его обеими руками, позабыв о боли, и отшвырнула от себя. Хотелось растоптать его.

У Стивена Роджерса, оказывается, было сердце.

Внезапно к горлу подкатила тошнота, и я выронила бумаги, и, подскочив, метнулась к ванной комнате. Плюхнувшись перед унитазом на колени, я опорожнила желудок. Тошнота все не проходила, даже голова закружилась.

Все правильно.

Жертва, провалы в памяти, психическая травма. Это все про меня. Про меня. Аспен все знал. Мой отец все знал. Вот почему он был категорически против того, чтобы я становилась врачом. Он боялся, что я все вспомню – как расчленила Стивена, вскрыла его как лягушку, как какую-то подопытную крысу. Отец боялся, что я все вспомню и мне понравится это чувство.

Он боялся, что я стану серийной убийцей?..

Я ведь уже убила однажды.

Поднявшись на ноги, я подошла к раковине, продезинфицировала руки, почистила зубы, умылась.

Это все прошлое, – сказала я себе. Внутренний голос был убедительным, но взгляд, когда я посмотрела на себя в отражении, – нет. Мешки под глазами. Между бровей морщинка. Серое лицо. Бледные губы. В глазах – страх. Не за себя. За других.

По спине сороконожкой пробежал холодок, а затем меня опять вырвало.

Глава VII
Шкаф с ночными кошмарами

10 ноября 2016

Утро было пасмурным и сырым. Эттон-Крик не сопротивлялся ноябрю; он позволил убаюкать себя шепотом ветров, бережно накрыть тонким снежным одеялом из колючих снежинок. Если так можно сказать о городе, он казался одиноким. Как человек без семьи и друзей, который поднялся в горы и решил жить в побитой ветрами хижине, каждое утро наблюдая за тем, как встает солнце, а по вечерам любуясь кроваво-красным закатом.

Эттон-Крик молчаливо смотрел на скалистые горы, на изумрудные, пышные леса, хранившие свои секреты, впитывал в себя запах дождей, дышал холодными ветрами и кашлял выхлопами автомобилей; всматривался в окна своих жителей и запоминал их лица – вдруг он больше не увидит их на дорогах, не услышит их разговоры? Он вслушивался в их секреты, чтобы навсегда сохранить их.

Он поднимал тяжелые веки облаков и смаргивал холодные слезы дождей, роняя их на вспухшую от горечи землю; всхлипывал вспененной волнами рекой, с воплем ударялся о берега, кричал, что с него достаточно секретов. Но люди, поднимающие скупые взгляды к его небу, продолжали думать. Продолжали лгать. Продолжали изворачиваться. И продолжат еще не раз.

На рассвете, когда многоэтажные дома терялись в сумерках, детектив Эндрю Дин нехотя вышел из своей машины, припаркованной на стоянке перед домом. Ощущая, как между брючинами и кожей забрался холодок и уютно устроился вдоль тела, Дин поежился и побежал к подъезду. Классная кожаная куртка совсем не спасала от мороза, поэтому пока Дин добрался до своей квартиры и тихо, чтобы не разбудить Леду, отпер дверь, его колени подрагивали, будто он перебрал со спиртным, а пальцы одеревенели и не слушались.

Наконец он попал внутрь и вдохнул теплый воздух, пахнущий кофе и яичницей с беконом. Расправив затекшие плечи и заперев дверь на все замки, он стянул ботинки и тихо подошел к ширме. Леда Стивенсон спала, занимая на кровати удивительно мало места.

Вернувшись на кухню, Дин заглянул в сковороду и обнаружил тушеную рыбу. За те несколько дней, что Леда у него жила, Дин выяснил, что она очень любит рыбу. Дин и сам был не прочь попробовать домашней еды, вот только ему кусок в горло не лез. Не потому, что было слишком рано и его тянуло в сон, а пристроиться можно было только перед письменным столом в спальном мешке. Нет, дело в том, что он только вернулся из участка, где сперва уговорами, а затем шантажом вынудил свою коллегу Аманду Крестовски позволить ему подслушать, как ведется допрос Лауры Дюваль.

– Я думала, ты работаешь в стрип-клубе, – сказала Крестовски, недовольно поджав губы, когда Дин положил ей руки на плечи и помассировал их, проникновенно глядя в глаза. Она была старше Дина на четыре года, но выглядела бодро и свежо, будто работала не в полиции, а в цветочном магазине. А у Дина уже круги под глазами и вялая кожа.

– Какой из меня стриптизер? – скептически спросил он, но тут же, увидев, как Крестовски нахмурилась, поправился: – Если позволишь глянуть на допрос, для тебя и стриптиз станцую!

– Ты умеешь быть настойчивым. – Крестовски рассмеялась. А Дин думал, она уже никогда не забудет того дня в участке, когда он в пылу ярости сбросил с ее стола любимый цветок и растоптал корень, разбросав черепки от горшка по всему офису.

– Так что, станцевать его сейчас? – Дин отстранился и рывком вытащил рубашку из джинсов.

– Прекрати уже, а? – Крестовски пихнула его в грудь. – Ну ты и козел, Дин. Ты же знаешь, тебе нельзя здесь находиться, а все равно приходишь и действуешь мне на нервы своим нытьем!

– Так тебя заводят мальчики, которые плачут? Я могу проронить слезу, только скажи, с какой скоростью плакать, и я…

– Заткнись! – оборвала она, и Дин повиновался. – Ладно! Ты проныра, Дин. Идем, все равно наш инквизитор знал, что ты придешь.

– Правда?

– Ага, – они двинулись по коридору, – шеф так и сказал: «Когда придет Дин, не позволяй ему подобраться и к моему столу, или я ему сам мозги вышибу!»

– Ну… похоже на него. – Вообще-то Дину было все равно, ведь он решил, что как только отыщет Криттонского Потрошителя и Неизвестного, то сам уедет из этого проклятого города, на котором, кажется, висит злой рок, чтоб его.

Встав за стеклом допросной комнаты, Дин и Аманда Крестовски замолчали. Через минуту к ним присоединился детектив из убойного отдела Кристмас, и они все уставились сквозь стекло на Лауру Дюваль. На ее лице отпечатались горе и усталость: в морщинах на лбу и возле рта, в мешках под глазами, в сцепленных в замок пальцах, лежащих на столе. Казалось, если она увеличит давление на кости, они просто сломаются.

Напротив нее сидел детектив Нильссон – напарник Кристмаса.

– Я, правда, не понимаю, – твердым голосом, в котором сквозило раздражение, произнес он. Дин даже вздрогнул оттого, что голос Нильссона напомнил ему на мгновение голос детектива Гаррисона. – Вы вернулись в Эттон-Крик десятого сентября, чтобы похоронить мужа сестры, верно? Объясните мне еще раз, для чего вам пришлось убивать этих людей. – Он сдержанно постучал ручкой по фотографиям, лежащим на столе. Дин предположил, что на них изображены жертвы Неизвестного.

– Она годами мучила мою племянницу.

Дин снова удивился, потому что услышанный голос никак не мог принадлежать Лауре Дюваль. Он все еще помнил ее в тот день в больнице, когда она хотела выцарапать ему глаза за разговор с Ледой; он помнил ее бешеный взгляд ночью, когда она призналась, что является Неизвестным. Услышанный голос принадлежал женщине, которую заставляли повторять одну и ту же фразу несколько часов подряд.

– Майя мучила мою девочку. Избивала.

– И вы решили наказать ее за это?

– Нет.

– Нет?

Все тем же мертвым тоном Лаура сказала:

– Я хотела спасти ее.

– От чего вы хотели ее спасти?

– От той жизни, которая была ей уготована. Отец мучил ее. Каждый день. Много дней подряд, с самого рождения. Поэтому она стала такой. Я хотела ее защитить. Я просто хотела ее защитить. Раньше не могла, но теперь сделаю для этого все. Я должна защитить ее.

Эту фразу Лаура повторяла постоянно, словно заведенная. Словно голос на записи, который стоит на повторе. Раз – и снова та же фраза, раз – и опять. Дин устал это слушать. Вперемешку со словами вроде «я должна ее защитить» проскальзывали и нормальные предложения, с которыми можно поработать.

Сейчас, уплетая со сковороды свой завтрак, Дин припоминал важные моменты беседы.

Лаура сказала, что пыталась защитить девушек от отцов. Сказала, вред их психике уже был нанесен, и спасти их можно было, только отправив души на небеса. Дину показалось странным, что Лаура употребила слово «психика». Среди прочего бреда, который она несла, это слово прозвучало как-то чужеродно и осознанно.

Дин подумал, что Лаура прекрасно подходит на роль подозреваемой: у нее была психическая травма, а затем она узнала, что над ее племянницей измывался собственный отец. Это послужило спусковым крючком. Что примечательно – Дин уже проштудировал ее файлы, – когда она жила во Франции и работала в госпитале, она была беременна. В медицинских записях сказано, что ребенка она потеряла, потому что ее избил грабитель. Вот еще одна причина, почему она жаждет защитить девушек – потому что ее защитить никто не смог. Слишком многих Лаура потеряла – свою сестру, ребенка, едва успела спасти племянницу.

Вот только несмотря на большое количество совпадений, Дину было сложно поверить в то, что эта хрупкая светловолосая женщина могла убить стольких человек. Мистер Кинг весил почти сто килограммов, Лаура – сорок семь. Разве она смогла бы справиться с ним? Даже учитывая эффект неожиданности?

В записях патологоанатома о смерти Ричарда Кинга было сказано, что первый удар пришелся на теменную зону головы. Удар был легким и не нанес вреда. Мистер Кинг скорее удивился, чем почувствовал боль. Если верить словам Лауры, получается, что она пришла к нему домой и ударила по голове небольшим продолговатым предметом – бутылкой из-под водки.

После того как мистер Кинг поднялся на ноги и обернулся посмотреть на того, кто его ударил, он, должно быть, рассмеялся. Что случилось дальше? Эффект неожиданности прошел. Лаура вытащила припрятанный нож и всадила его в мистера Кинга?

Внезапный женский крик, раздавшийся в квартире, испугал Дина до чертиков – он даже обронил кусок рыбы. Черт возьми!

Леда продолжала вопить, дрыгая ногами и вцепившись пальцами в простыни, и даже не заметила Дина, когда он подошел к ней и громко спросил:

– Леда, что ты делаешь?

Она таращилась, глядя прямо перед собой, и Дин с ужасом понял, что она по-прежнему спит. Опустившись на кровать, он осторожно коснулся ее плеча, и Леда вздрогнула.

Дин напрягся всем телом, готовый в любой момент отскочить на безопасное расстояние, но Леда сморгнула сон и хрипло спросила:

– Я вас напугала?

– Э-э… нет… – пробормотал Дин, нахмурившись.

– Простите. Дома я постоянно пугала тетю. Старалась не кричать, но… я ведь не могу это контролировать, верно? – она посмотрела на Дина в поисках поддержки и понимания, и, за неимением выбора, он кивнул. Дин был не в силах оторвать от нее взгляда, потому что внезапно вспомнил бормотание Лауры Дюваль: Леда нуждается в помощи. Я хотела уберечь ее. Хотела защитить от страшных вещей, которые уготовил для нее этот мир. И я думаю, у меня получается.

– А твоя тетя злилась, когда ты кричала? – осторожно спросил Дин, стараясь не выглядеть заинтересованным. Вчера он уже попытался поговорить с Ледой, но она категорически не шла на контакт. Тогда он решил не тратить времени и отправился в участок. Сегодня Леда сама заговорила.

– Разумеется, нет, – надменно сказала она, посмотрев на Дина как на дурака. – У нее тоже есть недостатки.

Поподробнее с этого места.

– Какие недостатки? – спросил Дин и тут же кашлянул, пытаясь продемонстрировать вежливую заинтересованность. – Я помню ее в больнице, когда мы с тобой впервые встретились. Воинственная женщина. Сложно поверить в то, что у нее есть недостатки. – Леда промолчала, и Дин несколько секунд смотрел на ее профиль. – Я, кстати, видел ее.

– Правда? – Леда мгновенно преобразилась, ее глаза так впились в лицо Дина, что он почувствовал себя неуютно. – Как она? Ей очень плохо? Холодно? Больно? Она с вами говорила?

– Нет, со мной она не разговаривала. Она в участке, Леда, и ей не больно и не холодно. С ней хорошо обращаются.

Леда подобрала под себя колени, и Дин не мог не заметить, что она сидит совсем рядом. Его это напрягло, но он не стал отодвигаться. Он хотел задать вопросы и получить на них ответы.

– Они не верят, что это она? Я ведь говорила вам: моя тетя не могла этого сделать. Ее подставили.

– Кто подставил? У тебя есть подозреваемые?

– А у вас? – спросила Леда и посмотрела на Дина в упор. Он вдруг почувствовал, что она его проверяет или хочет подловить, и медленно покачал головой. Говорить о том, что Лаура очень хорошо подходит на роль подозреваемой, не хотелось. Ведь Леда сейчас, несмотря на раннее утро, согласна разговаривать. Дин не хотел портить этот момент.

– Давай поговорим о том, кто за тобой следит, Леда, – тихо произнес он, радуясь тому, что между ними установилось не только понимание, но даже некоторая степень доверия. Она не отшатнулась и не заорала – очевидный прогресс. – Помоги мне разобраться. Помоги разобраться в том, кто тебя преследует.

– Вы знаете кто.

– Твой отец? Ты хочешь сказать, что за тобой следит твой отец? Он умер, Леда.

– Я знаю, что с ним случилось, детектив Дин! – воскликнула она, откидывая покрывало и вскакивая на ноги. – Думаете, я не знаю, что вы хотите сказать? Я знаю, кем вы меня считаете. Думаете, что я сумасшедшая!

Дин медленно поднялся и строго произнес:

– Позволь мне самому решать, о чем я думаю, Леда.

Она удивленно открыла рот, но не нашлась чем возразить. Секунд пять спустя она скрестила руки на груди и отвернулась. Дин отрешенно заметил, что на ней странная ночная рубашка с длинными рукавами и шерстяные носки, причем один почти сполз с ноги.

– Вы правы, я не всегда понимаю, что происходит вокруг меня, – вдруг призналась она, и Дин оторвал взгляд от носка. Увидел, как Леда в сумраке сглатывает. – Но кто-то следил за моей семьей. Он подставил тетю Лауру. Кто-то умный и расчетливый. Кто-то, кому это выгодно. Отвести от себя подозрения…

– Отвести подозрения?

– Да, детектив Дин. – Леда посмотрела на него. – Я думаю, вы уже близки к разгадке и он пытается запутать вас.

– Кто пытается меня запутать?

– Человек, который следит за мной. – Леда нервным движением провела рукой по затылку. – Я чувствую, что он наблюдает. Ждет, когда я останусь одна. Из-за меня и вам грозит опасность, детектив.

Дин вдруг понял, что морально устал, пытаясь понять происходящее. Одно ясно: Леде верить нельзя. Она не ведает что творит, и в ее разуме все перепуталось. Говорить с ней то же самое, что есть с закрытыми глазами блюдо, насыщенное специями, – сложно сразу разгадать весь спектр пряностей.

Придется еще раз проникнуть в участок, но на этот раз поговорить с Кристмасом и Нильссоном. Вот только их не заманишь стриптизом. Может, сказать, что он устроился доставщиком пиццы и будет в течение полугода бесплатно их подкармливать? Леду Стивенсон не стоит убирать из поля зрения. Нужно вытянуть из нее всю информацию, а затем уже отделить полезную от бреда. Понять, когда она лжет, а когда говорит правду.

Перед тем как вернуться на кухню и закончить завтрак, а затем забраться в спальный мешок и уснуть, Дин на всякий случай спросил:

– Подозреваемые у тебя есть? – И направился к двери. – Ну, как ты думаешь, кто этот умный и расчетливый человек, который следит за твоей семьей?

– Кая Айрленд.

Дин остановился и обернулся. Он не был удивлен, но все равно притворился, что заинтересован.

– Почему ты так считаешь?

Леда медленно опустилась на кровать и подтянула колени к груди; закусила губу, подбирая нужное слово, и Дин не выдержал, вернулся и повторил вопрос. Леда пожала плечами:

– У нее взгляд убийцы.

Отлично.

– Она напоминает мне его временами.

– Твоего отца? – уточнил Дин. Леда вздрогнула и посмотрела на дверь, будто думала, что Джек Стивенсон вдруг переступит порог и вновь вцепится в нее, как тигр в антилопу.

– Сейчас она наблюдает издалека. Он тоже так делает. Пока я у вас.

– Леда. – Дин опустился на корточки. Ему безумно захотелось взять ее за руки и тряхнуть ими, попытаться приободрить ее. Леда искоса посмотрела на него; взгляд был грустным и потерянным, он словно молил о защите; острые ключицы приковывали взгляд.

– Твой отец мертв.

Дин мысленно похвалил себя за пусть хрипловатый, но скорбный тон голоса. Он, конечно, не сочувствовал ее отцу, нет. Как можно сочувствовать чудовищу из детских кошмаров? Что можно испытывать по отношению к твари, которая прячется под кроватью и желает схватить маленькую девочку за лодыжку и утянуть в темноту?

Ему лишь жаль Леду. Одно чудовище отобрало у нее мать, а второе – невинность. Монстры повсюду. Прячутся за масками обычных людей. Врачей, преподавателей, стриптизеров и разносчиков пиццы.

– Вы ничего так и не поняли, детектив Дин, – вдруг прошептала Леда, глядя на него глазами полными слез. В ее глазах, готов был спорить Дин, отражались звезды. Мириады крошечных звездочек стекали по щекам неровными дорожками. – Он не умер. Пока я жива, он никогда не умрет.

Она всхлипнула и, обняв себя, принялась раскачиваться туда-сюда. Ключицы под кожей проступили сильнее, белые волосы выбились из-за ушей, делая Леду похожей на беззащитного птенца.

Дин осторожно поднялся с корточек и присел на кровать. На секунду замешкавшись, он приобнял Леду за плечи и положил ее разгоряченную голову себе на грудь. Провел ладонью по волосам, едва касаясь.

– Вы не можете, – шепнула Леда, глотая слезы, но не отстраняясь. – Он узнает и придет за вами.

– Я не боюсь.

Какого черта он делает? И почему Леда превращает простое утешение в пошлость?

Леда плакала на его плече, а Дин задумался, уставившись невидящим взглядом на стол, виднеющийся из-за ширмы. Затем взглянул в сторону кухни, где его тоскливо дожидалась еда. На паркете растянулась тень от карточного замка.

Леда продолжала лить слезы почти беззвучно и не касаясь Дина, а он методично поглаживал ее волосы, задевая кончиками пальцев лоб и висок.

– Он тоже утешает меня, – вдруг произнесла она, и Дин замер и повернул в ее сторону голову. Леда этого не заметила, кажется, она говорила сама с собой. – Он дарит мне игрушки, чтобы загладить вину, и я кладу их в шкаф. Я их ненавижу. Там меня дожидаются плюшевые слоны, медведи, собаки. У меня была в детстве собака. Красивая белая собака на длинных ногах. Папа подарил…

Дин слушал ее с тем же вниманием, с каким слушал Лауру в участке – вдруг проскользнет важная информация?

– Папа обижал мою собаку. – Голос Леды сделался безжизненным, и Дину захотелось наклониться вперед и заглянуть ей в глаза, чтобы проверить, наполнены ли ее зрачки звездами. – Он бил Принца каждый день, а он скулил, и скулил, и скулил, и скулил…

– Что было дальше? – шепотом спросил Дин, желая, чтобы Леда закончила свою историю про собаку. Ему было жаль бедное животное, потому что воображение живо подкинуло пару картинок, от которых кровь стыла в жилах.

– Он на охоту меня водит, – сказала Леда внезапно изменившимся тоном. Она медленно выпрямилась, убрав голову от груди Дина, и напоследок вытерла слезы со щек. Дин почувствовал на рубашке мокрое пятно и с трудом сдержался, чтобы не поежиться. – Папа будит меня, стоя у кровати, а я не хочу отрывать голову от подушки и притворяюсь спящей.

– Тебе страшно?

– Он привел меня в хижину в лесу. – Леда моргнула и вдруг посмотрела на Дина широко открытыми глазами. – А там мертвые животные. И повсюду кровь. Они кричат от боли. Просят меня помочь.

Так. На этом все.

Дин поднялся на ноги и бодрым голосом произнес:

– Приготовить тебе завтрак, Леда?

Она непонимающе нахмурилась, украдкой посмотрела сначала в одну сторону, затем в другую, будто пыталась проверить, где находится, затем покачала головой.

– Еще ведь слишком рано, детектив Дин. Разве вы не устали после бессонной ночи? Я приготовила рыбу, но, думаю, есть ее перед сном не лучшее решение.

«Вот как? По-моему, это отличное решение», – мысленно ответил он и направился на кухню, но тут же обернулся и спросил:

– А что случилось с собакой?

– Какой собакой? – удивленно спросила Леда, забираясь под одеяло. Несколько секунд Дин наблюдал за ней, готовящейся ко сну, затем покачал головой.

– Ничего. Забудь. Спи.

Дин уже зашел на кухню, но готов был поклясться, что, когда ступил в тень, отбрасываемую карточным замком на пол, услышал за своей спиной хриплый потусторонний голос:

– Она в безопасности.

* * *

Выспаться Дину так и не удалось. Когда стрелки часов показывали семь тридцать, он забрался в спальный мешок, выключил светильник на письменном столе, светивший прямо в лицо, и собрался отключиться, но тут Леда вновь принялась вопить.

Выругавшись, Дин нехотя выбрался из спального мешка, набрал стакан ледяной воды и последовал в комнату. Леда уже проснулась и сидела, подавшись вперед и шумно дыша. Выхватила из рассветного сумрака фигуру Дина и, словно хищник, принялась следить за его шагами. Он протянул ей стакан, и она с благодарностью сделала несколько глотков.

– Ты как? – спросил Дин, хотя ответ был очевиден. Леда не успела ответить, потому что в дверь его квартиры постучали.

Дин сильно удивился, ведь время было довольно раннее, а в его жилом комплексе, особенно в такое время года, редко кто просыпался раньше девяти. Но он все равно направился в прихожую и отпер дверь.

– Марта? – Его глаза расширились от изумления, а ее, наоборот, сузились. Взгляд был таким высокомерным и холодным, что Дин поежился. – В чем дело, почему вы не спите?

Однажды она разбудила его, потому что ей почудилось, будто в ее квартиру забрался грабитель. Во второй раз она постучалась затем, чтобы он познакомился с ее двадцатисемилетней дочерью Альбиной, которая приехала на праздники. Тогда-то Дин и узнал, что Марта выдумала глупую историю про грабителя, и деликатно объяснил, что у него уже есть пара.

– Я думала, ты гей, – начала Марта с ходу. Дин обернулся, чтобы посмотреть на Леду, но за ширмой ее не было видно. Он вышел из квартиры и прикрыл дверь.

– О чем вы говорите? – Все-таки время было раннее, и ему до жути хотелось спать. А теперь еще и есть – в животе стало побаливать. А может, у него уже язва желудка из-за сумасшедших соседей?

– Я думала, ты гей.

– Я понял, что вы сказали, – терпеливо произнес Дин. – Вы для этого меня разбудили?

– О! – драматично воскликнула Марта, всплеснув руками. – Не притворяйся, что спал, дорогуша! Я все понимаю, – продолжила она тем же надменным тоном, которым заявила, что он гей, – я понимаю: невеста, первая брачная ночь, но нельзя…

– Стоп. – Дин поднял руку и прикрыл веки, и Марта как по команде замолчала. – О чем вы говорите? – Ему хотелось подвести ее к двери своей квартиры и показать на табличку с номером: здесь живет Эндрю Дин, а не какой-то гей, у которого сегодня первая брачная ночь.

– Я прошу вас вести себя тише, вот о чем я говорю. Я не знала, что у тебя есть невеста. Но сейчас будние дни, понимаешь, о чем я? Я рада за вас, но пусть она кричит тише. – Завершив свою драматичную речь, Марта вздернула подбородок и прошествовала в свою квартиру, напоследок громко хлопнув дверью.

Дин вернулся в квартиру и едва не столкнулся с Ледой, прячущейся за ширмой. Она опустила скрещенные руки и пробормотала:

– Мне жаль, что из-за меня у вас проблемы.

– Ты ходила домой, – сказал Дин, глядя на ее ночную рубашку. Теперь-то он понял, что его смутило. Леда покрутила в пальцах подол, дергая его в разные стороны.

– Я не думала, что это проблема. – Ее щеки загорелись румянцем. – Я не знала, что кто-то может подумать…

Дин перебил:

– Это не проблема – что ты выходила. Но я думал, ты боишься. – Его голос был резким, но все оттого, что он устал и был голоден. И он не хотел, чтобы весь город знал, где именно живет Леда Стивенсон. Вдруг ее заберут, а он так и не узнает правды? – Иди спать, Леда.

Он прошел к своему спальному мешку и, не оборачиваясь, забрался внутрь.

– Вы же сказали не бояться, – произнесла она за его спиной, а затем раздались шаги в сторону кровати. Дин, гипнотически глядя на ножку письменного стола, задал себе вполне логичный вопрос: «Леда ведь не думает, что будет жить здесь до окончания УЭК?»

Как только он выяснит нужную ему информацию, он отправит ее назад домой.

* * *

Сегодня мне не позволили остаться на ночное дежурство, на что доктор Арнетт сочувствующе сказал:

– Ох, нет, бедная доктор Айрленд, чем же ты займешься сегодняшней ночью? Наверное, если не сменишь горшок миссис Фоллис, и заснуть не сможешь?

– Не смешно, доктор Арнетт. – Я хмуро покосилась на него и едва не столкнулась с женщиной в одежде медсестры, что не укрылось от внимательного взгляда наставника:

– Видишь? Твоя реакция ослабла, Кая. – Когда он назвал меня по имени, стало понятно, что он предельно серьезен и мне не отделаться легко.

Доктор Арнетт остановился посреди коридора, отступив к стене и пропуская тем самым парня на коляске, и я приблизилась, потому что было ясно, что он не собирается оставлять меня в покое. Его живые глаза внимательно всмотрелись в мои. От него пахло лекарствами и еще чернилами от шариковой ручки. Я опустила взгляд к ногам, как провинившийся ребенок.

– Ты очень устала.

– Я знаю.

– И что?

– И что?

– И что ты собираешься с этим сделать?

Я взглянула на него.

– Подожду субботы и приму ванну с пеной и колой.

Уголки губ доктора Арнетта дрогнули, морщинки на лице углубились.

– Мне нравится твой сарказм, но я серьезно, Кая. Я знаю, что тебе тяжело. Нам всем тяжело, ведь Скалларк была частью команды. – Я сглотнула, но не отвела глаз и не попросила доктора Арнетта замолчать. Поэтому он беспрепятственно продолжил, и его тихий голос смешался с характерным больничным шумом: – Если начистоту, это я попросил, чтобы тебя не оставляли на дежурство. – Он помолчал немного. – Ты не выглядишь удивленной, и меня это радует. Ты должна меня понять. Я волнуюсь.

– Я понимаю. – И еще было приятно, что доктор Арнетт обо мне заботится. Я не обращала на его слова внимания, а теперь вдруг ощутила это всей кожей – он беспокоится обо мне, и ему меня жаль. Я смиренно вздохнула. – Хорошо. Как скажете.

– Думаешь, сможешь выжить без горшка миссис Фоллис?

– Если он пропадет, вы знаете, кто его украл.

– Я все еще удивлен, Кая. Никогда бы не подумал, что ты можешь шутить! – Он одобрительно хлопнул меня по плечу, но тут же стушевался: – Не болит?

– Не болит.

– Вот и отлично, значит, ты сможешь встретиться с главной медсестрой. У нее тяжелая рука. Это я просто так предупредил, я не думаю, что ты ее ударишь. Хотя, если бы ты влепила ей затрещину, я не был бы против… Однажды она сказала моей жене, что я ей изменяю на работе. Шучу, Кая. Про затрещину. – Доктор Арнетт, все еще ехидно улыбаясь, кивнул в сторону лифтов: – Она тебя ждет, я сказал, что ты ненадолго задержишься. И продолжай в том же духе, доктор Айрленд. Мне нравится, что постепенно ты оживаешь, ведь ты раньше никогда даже не улыбалась, а теперь – что ни фраза, то шутка!

Он завернул в коридор, а я осталась стоять у стены, чувствуя, что все мышцы лица одеревенели. В ушах все еще звучали отрывки фраз доктора Арнетта: «Ты постепенно оживаешь», «Ты никогда не улыбалась». Кто-то сыграл со мной злую шутку. Я так отчаянно боролась, старалась выжить, составила список желаний, мчалась вперед, чтобы завершить все дела и успокоиться, а потом вдруг оказалось, что мне некуда спешить. И список желаний я никогда не исполню. И шутить мне незачем.


Старшая медсестра по прозвищу Большая Санни уже поджидала меня за столом в сестринской; на ее огромной голове еле умещался чепчик, к потному лбу прилипли светлые волосы, губы были вызывающе красными.

– Сядь, – сказала она, бросив на меня взгляд. Я вытащила руки из карманов халата и опустилась на стул рядом с ее столом. Жуткий беспорядок. Папки, неряшливо сложенные друг на друга в высокие башенки, лопаются от бумаг; рядом с левым локтем Большой Санни две кружки: в одной, судя по черному контуру по краям, кофе, в другой – зеленый чай с молоком.

– Пойдешь в архив.

Я подняла голову.

– Почему вы не поручите это первокурсникам?

– Возомнила себя полноценным врачом? – мрачно спросила Большая Санни и кивнула в сторону двери: – Ты знаешь, что делать.

Я поднялась на ноги, собираясь выйти из кабинета, но обернулась.

– Вы не сказали, что делать.

Я думала, она разорется, но Большая Санни на удивление спокойным голосом спросила:

– Ты недавно в Эттон-Крик, верно? – Я кивнула, напрягшись. – Ну так вот, – деловым тоном продолжила она, поправив стопку папок, – здесь не так давно случился пожар, и половина записей была уничтожена. То, что уцелело, мы сортируем и заново заносим в компьютеры. Начинай с тысяча девятьсот восемьдесят девятого. Архив знаешь где?

– Да. Поняла.

Я покинула сестринскую, уверенная в том, что Большая Санни на прощание мне улыбнулась. Не знаю, как мне удалось расположить ее к себе. А может, ее улыбка – результат моих галлюцинаций?

– Кая! Эй, стой! – Я остановилась и обернулась. Среди трех больных в характерных больничных пижамах я заметила Крэйга. Он подбежал ко мне. – Ты как, все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь?

Внимательным взглядом Крэйг поспешно обследовал мое лицо и тело, затем посмотрел в глаза.

– Доктор Арнетт только что сказал, что не видать мне тебя этой ночью как своих ушей. Ты же знаешь его пошлые шуточки. – Крэйг закатил глаза. – Сказал, что ты не собираешься больше мыть полы в больнице и зря я остался на ночное.

– Меня отправили в архив, – пояснила я. – Разгребать карты пациентов.

– Так он опять сочинил? Ты не больна?

Мы направились по коридору подальше от сестринской, потому что казалось, что Большая Санни буравит мой затылок недовольным взглядом и мысленно подгоняет идти в подвалы работать.

– Нет, я не больна, – успокоила я Крэйга. – Посмотрим, что будет после архивов.

– Там дико холодно и пауки. Ты же не боишься пауков? – уточнил он с усмешкой во взгляде. Я покачала головой. – Я так и думал. Возьми плед и термос с чаем, иначе не видать мне тебя не только на ночном дежурстве, но и на нашей встрече.

– Ты же всерьез не думаешь, что у меня провалы в памяти? – с иронией произнесла я и тут же застыла. Я прослушала, что ответил Крэйг, и его смех донесся до меня словно издалека.

«Провалы в памяти», – написал Аспен в своем отчете обо мне.

– Ты опять отключилась, Кая. – Крэйг сжал мое плечо.

– Просто представила, сколько дней мне придется провести в подвале, – с легкостью солгала я. Крэйг сокрушенно покачал головой, сказав, что Большая Санни с наступлением холодов особенно свирепствует.

Мне хотелось оборвать Крэйга на полуслове и спросить, кажется ли ему, что со мной не все в порядке. Больше чем обычно не в порядке. Кажусь ли я ему подозрительной. Хотя я могу предвидеть его реакцию. Сначала он удивится, затем улыбнется и спросит, не шучу ли я, и если я скажу, что нет, не шучу, Крэйг серьезным тоном попросит не нести бред, а идти скорее в архив.

– Встретимся в столовой, – бросил он напоследок. – Посылай мне регулярно сообщения, чтобы я знал, что ты жива.

Я непроизвольно рассмеялась. Крэйг тоже улыбнулся в ответ и, развернувшись, направился к лифтам наверх, а я – в противоположную сторону в конец коридора к огромной железной двери, ведущей в подвал.

Сегодня плохой день, решила я. Вчера тоже день был не особо хороший, но сегодня – просто отвратительный. Казалось, все желали напомнить мне о том, что я мертва и никогда больше не почувствую себя живой, не буду шутить. И не научусь шутить, что важнее. Ничему больше не научусь. Я замерла на месте. Мне на самом деле даже не исполнилось двадцать.

Мне пришлось прервать размышления, чтобы пройти мимо уставшего охранника. Показав свой пропуск и расписавшись в журнале, я попала в архив. Здесь было холодно и воняло сыростью, от стен отслаивалась бледно-салатовая краска. Спускаясь по ступеням вниз, я так крепко сжимала кулаки в карманах халата, что заныли кости.

Я должна побороть клаустрофобию. Я ведь уже умерла, и мое место в гробу. Я не должна бояться этих мест, похожих на тот заброшенный склад за городом. Не должна оглядываться за спину на железную дверь с немым вопросом: а вдруг не откроется?

Я на всякий случай проверила мобильник и связь (вдруг дверь действительно не откроется) и прочла сообщение от детектива Дина: он предупреждал, что в обед заглянет в больницу.

Одиннадцать ступеней, и я внизу, полностью привыкла к запаху и тусклому свету ламп под потолком. Стоя у подножия лестницы, я достала из сумки средство для дезинфекции рук и выдавила немного на ладонь. Втерла в кожу и только после этого почувствовала себя немного лучше.

Да уж, если доктор Арнетт хотел мне помочь, он сделал это весьма своеобразно, потому что лучше бы я провела ночь на дежурстве с Крэйгом и его видеоиграми и книгами по медицине, чем сидела здесь до пяти часов вечера, разбирая хлам, пропахший плесенью и гарью.

Ну все, хватит ныть, Кая.

Отбросив посторонние мысли и натянув защитные перчатки, я ступила вглубь архива и осмотрелась. Шеренги шкафов, полные полки беспорядочно сваленных бумаг. Большая Санни сказала начинать с тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, но, очевидно, она никогда не спускалась в этот подвал.

Я решила начать с самого крайнего стеллажа. Подтащив к нему небольшую металлическую лестницу с ржавыми ступенями-перекладинами, я взобралась на нее и стащила стопку бумаг. Они с грохотом упали на пол, но даже не разлетелись в стороны – слиплись от сырости. Только листок, лежащий сверху и почти полностью обгоревший, поднялся на сантиметр в воздух и сдвинулся влево.

Я слезла и присела на корточки. Машинописным жирным шрифтом на листке была выведена строчка, за которую мой взгляд зацепился мгновенно: «Потеря памяти».

Я прикрыла веки и опустила голову между колен.

Потеря памяти. Потеря памяти. Потеря памяти.

– Ты уже убила однажды, Кая. – Я услышала голос Аспена за своей спиной так внезапно и отчетливо, что подскочила и обернулась, на секунду решив, что он действительно стоит здесь, склонившись и читая поверх моей головы архивные записи.

Но в подвале никого не было, кроме пауков, прятавшихся в укромных уголках, и все же я повела плечами, пытаясь прогнать напряжение. Оно не отступило.

Аспен уверял, что больше не подозревает меня. После той ночи, когда я рассказала ему о Джорджи, он ответил, что верит мне. Но он лгал. И те бумаги, которые любезно вручила мне Кира, это доказывали. Аспен считал подозрительным то, что я приехала в Эттон-Крик как раз десятого сентября – накануне убийства Майи. Возможно, именно из-за истории о спасении Леды Стивенсон в туалете он решил, что под маской Неизвестного Ангела Милосердия скрываюсь я. Он верил, что это я убила Сьюзен и похитила Скалларк.

Я попыталась остановить поток деструктивных мыслей, но тщетно.

Аспен думал, что это я следила за девушками. Он считал, что это я косвенно мучила его, когда он проводил время в моей голове и видел убийства моими глазами.

Анестетическая деперсонализация.

Разве это не обо мне? Разве не меня считают бесчувственной и хладнокровной?

Жертва.

Из-за истории о Стивене Роджерсе и смерти Джорджи Аспен решил, что я все еще переживаю внутренний конфликт.

Я когда-нибудь говорила ему, что боюсь за людей, находящихся рядом с собой? Говорила, что могу не остановиться, если начну бить?

Потеря памяти.

Именно эта заметка не давала мне покоя. Так сильно, что хотелось подняться наверх, встряхнуть Аспена за плечи и спросить, что он имел в виду. Он считал чрезвычайно важным это наблюдение. Но с чего он сделал такой вывод? Из-за того, что я не всегда запоминаю лица людей? Они незнакомцы, я и не обязана их помнить. Я и не хочу их помнить. Это не потеря памяти.

Я прикрыла веки и сделала то же, что пыталась сделать вчера утром, когда Кира отдала папку Аспена. Я попыталась погрузиться внутрь себя и выудить из памяти что-нибудь странное. Что-нибудь подозрительное. Ничего не получалось. Каждую секунду возникала какая-то дурацкая мысль. Сначала я припомнила лицо Мары, затем будущую встречу с Крэйгом. Вспомнила, что Селена скоро выходит замуж. Вспомнила лицо Киры, когда я схватила злосчастную папку. Нужно было взять ее с собой. Здесь, в архиве, достаточно времени и места, чтобы тщательно изучить все файлы. Я хочу дочитать до того места, где Аспен обоснует свой вывод, ответит на мой вопрос. Почему он считал, что у меня провалы?

Может, стоит во время обеда съездить домой и забрать папку? А Большой Санни сказать, что мне нужен дополнительный свитер, иначе я заболею чем-нибудь скверным. Да и зачем я вообще буду что-то говорить? Я ничем полезным не занимаюсь!

Я поднялась, стянула защитные перчатки и сделала несколько наклонов в разные стороны, разминая спину. А обернувшись, застыла на месте как вкопанная.

Это вновь видение.

Перчатки упали к ногам.

Или даже сон.

Я ладонью накрыла глаза, а затем опустила руку, но фигура в нескольких шагах от меня не исчезла. Ее белоснежное платье с рваным подолом, казалось, вобрало в себя весь тусклый свет архива.

Платье Невесты Трупа.

Я все еще не двигалась, и она стояла на месте. Стояла в шаге от лестницы, будто, когда я была занята мыслями об Аспене, она медленно спустилась по ступеням, не издавая ни шума, не дыша и не стуча каблуками.

– Скалларк, это ты? – С моих губ сорвался вздох, с ее – тишина.


Возможно, она была ранена и не могла ответить громче, и ее губы шевелились под фатой. Фата была такой длинной, что достигала пола. Окутала фигуру Скалларк как в белый саван. Белый мешок для трупа.

Она направилась ко мне, и я почувствовала, что не могу дышать.

– Скалларк, это ты?

Фигура в платье все приближалась, и за ней тянулся кровавый шлейф. С каждым беззвучным шагом ткань пропитывалась красным, под фатой пошли волны – это Скалларк пальцами царапала ткань, пытаясь выбраться наружу.

Я услышала скрип, от которого побежали мурашки.

Скрип. Скрип. Скрип. Пальцы обеих рук тянут фату изнутри в разные стороны. Скалларк пытается выбраться, но не может. Платье полностью в крови. Вокруг нас уже натекла целая кровавая лужа, и, когда она коснулась моих ботинок, я подняла голову и ужаснулась: Скалларк остановилась передо мной. Моего роста. Смотрит на меня сквозь фату, но я не вижу ее лица. И не хочу видеть.

– Ты ведь убила уже однажды, Кая. – Нас разделял лишь сантиметр. Ее дыхание сквозь фату коснулось моих губ. Плесень и сырость. Запах гниющей кожи.

– Ты ведь убила уже однажды, Кая, – повторила Скалларк, будто ждала от меня чего-то. Я вернула ей ее же дыхание:

– Да.

– Зачем ты убила меня?

Я резко открыла глаза и села. Телефон, лежащий рядом на полу, продолжал настойчиво вибрировать – звонил детектив Дин. Я протерла глаза и увидела кучу пропущенных звонков от Селены и миссис Нэтвик. Черт возьми. Нужно проснуться.

Я убрала волосы с лица и на ватных ногах направилась в туалетную комнату на первом этаже больницы. Когда приблизилась к зеркалу, заляпанному каплями воды, на меня воззрилось бледное отражение: длинные черные волосы, стянутые в беспорядочный хвост, впалые щеки, бескровные губы.

Внезапно за дверью послышались шаги, но я не могла сдвинуться места, продолжая пристально изучать свое осунувшееся лицо, пока не услышала знакомый голос:

– Я…

Кира Джеймис-Ллойд!

Я тут же метнулась к крайней кабинке у зарешеченного окна, и, когда закрылась изнутри на щеколду, до меня вдруг дошло: стоп, а почему я, собственно, прячусь? Наверное, я спряталась, чтобы избежать очередного конфликта.

Спустя три секунды дверь туалета распахнулась и закрылась. Кира говорила по мобильному телефону. Она подошла к раковине – я услышала нервные шаги, шум воды и опять шаги. Затем Кира закрыла кран.

Нервничает.

– Нет, нет, нет… все не так… – Нет, не нервничает. Она дико напугана. Значит, говорит с отцом. Я обрадовалась своим необоснованным пряткам, ведь теперь могу безнаказанно подслушать ее разговор.

– Я… уехала на конференцию, пап, – попыталась она заверить невидимого собеседника. Я знала ее недостаточно хорошо, но ничем не замаскированная нервозность в звонком голосе была очевиднее некуда. – Пап, я же говорю: я не в городе, я на конференции!

Пока Кира выслушивала ответ отца в трубке, в туалете повисла тишина, нарушаемая лишь осторожным дыханием Киры. Я подумала над своей теорией «Кира-Неизвестный». Аспен не подозревал ее, но он был чем-то озабочен после того, как они съехались. Вдруг он все-таки что-то о ней узнал? А если узнал, сказал бы мне? Нет, ведь он думал, что Неизвестный – это я. А если все-таки Кира – Неизвестный, то почему она позволяет отцу мучить себя?

Я припомнила курс психиатрии и попыталась сопоставить психологический портрет Киры и Неизвестного. Сидя на унитазе, это было неудобно. Кира опять заголосила:

– Пап, я вернусь и… и… и… тогда поговорим. Обещаю. – Я не поверила ее обещанию, и профессор Джеймис-Ллойд тоже не поверил. Кира повторила: – Да, обещаю. Мы… поговорим. Папа? Пап? Алло, ты здесь? Бросил трубку… – Ее голос сделался приглушенным. – Да уж, поговорим, чертов…

Внезапно дверь в туалет распахнулась, и Кира вскрикнула.

– ПАПА?! ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

Я настороженно прислушалась и поняла, что Кира бросилась в сторону моей кабинки.

– Пап?

Нас разделяла лишь белая дверца туалета в десяти сантиметрах от пола. Только бы Кира в панике не начала ломиться сюда! Чтобы меня не рассекретили, я, стараясь не шуметь, схватилась пальцами за стену и забралась с ногами на унитаз. Присев на корточки, повернулась здоровым ухом в сторону голосов.

– Опять лжешь, – уставшим голосом констатировал профессор Джеймис-Ллойд. Дико было слышать здесь, в женском туалете, его суровый голос с презрительными нотками. Он был моим профессором и коллегой Дориана. Ах да, а еще мерзкой тварью.

Я сосредоточилась, уставившись на свои черные ботинки, ярко контрастирующие на белом фоне сиденья унитаза.

– Папа, это женская уборная…

– Я закрыл дверь, так что нас никто не потревожит… – Последние слова он произнес сдавленно из-за того, что склонился к полу, чтобы осмотреть кабинки. Я во второй раз за пять минут испытала облегчение.

– Пап, что ты делаешь? – Кира переступила с ноги на ногу, а затем, судя по звукам, отбежала к противоположной стене. Я бы на ее месте бросилась наутек. Или спряталась в ближайшей из кабинок и вопила до тех пор, пока не прибежал бы персонал больницы…

На моих бедрах напряглись мышцы, белый халат уже не выглядел белым, – судя по отпечатку, я успела наступить на ткань.

– Кира, детка…

Я наклонилась и выглянула в щель между дверью и стенкой кабинки. Профессор Джеймис-Ллойд приближался к Кире, забившейся в угол между раковинами и окном. На ней были старые черные джинсы и растянутый свитер Аспена – я видела, как он таскал его дома. В этом свитере Кира выглядела моложе и меньше, чем была на самом деле. Профессор занес руку и ударил Киру по лицу, и я услышала испуганный вскрик, а затем знакомый суровый голос, который так часто доносился с кафедры:

– Кира, детка, на самом-то деле я сразу понял, что ты здесь, просто мне было интересно, как долго ты собираешься лгать.

В ответ она лишь заскулила, и этот звук перенес меня на пару месяцев назад, когда в университетском туалете Леда звучала точно так же – как потерянный щенок, которого пинают по выдающимся сквозь ободранную шерстку ребрам.

– Да прекрати ты уже трястись! – профессор Джеймис-Ллойд треснул кулаком в стену, а затем схватил Киру за горло и отшвырнул на середину комнаты. Кира вскрикнула, полетев на пол, когда ее ноги в грязных кроссовках запутались, но тут же подавилась воздухом, когда профессор сжал на ее покрасневшем горле узловатые пальцы. Он рывком поднял ее на ноги и ударил о стену.

– Я так и знал, что тебе нельзя доверять! – Я навострила уши и присела назад на корточки, чтобы меня не заметили. – Так и знал, что ты кому-нибудь расскажешь…

– Я никому ничего не говорила. Ай. Пап… – Я услышала стон. – Пожалуйста, прекрати. Я ничего никому не говорила, клянусь! Клянусь! Ой! Папа! Хватит… хватит…

Я закрыла глаза. Мышцы на бедрах превратились в камень, дыхание застряло в горле.

– Никому не говорила? – зловеще прошипел профессор Джеймис-Ллойд. От его отвратительного голоса меня передернуло. Мне захотелось схватить его за горло так же, как он схватил Киру. Ударить головой о кафель и спросить, как ему нравится такое обращение. – А как же полиция у моего дома? Не просто так ведь они спрашивали насчет твоей связи с этим мальчишкой Аспеном?

Когда я услышала имя Аспена, сорвавшееся с губ этого человека, мои глаза сами собой распахнулись.

– Я и предположить не мог, что ты будешь прятаться здесь, хотя стоило бы догадаться! Ты переехала к нему, спала с ним, жила с ним… Это подло, Кира, это очень подло…

– Папа! – воскликнула она. – Я никому не говорила! Честно!

– Ну, а вот полиции кажется, что я тебя домогаюсь. Я тебя домогаюсь, а?

– Я НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛА!

Папаша решил исправить ситуацию до того, как дело дойдет до суда, поняла я.

Так, стоп, Аспен успел с ним поговорить? Когда именно? В моей голове тревожно звякнул колокольчик, но я сосредоточилась на ссоре снаружи кабинки.

– Не говорила? Кира, доченька… Сейчас… – Голос профессора стал ласковым, приглушенным, и я изо всех сил напрягла слух. – Я сделаю так, чтобы ты… никогда не говорила. Ни о чем. – Его голос снизился до шепота, поэтому последние слова я едва расслышала. А может, и не расслышала – думать было поздно.

– Я перережу тебе горло. Вот здесь и здесь.

Я спрыгнула с унитаза на пол и толкнула дверь кабинки. Тишину разорвал потрясающий нервы грохот: сначала подошвы моих ботинок коснулись кафеля, затем дверцы кабинок столкнулись друг с другом.

У Киры отвисла челюсть от изумления, а профессор Джеймис-Ллойд, обернувшись, тут же отступил на шаг назад, спрятав в карман пальто какой-то предмет, который, прежде чем исчезнуть, запечатлел осколок тусклого света.

– Айрленд? – Профессор недоверчиво прищурился, склонив голову набок, будто было что-то странное в том, что я нахожусь в туалете.

– Да, это я, профессор, – подтвердила я, по привычке засовывая руки в карманы халата. Я не двигалась с места, а он бросил в сторону Киры взгляд. Может, ждал, что я испуганно ретируюсь. Или она попросит меня уйти. Или… судя по взгляду, он решил, что Кира доверила мне свой секрет: его губы обвинительно сжались, дряблые щеки дрогнули, а крылья носа негодующе затрепетали.

«Ты ей все рассказала?» – мысленно обратился он к дочери.

Это все произошло за две секунды, пока я стояла у кабинки.

Неужели он решил прирезать свою дочь здесь, в больничном туалете? Он совсем не контролирует себя? Или ему плевать, если его поймают? Или он делает это не впервые – убивает молоденьких темноволосых девушек, – и поэтому умеет отлично заметать следы?

Из-за последней мысли я сглотнула и, наконец, произнесла, поняв, что Кира так и собирается смотреть на меня как на привидение из туалетной кабинки:

– Мне вызвать полицию?

Кира все еще выглядела как загнанная в угол жертва. Точно так же смотрела Леда Стивенсон, когда они пихали и били ее. Сперва они становятся жертвами. А затем жертвы становятся убийцами.

Мое предложение вызвать полицию привело профессора в чувство, и он шагнул в мою сторону, осведомившись:

– Тебе нужны проблемы? – Его влажные губы растянулись в улыбке, щеки покрылись румянцем, на висках выступили капельки пота. Он не был похож на ужасающего Криттонского Потрошителя – просто безумный старик в твидовом костюме с дряблой кожей на щеках.

– Думаю, тебе стоит выйти отсюда и забыть обо всем, – предложил он.

В его нагрудном кармашке лежал аккуратно сложенный темно-фиолетовый платок под цвет галстука. Мне бы хотелось запихать ему в рот этот платок, а затем хорошенько приложить носок своего ботинка о его ребра. Но вместо этого я невозмутимо ответила, даже не шелохнувшись:

– Да, профессор, я часто обо всем забываю. – На его бесцветных губах дрогнула улыбка. – Но не думаю, что смогу забыть нападение в женском туалете. Я здесь работаю, знаете ли. В больнице. Не в туалете, – уточнила я, дернув плечом и показав именную нашивку на халате. Профессор даже не взглянул туда – смотрел только в мои глаза. Пытался понять, почему я не бегу сломя голову и не зову на помощь. Жалко ли мне Киру? Сейчас она сжалась у стены, опустила взгляд в пол. Я с облегчением почувствовала желание помочь ей. Со мной не все потеряно.

От радости я на долю секунды прикрыла веки, а затем вдруг почувствовала, как профессор Джеймис-Ллойд рванул меня за воротник рубашки, торчащей из-под свитера, и очнулась.

– Ты мне угрожаешь? – Мы едва не столкнулись носами, и я пристально смотрела в его лицо. В лицо разъяренного чудовища.

У него в кармане нож, которым он хотел порезать свою дочь. А меня он тоже порежет? А если да, Кира скажет, кто это сделал?

Я вяло подумала о том, что если ударю его, то меня тут же вышвырнут из больницы. Но, с другой стороны, какая разница? Все равно я уже никогда не стану врачом.

Нет…

Я разжала кулак в кармане халата – пальцы были будто деревянными, – и сглотнула.

Нет. Я ушла из дома, чтобы быть нормальной. Быть человеком. Я здесь, потому что я человек. А то, что мне хочется размозжить голову этого старика о колено, – нечеловеческий поступок. Эти мысли пронеслись в моей голове очень быстро – профессор даже не успел повторить свой вопрос. И вдруг перед моим лицом возникло запястье Киры с ремешком наручных часов и тоненьким браслетом с красными переливчатыми камушками. Она попыталась отодрать руку отца от моей одежды, заорав:

– Папа! Не здесь!

О, не здесь, но в другом месте. Не стану я бить его при ней, решила я.

Оторвав от себя пальцы профессора и больно сжав жилы на его запястье, я спросила:

– Это вы Криттонский Потрошитель?

Его лицо перекосилось от удивления, а Кира, напротив, ничуть не удивившись, среагировала мгновенно, заголосив словно сирена:

– О нет, ты серьезно?!

– Что? – Он нахмурился, сделав шаг назад. – Вас проверяют на наркотики перед тем, как зачислить на медфак?

– Конечно, – ответила я. – А вас?

Его лицо разгладилось.

– Ты еще заплатишь за это.

За то, что не позволила ему убить свою дочь?

Бросив на Киру испепеляющий взгляд, он поправил пиджак, явно желая, чтобы Кира сделала то же самое со своей потрепанной одеждой, и голосом, в котором сквозило разочарование, пожурил:

– Не могу поверить, Кира.

Я тоже не могла поверить в то, что вижу. Что профессор просто уйдет и даже не попытается объясниться, оправдаться, придумать отговорку. Он думает, что ему все сойдет с рук. Ведь Кира молчит уже много лет. Но как он мог заставить ее чувствовать себя виноватой?

Когда дверь за ее отцом захлопнулась, Кира толкнула меня в грудь.

– Ты спятила?! – От удивления я пошатнулась. – Кем ты себя возомнила?! Почему ты вообще лезешь не в свои дела?!

– Почему ты защищаешь это чудовище?

Она внезапно застыла, руки безжизненно повисли вдоль тела. Рукава свитера были такими широкими и длинными, что полностью закрыли пальцы.

– Откуда… откуда ты знаешь? О нет, – шепнула она. – Он тебе рассказал? Даже об этом?

Она имеет в виду Аспена?

– Смотри на меня! – завопила она, слетая с катушек, и меня во второй раз за день схватили за воротник. Это окончательно вывело меня из себя, и рванув ее запястье с такой силой, что она поморщилась, я гробовым тоном оповестила:

– Я оказала тебе услугу. Он мог перерезать тебе горло. И все.

– Тебя никто не просил спасать меня!

– И не надо, – отрезала я. – Или тебе понравилось? Скулить, визжать, словно побитая собака, вжимать голову в плечи – ты ловишь от этого кайф, Кира? – Она отшатнулась от меня. – То же самое почувствовала Леда Стивенсон, когда вы притащили ее в туалет. Она была на твоем месте.

Кира облизала пересохшие губы, покрытые серой коркой, и качнула головой, наконец-то моргнув. По ее щекам покатились слезы, и она вытерла их рукавами.

– Ты и не представляешь, – шепнула она, закрыв лицо локтем. – Ты же ничего не знаешь, но делаешь вид, что знаешь!

– Не делаю. – Она зыркнула на меня. – Я вовсе не делаю вид, что что-то знаю. Я сидела в кабинке, а затем зашел твой отец и начал угрожать тебе оружием. Видимо, ты не стала бы спешить на помощь. В следующий раз и я не стану. – Сказав эти уничижительные слова, я быстрым шагом вышла из туалета, но тут же с кем-то столкнулась прямо в дверях. Во мне все еще клокотала ярость, и я готова была сорваться на первого встречного, но от ясного взгляда голубых глаз моя ярость испарилась, уступив место настороженности. В двух сантиметрах от меня стояла Леда Стивенсон.

Она появилась потому, что я произнесла ее имя вслух?

Я сморгнула, но Леда все еще стояла рядом. Она и сама не ожидала увидеть меня, судя по широко распахнутым глазам.

Только пару секунд спустя, пока мы таращились друг на друга, замерев в неловкой позе, я поняла, что именно меня удивило. Леда не завопила, не испугалась, даже не отшатнулась от меня как от ядовитого растения, от которого – тронешь, и чешется кожа.

Я мгновенно вспомнила школу и ее изящную фигуру, окутанную неестественным ореолом волос. Длинные, густые, цвета первого снега. Леда обладала удивительной и в то же время пугающей красотой. Но теперь она – призрачная девушка. Может, она не отшатнулась, потому что тоже меня вспомнила, ведь я, в отличие от нее, совсем не изменилась – все такая же.

– Привет. – Ее лицо было так близко, что я почувствовала мятное дыхание, поэтому не было сомнений, что слова приветствия сказала она.

– Привет. – Я все еще была настороже, все еще ожидала чего-нибудь этакого. Да, только что я стала свидетелем нападения, но увидеть Леду Стивенсон – вот действительно недобрый знак.

– Я в туалет, – сказала она, продолжая таращиться. Ее губы шевелились, и меня опять обдало мятным дыханием. Я кивнула, делая шаг в сторону.

– Да. Иди.

– Спасибо.

Она нырнула в дверь, и я, по-прежнему ошеломленная, повернулась и посмотрела ей вслед. Затем опомнилась и прислушалась к шумам – не начнут ли Кира и Леда драку. Но, видимо, Кира решила последовать моему примеру и спряталась в кабинке. Неужели только что действительно произошло то, что произошло?

Я достала телефон из кармана и набрала номер детектива Дина. Он ответил через два гудка, словно держал мобильник в руке:

– Кая?

– Детектив Дин, что здесь делает Леда Стивенсон? В смысле в больнице, – добавила я. На том конце послышалось демонстративное покашливание.

– А поздороваться не спешишь?

– Добрый день. Ну так? Леда Стивенсон.

– Она в больнице для осмотра. Я же говорил, что ей назначили амбулаторное лечение?

– Нет.

– Ах да, – в тоне детектива Дина проскользнули насмешливые нотки. – Я бы сказал, если бы ты отвечала на звонки… – Он резко замолчал, явно смутившись своего сарказма, и серьезнее добавил: – Она обязана каждый день посещать психолога.

– И все?

– Пока что да.

– У нее психическое расстройство. – Мой тон был резким, и в этот раз смутилась я, вдруг испытав чувство вины перед Ледой. Я ведь только что видела ее, вдруг она стоит за моей спиной?

Я обернулась, но за спиной была только дверь в туалет. Детектив Дин между тем, не заметив заминки, продолжал бурчать:

– Леда пробудет в больнице до двенадцати. Надеюсь, для тебя это не проблема. В двенадцать я заберу ее, и ты вновь сможешь дышать.

– Не смешно.

– Да я и не шучу. Она может кого угодно напугать.

– А вас?..

– Иногда… – уклончиво ответил он, и я представила, как он отвел взгляд. Когда мы распрощались, я решила подняться к Аспену, воспользовавшись тем, что Кира сейчас заперта в туалете наедине с собой и своими страхами.

– Айрленд!

Я медленно обернулась. Старшая медсестра Большая Санни стояла напротив меня с подносом, полным лекарств. Она выжидающе потопала ногой, и я приблизилась к ней, едва не столкнувшись с какой-то женщиной. От Большой Санни это не укрылось, и она осуждающе поджала губы, а затем спросила:

– Ты принимаешь наркотики?

– Нет. Меня бы не приняли в университет.

– Тогда что за взгляд? И зрачки расширены, – добавила она и тут же вручила мне поднос со шприцами и ампулами, сказав: – Отнеси это в сестринскую и положи на второй стол.

– Хорошо, – подчинилась я и направилась вместе с подносом в сторону сестринской.

– Так уж и быть, – сказала Большая Санни мне вслед, – даю тебе десятиминутный перерыв перед спуском в подвал. Можешь проведать своего друга.

– Спасибо!

Быстро избавившись от подноса и поставив свою подпись в журнале, я взлетела по лестнице на этаж Аспена и, запыхавшись, вошла в его палату. Киры все еще не было, и я опустилась на ее табурет и взяла мягкую, широкую ладонь Аспена в руки. Сжала пальцы, наивно надеясь, что он почувствует мое прикосновение и вернется. Но он по-прежнему лежал с закрытыми глазами, путешествуя в своем разуме, стучался в запертые двери и никак не мог подобрать ключ, чтобы выбраться наружу. Я склонилась к нему и сказала:

– Аспен, я не знаю, что ты делал, но я не злюсь на тебя. Я просто ничего не понимаю. Почему несмотря ни на что ты все еще подозреваешь меня? Почему ты думаешь, что это я? Пожалуйста, возвращайся и объясни, что происходит. Я ничего не понимаю. – В глазах внезапно защипало, а в горле встал комок. – Аспен, вернись и расскажи, что ты задумал. Я не верю, что ты просто так свернул с дороги. Возвращайся.

Позади меня распахнулась дверь, а затем раздался нервный, пропитанный животным страхом голос Киры Джеймис-Ллойд:

– Что ты с ним делаешь?

Что я с ним делаю?

Я медленно выпрямилась, чувствуя, что вместо крови по венам потек раскаленный черный деготь, поднялась на ноги и обернулась к Кире. Ее голос был частью образа, который отпечатался в памяти: холодный, строгий, но испуганный.

– Отойди от него.

Я не двигалась, а Кира нервно глянула на Аспена, будто проверяя, все ли с ним в порядке. Словно я была для него угрозой.

– Я сказала, отойди от него.

Под прицелом ее глаз я скрестила руки на груди и медленно приблизилась. Мне до смерти хотелось напугать ее, дать ей причину бояться. Хотелось, чтобы Кира отшатнулась, выскочила в дверь и поставила себя в неловкое положение.

Нет, на самом деле я лишь хотела, чтобы она хоть раз оставила меня наедине с Аспеном.

– И почему я должна уйти? – спросила я, останавливаясь в шаге от нее.

– Потому что я знаю, зачем ты здесь, – громко сказала она, явно желая нарушить пугающую тишину, повисшую в палате.

Кира не отшатнулась и не выпрыгнула в коридор. Может быть, она лишь притворялась, что напугана? Или контролирует свои страхи? Или боялась вовсе не за себя, а действительно за Аспена? Последнее предположение больно кольнуло сердце, и эта боль не шла ни в какое сравнение с презрительным взглядом Киры.

– Сначала я не могла понять, что это такое – все то, что я нашла у него дома… Аспен тщательно прятал эти документы, и теперь я знаю почему. Ты убийца. Он понял, что ты убила Сьюзен, и сблизился с тобой лишь для того, чтобы вывести на чистую воду.

– Бред, – ответила я, настойчиво напомнив себе, что Кира – не тот человек, на чьи слова стоит обращать внимание. Она – никто.

Вздохнув, я отвернулась и прошла к двери палаты, распахнутой настежь. Несмотря на уверенность в голосе, на каждый мой шаг приходилось три удара сердца. Оно так колотилось, что я не сразу расслышала следующие слова Киры, брошенные камнем мне в спину:

– Я не позволю тебе довести дело до конца, поняла? Больше я не оставлю его ни на секунду.

Я стиснула зубы и опустила взгляд в пол. Еще шаг, и я на свободе. Вдали от ее подозрений, сказанных в присутствии Аспена, вдали от презрительного взгляда, вдали от собственной вины. Мимо по коридору прошла девушка с капельницей и потрепанной книгой под мышкой.

Я должна уйти. Я ведь только что защитила Киру, так почему она не может оставить меня в покое всего лишь на секунду? Почему она не позволяет мне забыть о записях Аспена?

Я спущусь в архив и буду разбирать бумаги. И на несколько часов забуду о том, что Аспен, мой лучший друг, думал, что я убийца. Что, возможно, Кира права, и он дружил со мной лишь затем, чтобы собрать на меня ту информацию. Что он не заботился обо мне и не боялся, что Неизвестный придет, потому что думал, что я и есть Неизвестный.

– Вот что я думаю. – Кира приблизилась ко мне со спины, и ее голос был наполнен такой мстительной радостью, что у меня в груди все перевернулось. – Ты узнала, что Аспен в курсе твоих делишек. Он догадался, что ты убила Сьюзен и Скалларк.

– Повтори. – Я вскинула голову, забыв, что еще шаг, и я буду на свободе, и обернулась, пригвоздив Киру взглядом.

Но она не истекла кровью тут же, она продолжила, немного смешавшись:

– Я тебя не боюсь. И Аспен не боялся. Он узнал, кто ты, и ты попыталась его убить. Тебе ведь несложно это сделать, верно? Потому что ты делаешь это не впервые. Ты уже убила Стивена, и думаю, чтобы замести следы, ты размозжила череп своей любимой сестрички Джорджи…

Кира подавилась воздухом и шлепнулась назад, зажимая правую сторону лица, куда впечатался мой кулак. Это была отнюдь не пощечина, так что вскоре там расцветет огромная гематома. Но ее боль не проникла в меня. Даже представив, как ее тело пронзил ток от соприкосновения с полом, я осталась равнодушной. Потому что слишком устала.

– Заткнись. Или получишь еще. – Мой голос – дьявольское шипение потревоженной твари, которая многие годы пряталась в лесах. Но Кира не услышала его, она яростно вскочила на ноги и бросилась вперед. Вцепилась в мои волосы, в то время как я схватила ее за запястье и, сдавив кости и жилы, рванула руку от своей головы. Она закричала так, что я едва не рассмеялась.

Аспен, пожалуйста, прости за это.

– Я просила тебя остановиться, – сказала я, ударив ее по второй руке, которую она занесла, чтобы дать мне сдачи. Я увернулась и ответила ей очередным ударом в лицо – в то самое поврежденное место. Кира завопила, как раненый зверь, но тут крик перешел в раздраженное рычание, и она, сорвав со своей шеи шарф, намотала его на кулак.

– Ударь меня снова, – она сплюнула в сторону кровь, – и я вышибу тебе мозги.

– Если не заткнешься, я убью тебя.

В моих ушах стучала кровь, ладони, тесно сжатые в кулаки, вспотели.

– Хватит скулить, курсант Айрленд. Заткнись! Действуй. Действуй. Помни: здесь не место слюнтяям. Ты – сила. Ты – боец. Кто-то другой может сдаться и рыдать, уткнувшись в юбку мамочки, но не ты. Ты подаешь пример другим. ХВАТИТ ПОЗВОЛЯТЬ ИМ ИЗБИВАТЬ СЕБЯ! Хватит только защищаться! Тридцать кругов, курсант! Пятьдесят отжиманий! Здесь не место нытикам! ПОВТОРЯЙ!

– Здесь не место нытикам, сержант!

– ЕЩЕ ОДНА ОШИБКА, И ОТПРАВИШЬСЯ ДОМОЙ! Это тебе не игрушки! Если проявишь жалость к врагу или себе, никогда не победишь на поле боя! – Сержант выпрямился, и мои глаза оказались на уровне его груди. Он сбил кепку с моей головы на землю, но я даже не вздрогнула. – Не думаю, что твой отец будет гордиться тобой, если продолжишь в том же духе.

Моя талия оказалась в тисках Кириных рук, и она попыталась опрокинуть меня на пол.

– Вот что ты сделала с ними?

Удержав ее за свитер, я вонзила колено в ее живот. Вопль, раздавшийся в ответ, пронзил мои барабанные перепонки, и я отшатнулась. Задыхаясь, Кира сделала несколько шагов к койке Аспена, ее грудь тяжело опадала.

Вот-вот она накинется на меня вновь, подумала я, но Кира неожиданно расхохоталась. Я в смятении опустила руки, настороженно наблюдая за каждым ее движением. И вдруг Кира прекратила смеяться, схватила с прикроватной тумбочки Аспена стеклянную емкость из-под воды и, выставив ее вперед, пошла на меня. Ее глаза сверкали безумством, на губах пылала красным победная улыбка.

– Я ведь говорила им всем, что ты убийца! И вот ты призналась!

Я непонимающе моргнула, но тут же вспомнила: «Если не заткнешься, я убью тебя».

– Ты и меня убьешь?! – Кира замахнулась на меня стекляшкой. – Для тебя убить так же легко и просто как дышать, и Аспен это понял!

– Не смей говорить о нем! – Я порывисто шагнула вперед, но внезапно мои ноги оторвались от пола. Кира с воплем побежала на меня, размахивая графином, но вдруг и она затормозила, дрыгая в воздухе ногами и вереща – это Крэйг схватил ее поперек талии.

– ЗАТКНИСЬ! – верещала Кира, мотая головой. Она выпустила графин из рук, и тот упал на пол и покатился в сторону койки Аспена.

– Доктор Айрленд, – услышала я позади себя голос доктора Арнетта, а затем снова очутилась на ногах и обернулась, чувствуя стыд и вину. Я даже не могла посмотреть ему в глаза, потому что знала, что увижу: осуждение, недовольство и, возможно, понимание. Понимание, с которым люди постоянно на меня смотрят. Словно для них не важно, что я вытворю – мне все можно, потому что я сирота и еще бог знает кто.

Я подняла голову и опешила: доктор Арнетт выглядел так, будто хотел хорошенько мне врезать.

– Я не… – попыталась оправдаться я, но тут же замолчала, когда доктор Арнетт схватил меня за локоть, да так сильно, что чуть не разорвал кожу, и потащил по коридору.

– Какого черта ты творишь?! – злобно спросил он, волоча меня за собой. Я не вырывалась. – Ты себя что, не контролируешь?! Совсем помешалась?! – Тут он выругался, и я слабо удивилась. – Мне что, стоит отправить тебя в психиатрическое отделение, чтобы ты там продолжила свою работу?!

Он замолчал, раздраженно шагая вперед. Несколько секунд спустя я поняла, что доктор Арнетт ждет моего ответа, и сказала:

– Нет.

– Что – нет?! – рявкнул он, затолкнув меня в кабинет и так хлопнув дверью, что зазвенело стекло, а с ближайшего стола приподнялись в воздух несколько листков.

– Нет, пожалуйста, не отправляйте меня в психиатрическое отделение, чтобы я там продолжила работу.

Доктор Арнетт задрал голову к потолку, уперев руки в бока. Его раздражение было таким ощутимым, что на моих руках волоски встали дыбом и мороз пошел по коже. Простояв в такой позе целую вечность, доктор Арнетт подошел к холодильнику, достал бутылку с водой и сделал огромный глоток. Смиренно опустив взгляд в пол, я терпеливо ждала его следующих слов.

– Так. Быстро говори, что случилось.

Я подняла голову.

– Откуда начинать?

– НЕ УМНИЧАЙ!

Прочистив горло, я сказала:

– Старшая медсестра позволила взять десятиминутный перерыв, и я решила навестить Аспена. Спустя минуту или две в палату вошла Кира. Сказала, что знает, зачем я здесь. Сказала, что это я пыталась убить Аспена и теперь боюсь, что он очнется. Я попросила ее… замолчать и… и она сказала, что я убила свою сестру.

Я сглотнула, чувствуя себя так, словно прилюдно разделась и сказала: «Швыряйте в меня острыми камнями, я стерплю любую боль». Прикрыв веки, я почувствовала такую горечь, что захотелось провалиться сквозь землю, ведь я не сказала всей правды и выставила Киру виноватой.

Доктор Арнетт тяжело вздохнул и провел руками по волосам туда и обратно, сперва растрепав их, затем пригладив. Надавил ладонями на глаза и покачал головой. Я сказала:

– Накажите меня, только не переводите в психиатрическое отделение.

Он опустил руки, раздраженно цыкнув:

– Конечно, я не переведу тебя! Прекрати! – Я кивнула, и доктор Арнетт продолжил: – Кая. Ты ведь знаешь, что делает с человеком боль. Ты знаешь, на что она способна. Близкие винят в случившемся всех – прохожих, докторов, Бога. Ты не можешь реагировать на все обвинения подряд. Если твою историю узнает еще кто-то, – мягко начал он, намекая на Джорджи, – неужели ты и его ударишь?

Я покачала головой.

– Верно, – продолжил он. – Ты не имеешь права. Ты будущий врач и должна не калечить людей, а стремиться спасти их. – Он вновь вздохнул, и я уже знала заранее, что подошло время для понимания. Он положил руку мне на плечо и сжал: – Кая. Я все понимаю. Ты тоже потеряла близкого человека.

– Аспен не умер, – отозвалась я, продолжая слышать: ты должна спасти их.

– Нет, но где-то в душе ты боишься за него, и это нормально, – ничуть не смутился доктор Арнетт. Он спрятал руки в карманы халата и закончил: – Ведь ты всего лишь человек.

Воспоминание болезненно кольнуло мозг: «Это и должно происходить, ведь ты просто человек». Однажды Ной сказал мне эти слова, но я лишь спустя много дней поняла, что он имел в виду.

– Я не накажу тебя, – подвел итог доктор Арнетт, и я удивленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. Уголки его губ дрогнули в плохо скрытой усмешке. – Думаю, работа в архиве и так достаточное наказание. И, кстати, сделай что-то со своей рукой. Ты тут нам весь пол кровью зальешь.

Сказав на прощание такие трогательные, полные сопереживания слова, доктор Арнетт покинул кабинет, а я, все еще переваривая услышанное, глянула на правую руку. Костяшки пальцев были разбиты в кровь, хотя я точно помнила, что не с такой силой ударила Киру, чтобы пораниться.

Или…

Мою грудь сдавили тиски.

А вдруг все-таки ударила? Аспен прав, и я теряю память?

В этот раз Аспен Сивер очнулся потому, что из блаженного покоя его вырвал пугающий, чудовищный вопль, в котором с трудом угадывался знакомый до боли голос:

– ТОЛЬКО ТРОНЬ ЕЕ!

Аспен распахнул глаза, и вдруг само пространство перевернулось. Он летел сквозь время, и вокруг сменялись картинки прошлого, настоящего и будущего, сливаясь в желтый, красный, черный, зеленый цвета. Аспена заворотило от быстрой смены красок, и он склонился к полу, едва сдерживая тошноту. Желудок сдавил спазм, – еще секунда и все будет кончено, – как вдруг пространство перестало вращаться.

Аспен медленно выпрямился, с трудом сглотнув кислую слюну, и снова услышал голос Каи Айрленд:

– Только тронь ее.

Вот она, на прежнем месте: распята на крюке. Аспен исступленно выдохнул, сжав на груди больничную рубашку, и зажмурился.

– ВЕРНИСЬ! ТОЛЬКО ТРОНЬ ЕЕ! Я УБЬЮ ТЕБЯ!

Аспен открыл глаза и увидел, как по запястьям Айрленд скатываются струйки крови, увидел, как вздулись мышцы на руках, увидел под левой грудью татуировку, окропленную багряным. Айрленд продолжала кричать и греметь цепями, загоняя сознание Аспена глубже в кому, но даже там он не мог спрятаться от этого страшного крика.

Айрленд с рыком обвисла на цепях, тяжело дыша. Аспен хотел прикоснуться к ней. Смахнуть с потных окровавленных щек черные волосы, застегнуть пуговицы на рубашке, дать напиться воды, залечить раны.

– И что теперь? – Аспен подпрыгнул, не ожидая, что она заговорит с ним. Приблизившись, он недоверчиво, но с надеждой шепнул:

– Кая, ты видишь меня? Ты слышишь меня?

Он поднес руку к ее щеке, чувствуя запах пота, слез и крови. Она смотрела прямо в его лицо невозмутимым, до боли знакомым взглядом; шмыгнула носом и тут же вытерла лицо о плечо рубашки, избавляясь от крови и слюны.

– Что дальше? – вновь спросила она.

– Не знаю, – услышал Аспен позади себя и резко обернулся. Шепот, похожий на шелест опавшей листвы в Криттонском парке, принадлежал Леде Стивенсон. Аспен бездумно шагнул в сторону, освобождая ей дорогу, когда она приблизилась. Призрак. Еще один призрак. Айрленд тихо рассмеялась, и Аспен отшатнулся, едва не упав на деревянный пол.

И вновь пространство поперхнулось, желая вытряхнуть Аспена из своих недр, но он, крепко зажмурившись, опустился на колени, чтобы удержать равновесие.

Ну конечно, конечно!

Истина, которую он искал, набросилась на него внезапно и без предупреждения, так, что в висках болезненно застучала кровь. А может, правда всегда оставалась на поверхности, просто Аспен смотрел вглубь.

* * *

Я даже не притворилась удивленной, когда после драки с Кирой в подвал спустился Дориан. Он принес аромат лекарств и морга, а еще, как ни странно, запах выпечки. Когда я услышала его шаги на лестнице, тут же обернулась.

– Привет. – Дориан поздоровался первым. Я заметила в его руках бумажный пакет.

– Привет.

– Это от Ноя. – Дориан поднял пакет, нарушив шелестом мертвую тишину архива. – Он испек печенье в виде сердечек специально для тебя.

– Передай ему спасибо.

– Может, сама передашь? – отрешенно спросил он, вглядываясь в мое лицо сквозь пыльный свет лампы на столе. – Ну ладно. – Он решил не настаивать и, остановившись перед столом, куда я взгромоздила коробку с горелыми документами, поднял молоток. – Это зачем?

– Стул расшатался, пришлось чинить.

Дориан кивнул, отпустил молоток и обвел чуть удивленным взглядом подвал.

– Мрак здесь хуже, чем у меня дома, – сделал он вывод, иронично хмыкнув. Я помрачнела: опять он про дом. Но Дориан не собирался распространяться на тему домов и вновь давить на меня; поставив пакет с печеньем на стол, он прошелся мимо наполовину пустующих стеллажей, где тут и там стояли коробки с документами.

– Когда случился пожар, здесь работала целая бригада, в том числе и я. Могу сказать, что тебе повезло, потому что воняет не так уж и ужасно, да и в целом работы немного – управишься за неделю.

– Повезло, – подтвердила я, возвращаясь к работе и пытаясь осторожно разлепить две страницы. Они хрустели, рискуя рассыпаться пеплом. Когда попытка увенчалась успехом, я поняла, что это никому не нужные справки № 5986798 и № 5986799 о назначении анализов крови. Я отложила их в сторону к бумажкам, которые собиралась отправить в мусор. Подняла взгляд на Дориана и спросила:

– Слышал про драку с Кирой?

– Слышал. Что случилось?

Перед ним не нужно было притворяться, не нужно было лгать, что все нормально, поэтому я выложила все как на духу. Дориан сочувствующе вздохнул и покачал головой.

– Ты видела, что творится перед больницей? Репортеры все еще надеются на передовицу. Ведь так и не ясно, кто такая Лаура Дюваль на самом деле. Дом и всю территорию обыскали, но Скалларк не нашли. – Упоминание ее имени было сродни грому среди ясного неба, но Дориан продолжал: – Они разделились: половина осаждает участок, половина больницу. Заняли всю парковку.

– Дориан… – Я неуверенно зарылась рукой в коробку, доставая оттуда новую папку.

Я не до конца уверена, что это Лаура Дюваль. Ведь Скалларк действительно так и не нашли.

– А Кира всегда была не в себе, Кая, пожалуйста, не обращай на нее внимания.

– Нехорошо так отзываться о своих студентках, – насмешливо укорила я, – ты ведь их любишь.

– Люблю, – он тоже улыбнулся, вспомнив нашу беседу в сентябре. – Но еще я друг Аспена. – Я перестала отряхивать изъятую из коробки папку от пепла и внимательно посмотрела на Дориана.

– Да, мы с Аспеном давние друзья. Я познакомился с ним в старших классах при очень странных обстоятельствах. Он помогал мне… разобраться в моих делах. Ты ведь знаешь о его «видениях» … Когда я хотел… бросить искать Потрошителя, Аспен сказал, что будут еще смерти…

– Почему ты ничего мне не сказал? – перебила я, даже не пытаясь замаскировать злость. – Ну разумеется… ведь нужно было хранить секрет.

Дориан нахмурился.

– Дело не в секрете. Я не думал, что ты влипнешь в неприятности. Ной дал четкие указания: ты должна спасти Леду Стивенсон, чтобы уйти. Я не думал, что нужно рассказывать тебе несущественные вещи.

– Несущественные вещи? – эхом переспросила я и почувствовала, как меняюсь в лице. Захотелось ударить Дориана, разбить в кровь и вторую руку. – Несущественные вещи, Дориан? Я рассказала тебе о мамином письме, что подозреваю, что ее убили. Ты за закрытыми дверьми своей спальни расследовал дело Криттонского Потрошителя, но ничего мне не сказал, потому что это были несущественные вещи?

– Ты тоже не рассказала мне о Тайной квартире, – не остался он в долгу.

– Я не рассказала, потому что ты мне не верил. Ты думал, что я убитая горем девочка.

– И я до сих пор так считаю. Не нужно злиться, потому что так и есть. Почему тебя задевает, когда люди узнают о твоих чувствах?

– Меня не задевает, когда люди узнают о них! – отрезала я, пришпилив Дориана злым взглядом. – Мне не нравится, когда близкие люди мне лгут и недоговаривают, потому что полагают, что знают, как сделать лучше. Это не был только твой секрет, Дориан. И не лги, будто не знал о Тайной квартире! Уверена, Ной рассказал тебе обо всем. Друг от друга у вас не было секретов.

– Кая, это другое. Я умер болезненной смертью, и Ной отнял часть моих воспоминаний как условие…

– Что? – переспросила я. – Какое условие? Потеря памяти – условие, чтобы вернуться из мира мертвых и завершить свои земные дела?

Дориан снисходительно кивнул, сказав:

– Ты ушла до того, как Ной тебе все объяснил. Потеря воспоминаний – условие, чтобы вернуться и довести дело до конца. Понимаешь, в чем суть? Нельзя бродить по земле вечно, и я знал, что раз твоя цель – Леда Стивенсон, то для тебя все будет легко. Да, я так считал! – воскликнул он, когда я сухо усмехнулась. – Ведь нужно было лишь подружиться с ней и научить жить. И все – и ты была бы свободна. Я хотел этого для тебя! Больше всего на свете я хотел, чтобы ты вернулась назад…

Его горячность заставила меня мысленно замолчать.

– Зачем, Дориан? Зачем тебе это надо? Почему ты не занимался своими делами?

– Потому что я знал твою маму, – сказал он так, будто это было очевидно. Или так, словно давно в нетерпении ждал, когда я задам этот вопрос.

Опять повисло молчание, в течение которого я попыталась сопоставить факты. Он говорил мне, что знает ее. Говорил, что слышал о моем отце. Он разговаривал с моей мамой по телефону в моих воспоминаниях. Однако сейчас это было иначе. Тогда я ничего не знала, но теперь знаю все.

И как я должна отреагировать, какую эмоцию должна отобразить на лице? Удивление, негодование? Я лишь чувствовала, что в сознании вновь рождаются тысячи вопросов, и они путаются и сталкиваются друг с другом, причиняя мне боль.

– Пожалуйста, не плачь. – Дориан вдруг присел передо мной на корточки. Наши лица оказались почти на одном уровне, и я покачала головой, собираясь отрезать, что не собираюсь плакать, но, хоть и открыла рот, не смогла выдавить ни звука. Дориан положил руки на мои локти. – Не плачь. Я не мог. Я хотел поговорить с тобой о ней, но не мог, потому что знал, что тебе все еще больно.

Я по-прежнему качала головой, пялясь в угол, принадлежащий призраку Скалларк. Перед глазами все расплывалось, но слез не было.

– Я не плачу, – наконец сказала я, показав Дориану сухие глаза. – Расскажи мне все. Все, что сможешь, – уточнила я до того, как Дориан начнет возражать и сбежит.

Но не похоже, чтобы он хотел сбежать. Скорее все выглядело так, будто ему не терпелось поговорить. Возможно, со мной. А может, просто выговориться. Он поднялся и присел на край стола, сцепив пальцы на остром колене, затянутом в отутюженную черную брючину от костюма-тройки. Если бы я не вычистила этот стол и не продезинфицировала его, то белый халат Дориана оказался бы серым и в пятнах.

– Я был сыном своего отца, – не совсем понятно, но с пафосом начал Дориан. И хмыкнул, но без веселости во взгляде. – Мы с твоей мамой познакомились потому, что я был сыном человека, который не выслушал Дэйзи Келли. – Я затаила дыхание. – Из-за этого в нашей семье каждый день были ссоры. Мать очень болезненно переносила шепотки. Отец, хоть и заручился поддержкой таких же недоверчивых коллег, все равно думал, что совершил ошибку, поэтому начал повторное расследование. Конечно, он работал подпольно. Опрашивал свидетелей, названивал родителям Дэйзи. Он замучил многих жителей Эттон-Крика, потому что хотел вернуть все на свои места, найти Криттонского Потрошителя. – Повисло недолгое молчание, и я поняла, что последует дальше. – А потом он умер, а мне внезапно дозвонилась твоя мама. Я пришел в ярость, решив, что она очередная журналистка, но она сказала, что дружила с Дэйзи Келли. Потом мы встретились лично.

– Когда это случилось?

– Это было в две тысячи одиннадцатом году. – Я буквально почувствовала, как мои глаза становятся огромными, а взгляд осуждающим. Но это я была виновата, а не Дориан. Я ни о чем не догадывалась, и мама умерла.

Дориан смущенно кивнул, не имея представления о моих мыслях.

– Да. Это было так давно… Мы с твоей мамой встречались в Тайной квартире. Вместе собрали половину документов. Большая часть принадлежала моему отцу. Все медицинские записи, фотографии жертв – это принадлежало ему. Твоя мама хотела докопаться до истины так же сильно, как и я. Поэтому я не хотел, чтобы ты… мучилась, продолжая ее дело. Не хотел, чтобы ты чувствовала то же, что и я.

– Дориан, – вздохнула я, не в силах больше спорить, – он ее убил. Криттонский Потрошитель убил ее. Я не могу оставить его в покое. Ты… – я подавилась воздухом из-за чувства внезапного озарения и едва не вскочила на ноги. – Миссис Нэтвик сказала, что мама была в курсе, кто он! Мама знала, кем является Криттонский Потрошитель! Она сказала тебе?!

Дориан покачал головой.

– Нет. Впервые слышу об этом. – Судя по голосу, Дориан не был слишком удивлен. Скорее всего, он мне не поверил. – Ты уверена, что миссис Нэтвик все правильно поняла?

– Дориан, – с нажимом сказала я, – миссис Нэтвик была уверена в своих словах. И я думаю, что это правда. Мама знала, кто он. И когда она приблизилась к разгадке, он сам знаешь, что сделал! И я думаю, что ответ в ее квартире. И я найду его, мне нужно лишь больше времени…

– А как же Леда? – неторопливо спросил он, выпрямляясь.

– Леда в безопасности, за ней присматривает детектив Дин.

– Не это твоя цель, – строго сказал Дориан, на что я вспыльчиво и как-то по-детски ответила:

– Я делаю то, что хочу! – Сжав зубы, я перефразировала: – Я хочу найти убийцу мамы. Он отнял у меня все. Он отнял у меня маму. Если бы не он, – как заведенная говорила я, – я бы никогда не оказалась в Эттон-Крике. Если бы не он, я бы никогда не пошла в УЭК, не встретила Майю Кинг и не спасла бы Леду. Если бы не Криттонский Потрошитель, я бы не умерла!

– Как скажешь. – Дориан поднял ладони, не желая спорить. – Я просто не хочу, чтобы ты тратила свое время попусту.

Ной слишком повлиял на него.

Я прикрыла веки, вздохнув, и вновь попыталась убедить его в своей правоте:

– Дориан, пожалуйста, будь на моей стороне. – Мои слова что-то задели в нем, по уставшему лицу, покрытому щетиной, пошла тень. – Мне трудно. Знаю, рано или поздно мне придется вернуться в твой дом, потому что… я не смогу вечно скрываться от Смерти… Но пока рано. Я не могу сейчас. Мне трудно, – повторила я.

– Я понимаю, Кая. Поверь, я понимаю.

– Я говорила об этом только с Аспеном. Когда я показала ему Тайную квартиру, он был поражен.

– Уверен, он действительно был поражен…

– Вы говорили обо мне?

– Да, иногда. – Он отвернулся, избегая смотреть на меня, и глухо произнес: – Я просил его оставить тебя в покое и не вмешивать в расследование. А он сказал, что тебе грозит опасность, что ты, возможно, еще одна… жертва.

«ЖЕРТВА».

Это слово на секунду вырвало меня из реальности. Слово из отчета Аспена.

– Аспен все время говорил о своих странных сновидениях. Где ты в амбаре… Он никак не мог понять, что именно видит.

От моего лица отхлынула кровь.

«Никакого амбара не было, Аспен».

Разве он примчался бы за мной из Эттон-Крика, если бы по-настоящему не переживал?

– Я так и не рассказал ему правды, – нехотя признался Дориан, глядя на меня грустными карими глазами.

– Когда он выйдет из комы, ты ему все расскажешь, – заверила я, похлопав Дориана по ладони. Он слабо улыбнулся.

Мы немного помолчали. Я переваривала новую информацию и строила логические цепи, а Дориан перебирал папки в коробке, не боясь замарать пальцы пеплом. Он нашел что-то интересное и погрузился в чтение.

– А ты не думал, что доктор Сивер говорит правду? – как бы невзначай спросила я. Дориан, как и следовало ожидать, застыл в неловкой позе и ответил непонимающим взглядом.

– О чем ты?

Я уселась в своем скрипучем кресле поудобнее, откинувшись на спинку и сложив руки на подлокотниках.

– Если ты много лет дружишь с Аспеном, ты действительно мог встречаться с доктором Сивер. Возможно, у тебя ретроградная амнезия. Или, – быстро соображала я, – Ной забрал у тебя воспоминания о ней. Как залог.

Дориан отреагировал не так, как я ожидала. Не было ни возмущения, ни смущения. Даже удивления не было. Вместо этого он выронил папку в коробку для документов и достал из внутреннего кармана пиджака фотографию. Аккуратно опустив ее передо мной на стол, он отвернулся, а я наклонилась вперед.

– Ты ходил с доктором Сивер на школьный бал? – изумилась я, но Дориан пожал плечами, не желая ничего объяснять. Я вновь присмотрелась к фотографии. Лампа светила прямо на нее. Яркие краски. Дориан в темно-синем костюме с бабочкой, худощав, но хорошо сложен; держит за талию бледную, ослепительно-яркую Альму Сивер в красном вечернем платье в пол. Оба юные, улыбающиеся и особенные, ведь не смотрят в камеру, не заняты тем, чтобы произвести на собравшихся гостей впечатление. Они заняты друг другом.

– Что ж… – пробормотала я. – Это… это… все объясняет, верно? – Я пододвинула к Дориану фотографию, которую он вернул на прежнее место.

– Я нашел ее в школьном альбоме.

– Вот почему она ненавидела тебя – ты ее забыл.

Дориан немного помолчал, вновь глядя в коробку, в то время как я смотрела только в его лицо, удивляясь тому, что увидела на фотографии. Тогдашний Дориан был ребенком. Был просто парнем, который пришел на бал со своей подругой. А затем он умер и все оборвалось.

– Что будешь делать? – полюбопытствовала я, осторожно отнимая из его рук многострадальную папку, которая молила о пощаде. Дориан опомнился и отряхнул руки о штанины, хотя я бы не стала спешить и заражать плесенью одежду.

– Не знаю. Сначала хочу разобраться, что именно тогда случилось.

– Это нелегко, – вздохнула я, вновь откинувшись на спинку кресла. Дориан невесело улыбнулся и поскреб щетину на щеке.

– Да, нелегко.

– Я слышала, Альма запустила в тебя туфлей?

– Откуда? – Я еле сдержалась, чтобы не улыбнуться, увидев, как Дориан скривился.

– Пару дней назад Альма и Патриция здорово поссорились. По поводу…

– Вашей с Аспеном свадьбы, – поддакнул Дориан, мстительно сверкнув глазами.

– Что-то вроде того. Они орали друг на друга, а затем появилась Кира. Она влезла в разговор, сказав, что мы с Аспеном только друзья. Тогда Альма и ответила, что друзья не всегда остаются друзьями. «В один миг вы встречаетесь, а в следующую секунду ты запускаешь в партнера туфлей».

– А ты где была? – Дориан прищурился, и от его темных глаз разбежались тоненькие морщинки.

– Мы с Крэйгом бежали их разнимать. Так что он тоже слышал о туфле.

– Вот почему он спросил, в порядке ли я, – догадался Дориан, и его плечи поникли.

– Не тревожься, мне он и слова не сказал после того инцидента. Мы были заняты тем, чтобы расцепить ведьм. – Я вспомнила еще одну странность и поспешила поделиться ею: – Я заметила, что мать Аспена как-то странно выглядит.

Дориан пожал плечами и медленно поднялся.

– Я не заметил в ней никаких особенных изменений. Хотя, по правде говоря, я стараюсь избегать ее, чтобы и мне не прилетело сумкой по голове.

– Это точно. Стой, ты куда? – нахмурилась я, заметив, что он сделал шаг к выходу. Мое сердце от страха пропустило удар. – Я хочу поговорить об Аспене, маме, отце… договоре Ноя.

– Мне пора на лекцию в УЭК. Но мы договорим. Если хочешь, приходи домой. Или… мы можем встретиться завтра.

Я облегченно вздохнула.

– Хорошо. Встретимся завтра. У меня есть вопросы.

– Я не на все вопросы могу ответить, – напомнил он.

Я это знала, но все равно хотела поговорить. С Дорианом было спокойно, ведь он такой же, как и я.

Когда он покинул подвал, я вновь ощутила себя в западне.

Этот гроб ты сама сколотила. Рваные края. Грубые доски. Сделала его наспех и спряталась в нем от меня, потому что это ты на самом деле боишься взглянуть мне в лицо.

Рано или поздно мне придется перестать бегать от Смерти. Я вернусь, когда придет время, но сейчас нужно сосредоточиться на другом.

Я продезинфицировала руки жидкостью, затем дотянулась до бумажного пакета с печеньем и заглянула внутрь. Может, сладости, которые приготовил Ной, помогут избежать галлюцинаций, и Скалларк исчезнет из угла архива?

Печенье, как и предупредил Дориан, было в виде крохотных сердечек с горько-сладкой начинкой и таяло во рту. И вдруг я вспомнила слова Дориана: потеря памяти – наш залог, чтобы подольше остаться на земле.

* * *

Дориан спешил домой, как никогда раньше. Он был так воодушевлен беседой с Каей, что не обращал внимания на пробки на дорогах в Коридоре Страха, на дурную погоду, на свои пробудившиеся воспоминания. За десять дней – целую вечность – они с Каей едва перекинулись парой слов, а сегодня провели наедине около часа, и она ни разу не нагрубила ему. Дориан пытался не думать о том, что довел ее до слез, ведь она проявила хоть какие-то эмоции.

Приподнятое настроение привело Дориана в ближайший к дому супермаркет, где он купил для Ноя огромную банку вишневого мороженого и еще плитку шоколада. Размахивая пакетом, он взбежал по ступенькам особняка, распахнул дубовую дверь и заорал:

– Угадай, с кем я разговаривал сегодня!

– Иди на кухню! – крикнул Ной в ответ. Дориан стянул ботинки и поспешил на голос. Ной лепил очередное печенье и, заметив приподнятое настроение Дориана, саркастично изогнул светлую бровь:

– Ты купил по дороге бутылку виски и выдул его?

– Я говорил с Каей, – без вступления начал Дориан, швырнув пакет на стол. – И спешу заметить: она немножко оттаяла.

– Чего? – Ной шлепнул в кастрюлю кусок теста и тут же завопил: – Ты что делаешь?! Мой суп!

– Я что делаю? Ну ты и растяпа! – рассмеялся Дориан, приближаясь к плите. Он глянул в кастрюлю, затем встретился взглядом с Ноем и сказал: – Выхода нет, это будет суп с огромной клецкой.

– Что там с Каей? – спросил Ной вместо того, чтобы отреагировать на комментарий. Дориан отстранился от плиты и опустился за стол, и Ной, позабыв о готовке, плюхнулся напротив и склонился вперед с алчным выражением лица.

– Она подралась.

– Что? Подралась? С кем? Она пострадала? Из-за чего? Ей больно?

Дориан с долей иронии объяснил в общих чертах, что произошло: о том, что Кая и Кира подрались из-за Аспена, и что Кая сама сорвалась. Ной выслушал историю с завидным терпением; в его больших голубых глазах плескалось искреннее любопытство – он был рад, что Кая разговаривала и, он бы не признался в этом, но был рад, что она подралась и выплеснула эмоции.

– Погоди, – вдруг перебил он, – там был Крэйг? А это не тот, который…

– Опять ты за свое? – Дориан закатил глаза. – Это не тот, который. Это Крэйг – мой подручный, без которого в морге мне пришлось бы туго. А ты что, еще недостаточно собрал компромата при помощи своей смехотворной слежки? Думаю, Кая раскусила твою глупую и бездарную игру.

– Я великолепный актер, – с достоинством возразил Ной, и Дориан возразил:

– Ты великолепный болван и плохой лжец.

– Я лжец? Я всегда говорю правду! – Недоумевая, Ной медленно откинулся на спинку сиденья, в то время как Дориан, наоборот, наклонился вперед и, пряча усмешку, спросил:

– Ты ее любишь?

На кухне внезапно повисло мрачное, тяжелое молчание. Дориан почувствовал себя так странно, будто совершил роковую ошибку, будто случайно нажал на секретную кнопку в мозгу Ноя, отвечающую за смену масок. И вот теперь напротив сидел худощавый, высокий и бледный человек с мириадами холодных кристаллов в синих радужках.

Снаружи началась гроза, чернильное небо вспорола острая стрела молнии, раздался грохот.

А затем Ной произнес, будто вынес приговор самому себе:

– Я не могу.

И вновь между ними повисла тишина, а за окнами продолжало грохотать и разрываться туберкулезным кашлем небо. Гроза играла на их лицах тенями, оставляла серые гниющие пятна на щеках, подбородках и под глазами. Волосы Ноя выцвели и зловеще топорщились, почему-то делая его похожим на колючее растение.

И наконец Дориан бросил:

– А любишь?

Ной раздраженно скрестил руки на груди и отрезал:

– Нельзя.

– Можешь ответить по-человечески?!

Ной отвернулся, продолжая держать ладони под мышками.

– Да. – Его лицо было бледным, словно мел. И он был лохматым, худым и уязвленным – совсем не Смерть. Глядя в окно, он сказал: – Я люблю ее. Но это не имеет значения.

– А…

– А из-за чего они с Кирой подрались? – Ной ожил и вновь вернул себя прежнего: забавного парня с вытаращенными от любопытства глазами. Склонился вперед с предвкушающей усмешкой, и Дориан понял: теперь из него не вытянуть ни словечка правды.

Он со вздохом сказал:

– Очевидно, из-за недоразумения. Кира вновь обвинила Каю в убийствах, но теперь добавила, что она еще и Аспена пыталась убить. И теперь ждет удобного момента, чтобы довести дело до конца.

Ной перестал улыбаться, и его лицо разгладилось.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Ты не шутишь?

– Нет.

– Ты серьезно?

– ПРЕКРАТИ!

– Ты ведь сказал Кае, что это ложь? Не хватало еще, чтобы она переживала из-за того, чего нет.

– А этого нет? – Дориан изогнул бровь. Ной повторил его движение:

– А ты ее подозреваешь? – И тут же, не дав ответить, добавил: – Не думаю, что она причинила Аспену боль. Они ведь лучшие друзья. Знаешь же, я хотел быть ее лучшим другом, но она меня отшила, сказав, что я займу лишь второе место после него.

Дориан раздраженно сжал зубы (опять Ной притворяется местным дурачком), но ответил еще на несколько вопросов, в том числе и на вопрос о том, понравилось ли ей печенье.

– Не знаю. Я, знаешь ли, не следил за выражением ее лица, когда она открыла пакет. Но уверен, – поспешно добавил он, увидев проскользнувшую тень на лице Ноя, – что ее потрясли печеньки в виде сердечек. В некоторой степени это было мило.

– Правда?

– Правда, – подтвердил Дориан, вызвав у Ноя безмятежную улыбку. Странным образом эта улыбка подействовала на Дориана успокаивающе. Он решил, что его связь со Смертью настолько тесная и крепкая, что он способен улавливать и поддаваться переменам его настроения. Из-за нахлынувших чувств он вдруг добавил: – Я думаю, Кая скоро вернется. Она по тебе скучает, я же вижу. И знаешь, что? У меня возникла одна мысль во время нашего разговора.

– И какая же? – бесстрастно спросил Ной. Он менял настроение так стремительно, что Дориан едва поспевал за ним. И, хоть они давно жили вместе, он никак не мог привыкнуть к этой особенности. Дориан попытался не думать о том, что Ной знает наперед каждое слово и притворяется потому, что ничего из его затеи не получится.

– Ты говорил, что отнял часть моих воспоминаний, верно? И дал мне цель, так? – Ной собрался ответить, но Дориан продолжил тем же восторженным голосом: – И ты сказал, что Кая забыла часть своих воспоминаний, чтобы исполнить свою цель без искажений, верно? – Ной снова открыл рот, чтобы подтвердить или опровергнуть его слова, но не успел: – И вот я подумал: если Кая забыла о связи с Ледой Стивенсон, если она утеряла часть своих воспоминаний, как залог возвращения из мертвых… то может…

– Продолжай, – поощрил Ной, когда Дориан внезапно оробел.

– В общем, я решил, что раз Кая не помнит свою цель, чтобы выполнить предназначение без лишних эмоций, что, я понимаю, уже обречено на провал, а я помню о Криттонском Потрошителе все досконально…

Дориан опять замолчал, выжидающе вскинув брови.

– Ну? – поторопил Ной. – Ты просто тратишь мое время, а там клецка плавает…

– Может, Криттонский Потрошитель на самом деле не та цель?

Вот он и произнес это, но камень с души не свалился – напротив, над его головой разверзлось чернильное небо и окатило холодным страшным дождем предчувствия. А вдруг Ной сейчас скажет, что Дориан прав?

Тогда придется начинать свой путь заново. Тогда придется переосмыслить всю свою жизнь не только после смерти, но и до нее, ведь Дориан с юности чувствовал, что обречен расследовать преступления Криттонского Потрошителя. Неужели ему вновь придется метаться между жизнью и смертью, не в силах насладиться первой, и без возможности принять вторую?

Ной задумчиво прищурился и глубокомысленно протянул:

– Хм… А я никогда и не говорил, что твоя цель – Криттонский Потрошитель. – Он постучал пальцами по подбородку. – Или говорил?

Хоть Дориан и попытался предугадать такой ответ, все равно почувствовал, как на затылке волосы встали дыбом. Он мрачно смотрел на Ноя, прокручивая в голове все ругательства, которые так хотелось выпалить в сердцах.

– Может, все-таки сказал, что нет?.. – Дориан позабыл обо всех ругательствах, вдруг почувствовав стыд. А Ной, будто читая его мысли, нажал на больное место: – Я повторял тебе это изо дня в день не раз и не два. Все время говорил об одном и том же. Я, по-твоему, виноват в твоих ошибках?

Дориан сглотнул и потупил взгляд, а Ной продолжил, буравя взглядом его лоб, скрытый под темными волосами:

– Все вы, смертные, такие. Всегда вините других в своих проблемах и ошибках. Потому что так легче.

Дориан не стал реагировать, он лишь уточнил напоследок: Альма его цель или нет. И Ной дал утвердительный ответ таким тоном, будто действительно устал бороться с тупостью смертных. В его взгляде проскользнуло сомнение: «А может, это я что-то делаю не так?», но оно тут же погасло, когда он опустил взгляд на столешницу, подтянул к себе пакет с мороженым, откупорил банку и забрался внутрь ложечкой.

– Если мы так глупы, почему ты нам помогаешь? Какая тебе выгода?

Ожидая ответа, Дориан терпеливо наблюдал, как Ной удовлетворяет свой грех чревоугодия. Прошло несколько минут, и в висках Дориана болезненно вспыхнула боль – отголоски потушенного гневного пожара в груди. И вот он уже сжал кулаки под столом и стал подергивать ногой, когда Ной вдруг ошарашил его ответом:

– Потому что хочу.

Дориан выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Почему ты нам помогаешь? Потому что хочу. Разве ответ не очевиден?

– М-м-м, – протянул Ной, – соленая карамель – обожаю! – Но едва Ной в блаженстве прикрыл веки, смакуя мороженое на кончике языка, как вдруг завопил: – Клецки, клецки, клецки – совсем позабыл о них!

Дориан поднялся из-за стола и под раздраженное бормотание Ноя о том, что он виноват во всех грехах, переместился в гостиную и прилег на диван. Несколько минут он смотрел в потолок, а затем прикрыл веки и отправился в свое прошлое, которое и пугало, и интриговало одновременно. После того первого раза воспоминания вдруг стали всплывать сами собой, будто он распахнул перед ними дверь и позволил выйти наружу.

В этот раз Дориан с нетерпением ожидал встречи с тогдашней Альмой Сивер – девушкой, с которой, оказывается, они учились в одной школе. Что же тогда случилось на самом деле?

* * *
Осень 2007
Городская библиотека

Как только Дориан сдался под напором шуточек отца и проникновенного взгляда матери, и сказал, что будет репетитором Чокнутой Сивер, он тут же пожалел об обещании, но было поздно. Лицо Альмы Сивер, когда он пришел в библиотеку на их первое совместное занятие, скривилось так, будто она заметила личинку в бутерброде, приготовленном на завтрак.

– Это ты?

Дориан проигнорировал ее выпад и, усевшись за стол, указал на место напротив. Чокнутая Сивер, поджав губы, швырнула на пол рюкзак и плюхнулась в кресло. Она даже выглядела как сумасшедшая. Дориан старался не пялиться, но не мог. Длинные рыжие волосы, которые не помешало бы привести в порядок, рваная майка с огромным декольте, кожаная куртка. Когда Чокнутая Сивер шла к столу, за которым в окружении учебников сидел Дориан, он увидел у нее на животе пирсинг. Но не сильно удивился. Судя по тому, что он узнал от отца, Чокнутая Сивер – действительно чокнутая.

Ну и жуткий же у нее взгляд.

– Расслабься, – бросила она равнодушно. Дориан свел брови к переносице и сказал:

– Тебя тут никто не держит. Не нравится – можешь проваливать.

– Как ты разговариваешь с девушкой, собака? – вспыхнула Сивер, подавшись вперед и схватив Дориана за галстук.

– И где же здесь девушка? – Дориан схватил Альму за запястье и отцепил от себя. – Если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули из школы, успокойся и убери волосы с лица. Ты похожа на психопатку.

Альма резко вскочила, и хотя Дориан был уверен, что она только разыгрывает задетое самолюбие, схватила с пола свой рюкзак.

– Почему ты со мной так разговариваешь?! Сам ты психопат! Заманил меня сюда, притворившись другим человеком, и еще делаешь вид, что нормальный. Двуличная собака с длинной шерстью!

Дориан встал на ноги и вновь схватил Альму за запястье. Он полностью абстрагировался от ее оскорблений, но был уверен, что никогда не заведет себе собаку. Альма разъяренно дернула на себя руку, чтобы избавиться от хватки, но Дориан лишь сильнее сжал пальцы.

– Отпусти, псих! Я не стану учить с тобой уроки! И мне плевать, вышвырнут меня из школы или нет, это не твое дело, собака! – рычала она, дергая руку. Дориан был ошеломлен, услышав гневную тираду Альмы, и удивился сильнее, когда она вдруг поднесла его руку к своему рту и прикусила кожу. Дориан коротко вскрикнул, скорее от удивления, чем от боли, и Альма, добившись желаемого, шмыгнула из библиотеки мимо столов, за которыми сидели шокированные ребята из старшей школы.

Дориан пригвоздил их взглядом, и они занялись своими делами, а он плюхнулся назад в кресло. В душе медленно, но уверенно появились зачатки гнева и изумления. Но хуже всего было то, что Дориану стало любопытно. Мама говорила, что Альма была нормальной ученицей. Лучшей ученицей. Преподаватели считали, что она будет покорять вершины науки, а потом она вдруг скатилась и стала Чокнутой Сивер.

Дориан покачал головой, вдруг рассмеявшись себе под нос, и посмотрел на руку, где виднелся белый след от зубов. Неужели после такого она смеет называть его собакой? Эта Альма – самый настоящий рыжий бульдог!

– Сумасшедшая… – Ошеломленно качая головой, Дориан стал складывать учебники для Альмы, которые он прихватил из дома, назад в свой рюкзак.

Лучше бы он сидел дома и готовился к выпускным экзаменам, вместо того чтобы дрессировать Сивер! Надо же – укусила его! С ума сойти можно! Хотя, если припомнить хорошенько… отец ведь предупреждал: Альма устраивала поджоги. Как он сказал? «Она ведь и поджечь может». Дориан опять посмотрел на свою руку и решил в итоге, что еще легко отделался.

Он закинул рюкзак на плечо, теперь досадуя на мамино воображение. Придумала, тоже, прикол! Попросила написать Чокнутой Сивер сообщение, притворившись кем-нибудь другим. Сначала предложила назваться Дорис, но отец с хохотом убежал к телевизору смотреть криминальные новости, и мама передумала. Сама написала ей сообщение с его телефона, пока он ставил чайник на плиту, и подписалась «Джонни». Она была без ума от Джонни Деппа. Втайне от отца, конечно.

* * *

– Видел что-нибудь интересное? – поинтересовался Ной, когда Дориан, чувствуя себя как выжатый лимон, вошел на кухню. Он едва смог преодолеть три ступени из гостиной, и оказаться на кухне, где пахло ванилью и медом, было выше его сил. Он рванулся к окну, распахнул створки и вдохнул холодный воздух.

– Что с тобой? – полюбопытствовал Ной и, когда Дориан ответил, что Альма называла его собакой, уронил в раковину кастрюлю и расхохотался.

– Собакой? Хотя, – его голос в один миг стал серьезным, – этого стоило ожидать. Что еще видел?

– А то ты не знаешь! – воскликнул Дориан, и Ной, тщательно драящий кастрюлю щеткой, удивился:

– А я должен знать?

– Давай-ка разберемся! Скажи мне, на что ты способен и на что не способен. Я думал, ты можешь читать мысли!

– Я что, Бог?