Читать онлайн История Египта c древнейших времен до персидского завоевания бесплатно

Джеймс Брэстед
История Египта с древнейших времен до персидского завоевания

Посвящается моей матери

JAMES H. BREASTED

A HISTORY OF EGYPT FROM THE EARLIEST TIMES DOWN TO THE PERSIAN CONQUEST


© ЗАО «Центрполиграф», 2021

Книга первая
Введение

Глава 1
Страна

Наша современная культура коренится глубоко в высокоразвитой жизни обоих древних народов, которые более чем 6000 лет назад заняли выдающееся положение в восточной части Средиземного моря и в странах, граничащих с ним на востоке. Если бы Евфрат, следуя своему первоначальному течению, нашел бы наконец выход в Средиземное море, то обе древние культуры, о которых мы говорим, оказались бы включенными в его бассейн. При существующих же условиях арена древнейшей восточной истории не вполне находится в пределах этого бассейна и должна быть обозначена как «восточная Средиземноморская область». Она лежит среди обширного плоскогорья пустыни, которое, начинаясь у берегов Атлантического океана, простирается на восток через всю Северную Африку и далее тянется через впадину Красного моря в северо-восточном направлении с некоторыми перерывами далеко вглубь Азии. Две большие речные долины пересекают эту пустыню – одна с юга, другая с севера; в Азии это долина Тигра и Евфрата, в Африке – долина Нила. В этих двух долинах и можем мы проследить далее, чем где бы то ни было на земле, вглубь веков развитие человечества начиная с возникновения европейской цивилизации. В этих двух колыбелях человеческой расы обнаруживаются теперь все яснее те влияния, которые исходили из их высокоразвитых, но различных культур, по мере того как перед нами возникает их совместное действие на древнюю цивилизацию Малой Азии и Южной Европы.

Нил, создавший долину, бывшую родиной древних египтян, берет свое начало на 3° южнее экватора и впадает в Средиземное море несколько выше 31 1/2° северной широты. Таким образом он достигает длины приблизительно 4000 миль и соперничает с величайшими реками в мире если не количеством воды, то длиной. В своем верхнем течении река, вытекающая из озер Центральной Африки, известна как Белый Нил. Немного южнее Хартума, на расстоянии около 1350 миль от моря, она принимает в себя с востока приток Голубой Нил, представляющий собою значительный горный поток, который берет начало в высоких горах Абиссинии. На 140 миль ниже их соединения Нил принимает свой второй и последний приток – Атбару, сходный с Голубым Нилом. В Хартуме или сейчас же южнее его река вступает на плоскогорье из нубийского песчаника, на котором покоятся пески Великой Сахары. Здесь она строит свой извилистый бег среди пустынных холмов и, изогнувшись дугой, часто течет обратно на юг, пока, наконец, описав огромный зигзаг, не устремляется прямо на север.

В шести различных местах этой области реке не удается проложить себе удобного ложа через обширные гранитные массивы, пересекающие песчаник. Эти широкие преграды, где в реке неправильно разбросанными массами нагромождены скалы, известны под названием порогов Нила, хотя в них и нет значительного и неожиданного падения воды, как, например, в Ниагаре. Эти скалы представляют в области первых и вторых порогов серьезное препятствие для судоходства, на всем же остальном протяжении река почти везде судоходна. В Элефантине она преодолевает последний встречающийся на ее пути гранитный кряж, вздымающий в этом месте свою каменистую грудь, образуя первые пороги, и затем течет беспрепятственно к морю.


Нубийский Нил


Долина ниже первых порогов составляла собственно Египет. Свободное течение реки обусловлено исчезновением песчаника начиная с Эдфу, в 68 милях ниже порогов, и появлением вместо него нуммулитового известняка, образующего северное плоскогорье пустыни; этот последний позволяет реке с большей легкостью прокладывать себе ложе. Нил пробил в нем широкий каньон или ущелье, пересекающее восточную часть Сахары вплоть до северного моря. Ширина долины от одного хребта до другого колеблется между 10–12 и 31 милями. Почва ущелья покрыта черными речными наносами, по которым, глубоко внедряясь, несется река со скоростью около 3 миль в час, ее ширина достигает лишь дважды максимума в 1 км. С западной стороны от главного течения реки отходит вблизи Сиута Бар-Юсуф, второй, меньший проток, длиной около 200 миль, который течет в Файюм (Фаюм). В древности он переходил затем в канал, известный под названием Северного, который протекал на запад от Мемфиса и впадал в море около Александрии. На расстоянии немного более 100 миль от моря главное течение реки вступает в широкий треугольник, вершиной на юг, который греки называли по внешнему виду Дельтой. Это несомненно доисторическая морская бухта, постепенно заполненная речными наносами. Здесь река некогда разветвлялась и текла к морю семью рукавами, но в настоящее время имеются лишь две главные ветви, пролагающие себе путь через Дельту и пересекающие береговую линию по обеим сторонам от ее средней линии. Западный рукав называется Розеттским устьем, восточный – Дамьеттским.


Один из каналов в области первых порогов. Вид на север с высоты развалин на о. Филе, выступающих на переднем плане


Отложения, образовавшие Дельту, очень глубоки и медленно наслаивались на месте многочисленных городов, некогда там процветавших. Древние топи, которые, вероятно, некогда превращали Северную Дельту в огромную трясину, постепенно заполнялись, и граница болот, несомненно занимавших в древности значительно большее пространство Дельты, нежели теперь, отодвигалась все дальше и дальше. В верхней долине толщина плодородной земли колеблется между 33 и 38 футами и достигает иногда 10 миль в ширину. Образовавшаяся таким образом между порогами и морем площадь, годная для обработки, равняется менее чем 10 тысячам квадратных миль, что составляет приблизительно девять десятых площади Бельгии. Скалы по обе стороны реки по большей части не достигают высоты 100 футов, но иногда возвышаются почти как настоящие горы на высоту 1000 футов. По обе стороны от них простирается пустыня, через которую Нил проложил себе путь. На запад тянутся бесконечные обнаженные холмы песка, гравия и скалистых образований, составляющие ливийскую Сахару или Ливийскую пустыню, которая возвышается на 650–1000 футов над уровнем Нила. Ее безводная поверхность прерывается тут и там лишь оазисами, или снабженными водой впадинами, в общем расположенными параллельно реке и несомненно обязанными своими источниками и колодцами просачиванию нильской воды. Самая значительная из этих впадин лежит настолько близко от долины реки, что некогда отделявшая ее скалистая преграда рухнула, образовав плодородный Файюм, орошаемый Бар-Юсуфом. За исключением этого, западная пустыня не представляла экономического интереса для ранних обитателей Нильской долины.


Вид через Нил на западные фиванские скалы. Низкие берега показывают высоту наносной почвы, простирающейся до скал


Восточная, или Аравийская, пустыня более гостеприимна и дает возможность вести сносное существование бедуинам племени абабде. Параллельно берегу Красного моря тянется цепь гранитных гор с золотоносными кварцевыми жилами. И тут и там между Нилом и Красным морем рассеяны горы с месторождениями золота. Равным образом залежи алебастра и значительные массы ценных твердых пород привлекали к устройству там каменоломен. Также и пристаней на Красном море можно было, разумеется, достигнуть, только пересекая пустыню, через которую уже издавна были проведены дороги. Дальше на север подобные же минеральные богатства вели также с древних пор к знакомству с Синайским полуостровом и его пустынными областями.


Скалы нильских каньонов


Положение, создавшееся благодаря узости Нильской долины, было необычайно изолированное. По обе стороны – обширные пространства пустыни, на севере – лишенная бухт береговая линия Дельты, и на юге – преграда друг за другом следующих порогов, препятствовавших смешению с народами Центральной Африки. Главным образом только на двух рубежах Северной Дельты удавалось иностранным влияниям и чужеземным элементам найти всегда желанный для них доступ в Нильскую долину. С восточной стороны проложили себе путь через опасные промежуточные пустыни доисторические семитские народности соседней Азии, в то время как ливийские расы, быть может европейского происхождения, проникали с запада. Также с юга, несмотря на пороги, притекали в область нижнего течения реки все в более возраставшем количестве иноземные продукты, и северный пункт первых порогов стал торговым центром, позднее всегда носившим название Асуана (рынка), где черные торговцы с юга встречались с египетскими. Таким образом, Верхний Нил постепенно стал местом правильных торговых отношений с Суданом. Тем не менее естественные границы Египта играли роль ограждающих стен, которые оказывались достаточными против возможных вторжений и позволяли египтянам постепенно ассимилировать новых пришельцев, не теряя при этом своей самостоятельности.

Своеобразный характер страны сильно повлиял на политическое развитие. За исключением Дельты, это была узкая полоса около 750 миль в длину. Имея ничтожную ширину вдоль всего течения реки и затем растянувшись в Дельту, она была совершенно лишена компактности, необходимой для прочной политической организации. Отдельные области были очень замкнуты одна от другой, ибо имели соседей только с двух сторон, северной и южной, притом наиболее узких. Местный патриотизм был очень силен, местные особенности упорно сохранялись, и обитатель Дельты с трудом мог понимать речь человека из области первых порогов. Одно только удобное сообщение по реке до известной степени сглаживало результаты необычайной растянутости страны.

В то же время река была главным источником богатства страны. Хотя в Египте и бывают дожди, все же редкие южные осадки, между которыми часто проходят годы, и даже более обычные ливни в Дельте совершенно недостаточны для потребностей земледелия. Удивительное плодородие египетской почвы обусловлено исключительно ежегодным разливом реки, который вызывается таянием снегов и весенними дождями в истоках Голубого Нила. Отягощенные илом с Абиссинских гор весенние воды реки стремительно несутся вниз по Нубийской равнине, и у первых порогов можно наблюдать легкое поднятие воды уже в начале июня. Уровень реки поднимается быстро и непрерывно, и хотя начиная с конца сентября прибыль воды обыкновенно прекращается почти на целый месяц, она большей частью возобновляется еще раз, и до конца октября или даже ноября наивысший уровень реки сохраняется неизменным. В области первых порогов река достигает тогда высоты на 50 футов больше, нежели при низком стоянии реки, в то время как в Каире разница наполовину меньше. Широко раскинутая и прекрасно устроенная система оросительных каналов и резервуаров принимает воду наводнения, которая уже оттуда по мере надобности изливается в поля. Здесь она остается достаточно долго, чтобы успел осесть груз тучного чернозема с верховьев Голубого Нила. В это время страна необычайно живописна. Сверкающая поверхность воды тут и там оживляется зелеными купами пальмовых рощ, указывающих на деревни, до которых можно тогда добраться только по насыпям, принадлежащим к оросительной системе. Так неизменно из года в год восстанавливается плодородие почвы, которая иначе истощилась бы и не могла бы давать столь богатых жатв.


Картина наводнения со стороны дороги к пирамидам в Гизе. Дорога – справа, в отдалении – плоскогорье пустыни, на котором стоят пирамиды; перед ними лежит деревня Кафр


Когда воды реки вновь опускаются ниже поверхности полей, становится необходимым искусственно поднять воду из каналов для непрерывного орошения созревающих посевов на отдаленных полях, лежащих слишком высоко, чтобы к ним могла просочиться вода из реки. Таким образом, не скупящаяся, но взыскательная почва Египта требовала для своего возделывания большой сноровки при пользовании живительными водами наводнения, и уже в очень раннюю эпоху жители Нильской долины поразительным образом справлялись со сложными задачами надлежащего использования реки. Если Египет стал родиной механических приспособлений, то этим он больше всего обязан реке, как своей главной естественной силе. С такими природными благами, как постоянно восстанавливаемая почва и почти неизменное наличие воды для ее орошения, богатство Египта должно было основываться главным образом на земледелии – факт, с которым мы часто будем сталкиваться. Необычайное плодородие страны, естественно, кормило многочисленное население. В римскую эпоху последнее равнялось приблизительно 7 миллионам, в конце XIX в. в Египте насчитывалось свыше 15 миллионов, – плотность населения, далеко превосходящая любую местность Европы. С остальными естественными богатствами страны нам удобнее будет познакомиться по мере их разработки в течение развития исторического процесса.


Тройной шадуф. Приспособление, поднимающее нильскую воду для орошения полей


В климатическом отношении Египет настоящий рай, привлекающий к себе все возрастающее число зимних гостей. Чистота и сухость воздуха пустыни, веющего и над обитаемой долиной, имеют ту особенность, что даже сильная жара не очень тягостна, вследствие того что влага с кожи испаряется почти тотчас же, как появляется. Температура в Дельте зимой опускается до –13 °С, а в Верхнем Египте на 6° выше. Летом она достигает в Дельте 28°, и, хотя в долине поднимается иногда до 50°, жара там далеко не так трудно переносима, как в других странах при той же температуре. Ночи всегда прохладны, даже летом, и пышная растительность значительно умеряет чувство жары днем. Зимой поражает сильное понижение температуры при самом наступлении сумерек, сравнительно с чудным полуденным теплом. Об отсутствии дождей мы уже говорили. Редкие ливни в Верхнем Египте бывают лишь в том случае, когда циклоны в южной части Средиземного моря, или в Северной Сахаре, гонят с запада дождевые облака в Нильскую долину; с востока они не могут в нее проникнуть, так как высокая горная цепь вдоль Красного моря заставляет облака разражаться дождями на ее восточном склоне. Но Нижняя Дельта находится в зоне северных дождей. Несмотря на огромное протяжение болотистой почвы, покрытой после наводнения стоячей водой, сухой ветер пустыни, непрерывно дующий в долине, быстро сушит землю, и вследствие этого лихорадки совершенно отсутствуют в Верхнем Египте, даже в обширных трясинах Дельты малярия фактически неизвестна. Таким образом, хотя и находясь вблизи тропиков, Египет имеет мягкий и необычайно здоровый климат – лишенный суровости северного ветра, с другой же стороны, достаточно прохладный, чтобы предохранять от тлетворных явлений, свойственных тропикам.


Хижины и пальмовые рощи в Карнаке (Фивы). Вид с крыши храма Хонсу. На переднем плане врата, или пропилон, Эвергета I (Птолемея III, 247–222 гг. до н. э.). К ним ведет аллея сфинксов Аменхотепа III, соединяющая Карнак и Луксор


Вид этой вытянутой долины, находившийся перед глазами обитателей Египта, был в древности, как и теперь, несколько однообразен. Ровные, одетые сочной зеленью берега Нила, ограниченные с обеих сторон желтыми скалами, не прерываются никакими возвышенностями, никакими лесами, за исключением редких грациозных пальмовых рощ, осеняющих берега реки и одевающих тенью темные деревенские хижины, да еще изредка встречающихся сикомор, тамарисков и акаций. Сеть оросительных каналов покрывает страну во всех направлениях подобно гигантской артериальной системе. Пески безотрадных пустынь, расположенных по ту сторону скал, изрытых ущельями, часто навеваются через эти последние на зеленеющие поля, так что можно одной ногой стоять среди зелени долины, другой – на песке пустыни. Мир египтянина был, таким образом, резко ограничен; глубокая и узкая долина, несравненная по плодородию, и по обе стороны ее две безжизненные пустыни, являющие собой замечательное окружение, – местоположение, какого нет больше во всем мире. Подобное окружение оказывало могущественное влияние на дух и мышление египтянина, обусловливая и определяя его воззрение на мир и его понимание таинственных сил, управляющих им. Река, главнейшая особенность его долины, определяла его представление о направлении.

Египетские обозначения севера и юга гласили: «вниз по течению» и «вверх по течению», и, когда египтяне переступили азиатскую границу и достигли Евфрата, они назвали его «той перевернутой водой, которая движется вниз по течению в то время, когда она течет вверх (к югу)». Для них мир состоял из «Черной Земли» и «Красной Земли» – черной почвы Нильской долины и красноватой поверхности пустыни; или из «равнины» и «горной страны», другими словами, из низких «наносов» Нила и плоскогорья пустыни. «Обитатель горной страны» означало то же, что чужеземец; «идти вверх» значило покинуть долину, а «спуститься вниз» было обычным выражением для возвращения домой с чужбины. Безграничные и молчаливые просторы пустыни, стоявшие перед глазами египтянина, замыкая его горизонт с востока и с запада, и влиявшие на его хозяйственную жизнь, наложили мрачный отпечаток на его представления о великих богах, управлявших таким миром.

Вот краткое описание того места, где развивался египетский народ, чья культура господствовала в восточной части Средиземного моря в ту эпоху, когда в Европе еще только брезжила заря цивилизации и она начинала приходить в более тесное соприкосновение с культурой Древнего Востока. Нигде на земле не сохранились настолько полно свидетельства существования великой, ныне угасшей цивилизации, как на берегах Нила. Даже в Дельте, где бедствия войны сказались сильнее, чем на юге, и где из-за ежегодного поднятия наносной почвы древние города оказались погребенными, путешественник находит еще и теперь обширные пространства, загроможденные огромными глыбами обтесанного гранита, известняка и песчаника, засыпанными обелисками и массивными основаниями пилонов, свидетельствующими о богатстве и могуществе минувших эпох. Но главный поток все возрастающего числа посетителей устремляется в Верхнюю долину, где колоссальные руины поражают удивленного чужестранца почти при каждом повороте реки. Нигде больше в Древнем мире не воздвигались такие огромные каменные строения, и нигде больше не сохранила сухая атмосфера в соединении с почти полным бездождьем такого множества наилучших и наивысших произведений, запечатлевших жизнь древнего народа, поскольку она нашла себе выражение в материальной форме. Многое из того дошло, таким образом, в полном блеске до классических времен европейской цивилизации, и, когда затем Египет был постепенно покорен и поглощен Западом, сюда стеклись жизненные токи с запада и с востока, как нигде в ином месте на земле. Таким образом, как в Нильской долине, так и вне ее западный мир ощущал в течение многих столетий глубокое влияние египетской цивилизации и заимствовал от нее все, что могла дать ее разносторонняя культура. В следующих главах мы постараемся проследить судьбы Египта, позволившие ему оставить такое богатое наследие иноземным народам и такие духовные ценности всем последующим векам.

Глава 2
Предварительный обзор. Хронология и документальные источники

Предварительный краткий обзор чисто внешних особенностей, которыми отмечены большие периоды египетской истории, поможет нам при детальном ознакомлении с отдельными ее эпохами по мере того, как будет подвигаться вперед наше исследование. В этом обзоре мы окинем взглядом период человеческой истории в 4 тысячи лет, начиная с того момента, когда единственная известная в то время в бассейне Средиземного моря цивилизация медленно начинала развиваться среди первобытного народа на берегах Нила. Мы можем кинуть лишь беглый взгляд на внешние события, характеризующие каждый крупный период, отметив при этом в особенности то, как постепенно из века в век вступали иноземные народы все в более тесное соприкосновение с Египтом и как отсюда возникали обоюдные влияния, пока наконец в XIII в. до н. э. народы Южной Европы, которые уже давно обнаруживаются благодаря вещественным продуктам их цивилизации, не появляются впервые в истории в письменных документах Египта. К этому времени начинает ослабевать могущество египетских фараонов, и, после того как медленно развилась цивилизация Востока и затем цивилизация классической Европы, Египет был наконец поглощен обширным миром государств Средиземного моря, подпав сначала под владычество Персии, потом Греции и Рима.

История народностей, населявших Нильскую долину, распадается на ряд более или менее ясно различимых периодов, из которых каждый глубоко коренится в предшествующем и таит в себе зачатки последующего. Несколько произвольное и искусственное, но удобное подразделение этих эпох от начала исторического времени образуют так называемые династии Манефона. Манефон, бывший египетским жрецом в царствование Птолемея I (305–285 гг. до н. э.), написал на греческом языке историю своей страны. Работа погибла, и мы знаем ее лишь в сокращенном изложении Юлия Африкана и Евсевия и по выдержкам Иосифа. Ценность работы была незначительна, ибо она основывалась на народных сказках и туземных преданиях о древнейших царях. Манефон делил длинный ряд известных ему фараонов на 30 царских родов, или династий; и, хотя мы знаем, что многие из его подразделений произвольны и что происходила не одна смена династий там, где он не отмечает ни одной, тем не менее его династии подразделяют царей на удобные группы, которыми уже так давно пользуются при изучении египетской истории, что теперь уже невозможно без них обойтись.

После архаической эпохи первобытной цивилизации и периода множества маленьких местных княжеств различные центры цивилизации Нильской долины объединились в два царства: одно обнимало долину вплоть до Дельты, другое состояло из самой Дельты. В Дельте цивилизация делала быстрые успехи, и в 4241 г. до н. э. в области позднейшего Мемфиса был введен годичный календарь в 365 дней. Этот год есть древнейшая установленная дата мировой истории. После длинного периода обособленного развития «Обеих Стран», оставившего следы в цивилизации последующих веков, возник объединенный Египет, появляющийся на нашем историческом горизонте при слиянии обоих царств в одну нацию царем Нармером (Менесом) около 3400 г. до н. э. Вступление на престол Менеса знаменует собою начало династии, и потому всего лучше обозначать предшествующий древнейший период как додинастический. Благодаря раскопкам эта додинастическая цивилизация постепенно появляется на свет, и ее бесчисленные вещественные остатки рисуют перед нами различные ступени медленного развития, приведшего наконец к династической культуре.


Вид на долину Нила с окраины города Эдфу


В объединенном управлении всей страны таился секрет почти четырехсотлетнего благосостояния при потомках Менеса, имевших свою резиденцию в Тинисе, вблизи Абидоса, в непосредственном соседстве с большой излучиной Нила ниже Фив, а также, быть может, на месте или вблизи позднейшего Мемфиса. Замечательное развитие материальной культуры в течение этих четырех столетий обусловило блеск и могущество первой великой эпохи египетской истории – Древнего царства. Центр правления находился в Мемфисе, где последовательно правили в течение 500 лет (2980–2475 гг. до н. э.) четыре царских рода – III, IV, V и VI династии. Искусства и ремесла достигли небывалой высоты, которая никогда позднее не была превзойдена, а также никогда ранее не стояли на такой высоте управление и администрация. Зарубежные предприятия вышли далеко за пределы государства. Синайские рудники, уже разрабатывавшиеся в эпоху I династии, теперь усиленно эксплуатировались; египетские торговые суда доходили до финикийского берега и северных островов; на юге галеры фараона проникли до сомалийского берега (Пунта) – на Красном море, и в Нубии его послы располагали достаточной силой, чтобы удерживать за собой известное господство в нижней ее части и путем неустанных экспедиций оберегать торговые пути в Судане. В эпоху VI династии (2625–2475 гг. до н. э.) поместные губернаторы, которые выполняли административные функции и уже во времена V династии (2750–2625 гг. до н. э.), приобрели наследственные права на свою должность, перестали быть простыми чиновниками короны и утвердились в качестве владетельных баронов и князей. Этим они подготовили феодальный период.

Возраставшее могущество новой земельной знати вызвало падение VI династии, и около 2400 г. до н. э. господство Мемфиса прекратилось. В эпоху последовавших затем внутренних смут мы не можем различить ничего, касающегося манефоновских VII и VIII династий, правивших в Мемфисе в общей сложности не более 30 лет. С появлением IX и X династий на престоле утвердились вельможи Гераклеополя, из среды которых вышли восемнадцать следовавших друг за другом царей. Затем появляются впервые Фивы как резиденция могущественной княжеской фамилии, постепенно подчиняющей себе гераклеопольцев и северную державу, и господство переходит к Югу. В настоящее время нельзя в точности исчислить период между падением Древнего царства и торжеством Юга, но можно предполагать, что он продолжался приблизительно 275–300 лет, с возможной ошибкой в ту и другую сторону в сто лет.

После восстановления единства Египта под властью фиванских царей XI династии (около 2160 г. до н. э.) ясно обнаруживается развитие тенденций, заметных уже в конце Древнего царства. По всей стране крепко сидят в своих вотчинах местные князья и бароны, и фараон должен теперь считаться с наследственными вассалами. Такая система вполне развилась ко времени появления второй фиванской фамилии, XII династии, родоначальник которой Аменемхет I овладел престолом, вероятно, силой. Более 200 лет (2000–1788 гг. до н. э.) эта могущественная линия царей управляла вассальным государством. Феодальный период является классической эпохой египетской истории. Литература процветала, орфография впервые была установлена, поэзия достигла уже высокой степени совершенства, возникла древнейшая из известных нам изящных литератур. Скульптура и архитектура отличались совершенством и изобилием, и прикладное искусство превзошло все до тех пор сделанное в этой области. Естественная производительность страны была поднята главным образом благодаря неусыпному надзору за Нилом и его разливами. Огромные гидравлические сооружения отвоевали большие пространства годной для обработки земли в Файюме, вблизи которого жили цари XII династии, Аменемхеты и Сенусерты. За пределами страны разработка синайских копей облегчалась устройством постоянных колоний с храмами, укреплениями и водохранилищами. Был сделан хищнический набег на Сирию; торговые и иные сношения с семитскими племенами не прекращались, а также, несомненно, производился обмен туземными продуктами с древними микенскими культурными центрами на Средиземном море. Торговые сношении с Пунтом и южными берегами Красного моря продолжались, и в Нубии местность между первыми и вторыми порогами, слабо подчиненная фараонам VI династии, была теперь окончательно покорена и обложена данью, так что добыча золота в восточной ее части стала постоянной доходной статьей сокровищницы.

После падения XII династии (1788 г. до н. э.) последовал новый период дезорганизации и смут, в течение которого феодалы боролись за корону. Временами тому или другому энергичному и способному правителю удавалось захватить на короткое время власть в свои руки. При одном из таких царей покорение Верхней Нубии было доведено до пункта, лежащего выше третьих порогов, но его завоевание погибло вместе с ним. Возможно, что прошло столетие в таких внутренних междоусобиях, после чего вторглись и покорили Египет правители из Азии, по-видимому уже владевшие там обширной территорией. Иноземные узурпаторы, которых мы, согласно Манефону, называем гиксосами, удерживали за собою власть, быть может, в течение столетия. Их резиденция находилась в Аварисе, в Восточной Дельте. По меньшей мере, в конце их господства египетская знать на юге достигла большей или меньшей независимости. Наконец, глава фиванской фамилии смело провозгласил себя царем, и через несколько лет фиванским князьям удалось изгнать гиксосов из страны и оттеснить их от азиатской границы в Сирию.

Под властью гиксосов и в борьбе с ними рухнул тысячелетний консерватизм Нильской долины. Египтяне впервые познакомились с наступательной войной и ввели у себя хорошо организованную военную систему, включавшую колесницы, что они могли сделать благодаря появлению в стране лошади. Египет превратился в военную империю. В борьбе друг с другом и с гиксосами древние феодальные фамилии погибли или стали на сторону главенствовавшего фиванского дома, положившего начало императорской линии. Таким образом, великие фараоны XVIII династии стали императорами, завоевания и власть которых простирались от Северной Сирии и Верхнего Евфрата до четвертых нильских порогов. Окруженные небывалым богатством и блеском, управляли они своими обширными владениями, которые они постепенно сплотили в единую прочную империю – первую мировую державу древности. Фивы разрослись в огромную столицу и стали древнейшим монументальным городом. Обширные торговые сношения с Востоком и областью Средиземного моря продолжали развиваться, микенские продукты стали обычными в Египте, с другой стороны, микенское искусство ясно указывает на египетское влияние. В течение 230 лет (1580–1350 гг. до н. э.) процветала империя, пока наконец стечение гибельных факторов, как внешних, так и внутренних, не привело к ее падению. Религиозный переворот, произведенный молодым даровитым царем Эхнатоном, вызвал внутренний кризис, какого еще никогда до тех пор не переживала страна. В то же время северная часть империи медленно распадалась под натиском хеттов, вторгавшихся в нее из Малой Азии. Одновременно с этим, как в северных, так и в южных азиатских владениях фараона, опасность еще усугублялась чрезмерно усилившимися переселениями бедуинов, среди которых, вероятно, находились некоторые племена, соединившиеся позднее с израильтянами. Эти переселения, в связи с упорным наступлением хеттов, имели следствием полное распадение азиатских владений Египта вплоть до самой границы Северо-Восточной Дельты. Тем временем внутренние беспорядки вызвали падение XVIII династии, и этим закончился первый период империи (1350 г. до н. э.).

Харемхеб, один из даровитых военачальников эпохи XVIII династии, пережил кризис и овладел престолом. Под его сильной властью порядок в расстроенном государстве был постепенно вновь восстановлен, и его преемники из XIX династии (1350–1205 гг. до н. э.) могли заняться возвращением потерянных азиатских владений. Но хетты слишком прочно утвердились в Сирии, чтобы уступить первому натиску египтян. Несмотря на нападения Сети I и на непрекращавшиеся в течение 15 лет походы Рамсеса II, не удалось продвинуть границ государства далеко за пределы Палестины. На этом дело остановилось, и сирийские владения уже никогда больше не были восстановлены на сколько-нибудь продолжительное время. Семитские влияния сказались теперь очень сильно в Египте. В это время впервые появляются на горизонте восточной истории народы Южной Европы, которые совместно с ливийскими полчищами угрожают Дельте с запада. Но они были отброшены назад Мернептахом. После нового периода внутренних потрясений и узурпаций, ознаменовавших конец XIX династии (1205 г. до н. э.), Рамсесу III, чей отец Сетнахт основал XX династию (1200–1090 гг. до н. э.), удалось оградить империю, в ее прежних границах, от нападений беспокойных северных племен, сломивших могущество хеттов, а также и против неоднократных вторжений ливийцев. После его смерти (1167 г. до н. э.) империя быстро распалась, и одна только Нубия осталась подчиненной Египту. Так около середины XII в. до н. э. закончился второй период империи полной потерей Египтом азиатских владений.

Под властью ряда слабых фараонов из династии Рамсесов страна быстро клонилась к упадку. Она перешла в руки могущественных жрецов Амона, но последние должны были уступить почти тотчас же сильнейшим соперникам – Рамсесам из Таниса в Дельте, образовавшим XXI династию (1090–945 гг. до н. э.). В середине XII в. до н. э. наемники, из которых состояли войска во второй период империи, выделили из своей среды в городах Дельты могущественные фамилии, преимущественно ливийские. В 945 г. до н. э. наемный ливийский военачальник Шешонк I захватил престол и положил начало XXII династии. Страна некоторое время мирно процветала, и Шешонк даже пытался вернуть Палестину. Но ни он, ни его преемники не были в состоянии держать в повиновении непокорных предводителей наемных войск, основавших в крупнейших городах Дельты свои собственные династии, и страна постепенно распалась на ряд неустанно враждовавших друг с другом военных княжеств. В течение всего ливийского периода, включавшего XXII, XXIII и XXIV династии, народ страдал от беспорядков, вследствие чего его экономическое положение все больше расшатывалось.

Нубия в это время отпала, и в Напате, ниже четвертых порогов, утвердилась династия царей, вероятно, фиванского происхождения. Воинственные правители нового Нубийского царства захватили в свои руки Египет, и хотя после того они и продолжали жить в Напате, они удерживали за собой с переменным счастьем власть над Египтом в течение двух поколений (722–663 гг. до н. э.). Но они не были в силах покорить и низложить поместных царьков, которые правили самостоятельно, хотя номинально и признавали господство нубийского владыки. В разгаре борьбы между нубийской династией и властителями – наемниками Нижнего Египта – в Дельту вторглись ассирийцы, которые покорили страну и обложили ее данью (670–662 гг. до н. э.). После этого даровитому саисскому князю Псамметиху I удалось покорить своих соперников. Он изгнал ниневийские гарнизоны, и, так как нубийцы уже были вытеснены из страны ассирийцами, он мог основать могущественную династию и возродить страну. Его вступление на престол падает на 663 г. до н. э. Весь период приблизительно в 500 лет – от полного распадения империи около 1150 г. до н. э. до начала реставрации в 663 г. до н. э. – может быть обозначен как время упадка. Начиная с 1100 г. до н. э. можно разделить время упадка на периоды – танско-амонский (1090–945 гг. до н. э.), ливийский (945–712 гг. до н. э.), эфиопский (722–663 гг. до н. э.) и ассирийский, совпадающий с последними годами эфиопского периода.

О реставрации, так же как и о других эпохах, когда государственный центр находился в Дельте, где погибли почти все памятники, мы узнаем очень мало из туземных источников. Так же мало узнаем мы от Геродота и позднейших греков, посещавших Нильскую долину. С внешней стороны это была эпоха могущества и блеска, когда египетские патриоты старались возродить былую славу классической эпохи, предшествовавшей империи, в то время как фараоны, зависевшие от греческих войск, проводили новейшие политические тенденции и, следуя греческим методам, вмешивались в мировую политику того времени и выказывали мало симпатии к архаизирующей тенденции. Но несмотря на старания, им не удалось спасти Египет от посягательства Персии, и его история под властью туземных династий, если не считать незначительных реставраций, окончилась покорением страны Камбисом в 525 г. до н. э.

Таковы механически перечисленные чисто внешние события, отмечающие собою последовательные эпохи истории Египта как независимого государства. Вкратце эти эпохи и отвечающие им даты таковы:

Введение календаря – 4241 г. до н. э.

Додинастическая эпоха – ранее 3400 г. до н. э.

Вступление на престол Менеса – 3400 г. до н. э.

Две первые династии – 3400–2980 гг. до н. э.

Древнее царство (III–VI дин.) – 2980–2475 гг. до н. э.

Восемнадцать гераклеопольцев (IX–X дин.) – 2445–2160 гг. до н. э.

Среднее царство (XI–XII дин.) – 2160–1788 гг. до н. э.

Внутренние смуты среди вассалов, гиксосы – 1788–1580 гг. до н. э.

Империя – I период (XVIII дин.) – 1580–1350 гг. до н. э.

Империя – II период (XIX и часть XX дин.) – 1350–1150 гг. до н. э.


Упадок:

Два последних поколения XX дин. – прибл. 1150–1090 гг. до н. э.

Танско-амонский период (XXI дин.) – 1090–945 гг. до н. э.

Ливийский период (XXII–XXIV дин.) – 945–712 гг. до н. э.

Эфиопский период – 722–663 гг. до н. э. (XXV дин.); 712–663 гг. до н. э.

Ассирийское господство – 670–662 гг. до н. э.


Реставрация, Саисский период (XXVI дин.) – 663–525 гг. до н. э.

Персидское завоевание – 525 г. до н. э.

Хронология вышеприведенной таблицы опирается на два независимых друг от друга процесса: во-первых, на простое счисление и, во-вторых, на астрономические выкладки, в основании которых лежит египетский календарь. Под «простым счислением» мы подразумеваем сложение минимальной продолжительности царствований всех царей и затем, исходя из известного данного пункта, установление путем простого вычитания начальной даты ряда царствований. На основании исследований математически достоверно, что следовавшие друг за другом фараоны от начала XVIII династии до персидского завоевания в 525 г. царствовали в совокупности не менее 1052 лет; следовательно, XVIII династия возникла не позднее 1577 г. до н. э. Астрономические вычисления, опирающиеся на время восхода Сириуса и наступление новолуний – то и другое на основании шатких данных египетского календаря, – относят начало XVIII династии с приблизительной точностью к 1580 г. до н. э. Для периодов, предшествующих эпохе XVIII династии, мы не можем ограничиться одним простым сложением минимальной продолжительности царствований вследствие скудости памятников того времени. К счастью, другая дата восхода Сириуса подтверждает отнесение начала XX династии к 2000 г. до н. э. с возможной ошибкой самое большее в один или два года. Далее, начало XI династии может быть определено опять-таки только путем сложения минимальной продолжительности царствований. Отсутствие точных данных относительно продолжительности гераклеопольского господства не позволяет определить с достоверностью, сколько времени прошло между Древним и Средним царствами. Если мы примем для каждого гераклеопольца в среднем 16 лет – что при обычных условиях для восточного правителя вполне достаточно, – то окажется, что они царствовали 288 лет. Если мы установим продолжительность их царствования в 285 лет, то может оказаться, что мы делаем в ту или иную сторону ошибку в целое столетие. Продолжительность Древнего царства устанавливается на основании памятников того времени и древних таблиц, где ошибка в ту или другую сторону, вероятно, не более двух поколений. Недостоверность продолжительности гераклеопольского господства отражается на всех более древних датах, и вследствие этого весьма возможна ошибка на одно столетие в ту или другую сторону в датах до н. э. Древние анналы Палермского камня устанавливают продолжительность первых двух династий приблизительно в 420 лет и относят вступление на престол Менеса и объединение Египта к 3400 г. до н. э. Но в датах гераклеопольской эпохи возможны те же значительные погрешности, как и в датах Древнего царства. Читатель, вероятно, заметил, что эта хронологическая схема основывается на памятниках того времени и списках, составленных не позднее 1200 г. до н. э. Чрезвычайно крупные даты для начала династий, встречающиеся в некоторых исторических трудах, унаследованы от старого поколения египтологов и опираются на хронологию Манефона, позднюю небрежную и некритическую компиляцию, ошибочность которой может быть доказана в большинстве случаев на основании самих египетских памятников там, где подобные памятники сохранились. Продолжительность царствования отдельных династий у Манефона всегда настолько велика, что не заслуживает и малейшего доверия: она часто почти или ровно вдвое больше максимума, устанавливаемого на основании памятников того времени, и не выдерживает даже слабой научной критики. Точность чисел Манефона поддерживается теперь только немногими учеными, число которых постоянно уменьшается.

Подобно хронологии, также и наши сведения относительно древней истории Египта должны черпаться из памятников того времени. Но документальные данные, даже когда они пространны и полны, могут дать в лучшем случае только приблизительные основания для характеристики великих деяний и значительных эпох. В то время как материальное развитие страны нашло соответствующее выражение в выдающихся произведениях художников, ремесленников и строителей, внутренняя жизнь народа или даже чисто внешние события, имевшие преходящий интерес, могли быть записаны лишь случайно. Такие документы резко отличаются от тех материалов, которыми оперируют историки европейских народов, разумеется исключая тот случай, когда они имеют дело с древнейшими временами. Обширная переписка государственных людей, мемуары и дневники, государственные документы и отчеты – все такие материалы почти совершенно отсутствуют среди египетских памятников. Представим себе, что мы должны были бы написать историю Греции на основании небольшого числа сохранившихся греческих рукописей. Кроме того, в нашем распоряжении нет ни одной более или менее древней истории Египта, написанной египтянином. Компиляция наивных народных сказов, составленная Манефоном в III в. до н. э., едва ли заслуживает названия «истории». Древние летописцы, с которыми нам приходится иметь дело, не могли, конечно, подозревать, что будет важно узнать грядущим поколениям. Едва ли они существенным образом успели бы в этом, если бы даже составили полную хронику исторических событий. Отдельные летописные записи велись с древнейших времен, но все они погибли, за исключением двух отрывков – знаменитого теперь Палермского камня, на котором были некогда начертаны анналы древнейших династий, от начала до V династии, и некоторых выдержек из отчетов о походах Тутмоса III в Сирию. От других документов случайного характера сохранились лишь ничтожные фрагменты. При таких условиях мы, вероятно, никогда не будем в состоянии дать ничего, кроме наброска цивилизации Древнего и Среднего царств с едва намеченным ходом событий. Документы, относящиеся к эпохе империи, впервые приближаются качественно и количественно к тому минимуму, который считается современной историографией достаточным для того, чтобы дать более или менее исчерпывающее представление об истории народа. Тем не менее ряд важных вопросов остается по-прежнему без ответа, куда бы мы ни обратились. При всем том мы можем в общих чертах угадать и описать организацию управления, состав общества, важнейшие деяния императоров и до известной степени также и дух времени. Только иногда источники дают нам возможность восстановить подробности. Недостаток документов, так больно дающий себя чувствовать при исследовании древнейших периодов, также обрекает историка на множество гипотез и предположений, когда дело касается эпохи упадка и реставрации. Автор просит своих читателей винить скудость источников за ту сдержанность, с которой он излагал эти периоды.

Глава 3
Древнейший Египет

Теперь необитаемое и овеянное ветрами плоскогорье пустыни, через которое Нил проложил свое ложе, было некогда населено людьми. Обильные дожди, теперь уже неизвестные там, делали страну богатой и плодородной. Геологические изменения, вызвавшие почти полное прекращение дождей и лишившие страну растительности и плодородной почвы, вследствие чего она стала почти всюду необитаемой, произошли за много тысячелетий до начала египетской цивилизации, которой нам предстоит заняться. Доисторическая раса, населявшая плоскогорье до начала этих изменений, оставила после себя только большое число грубых кремневых орудий, ныне разбросанных по поверхности пустыни в тех местах, где песок сметен ветром. Эти люди эпохи палеолита были первыми жителями Египта, о которых нам что-нибудь известно. Их никоим образом нельзя связывать с исторической или доисторической цивилизацией Египта. Они принадлежат исключительно ведению геологов и антропологов.

Предки исторических египтян находились в родстве, с одной стороны, с ливийцами или североафриканцами, а с другой – с народами Восточной Африки, известными теперь под названием галла, сомали, бега и т. д. Вторжение в Нильскую долину семитских кочевников из Азии бесспорно наложило свой характерный отпечаток на язык местного африканского населения. Древнейшие из дошедших до нас форм египетского языка ясно указывают на его составной характер. Язык по своему строению семитский, но окрашен своими африканскими предками. Он является вполне сложившимся уже в древнейших дошедших до нас образцах, но смешение обитателей Нильской долины с ливийцами и восточными африканцами продолжалось еще долго и в исторические времена и в случае ливийцев может быть прослежено по древним историческим документам на протяжении по меньшей мере 3000 лет. Переселение семитов из Азии, подобное тем, которые происходили в исторические времена, случилось в эпоху, лежащую далеко за гранью нашего исторического кругозора. Мы никогда не сможем определить, когда оно случилось, а также с уверенностью наметить пути, по которым оно двигалось. Наиболее вероятным путем следует считать Суэцкий перешеек, через который наблюдается в исторические времена вторжение в страну мусульман из Аравийской пустыни. В то время как семитский язык переселенцев из Азии оставил непреложные следы в языке древнего народа Нильской долины, кочевая жизнь пустыни, из которой они пришли, оказалась, по-видимому, менее долговечной, и религия – этот элемент жизни, который всегда принимает на себя печать окружающих условий, – не обнаруживает в Египте никаких следов влияния жизни в пустыне. Очевидное из языка родство с ливийцами подтверждается сохранившимися произведениями архаической цивилизации Нильской долины, такими как древнейшие глиняные сосуды, из которых некоторые весьма сходны с изготовляющимися еще и поныне ливийскими кабилами. Также изображения пунтийцев или сомалийцев на египетских памятниках указывают на поразительное сходство их с самими египтянами. Исследование скелетов, извлеченных из доисторических гробниц в Нильской долине, которое, можно было надеяться, прольет свет на решение проблемы, вызвало такие разногласия среди антропологов, что их исследования не могут служить базой для историка. Некогда весьма популярное среди некоторых историков мнение, что египтяне произошли от африканских негров, в настоящее время оставлено. Было безусловно доказано, что самое большее, если они слегка окрашены негритянской кровью, наряду с другими упомянутыми этническими элементами.


Древнейшая живопись водяными красками на стене доисторической гробницы


Додинастические египтяне, поскольку мы находим их теперь в древнейших гробницах, представляли собою темноволосую расу, уже обладавшую начатками цивилизации. Мужчины носили на плечах звериные шкуры, иногда меховые штаны или же один только короткий белый льняной передник, в то время как женщины одевались в длинные, сотканные, вероятно, изо льна одежды, ниспадавшие с плеч по щиколотки. Весьма обычны, однако, статуэтки обоего пола без всякого следа одежды. Сандалии были в употреблении. Тело иногда татуировалось, а также носились украшения, кольца, браслеты и подвески из камня, слоновой и обыкновенной кости, с бусами из кремня, кварца, сердолика и т. п. Женщины украшали волосы орнаментированными гребнями из слоновой кости и головными булавками. Для окраски лица и век, без которой не обходился туалет как женщины, так и мужчины, употреблялись изваянные шиферные палитры. Основной краской служила зеленая, приготовлявшаяся из малахита. В то время умели строить жилища из плетеного тростника, иногда обмазанного глиной, а позднее, вероятно, из высушенного на солнце кирпича. В обстановке своих домов додинастические египтяне проявляли большую техническую сноровку и начатки художественного вкуса. Они ели ложками из слоновой кости, ручки которых были богато украшены резными фигурами зверей. Хотя египтяне первоначально не знали горшечного круга, они изготовляли в большом количестве прекрасную глиняную посуду самых разнообразных форм. Европейские и американские музеи переполнены их глянцевитыми глиняными сосудами красного и черного цвета или разновидностью их, покрытой вдавленными геометрическими рисунками, иногда по образцу корзин; кроме того, известен еще другой, для нас в особенности важный вид, расписанный грубыми изображениями лодок, людей, животных, птиц, рыб и деревьев, подобными тем, которые мы находим на стенах одной доисторической гробницы. Хотя они не делали стеклянных предметов, все же они умели покрывать глазурью бусы, подвески и т. п. Грубо сделанные статуэтки из дерева, слоновой кости и камня знаменуют собою начало пластического искусства, которое ожидали такие триумфы в эпоху первых династий, и три большие каменные статуи Менеса в Копте, найденные Фл. Питри, свидетельствуют о первобытной силе додинастической эпохи, о которой мы сейчас говорим. Искусство плодовитого гончара должно было постепенно уступить дорогу рабочему по камню, который стал изготовлять прекрасные сосуды. От конца додинастической эпохи до нас дошли чаши и кувшины из наиболее твердых пород, таких как диорит и порфир, свидетельствующие о самой поразительной работе. Искуснейшая обработка кремня, равной которой нельзя найти нигде, относится к этой же эпохе. Мастера того времени научились даже прикреплять изваянные черенки из слоновой кости, дерева и золотых пластинок, а также одинаково умело делали они топоры с каменными и кремневыми лезвиями, гарпуны с кремневыми наконечниками и т. д. Военные палицы с грушевидным утолщением, сходные с теми, которые находят в Вавилоне, являются характерными для той эпохи. Наряду с подобным оружием и орудиями египтяне также изготовляли и употребляли оружие и орудия из меди. Это в действительности эпоха медленного перехода от камня к меди. Равным образом употреблялись, хоть и редко, золото, серебро и свинец.


Кремневый нож додинастической эпохи с рукояткой из листового золота, на котором отчеканены рисунки


В плодородной Нильской долине невозможно себе представить иного народа, как только преимущественно земледельческого; и тот факт, что египтяне появляются в исторические времена как земледельцы, с древней религией весьма отдаленного, доисторического происхождения, символы и внешние проявления которой ясно говорят о первобытных представлениях земледельческого и пастушеского народа, – все это ведет к тому же заключению. В непроходимых зарослях тростника в Дельте животный мир в то время, естественно, был несравненно разнообразнее, чем теперь. Так, например, большое количество слоновой кости, бывшей в употреблении и среди тогдашнего населения, и изображения на сосудах указывают на то, что слон в ту эпоху еще водился в Египте. Также жирафы, бегемоты и странные окапи, обожествленные в образе бога Сета, которые позднее вымерли, еще бродили в то время по зарослям Дельты. Естественно, что древнейшие обитатели Нильской долины были большими охотниками и искусными рыболовами. Самых страшных зверей пустыни, таких как лев и дикий бык, преследовали они, вооруженные пиками и стрелами, и на утлых челнах нападали они с гарпунами и копьями на гиппопотамов и крокодилов. Подобные подвиги они увековечивали при помощи грубо сделанных набросков на скалах. Эти реликвии еще и поныне находятся в Нильской долине, покрытые вследствие выветривания коричневой патиной, свидетельствующей об их глубокой древности, ибо ее никогда не встречается на скульптурах исторической эпохи.


Додинастическая глиняная посуда с рисунками храмов, лодок, животных, мужчин и женщин


Додинастическая глиняная посуда с вдавленным орнаментом


Развитие ремесел, вероятно, привело к началу торговых сношений. Кроме небольших охотничьих лодок додинастические египтяне строили на Ниле значительных размеров суда, приводимые в движение, по-видимому, многочисленными веслами и управляемые большим рулем. Парусных судов было немного, но тем не менее они были известны. На судах находились знаки, вероятно указывавшие на место их отправления. Так, на одном из них мы видим нечто напоминающее скрещенные стрелы саисской богини Нейт, а слон на другом указывает на позднейшую Элефантину, которая, может быть, была известна еще до того, как слон исчез в Египте, вследствие большого количества продававшейся там с юга слоновой кости. Эти изображения в некоторых случаях поразительно напоминают те, которые позднее встречаются в иероглифическом написании на общинных штандартах, и их присутствие на древних судах наводит на мысль о существовании общин в те доисторические времена. В этих маленьких доисторических государствах следует, быть может, видеть упомянутые административные или феодальные подразделения страны исторических времен, которые греки называли номами. О них мы не раз будем иметь случай говорить впоследствии. Если это справедливо, то таких государств существовало в то время вдоль реки в Верхнем Египте около двадцати. Как бы то ни было, люди той эпохи стояли уже на такой ступени культуры, когда появляются значительные города и возникают, как это было, например, в Вавилоне, города-государства, каждый со своим правителем или царьком, своим местным божеством, почитаемым в примитивном святилище, и рынком, куда сходилось для купли и продажи окрестное тяглое население. Продолжительный процесс возникновения подобных общин может быть восстановлен только путем аналогии с подобными же социальными образованиями в иных местах. Что касается египетской нации, то небольшие царства и города-государства, из которых она наконец сложилась, относятся не к историческому времени, как в Вавилоне.

Также не будем мы никогда в состоянии проследить процесс постепенного слияния этих небольших государств в два больших царства – одно в Дельте, другое – обнимавшее общины Верхней долины. Никогда не дойдет до нас ни малейшее эхо об их героях-победителях, их войнах и завоеваниях, а также нет у нас вовсе указаний на то, сколько времени продолжался этот процесс. Тем не менее едва ли он окончился ранее 4000 г. до н. э. Немногим полнее наши сведения относительно двух царств, возникших в конце продолжительной доисторической эпохи. Дельта в течение всей исторической эпохи была открыта для вторжений живших на запад от нее ливийцев, и постоянный приток народных масс с этой стороны придал Западной Дельте определенный ливийский характер, который она сохранила даже до времен Геродота. Первое, что сообщают нам древнейшие памятники относительно состояния Дельты, – это что египетский фараон борется с ливийскими вторжениями. Древнейшее царство на севере было поэтому в значительной мере ливийским, и даже возможно, что самое начало его было положено выходцами с запада. Храм в Саисе, в Западной Дельте, главном средоточии ливийского преобладания в Египте, назывался «Дом царя Нижнего Египта» (Дельты), а эмблема его главной богини Нейт носилась ливийцами на руке в виде татуировки. Поэтому возможно, что он был прежде резиденцией какого-нибудь ливийского царя в Дельте. На рельефах, недавно открытых в храме при пирамиде Сахура, в Абусире, изображены четыре ливийских вождя с царскими уреями на лбу, носившимися впоследствии фараонами, к которым они, очевидно, перешли от какого-нибудь древнего ливийского царя Дельты. Герб или знак Северного царства состоял из пучка стеблей папируса, росшего в таком изобилии в его болотах, что был для него характерным. Сам царь обозначался посредством пчелы и носил на голове красную корону, цвет и форма которой были исключительно присвоены его царству. Все эти символы весьма обычны среди позднейших иероглифов. Красный цвет был отличительным цветом Северного царства, и его сокровищница называлась «Красным Домом».

К сожалению, в Дельте так глубоко наслоился ил, что вещественные остатки ее древнейшей культуры от нас навсегда скрыты. Эта культура была, вероятно, древнее и выше, чем культура Верхней долины. Уже в XLIII в. до н. э. жители Дельты установили год в 365 дней и ввели в 4241 г. до н. э. календарный год такой длины, начинавшийся в день, когда восход Сириуса совпадал с восходом солнца на широте Южной Дельты. Следовательно, цивилизации Дельты обязаны мы древнейшей установленной датой мировой истории. Составление и введение такого календаря есть несомненное доказательство высокой культуры той эпохи и той местности, где он возник. Ни один народ древности, от самых отдаленных времен и на протяжении всей классической истории Европы, не мог составить календаря, где была бы избегнута ошибка, проистекающая из того факта, что лунный месяц и солнечный год – величины несоизмеримые, так как лунные месяцы непостоянны и солнечный год не делится на их число без остатка. Древнеегипетский календарь, идя поразительным образом навстречу тем нуждам, которым должен отвечать всякий календарь, совершенно отбросил лунный месяц и заменил его условным месяцем в 30 дней. Его составители были, таким образом, первыми людьми, понявшими, что календарь должен быть составлен искусственно и отрешен от явлений природы, за исключением дня и года. Поэтому они разделили год на 12 месяцев, по 30 дней в каждом, к которым в конце года присоединялся священный период из пяти праздничных дней. Год начинался в тот день, когда Сириус впервые появлялся на восточном горизонте при восходе солнца, что отвечало нашему 19 июля (по юлианскому календарю). Но так как в действительности календарный год был короче солнечного приблизительно на четверть суток, то к нему присоединялся каждые четыре года лишний день, который, однако, не вполне исправлял ошибку; в течение периода в 1460 лет он совершал полный круг астрономического года, чтобы затем начать этот круг снова. Астрономическое явление, подобное восходу Сириуса одновременно с восходом солнца, если оно датировано по египетскому календарю, может быть поэтому исчислено и датировано согласно нашему, то есть в годах до н. э., с разницей в четыре года. Этот замечательный календарь, употреблявшийся уже в ту древнюю эпоху, есть тот самый, который был введен в Риме Юлием Цезарем как наиболее удобный из известных в то время. От римлян он перешел к нам и лишь в 1582 г. был заменен григорианским. Таким образом, он был в непрерывном употреблении в течение свыше 6000 лет. Мы обязаны им обитателям Дельты, жившим в XLIII в. до н. э., и мы должны отметить, что последние придали ему несравненно более удобную форму, составив его из 12 месяцев по 30 дней каждый, чем это сделали римляне, внесшие неправильное изменение в это подразделение.

Царство Верхнего Египта имело более выраженный египетский характер, нежели царство в Дельте. Его главным городом был Нехебт на месте современного Эль-Каба, и его гербом или знаком была лилия, в то время как другое южное растение служило обозначением царя, который, кроме того, был отмечен высокой белой короной. Белый цвет был цветом Южного царства, и его сокровищница называлась «Белым Домом». Против Нехебта на другом берегу Нила находилась на месте позднейшего Иераконполя царская резиденция, называвшаяся Нехен. Ей соответствовал в Северном царстве лежавший против Буто город Пе. Каждая столица имела свою патронессу, или богиню-покровительницу: на севере богиню-змею – Буто; а на юге – богиню Нехебт в образе коршуна. Но в обеих столицах в качестве главного покровителя царя почитался бог-ястреб Гор. Египтяне того времени верили в загробную жизнь, потребности которой были те же, что и этой жизни. Их кладбища разбросаны в Верхнем Египте вдоль всего края пустыни, и за последние годы были раскопаны тысячи их погребений. Могилы обычно представляют собой овальную или прямоугольную яму с плоским дном, в которой тело лежит на боку, в согнутом или эмбриональном положении. В древнейших погребениях оно завернуто в шкуру, в более поздних, кроме того, еще в кусок ткани; следов бальзамирования пока нет вовсе. Под телом часто лежит циновка из сплющенного тростника. В руках или на груди у мертвеца находится шиферная пластинка для растирания косметики, а вблизи, в небольшом мешочке, лежит зеленый малахит, входивший в ее состав. Кроме того, тело снабжено другими принадлежностями туалета и окружено глиняными или каменными сосудами, содержащими пепел или органические вещества, остатки воды, питья и умащения для умершего в потусторонней жизни. Вместе с умершим клали в могилу принадлежности туалета и другие предметы для его телесных потребностей, а также его кремневое оружие и гарпуны с костяными наконечниками, чтобы он мог наполнять дичью свои кладовые. Также давались глиняные модели вещей, которые могли ему понадобиться, в особенности – лодок. Могилы иногда кое-как покрыты сверху ветвями, на которые нанесена куча песку или щебня. Таким образом получилась зачаточная форма усыпальницы. Позднее ее стали выкладывать изнутри необработанными, высушенными на солнце кирпичами. Иногда тело, опущенное в могилу, покрывалось большим, грубо сделанным, полукруглым глиняным сосудом. Подобные погребения снабжают нас единственным материалом того времени, на основании которого мы можем изучать додинастическую эпоху. Боги потустороннего мира призывались в молитвах и магических формулах, впоследствии нашедших свое условное и традиционное выражение в текстах. Спустя тысячу лет, в династическую эпоху, мы находим отрывки этих загробных текстов в пирамидах V и VI династии. Пиопи I, царь VI династии, при перестройке храма в городе Дендера заявляет, что он восстановил план древнего святилища, выстроенного додинастическими царями на том же самом месте. Отсюда очевидно, что у них были те или иные храмы.


Додинастическое погребение


Обладая с давних пор всеми начатками материальной культуры, египтяне той эпохи развили также и систему письма. Вычисления, необходимые при составлении и пользовании календарем, указывают на употребление письма в последние столетия V тысячелетия до н. э. О том же свидетельствует также и тот факт, что спустя приблизительно тысячу лет писцы V династии могли привести длинный список фараонов Севера, а также, быть может, и Юга; с другой стороны, также и упомянутые погребальные тексты едва ли могли остаться незаписанными в течение тысячи лет. Иероглифы для обозначения Северного царства, его царя и сокровищницы не могли возникнуть при фараоне династической эпохи, но должны были быть в употреблении еще до появления I династии. Кроме того, существование курсивного письма уже в начале династической эпохи окончательно подтверждает, что система письма не была в то время совсем новым открытием.


Золотая полоска с именем Менеса. 3400 г. до н. э. Древнейшее из известных нам надписанных ювелирных изделий


Алебастровые сосуды. I династия


О деяниях древнейших фараонов Севера и Юга, живших ранее 3400 г. до н. э., мы не знаем ничего. Их гробницы не были найдены, и тем объясняется отсутствие письменных памятников среди документов той эпохи, которые все происходят из могил беднейших классов, не содержащих никаких надписей даже и в династическую эпоху. Семь имен царей Дельты, такие как Сека, Хайю и Теш, есть все, что сохранилось от всего ряда древнейших фараонов. Что касается Южного царства, то от него не дошло до нас даже и одного царского имени, если таковым не является Скорпион, встречающийся на многих памятниках древнейшей эпохи и почитаемый как один из могущественных вождей Юга (возможно, что другой упоминается на Палермском камне и в гробнице Метена). Писцы V династии, составившие упомянутый список царей спустя около 800 лет после того, как линия вымерла, знали только имена царей и не могли, или во всяком случае не позаботились, записать ничего, что было ими сделано. В общей совокупности фараоны Севера и Юга были известны своим потомкам под именем «почитателей Гора», с течением времени они стали полумифическими фигурами и, получив почти божественные атрибуты, заняли положение полубогов, которые сменили династии великих богов, правивших первоначально Египтом. С другой стороны, в этих умерших фараонах, известных как таковые в эпоху первых династий, видели преимущественно поколение мертвецов из рода богов, правивших ранее царей из рода людей. В исторической работе Манефона они фигурируют просто как «мертвые». Таким образом, их подлинный исторический облик наконец окончательно стерся, будучи поглощен мифом, и древние фараоны Севера и Юга стали почитаться в тех столицах, где они некогда правили.


Медные сосуды. I династия


Ножки от стульев. Из резной слоновой кости. Ранняя династия


Следующим шагом в долгом и медленном развитии национального единства было объединение Севера и Юга. Жившее в Египте еще в Эллинистическую эпоху предание о том, что оба царства были объединены царем по имени Мен (Менес), всецело подтверждается древнеегипетскими памятниками. Облик Менеса, всего лишь несколько лет назад бывший столь же неопределенным и неосязательным, как и облик предшествовавших ему «почитателей Гора», стал теперь вполне реальным и занял положение в истории во главе длинного ряда фараонов, с которыми мы вскоре познакомимся. Это был, вероятно, хороший воин и энергичный администратор, настолько умевший использовать силы Южного царства, что он мог завоевать Дельту и слить воедино оба царства, довершив, таким образом, продолжительный процесс централизации, продолжавшийся много столетий. Его родным городом был Тинис – незначительное местечко по соседству с Абидосом, лежавшее недостаточно близко от центра нового царства, чтобы служить ему резиденцией, и поэтому мы вполне можем верить Геродоту, который рассказывает, что Менес провел большую насыпь, отклонившую течение Нила выше Мемфиса, чтобы добыть площадь для постройки города. Возможно, что воздвигнутая им в том месте крепость еще не называлась Мемфисом и была известна первоначально под названием «Белая Стена», разумеется, в соответствии с «Белым Царством», средоточием власти которого она являлась. Если верить традиции эпохи Геродота, то Менес, вероятно, управлял новосозданной нацией из этого места, расположенного столь удобно на границе двух царств. Он обратил свое оружие также и на юг против Нижней Нубии, которая тогда простиралась на север вплоть до нома Эдфу, ниже первых порогов. Согласно Манефону, ему выпало на долю продолжительное царствование, и память о его великих деяниях, как мы видели, не иссякла. Он был погребен в Верхнем Египте в Абидосе, вблизи его родного Тиниса или несколько выше его, неподалеку от современной деревни Негаде, где еще и поныне находится большая кирпичная гробница, вероятно его. В ней и других подобных же гробницах его предшественников в Абидосе были найдены письменные памятники его царствования, и на приложенной иллюстрации читатель может даже видеть часть царских украшений с его именем, которые носил древний основатель египетского государства.


Царь, ударяющий в землю мотыгой при закладке нового канала


Цари ранней династической эпохи в настоящее время для нас уже не только ряд имен, как это было всего некоторое время назад. Мы знаем многое относительно жизни и условий, окружавших этих правителей, взятых хотя бы как группа, но мы никогда не будем в состоянии рассматривать каждого из них в отдельности. Они сливаются друг с другом как дети своего века. Внешние отличия, которые все они одинаково носили, продолжали употребляться и после объединения царств. Любимым титулом царя был Гор, которым он обозначал себя как преемника великого бога, некогда правившего царством. Повсюду в документах, печатях и т. п. появляется ястреб, олицетворяющий Гора, как символ царской власти. Он помещался на четырехугольнике, представляющем собою фасад строения, вероятно царского дворца, внутри которого вписано официальное имя царя. Другому или личному имени фараона предшествовали пчела Севера и геральдическое растение Южного царства, в знак того, что фараону принадлежат теперь оба титула. Наряду с этими двумя символами часто появляются также Нехебт, богиня-покровительница южной столицы Эль-Каба, в виде коршуна, и Буто, богиня северной резиденции, в виде змеи. На скульптурах того времени охраняющий коршун часто парит с распростертыми крыльями над головой царя, но так как этот последний все еще чувствовал себя преимущественно царем Верхнего Египта, то он стал носить на лбу змею Севера, священный урей, лишь позднее. Рядом с Гором появляется иногда впереди личного имени царя также Сет; из них первый олицетворяет собою Юг, второй – Север, и страна, таким образом, оказывается разделенной между ними, согласно мифу, о котором мы будем иметь случай говорить позднее. Монарх носил короны обоих царств, и он часто обозначался как «дважды владыка». Тем самым еще раз указывалось на его господство над объединенным Египтом. В торжественных случаях мы видим царя, окруженного свитой: впереди него несут четыре штандарта, а позади идут канцлер, личные слуги или же писец и двое слуг с опахалами. На нем белая корона Нижнего Египта или же своеобразная комбинация корон обоих царств и простая одежда, державшаяся на одном плече при помощи тесьмы; сзади к этой одежде прикреплялся львиный хвост. В такой одежде и окруженный такою свитой он присутствовал на торжествах в честь своих побед или по случаю закладки каналов и открытия общественных работ. В тридцатую годовщину, считая с того времени, когда он был назначен своим отцом наследным принцем, царь справлял большое празднество, называвшееся Праздником Хебсед. Слово «сед» означало «хвост» и, может быть, напоминало о присвоении ему львиного хвоста как царственного знака при его назначении тридцать лет назад. Царь был смелым охотником, и он с гордостью заносил в свои анналы деяния, подобные убийству гиппопотама. Его оружие, как мы увидим, было ценно и искусно сделано. Каждый из его дворцов носил особое название, и в царском поместье были сады и виноградники, из которых последние также имели свои названия и заботливо управлялись чиновниками, ответственными за их доход. Обстановка дворца, даже и в древние времена, была роскошна и тонкой художественной работы. В числе ее были сосуды, чудно высеченные из восемнадцати или двадцати пород камня, в особенности из алебастра; даже из такого хрупкого материала, как диорит, делались дивные чаши, настолько тонкие, что они просвечивали, и из горного хрусталя высекались кувшины, точно воспроизводившие естественные предметы. Что касается гончарных изделий, то они, быть может, вследствие совершенства каменных сосудов, стоят значительно ниже сосудов додинастической эпохи. Менее прочные предметы обихода по большей части погибли, но сохранились обломки ларцов из черного дерева, выложенных слоновой костью, и табуреты с изумительными резными ножками из слоновой кости, сделанными наподобие бычачьих ног. Глазирование производилось теперь более совершенно, нежели раньше, и делались инкрустации из глазированных пластинок и табличек слоновой кости. Медники изготовляли для дворца чудно сделанные чаши, кувшины и иные сосуды из меди и, кроме того, существенным образом способствовали усовершенствованию техники каменных сосудов изготовлением прекрасных медных инструментов. Ювелиры соединяли изысканный вкус с большим техническим умением и делали для фараона и дам царской фамилии великолепные ювелирные украшения из золота и драгоценных камней, требовавшие самой искусной спайки металла, которая производилась настолько совершенно, что даже современный мастер не постыдился бы такой работы. Одновременно с тем, как ремесленные изделия достигли такой степени совершенства, что могут стоять наравне с произведениями искусства, грубая резьба и рисунки додинастических египтян сменились рельефами и статуями, которые могли выйти только из рук профессионального художника. Цари помещали в храмах, в особенности в храме Гора в Гераклеополе, вотивные шиферные плакетки, палицы и сосуды, покрытые рельефами, сделанными уверенной и опытной рукой. Фигуры людей и животных переданы с поразительной свободой и силой, свидетельствующими об искусстве, давно себя осознавшем и отстоящем на целые столетия от наивных попыток первобытного народа. В эпоху III династии условность цивилизованной жизни наложила на искусство свою тяжелую руку, и, хотя в смысле верности рисунок достиг высоты, далеко превосходившей ту, на которой стояли иераконпольские шиферные таблицы, тем не менее прежняя свобода исчезла. В изумительных статуях царя Хасехема в Иераконполе уже ясно видны застывшие правила, которым подчинялось искусство Древнего царства.


Четыре браслета на женской руке. Аметист, золото. Найдены в Абидосе сэром Питри. I династия


Остатки всего этого великолепия, среди которого жили древнейшие фараоны, были извлечены на свет из гробниц в Абидосе Флиндерсом Питри, положившим на это много горячего и добросовестного труда. Абидосские гробницы представляют собою результат естественного развития простейших могил, в которых додинастические египтяне хоронили своих мертвецов. Склеп стал теперь больше и лучше сделан и принял четырехугольную форму. Он выложен изнутри кирпичом и часто имеет еще вторую обшивку из дерева. Одновременно с этим окружающие сосуды с едой и питьем были заменены рядом небольших покоев, расположенных вокруг среднего помещения или собственно склепа. В этом последнем, без сомнения, лежало тело, вероятно, в деревянном гробу. Но гробницы столько раз разграблялись и опустошались, что в них ни разу не было найдено тела. Сверху гробница была покрыта тяжелыми стволами и балками, на которые, вероятно, насыпалась куча песку. С восточной стороны ставились две высоких и узких плиты с именем царя. Кирпичная лестница спускалась с одной стороны в средний покой. Туалетные принадлежности царя, богатая коллекция чаш, кувшинов и сосудов, металлических ваз и тазов, его личные украшения и все, что требовалось для его придворного штата в потустороннем мире, опускалось вместе с телом в гробницу, в то время как в меньших смежных покоях помещались обильные запасы пищи и вина в огромных глиняных сосудах, закупоренных большими втулками из нильского ила, смешанного с соломой. На этих втулках, в то время когда они были еще сырыми, было оттиснуто имя царя или название поместья или виноградника, откуда происходило вино или продукты. Чтобы навсегда обеспечить припасами потребности стола умершего царя, а также его домашних и приверженцев, могилы которых в числе ста или двухсот были расположены вокруг его собственной, последняя обеспечивалась постоянным поступлением припасов и вина из некоторых царских поместий. Таким образом, после смерти царь был окружен теми же лицами, которые сопровождали его при жизни: его жены, его телохранители и, наконец, даже карлик, танцы которого развлекали его в свободные часы, и его любимая собака, – все покоятся вблизи своего господина, чтобы он мог вести в потустороннем мире ту же пышную жизнь, как и на земле. Вследствие этого высшие классы стали издавна заботиться о надлежащем сохранении тела умершего для потусторонней жизни.


Церемониальные плитки. Шифер. Дар царя Нармера (I династия) Иераконпольскому храму


Статуя царя Хасехема. Ранняя династия


Склеп царя Энесиба с кирпичными стенами и деревянным потолком. I династия. Абидос


Желание создать прочное убежище для царственных мертвецов оказало могущественное влияние на развитие строительного искусства. Уже в эпоху I династии находим мы гранитный пол в одной из царских гробниц, именно в гробнице Усефая, а в конце II династии боковые кирпичные покои в гробнице царя Хасехема окружают средний покой-склеп, построенный из обтесанного известняка. Это – древнейшие известные нам в истории каменные постройки. Предшественник Хасехема, быть может его отец, уже построил каменный храм, что было занесено им в летописи как факт, достойный упоминания, а сам Хасехем воздвиг храм в Иераконполе, от которого сохранился гранитный дверной косяк.


Кирпичная гробница царя Усефая. I династия. Абидос


Закупоренные сосуды с едой и питьем. Гробница Мернейта. I династия. Абидос


Древнейшая в мире каменная постройка. Склеп из известняка царя Хасехема. II династия. Абидос


Голова царя Хасехема. С разных ракурсов. Ранняя династия


Эти создания искусных мастеров и строителей знаменуют собою благоустроенное и хорошо организованное государство, но по тем скудным материалам, которые имеются в нашем распоряжении, очень трудно заключить что-либо о его характере. Главным помощником и министром царя в делах управления был, вероятно, канцлер, который, как мы видели на рельефах, сопровождал его в торжественных случаях. Чиновники, которых мы позднее находим на положении вельмож, отправлявших судейские функции в двух царских резиденциях Севера и Юга, Пе и Нехен, уже существовали в эпоху древнейших династий, что указывало на организованное управление судебных и юридических дел. Далее существовал ряд фискальных чиновников, печать которых мы находим наложенной на глиняных втулках, которыми были закрыты сосуды с продуктами, принесенными в царские гробницы в виде натуральной повинности. Отрывок отчета писца, по-видимому служившего при сборе налогов, был найден в одной из царских гробниц в Абидосе. Обеспечение этих гробниц посредством правильно поступавших налогов ясно указывает на упорядоченную и целесообразную податную систему; несколько приказов, как, например, «провиантский приказ», упоминаются на печатях. Этот государственный департамент представлял собою лишь объединенные сокровищницы обоих царств Севера и Юга – «Красный Дом» и «Белый Дом». Мы находим среди печатей в царских гробницах «виноградник Красного Дома поместья царя». Очевидно, объединение обоих царств зиждилось на одной только особе царя. «Красный Дом» вскоре исчез, обе администрации сохранили следы лишь в терминологии и теории, и «Белый Дом» Южного царства сохранился в продолжение всей египетской истории как единая сокровищница объединенного царства. Ранняя история сокровищницы интересна в том отношении, что она показывает медленность, с которой происходило слияние административной машины обоих царств, далеко не завершенное в царствование Менеса. По всей вероятности, вся земля составляла личную собственность царя, который раздавал ее в пользование знати. Существовали большие поместья, управлявшиеся знатью, как это имело место и в непосредственно следовавший период, но мы не в состоянии теперь определить, на каких условиях они держались. Народ, может быть за исключением свободного класса ремесленников и купцов, жил в этих поместьях на рабском положении. Он жил также в городах, защищенных крепкими стенами из высушенного на солнце кирпича и подчиненных местному губернатору. Важнейшими городами того времени были обе столицы, Эль-Каб и Буто, с их царскими предместьями, Нехеном (позднее Иераконполь) и Пе, далее – «Белая Стена», предшественница позднейшего Мемфиса, Танис – родной город двух первых династий, соседний с ним Абидос, Гелиополь, Гераклеополь и Саис. Целый ряд менее значительных городов возникает в эпоху III династии.

Каждые два года чиновниками сокровищницы производился по всей стране подсчет царского имущества, и эти подсчеты служили до некоторой степени основанием для счисления времени. Годы правления фараона назывались – «Год первого подсчета», «Год второго подсчета» и т. д. Ранее имели обыкновение называть год по важному событию, происшедшему в течение него, например «Год поражения троглодитов», – метод, который мы находим также в Вавилоне. Но так как «подсчеты» стали производиться наконец ежегодно, то они представили собой более удобный базис для обозначения года, так как, по-видимому, привычка мешала писцам счислять сами годы. Наряду с официальным годом существовал, без сомнения, также гражданский год, соразмерявшийся с временами года. В основе же финансовых операций храмов и многих деловых отношений продолжал оставаться лунный месяц, хотя маловероятно, чтобы когда-либо существовал лунный год. Подобная система управления и администрации не могла, разумеется, обойтись без письменности, которую мы находим в виде тщательно исполненных иероглифов и беглого курсивного письма. Система письма заключала в себе не только звуковые знаки, изображавшие слог или группу согласных, но также и алфавитные знаки, из которых каждый передавал отдельную согласную. Таким образом, настоящие алфавитные буквы были изобретены в Египте за 2500 лет до того, как они стали употребляться среди других народов. Если бы египтяне не были так подчинены привычке, то они отказались бы от своих слоговых знаков за 3500 лет до н. э. и стали бы писать, пользуясь алфавитом, состоящим из 24 букв. Иероглифические знаки в документах древнейших династий имеют такую архаическую форму, что многие сохранившиеся отрывки для нас пока непонятны. Тем не менее посредством их записывались медицинские и религиозные тексты, которым позднее приписывались особая целебная сила и святость. Также в немногих строках под каждым годом заносились главнейшие события, и тем же способом составлялся ряд анналов, запечатлевавших каждый год правления царя и показывавших с точностью до одного дня, сколько времени он занимал престол. Только небольшой отрывок этих анналов уцелел от разрушения. Это ставший теперь знаменитым Палермский камень, названный так потому, что он находится в настоящее время в Палермо.

Уже сложилась государственная форма религии, и только о ней имеются у нас какие-нибудь сведения, народные верования оставили очень мало следов, вернее, никаких. Даже в эпоху позднейших династий сможем мы очень мало сказать о народной религии, которая редко записывалась систематически. Царский храм эпохи Менеса все еще был простым строением, немногим больше деревянной молельни или часовни, окруженным камышовым плетнем. Перед ним находился огражденный двор, заключавший символ или эмблему бога, прикрепленную к древку; перед оградой стояли две мачты, быть может, прототипы двух каменных обелисков, которые в исторические времена возвышались у входа в храм. Но уже во вторую половину II династии строились, как мы видели, каменные храмы. Цари часто говорят в своих анналах о составлении плана храма или о своем присутствии при торжественной закладке, во время которой размеряли площадь и начинали рыть землю для фундамента. Великие боги были те же, что и в позднейшие времена, о которых мы уже вкратце говорили; отметим в особенности Осириса и Сета, Гора и Анубиса, Тота, Сокара, Мина и Аписа, формы Пта. Среди богинь важнейшими являлись Хатор и Нейт. Многие из богов, как, например, Гор, были, по-видимому, богами – покровителями доисторических царств, существовавших до возникновения царств Севера и Юга, и таким образом восходят к очень отдаленным временам. Как и при династических царях, Гор оставался величайшим богом и в объединенном царстве и занимал положение, позднее присвоенное Ра. Его храм в Иераконполе был особенно популярен, и древний праздник в честь него, называвшийся «Почитание Гора» и справлявшийся каждые два года, регулярно заносился в царские анналы. Следовательно, цари первых двух династий продолжают без перерыва традицию «почитателей Гора», преемниками которых они себя считали. До тех пор пока на престоле находились члены Тинисской династии, почитание Гора старательно соблюдалось, но с появлением III династии, Мемфисской, оно постепенно отошло на задний план, им стали пренебрегать. Должность жреца, как и вообще в эпоху Древнего царства, исправлялась мирянами, разделенными, как и позднее, на четыре чина, или филы.


Палермский камень. Часть копии с анналов древнейших царей от додинастических времен до середины V династии, когда была снята копия


Пластинка Менеса из слоновой кости. I династия. Абидос. 3400 г. до н. э. Древнейший из известных нам образцов иероглифов. В верхнем ряду слева – царский ястреб Менеса, справа – небольшое святилище с символами богини Нейт, выше которого изображены лодки. Во втором ряду слева царь держит сосуд, обозначенный словом «электрум» (сплав золота и серебра), и делает возлияние «четырежды»; справа – бык заключен в ограду перед молельней, наверху сидит феникс. В третьем ряду – Нил, с лодками, городами и островами. В четвертом ряду – архаические иероглифы


Более четырехсот лет правления двух первых династий были, вероятно, временем непрерывного и сильного роста. Из семи царей линии Менеса, следовавших за ним в течение первых двух столетий этой эпохи развития, мы можем с достоверностью отождествить только двух – Миеба и Усефая; кроме того, до нас дошли памятники двенадцати из восемнадцати фараонов, правивших в течение этого периода. Первая трудная задача, выпавшая на их долю, состояла в привлечении симпатии населения Северного царства и в полном слиянии его с крупнейшей частью нации. Мы уже видели, что в административном отношении оба царства были по-прежнему независимы друг от друга, и указывали, что уния носила чисто личный характер. Цари, вступая на престол, всякий раз справляли праздник, называвшийся «Объединение обоих царств», который характеризовал и давал наименование первому году правления каждого царя. Объединение, которое, как видно, было свежо в их памяти, не могло сразу стать прочным. Север восставал снова и снова. Царь Нармер, живший, вероятно, перед самым началом династической эпохи, должен был наказать мятежные ливийские номы в Западной Дельте, он взял в плен до 120 000 повстанцев, что, вероятно, означало насильственное переселение жителей целой области, в которой им сверх того было захвачено не менее 1 420 000 голов мелкого и 400 000 крупного скота. В храме в Иераконполе он оставил великолепную шиферную таблицу и церемониальный наконечник палицы, покрытые сценами, увековечивающими его победу. Позднее царь Нетериму разрушил северные города Шемра и «Дом Севера». В эпоху XI династии война с Севером дала возможность царю Хасехему назвать один год своего управления «Годом битвы и поражения Севера»; в течение этой войны он взял в плен 47 209 мятежников. Также он увековечил свою победу в храме Гора в Иераконполе, пожертвовав ему большую алебастровую вазу, носящую его имя и название победоносного года, а кроме того, две замечательные статуи его самого, на которых вырезано количество взятых в плен. Позднейшая мифология приписывала прочное объединение обоих царств Осирису.


Табличка из слоновой кости царя Усефая. Убийство жителя Востока. I династия


Несмотря на то что строгие меры, употребленные против Севера, без сомнения, сильно пошатнули его экономическое благосостояние, обеспеченность нации, взятой в целом, продолжала возрастать. Цари непрерывно устраивали новые поместья и воздвигали новые дворцы, храмы и укрепления. Общественные работы, вроде закладки оросительных каналов и стены Мины, выше Мемфиса, указывают на их заботы о хозяйственном развитии царства, а также на высоту инженерного дела и глубокое понимание правительственной задачи, которое в ту отдаленную эпоху кажется нам особенно удивительным. Они были также, насколько нам известно, первыми царями, начавшими эксплуатацию стран за пределами своего царства. Царь Семерхет в самом начале династической эпохи, вероятно, в период I династии, производил работы в рудниках Вади-Магхары на Синайском полуострове. Его экспедиция страдала там от грабительских нападений диких бедуинских племен, которые уже в то отдаленное время населяли те места; он наказал их и увековечил событие на рельефе, высеченном на скалах Вади. Усефай, царь I династии, вероятно, производил там подобные же работы, так как он увековечил свою победу над теми же племенами в сцене, изваянной на таблице из слоновой кости; на ней он изображен убивающим туземца, которого он поверг пред собою ниц. Сцена сопровождается надписью: «Первый случай поражения восточных жителей». Обозначение события словом «первый случай» указывает, по-видимому, на то, что для царей того времени было обычным делом наказывать варваров и что поэтому он мог ожидать «второго случая», как чего-то само собой разумеющегося. «Поражение троглодитов», то есть того же народа, который упоминается на Палермском камне в эпоху I династии, без сомнения, произошло в правление царя Миеба. Имеются указания на то, что цари того времени поддерживали сношения с народами несравненно более отдаленными. В их гробницах были найдены обломки глиняных сосудов своеобразного, неегипетского производства, которые близко напоминают орнаментированную эгейскую керамику, изготовлявшуюся островными народами северной части Средиземного моря. Если данные сосуды были помещены в гробницах одновременно с погребенными в них телами, то должны были существовать торговые сношения между Египтом и народами северной части Средиземного моря уже в 4-м тысячелетии до н. э. Кроме агрессивной иноземной политики на востоке и мирных зарубежных сношений на севере, мы находим, что был предпринят еще единичный поход для обуздания ливийцев на западе. В храме в Иераконполе Нармер оставил цилиндр из слоновой кости, увековечивающий его победу над ними, которая, несомненно, стояла в связи с упомянутым наказанием ливийских номов в Западной Дельте, произведенным тем же царем. На юге, в области первых порогов, где вплоть до VI династии племена троглодитов соседней восточной пустыни делали небезопасными работы в местных каменоломнях, царь Усефай производил добычу гранита, чтобы замостить плитами пол одного из покоев в его гробнице в Абидосе.


Царь Семерхет (I династия) убивает бедуина. Рельеф на скале в Вади-Магхаре на Синайском полуострове, представляющий собой древнейший памятник той страны и древнейший из известных образцов значительной по величине скульптуры


Таким образом, могущественная Тинисская линия постепенно создала сильную нацию с богатой цветущей культурой и укрепила ее изнутри и извне. Как ни скудны дошедшие до нас сведения, все же мы видим, как постепенно складывается великое государство, которое вскоре явится перед нами как Древнее царство. Древнейшие фараоны погребались, как мы видели, в Абидосе или по соседству с ним, где были найдены девять их гробниц. Тысячу лет спустя после смерти последнего из них гробницы основателей царства были заброшены, а в XX в. до н. э. гробница Джера ошибочно принималась за усыпальницу Осириса. Когда ее вновь нашли в настоящее время, она оказалась погребенной под горой горшечных черепков, остатков приношений по обету, которые делались здесь в течение целых столетий почитателями Осириса. Законные владетели древнейших гробниц были давно выброшены из них святотатственной рукой, и их тела, отягощенные золотом и драгоценными камнями, были ограблены алчными похитителями. В одном случае грабитель спрятал в углублении стены в гробнице иссохшую руку жены Джера, на которой под тесными повязками еще находились четыре браслета из аметистовых и бирюзовых бус. Быть может, убитый во время какой-нибудь ссоры грабитель, к счастью для нас, никогда уже не вернулся за похищенной вещью, и рука с драгоценностями была там найдена и в целости доставлена в 1902 году Флиндерсу Питри его хорошо вышколенными рабочими.

Книга вторая
Древнее царство

Глава 4
Древняя религия

Ни один фактор в жизни древнего человека не охватывал до такой степени всех ее сторон, как его религиозность. Священные легенды истолковывают ему окружающий мир, священный страх непрерывно повелевает им, религиозная надежда – его постоянный руководитель; религиозные праздники заменяют ему календарь, и внешние религиозные обряды в значительной мере развивают его и двигают вперед постепенную эволюцию искусства, литературы и науки. Как и все другие древние народы, египтяне находили богов в своем непосредственном окружении. Деревья и источники, скалы и горные вершины, птицы и дикие звери были такими же существами, как они сами, или обладали чудесными и таинственными силами, над которыми они были не властны. Среди множества духов, оживлявших все вокруг них, некоторые были их друзьями, готовыми внять их мольбам и оказать им помощь и защиту. Другие, напротив, подстерегали их на пути с хитростью и коварством, выжидая случая поразить их болезнью и поветрием, и не было ни одного тлетворного явления природы, которое не представлялось бы египтянину результатом козней одного из окружавших его злых духов. Все эти духи были прикованы к определенному месту, и каждый из них был известен только жителям данной округи. Стремление тогдашних людей служить им и их умилостивлять носило самый скромный и первобытный характер. О поклонении богам в эпоху Древнего царства мы знаем очень мало или, вернее, ничего, но в эпоху империи мы найдем кое-какие отражения этого наивного и давно позабытого мира. Египтянин населял духами не только все непосредственно окружавшее его. Небо над его головой и земля под его ногами равным образом ждали его истолкования. Многовековое пребывание в узкой и удлиненной долине с ее подчас грандиозными, но всегда монотонными видами ограничило его воображение; кроме того, он не обладал теми свойствами ума, которые при созерцании явлений природы создают те изысканные легенды, которыми красоты Эллады наполнили представление древних греков. В отдаленные времена древнейшей цивилизации, которую мы вкратце проследили в предыдущей главе, пастухи и земледельцы Нильской долины видели стоявшую поперек неба гигантскую корову с головой, обращенной на запад, причем земля помещалась между ее передними и задними ногами, а ее брюхо, усеянное звездами, представляло собою небесный свод. Но жителям другой местности казалось, что они различают колоссальную женскую фигуру, которая стоит ногами на востоке и склоняется туловищем над землей, упираясь руками на крайнем западе. Для третьих небо было морем, висевшим высоко над землей на четырех столбах. Когда эти измышления распространились за пределы отдельных местностей и пришли друг с другом в соприкосновение, они породили невообразимую путаницу. Солнце рождалось каждое утро, как телец или как дитя, сообразно тому, представляли ли себе небо в виде коровы или в виде женщины, и плыло по нему в небесной барке по направлению к западу, где оно заходило в образе старика, плетущегося к могиле. Наряду с этим, высокий полет ястреба, казавшегося сродни солнцу, навел на мысль, что само солнце – тот же ястреб, ежедневно проносящийся по небу, и солнечный диск с парящими ястребиными крыльями сделался одним из популярнейших символов египетской религии.


Небесная корова. Различные духи поддерживают ее; в центре бог воздуха Шу подпирает ее вытянутыми руками. Вдоль ее живота, образующего небо и покрытого звездами, движется небесная барка бога-солнца, несущего солнечный диск на голове


Земля, или, поскольку ее знал египтянин, удлиненная долина, являлась его первобытному представлению в виде распростертого человека, на чьей спине произрастала растительность, двигались животные и жили люди. Если небо было морем, по которому ежедневно плыли к западу солнце и небесные светила, то должен был существовать водный путь, по которому они могли вернуться назад, поэтому под землею находился другой Нил, протекавший по длинной темной долине с рядом мрачных пещер, по которой небесная ладья двигалась ночью, чтобы снова появиться на востоке ранним утром. Этот подземный поток соприкасался с Нилом у первых порогов, где вытекали из двух пещер животворные воды реки. Мы увидим, что для народа, среди которого возник этот миф, мир кончался у первых порогов; все, что лежало за их гранью, представлялось ему как огромное море. Последнее сообщалось с Нилом на юге, и к нему возвращалась река на север, так как море, называвшееся египтянами «Великим Кругом», окружало землю со всех сторон. Это представление было усвоено греками, называвшими море Океаном. Первоначально существовал только океан, затем на нем появилось яйцо или, как говорили некоторые, цветок, из которого возник бог – солнце. Из себя самого последний произвел четырех детей: Шу и Тефнут, Геба и Нут. Все они покоились вместе со своим отцом в океане хаоса, пока Шу и Тефнут, олицетворявшие собой атмосферу, не проскользнули между Гебом и Нут. Они стали ногами на Геба и подняли Нут в вышину, так что Геб стал землей, а Нут небом. Геб и Нут произвели затем на свет четыре божества: Исиду и Осириса, Сета и Нефтиду. Вместе со своим прародителем, богом-солнцем, они составили круг из девяти божеств, называвшийся эннеадой, и позднее каждый храм имел местную форму ее. Взаимоотношение изначальных божеств, как отца, матери и сына, оказало сильное влияние на теологию позднейшего времени. В заключение каждый храм имел свою искусственным образом составленную триаду, на которой затем строилась эннеада. Также циркулировали и другие местные версии истории о происхождении мира. Одна из них повествует, что Ра некоторое время царствовал над землей; люди составили против него заговор, и он послал богиню Хатор убить их, но наконец Ра раскаялся, и ему удалось путем хитрости воспрепятствовать богине, уже истребившей часть людей, искоренить человеческий род. После того небесная корова вознесла Ра на свою спину, чтобы он мог забыть неблагодарный мир и обитать на небе.


Богиня неба. Ее тело усеяно звездами, поддерживает ее воздушный бог Шу, под ней распростерт бог земли Геб


Наряду с богами земли, воздуха и неба существовали другие, сферой которых была преисподняя, мрачный проход, по которому подземный поток увлекал ночью солнечную барку с запада на восток. Здесь, согласно очень древнему поверью, жили умершие под властью своего царя Осириса. Этот последний наследовал богу-солнцу как царь над землей, и ему весьма помогала в управлении его верная сестра и жена Исида. Несмотря на то что Осирис был благодетелем людей и его любили как справедливого правителя, его искусно провел и убил родной брат Сет. Когда Исида с большим трудом нашла тело своего супруга, ей помог при приготовлении его к погребению один из древних богов подземного мира Анубис с головой шакала, ставший впоследствии богом бальзамирования. Настолько сильны были заклинания, произнесенные затем Исидой над телом умершего супруга, что он ожил и стал владеть членами; так как умершему богу нельзя было снова вести земную жизнь, он победоносно спустился вниз, как одаренный иною жизнью царь, и стал владыкой загробного мира. Позднее Исида родила сына Гора, которого втайне взрастила среди болотных зарослей Дельты мстителем за отца. Возмужав, юный Гор напал на Сета, и в ужасной битве, свирепствовавшей от одного конца страны до другого, оба нанесли друг другу страшные повреждения. Но Сет потерпел поражение, и Гор победоносно вступил на престол своего отца. Тогда Сет явился в судилище богов и заявил, что зачатие Гора было запятнано изменой и что поэтому его притязания на престол лишены основания. Благодаря защите бога мудрости, счета и письма Тота честь Гора была восстановлена, и он был объявлен «правогласным» и «победоносным». По другой версии, таким образом был оправдан сам Осирис.


Небесная барка бога-солнца. Бараноголовый бог, увенчанный солнечным диском, сидит на престоле в наосе. Перед ним стоит его визирь, ибисоголовый Тот, обращающийся к нему как к земному царю


Реставрация группы мастаб, или каменных гробниц Древнего царства. Спереди видна дверь молельни, а на крыше можно различить начало колодца, спускающегося вниз через верхнюю постройку в подземный склеп, где покоится мумия


Не все боги, фигурирующие в этих сказаниях и легендах, стали чем-либо большим, нежели простыми мифологическими образами. Многие продолжали оставаться лишь в представлении народа, не имея храмов и ритуала. Они были достоянием фольклора и позднее – теологии. Другие же стали великими богами Египта. В стране с обычно ясным небом и крайне редкими дождями непрерывное сияние солнца было настолько заметным явлением, что оно заняло преобладающее место в представлении и повседневной жизни народа. Почитание солнца было распространено почти по всей стране, но средоточие его культа находилось в Оне, в Дельте, называвшемся греками Гелиополем. Здесь оно почиталось под именем Ра, олицетворявшего собою сам диск солнца, или Атума, заходящего солнца, в виде старца, склоняющегося к закату; наконец, под именем Хепри, иероглифическим обозначением которого был жук, олицетворялась его юношеская сила при восходе. У него были две барки, на которых он плыл по небу: одна для утра, другая для послеполуденного времени. Когда оно проникало на этой последней вечером в потусторонний мир, оно распространяло свет и радость среди его бесплотных обитателей. Символом его присутствия в гелиопольском храме был обелиск, а в древнем средоточии солнцепочитания Эдфу, выше по течению Нила, оно являлось в виде ястреба под именем Гора.

Луна, служившая мерилом времени, стала рассматриваться как божество счета. Его имя было Тот, и главным его местопребыванием был город Шмун, или Гермополь, как его называли греки, отождествлявшие Тота с Гермесом. Ему был посвящен ибис. Небо, которое мы видели в образе Нут, почиталось по всей стране, хотя сама Нут продолжала играть роль лишь в мифологии. Богиня неба олицетворяла тип женщины и женской любви и веселости. В древнем святилище в Дендере она была богиней-коровой Хатор, в Саисе – веселой Нейт, в Бубасте она являлась как Баст, в образе кошки. Наконец, в Мемфисе она теряла всю свою приветливость и делалась львицей, богиней бури и ужаса. Миф об Осирисе, столь гуманный во всех своих деталях и основных чертах, способствовал быстрому и широкому распространению почитания его, а Исида, продолжая оставаться преимущественно одним из главнейших персонажей мифа, стала в то же время идеалом жены и матери, к которому народ особенно охотно обращал свои взоры. Также и Гор, в действительности имевший первоначально отношение к солнечному мифу и ни в какой связи не стоявший с Осирисом, представлялся народу воплощением качеств хорошего сына, и в нем он постоянно видел конечное торжество правого дела. Огромное влияние почитания Осириса на жизнь египтян мы будем иметь еще случай отмечать, говоря о загробных представлениях. Первоначальным местопребыванием Осириса был город Джеду в Дельте, названный греками Бусирисом, но уже с давних пор Абидос в Верхнем Египте приобрел славу особо священного места, ибо там была погребена голова Осириса. Последний изображался очень часто в виде человека, тесно окруженного погребальными повязками и сидящего на престоле, наподобие фараона; иногда же в виде особого рода столба-фетиша, сохранившегося от эпохи доисторического почитания его. Среди божеств природы нельзя поместить мемфисского Пта, бывшего одним из древних и великих богов Египта. Он был покровителем мастеров, ремесленников и художников, и его верховный жрец занимал при дворе положение главного художника. Таковы главнейшие боги Египта, наряду с ними в различных храмах почиталось много других значительных божеств, но мы лишены возможности упомянуть о них здесь даже единым словом.

Внешние образы и символы, под которыми египтяне воспринимали своих богов, носят простейший характер и свидетельствуют о первобытной простоте эпохи, в которую возникли эти божества. Они несут посох, как современные туземцы-бедуины; богини держат в руке тростниковый стебель, их короны сделаны из плетеного камыша или состоят из пары страусовых перьев или рожек овцы. В подобный век люди часто видели в многочисленных животных, которыми они были окружены, проявление своих богов, и почитание этих священных животных сохранилось вплоть до эпохи весьма высокой по культуре, когда мы ожидали бы, что оно должно было исчезнуть. Но почитание животных в виде культа, обыкновенно соединяемое нами с Древним Египтом, есть продукт позднейшего времени, возникший в эпоху упадка народа, в конце его истории. В те периоды, которыми нам предстоит теперь заняться, оно было неизвестно. Например, ястреб был священным животным бога-солнца, и как таковое живой ястреб мог находиться в храме, где его кормили и оберегали, как всякую другую любимую птицу, но ему не поклонялись, и он не был объектом сложного ритуала, как в позднейшее время.

В различных областях узкой и вытянутой Нильской долины религиозные представления ее древнейших обитателей не могли не разниться значительным образом друг от друга, и, хотя, например, существовало много центров солнцепочитания, каждый город с храмом солнца смотрел на последнее как на своего исключительного бога, игнорируя всех других, совсем так же, как многие современные города Италии никогда не отожествят свою Мадонну со Святой Девой иного города. После того как торговые и административные сношения усилились благодаря политическому объединению страны, эти взаимно противоречивые и несовместимые воззрения не могли больше оставаться местными. Они образовали смесь запутанных мифов, с которыми мы уже отчасти познакомились и еще будем встречаться ниже. Жречества, занимавшиеся теологическими вопросами, ни разу не привели эту массу религиозных воззрений в связную систему, она продолжала оставаться в том виде, как она сложилась благодаря случайностям и внешним обстоятельствам, иными словами – хаосом противоречий. Другим следствием национального развития был тот факт, что, когда какой-нибудь город достигал политического преобладания, его боги возвышались вместе с ним до степени первенствующего положения среди бесчисленных богов страны.

Мы уже имели случай говорить о храмах, в которых древнейшие египтяне поклонялись богам. Они смотрели на них как на обитель божества, и поэтому их внутреннее расположение было, вероятно, составлено по образцу жилого дома додинастических египтян. Мы видели, как с постепенным развитием нации на месте доисторического храма из плетеного камыша появилось наконец каменное сооружение, в котором, несомненно, сохранились основные черты первоначального плана. Это был по-прежнему дом божества, хотя сами египтяне, может быть, уже давно забыли о его происхождении. За передним двором, ничем не покрытым сверху, возвышался колоннадный зал, в глубине которого находился ряд небольших покоев с предметами и утварью для храмовой службы. Об архитектуре и украшении здания мы еще будем иметь случай говорить позднее. Посередине задних комнат находилось небольшое помещение, святая святых, где стоял наос, высеченный из одного куска гранита. Он заключал в себе изображение бога, небольшую деревянную фигуру от полутора до шести футов высотой, искусно украшенную и сверкавшую золотом, серебром и драгоценными камнями. Служение обитавшему в нем божеству заключалось в простом снабжении его теми вещами, которые составляли предметы необходимости и роскоши богатого и вельможного египтянина той эпохи: обильные яства и напитки, красивые одежды, музыка и танцы. Источником жертвоприношений был доход поместий, назначенных для этой цели царем, а также различные пожертвования из царских доходов в виде зерна, вина, масла, меда и т. д. Приношения для блага и комфорта владыки храма, первоначально доставлявшиеся, вероятно, без обрядов, вызвали постепенно образование сложного ритуала, в существенных чертах одинакового во всех храмах. Снаружи, на переднем дворе, стоял большой жертвенник; вокруг него собирался народ в праздничные дни, когда ему полагалось получать свою долю от обильных жертвенных приношений, обычно съедаемых жрецами и храмовыми служителями после того, как они были предложены богу. Эти праздники, за исключением тех, которыми отмечались времена и сроки года, часто справлялись в память того или иного выдающегося события из сказания или мифа о божестве. В таких случаях жрецы выносили из храма изображение божества в переносном киоте, сделанном наподобие небольшой нильской лодки.

В древнейшие времена жреческое служение являлось одной из бесчисленных обязанностей местного вельможи, бывшего главою жрецов в своей области, но верховное положение фараона в развившемся государстве сделало его единственным официальным служителем богов, и в начале династического периода возникла государственная форма религии, где фараон играл первенствующую роль. Теоретически только он один служил богам; в действительности же в каждом из бесчисленных храмов страны его заменял верховный жрец, приносивший все жертвы «ради жизни, благополучия и здоровья» фараона. В некоторых местах должность верховного жреца была весьма древнего происхождения; в особенности это имело место в случае верховного жреца Ра в Гелиополе, называвшегося Великим Ясновидцем, и верховного жреца Пта (Птаха) в Мемфисе, носившего титул Великого Начальника Мастеров. Та и другая должность требовали одновременно двух заместителей, и ими обыкновенно являлись люди высокие по положению. Заместители должностей верховного жреца менее древнего происхождения носили все только титул «надзирателя» или «главы жрецов». В обязанности верховного жреца входило не только отправление службы и ритуала в святилище, но также и управление землями, пожертвованными храму, доходы с которых шли на его поддержание; а во время войны он мог даже начальствовать над военными силами храма. Ему помогал целый штат жрецов, должность которых была, за немногими исключениями, лишь придатком к их повседневным занятиям. То были миряне, периодически служившие в течение определенного времени при храме. Таким образом, несмотря на фикцию, гласившую, что один только фараон является служителем божества, в той же роли фигурировали и простые миряне. Равным образом случалось часто и женщинам быть в то время жрицами Нейт и Хатор. Их служба заключалась лишь в танцах и потрясании систром перед божеством в праздничные дни. Следовательно, государственная идея не отстраняла совершенно частных лиц от священнослужения. В соответствии с воззрением на храм как на обитель божества, обычный титул жреца был «служитель бога».

Параллельно с развитием государственной религии с ее тщательным оборудованием храма, земельными наделами, штатами жрецов и ритуалом, прогрессировали также и заботы о поддержании мертвых. Ни в одной стране, древней или новой, не уделялось никогда столько внимания снабжению усопших всем необходимым для их вечного пребывания в потустороннем мире. Воззрения, побуждавшие египтян жертвовать такую значительную долю своих богатств и времени, дарований и энергии на сооружение и устройство «вечного дома», представляют собою древнейшее представление подлинной жизни за гробом, о котором нам известно. Египтянин полагал, что тело одарено жизненной силой, рисовавшейся ему в виде точного подобия тела, которое являлось вместе с ним на свет, сопутствовало ему в жизни и сопровождало его в иной мир. Он называл это подобие Ка, и оно часто обозначается в современных сочинениях словом «двойник», хотя этот термин говорит больше о форме Ка, каким он изображается на памятниках, нежели о его основной природе. Наряду с Ка каждый человек обладал еще душой, представлявшейся в виде птицы с человеческой головой, порхавшей среди деревьев, хотя она могла также принимать облик цветка лотоса, змеи, крокодила, живущего в реке, и многих других существ. Египтянин полагал, что существуют и иные элементы личности, как, например, тень, присущая каждому человеку, но взаимное отношение их между собой было весьма неопределенно и спутанно в представлении жителей Нильской долины, подобно тому как средний по развитию христианин одно поколение назад, принимавший учение о теле, душе и духе, не мог бы дать точного объяснения их взаимоотношения. Подобно тому как различным образом представляли себе небо и мир, существовало также, вероятно, много местных представлений и относительно той среды, куда удалялись умершие, но эти воззрения, как ни противоречили они одно другому, продолжали пользоваться всеобщим признанием, и никого но смущало то, что одно исключало другое, даже в том случае, когда противоречие бросалось в глаза. Существовал мир мертвецов на западе, где бог-солнце сходил в могилу каждую ночь. Поэтому для египтянина слово «западные» означало то же, что усопшие, и всюду, где только было возможно, кладбище устраивалось на границе западной пустыни. Существовал также потусторонний мир, где жили умершие, ожидавшие каждый вечер возвращения солнечной барки, дабы искупаться в лучах солнечного бога и, схватив канат, прикрепленный к его судну, повлечь его с ликованием через длинные пещеры своей темной обители Дуата. В сверкании ночного неба житель Нильской долины видел сонм людей, живших до него; туда улетели они, как птицы, воспарив превыше воздушных врагов, и принятые в небесную барку Ра, как спутники бога-солнца, плыли по небу, как вечные звезды. Еще чаще говорил египтянин о полях в северо-восточной части неба, которые он называл «полями яств» или «полями Талу», чечевичными полями, где рос хлеб выше, чем где бы ни было на берегах Нила, и где жил умерший в безопасности и изобилии. Кроме щедрот от почвы, он еще получал от земных приношений, которые делались в храме его бога: хлеба и пива и тонких полотен. Не всякому удавалось достигнуть полей блаженных, так как они были окружены водой. Иногда умерший уговаривал ястреба или ибиса перенести его через нее на своих крыльях; или же дружественные духи доставляли ему судно, на котором он мог переехать; иногда бог-солнце переправлял его на своей барке, но большинство зависело при этом от услуг перевозчика, который назывался «обрати лицо» или «смотри назад», так как его лицо, естественно, было повернуто в сторону, обратную той, куда он направлял свое судно. Перевозчик не всех принимал к себе в лодку, но только тех, о которых было сказано: «Не существует зла, которое бы он сделал» или «Праведный перед небом и землей и перед островом» (пирамида Пиопи I, 400; Мернера, 570), где находятся счастливые поля, куда они направляются. Таковы древнейшие в истории человечества следы нравственного мерила в конце жизни, ставящего загробную жизнь в зависимость от жизни земной. Но в то время ожидающая переправы через воду душа достигала этого скорее благодаря обрядовой, нежели моральной чистоте. Тем не менее один знатный человек эпохи V династии доводит до всеобщего сведения, что он никогда не расхищал древних могил. Он говорит в своей мастабе: «Я построил эту гробницу из законного достояния, и никогда не брал я ничего, что принадлежало другому… Никогда не производил я насилия над кем бы то ни было». Другой, быть может, простой гражданин, говорит: «Ни разу со дня моего рождения не был я бит в присутствии какого бы то ни было чиновника; ни разу не отнимал я ни у кого насильно его собственности; я делал то, что нравилось всем людям». При этом не всегда ссылаются только на одни отрицательные добродетели. Знатный человек из Верхнего Египта в конце V династии говорит: «Я давал хлеба голодающим на Горе Рогатой Змеи (область, которой он управлял); я одевал того, кто был там нагим… Я никогда не угнетал никого, кто владел собственностью, так чтобы он жаловался на меня за это богу моего города; никогда не было никого, кто бы опасался сильнейшего, чем он, так чтобы он жаловался на это богу».

В круг этих древних воззрений, с которыми Осирис первоначально не был вовсе связан, вошел теперь миф о его смерти и схождении в потусторонний мир, чтобы стать господствующим элементом египетских загробных представлений. Осирис стал «Первым из тех, которые на западе» и «царем достославных»; каждая душа, претерпевшая судьбу Осириса, могла, подобно ему, возродиться к жизни, могла поистине стать Осирисом. Так гласили тексты: «Как жив Осирис, так и он будет жив, как не умер Осирис, так и он не умрет, как не погиб Осирис, так и он не погибнет» (Тексты пирамид, гл. XV). Подобно тому как прониклись вновь жизнью члены Осириса, так вновь воздвигнут боги умершего и примут его в свою среду. «Врата неба отверсты перед тобой, и великие засовы отодвинуты перед тобой. Ты найдешь там стоящего Ра, он возьмет тебя за руку и поведет тебя в святое место неба и посадит тебя на престол Осириса, на этот твой бронзовый престол, чтобы ты мог владычествовать над достославными… Служители бога стоят позади тебя, и вельможи бога стоят перед тобой и восклицают: „Приди, о бог! Приди, о владыка престола Осириса! Исида беседует с тобой, Нефтида приветствует тебя. Достославные приходят к тебе и склоняются ниц, чтобы облобызать прах у ног твоих. Так ты огражден и обеспечен, как бог, одарен подобием Осириса на престол Первого из тех, которые на западе“. Ты делаешь то, что сделал он среди достославных и непреходящих… Ты заставляешь процветать свой дом позади себя и ограждаешь своих детей от печали». Веря в то, что каждый может разделить благую участь Осириса или даже стать самим Осирисом, египтяне смотрели на смерть без боязни и говорили об умерших: «Они отходят не как те, которые умерли, но как те, которые живы». Благотворное влияние на круг этих представлений оказал эпизод полного оправдания обвиненного Осириса, ибо в нем таился намек на такое же оправдание для всех, и этот намек, как мы увидим, был наиболее драгоценной чертой египетской истории. Таким образом, благодаря мифу об Осирисе вошел наконец сильный этический элемент, который хотя и не отсутствовал совершенно до того, но нуждался, однако, в личном факторе, заключавшемся в мифе об Осирисе, чтобы обрести жизненную силу. Так, несколько вельмож V и VI династии угрожают тем, которые в будущем присвоили бы себе их гробницы, говоря, что «их будет судить за это великий бог», а один говорит, что он никогда не клеветал на других, ибо «я желал, чтобы мне было хорошо в присутствии великого бога».

Описанные воззрения встречаются преимущественно в древнейшей загробной литературе Египта, которая дошла до нас. Это ряд текстов, которые, предполагалось, могли обеспечить умершему беспечальную жизнь и в особенности блаженную судьбу, которою наслаждался Осирис. Они были высечены в коридорах царских пирамид V и VI династий, где они сохранились в большом количестве. На основании их преимущественно и был сделан вышеприведенный набросок древнеегипетских воззрений на потусторонний мир. Соответственно месту их нахождения они обыкновенно называются «Текстами пирамид». Многие из этих текстов возникли в додинастическую эпоху, и некоторые, разумеется, были впоследствии изменены с целью согласования их с верой в Осириса, с которой они первоначально не стояли ни в какой связи. В результате, естественно, возникла неразрешимая спутанность первоначально различных между собою загробных представлений.

Настолько глубоко укоренившееся представление или ряд представлений о жизни за гробом естественно сопровождались массой обрядов, посвященных памяти умершего, с которыми мы несколько познакомились, говоря о древнейшем периоде Египта. Очевидно, что, как настойчиво ни переносили египтяне жизнь умершего в некую отдаленную область, расположенную на огромном расстоянии от гробницы, где лежало тело, они никогда не были в состоянии вполне отрешить будущую жизнь от тела. Очевидно, что они не могли себе представить дальнейшего существования умерших вне его. Постепенно они стали воздвигать для своих мертвецов все более сложные и надежные усыпальницы, которые, как мы видели, разрослись наконец в огромные и массивные сооружения из камня. Нигде в мире нельзя найти таких колоссальных гробниц, как пирамиды. Наряду с ними и гробницы знати, располагавшиеся вокруг них, стали в эпоху Древнего царства огромными каменными строениями, которыми всего несколько столетий перед тем не погнушался бы владеть сам фараон. Гробница визиря Пиопи I, VI династии, заключала не менее тридцати одного помещения. Надземные части такой гробницы представляют собою массивный прямоугольник, стороны которого наклонены внутрь под углом приблизительно в 75°. За исключением одного или нескольких внутренних помещений, это был сплошной камень, напоминающий современным туземцам мастабу, или скамью, на которой они сидят, поджав ноги, перед своими домами и лавками. Поэтому такие гробницы обыкновенно называются мастабами.


План мастабы, или каменной гробницы: a – молельня; b – сердаб, или тайник, где помещаются портретные статуи; c – шахта, ведущая вниз к подземному склепу, где находится мумия


Простейшая из мастаб не имеет внутри никаких помещений, и только в наружной стене, с восточной стороны, находится глухая дверь, через которую умерший, обитавший на западе, другими словами позади этой двери, мог явиться вновь в мире живых. Глухая дверь постепенно превратилась в нечто вроде молельни внутри мастабы, после чего она сама заняла место на западной стене, внутри молельни. Стены этой последней были покрыты рельефами, высеченными сценами, на которых были изображены слуги и рабы умершего за их повседневными работами в его поместье. Они пахали, сеяли и жали, они пасли скот и закалывали его для стола, они высекали каменные сосуды и строили нильские лодки – одним словом, они были изображены за работой в поле и мастерских, изготовляющими все вещи, нужные для благоденствия их господина в потустороннем мире. Тут и там виднелась его колоссальная фигура, надзиравшая и осматривавшая их работу, подобно тому как он это делал до того, как «отбыл на запад». Из этих сцен и черпаем мы наши сведения относительно жизни и обычаев того времени. На значительной глубине под массивной мастабой в живой скале находился склеп, куда вела шахта, спускавшаяся сквозь толщу верхнего каменного строения. В день погребения над телом, к тому времени надлежащим образом набальзамированным, совершались сложные обряды, воспроизводившие события из жизни Осириса. В особенности было необходимо открыть посредством могущественных заклинаний рот и уши умершего, чтобы он мог говорить и слышать в потустороннем мире. После того мумия, опущенная вниз через шахту, укладывалась, как и в древние времена, на левом боку в чудный четырехугольный гроб, в свою очередь заключенный в массивный саркофаг из гранита или известняка. Рядом с ним ставились сосуды с едой и питьем, а также туалетные принадлежности, магический жезл и ряд амулетов для защиты от врагов мертвых, в особенности – змей. Число заклинаний против змей, способных обезвредить этих врагов, в текстах пирамид весьма значительно. Затем глубокая шахта, ведшая к склепу, заполнялась доверху песком и гравием, и друзья умершего удалялись, оставляя его вести описанную выше загробную жизнь.

Но обязанности их в отношении к умершему другу этим еще не исчерпывались. Они замуровывали статую умершего в узком покое рядом с молельней, которую местные жители называют «сердабом», причем иногда оставляли между обоими помещениями несколько узких сквозных каналов. Благодаря тому что статуя представляла собою точную копию с тела умершего, его Ка могло соединяться с нею и пользоваться через сквозные каналы едой и питьем, которые ставились для умершего в молельне. Приношения умершему, первоначально состоявшие только из небольшого хлебца в чашке, которая ставилась его сыном, женой или братом на тростниковой циновке у гробницы, стали настолько же обильными, как и ежедневная пища, потреблявшаяся владельцем гробницы до того, какой покинул свой земной дом. Это дело любви, а иногда и страха было передано в руки большого персонала, заботившегося о поддержании гробницы и включавшего жрецов, совершавших в ней постоянно должные обряды. С этими лицами заключались очень своеобразные контракты, посредством которых их служба обеспечивалась строго определенными доходами с угодий, юридически установленными и закрепленными самим вельможей в предвидении смерти. Гробница Некура, сына царя IV династии – Хефрена (Хафра), была обеспечена доходами с двенадцати городов. Дворцовый управитель эпохи Усеркафа назначил восемь жрецов для обслуживания своей гробницы, а номарх Верхнего Египта пожертвовал своей усыпальнице доходы с одиннадцати деревень и селений. Доход жреца при одной такой гробнице был настолько велик, что он мог одарить подобным же образом гробницу своей дочери. Обеспечение гробницы и служба при ней должны были иметь постоянный характер, но уже спустя несколько поколений становилось непосильным нести бремя накопившихся обязательств, и предками, жившими сто лет назад, стали неизбежно пренебрегать ради поддержания гробниц тех лиц, чьи притязания были новее и сильнее. Или же, как в храмах, жертвы предлагались сначала богам, а затем шли на поддержание храмового персонала, так и тут любимый вельможа царя мог быть награжден тем, что на его гробницу переносилась часть богатых доходов, уже приписанных к усыпальнице какого-либо царского предка или другого родственника царского дома. Для царя стало настолько обычным помогать таким способом своим любимым князьям и вельможам, что мы часто находим заупокойную молитву с таким началом: «Приношение, даруемое царем», и, пока число лиц, гробницы которых поддерживались таким образом, ограничивалось знатью и чиновниками, окружавшими царя, подобные щедроты к умершему были вполне возможны. Но когда в позднейшие времена заупокойные обряды знати распространились среди простолюдинов, эти последние стали повторять ту же молитву, хотя царская щедрость, естественно, не могла простираться так далеко. Как бы то ни было, эта молитва есть самая распространенная формула, какая только встречается на египетских памятниках; она высекалась тысячи тысяч раз на надгробных плитах тех людей, которые не могли рассчитывать на такое царское отличие, и в одной и той же гробнице она повторяется всегда снова и снова. Также помогал царь своим фаворитам и при постройке их гробниц, и вельможа часто заявляет с гордостью, что царь подарил ему глухую дверь или саркофаг или же отрядил партию дворцовых мастеров помогать при постройке его гробницы.

Таким образом, в это время поддержание гробниц знатных людей стало обеспечиваться фиксированным доходом с определенных угодий; что же касается царских гробниц, то, как мы видели, подобное же явление наблюдается уже в эпоху I династии. В эпоху III династии фараон не довольствовался одной гробницей, но, в соответствии со своим двойным достоинством как царя Обеих Стран, воздвигал их две, точно так же как и дворцов было, по той же причине, два. Мы находим, что гробница монарха теперь далеко превосходит гробницу вельможи по величине и великолепию. Заупокойная служба в память вельмож фараона могла совершаться в молельне, в восточной части мастабы, что же касается службы в память самого фараона, то для нее требовалось отдельное здание, великолепный заупокойный храм, расположенный с восточной стороны пирамиды. Щедро обеспеченный штат жрецов должен был совершать должные обряды и снабжать умершего правителя едой, питьем и одеждой. Этот штат нуждался в многочисленных зданиях.

Вся совокупность пирамиды, храма и служб была окружена стеной. Все это находилось на краю плоскогорья, возвышающегося над долиной, где внизу от пирамиды возникал обнесенный стенами город. От этого города наверх к пирамиде вел проход, построенный из массивных камней, который в нижнем и обращенном к городу конце замыкался большим и величественным строением из гранита или известняка, пол которого был сделан из алебастра; в целом это был великолепный портал, достойный вход к такой внушительной гробнице. Через этот портал проходила в праздничные дни процессия в белых одеждах, направляясь из города вверх по длинному белому проходу к храму, над которым возвышалась колоссальная громада пирамиды. Простой народ из города внизу, вероятно, никогда не имел доступа внутрь ограды пирамиды. Над городской стеной сквозь колышущуюся листву пальм видел он сверкающую белую пирамиду, где покоился бог, некогда правивший им, а рядом с ней медленно вырастала из года в год другая каменная гора, принимавшая постепенно форму пирамиды; в ней должен был однажды найти упокоение его божественный сын, великолепие которого ему удавалось иной раз уловить одним глазом в дни празднеств. Хотя подобающее погребение фараона и его вельмож было таково, что оно серьезно подрывало экономические условия государства, все же сложное погребальное оборудование ограничивалось пока немногочисленным классом. Простой народ продолжал опускать своих мертвецов без малейшего поползновения на бальзамирование в могилу своих доисторических предков на границе западной пустыни.


Реставрация пирамид и смежных зданий в Абусире


Глава 5
Правительство и общество, ремесла и искусство

Начало царской власти и обычаев, сообщивших ей столь своеобразный характер в Древнем Египте, как уже заметил читатель, коренится в столь отдаленной древности, что мы можем различить лишь слабые следы эволюции этого установления. В эпоху образования сплоченной нации при Менесе институт царской власти был уже весьма древним, и последующее более чем четырехсотлетнее развитие его сделало то, что в конце Древнего царства сан фараона был облечен престижем и чрезвычайным могуществом, требовавшими глубочайшего почитания от подданного, будь то знатного или худородного. Более того, царь считался теперь официально богом, и одним из наиболее употребительных титулов его был «Благой Бог»; настолько велико было почитание, которое подобало воздавать ему, что, говоря о нем, избегали называть его имя. Придворный предпочитал обозначать его безличным «Они», и «довести до Их сведения» становится официальной формулой взамен фразы «доложить царю». Царское правительство и лично сам монарх обозначались словом «Большой Дом», по-египетски «Пер-о», – выражение, дошедшее до нас через евреев в виде «Фараона». Был также ряд других выражений, которыми щепетильный придворный мог пользоваться, говоря о своем божественном владыке. Когда царь умирал, он причислялся к сонму богов и подобно им получал вечное поклонение в храме перед огромной пирамидой, в которой он почивал.

Из придворных обычаев постепенно выработался сложный официальный этикет, за строгим соблюдением которого даже и в эту отдаленную эпоху следило множество пышных маршалов и придворных камергеров, находившихся для этого постоянно во дворце. Таким образом возникла придворная жизнь, сходная, вероятно, с той, которую мы находим теперь на Востоке. О ней мы получаем некоторое представление уже из многочисленных титулов придворных вельмож того времени. С тщеславной гордостью приводят они свои титулы на стенах гробниц вперемежку с громкими обозначениями своих высоких обязанностей и чрезвычайных привилегий, которыми они пользовались в кругу приближенных к царю лиц. Существовало много рангов, и преимущества каждого со всеми тонкостями старшинства строго соблюдались и отмечались придворными маршалами при всех торжественных выходах и царских приемах. Для каждой потребности царской особы имелся специальный придворный вельможа, на чьей обязанности лежало ее удовлетворение и который носил соответствующий титул, например придворного врача или придворного капельмейстера. Несмотря на сравнительно простой туалет царя, целая небольшая армия изготовителей париков, сандальных мастеров, парфюмеров, прачечников, белильщиков и хранителей царского гардероба толпилась в покоях фараона. Они приводят свои титулы на своих надгробных плитах с видимым удовлетворением. Так, если брать первый попавшийся пример, один из них называет себя «смотрителем ларца с косметикой, ведающим искусство косметики к удовлетворению своего владыки, смотрителем косметического карандаша, носителем царских сандалий, ведающим все касающееся царских сандалий, к удовлетворению своего владыки». Любимая жена фараона была официальной царицей, и ее старший сын обыкновенно еще при жизни отца назначался наследником царского престола. Но как и при всех восточных дворах, существовал еще царский гарем с множеством одалисок. Масса сыновей окружала обыкновенно монарха, и огромные доходы дворца щедро распределялись между ними. Один из сыновей царя IV династии Хафра оставил после себя частную собственность, состоявшую из четырнадцати городов, одного городского дома и двух владений в царской резиденции-городе при пирамиде. Кроме того, обеспечение его гробницы состояло из двенадцати других городов. Но принцы не вели праздной и роскошной жизни, а помогали своему отцу в управлении. Мы увидим их занимающими некоторые из наиболее трудных должностей на государственной службе.

Как ни высоко было официальное положение фараона как августейшего бога во главе государства, он поддерживал тем не менее тесные личные отношения с наиболее выдающимися представителями знати. Будучи принцем, он воспитывался вместе с группой юношей из знатных семей, и они вместе обучались благородному искусству плавания. Завязавшиеся таким путем в юности дружеские и интимные отношения должны были оказывать могущественное влияние на монарха и в последующие годы его жизни. Мы находим, что фараон отдает свою дочь в жены одному из вельмож, с которым он воспитывался в юности, и строгий декор дворца нарушался ради этого фаворита; а именно в официальных случаях он не должен был лобызать прах у ног фараона, но пользовался небывалой честью целовать царскую ногу. Поскольку дело касалось приближенных, это была простая формальность; в частной жизни фараон не задумывался сидеть просто, без всякого стеснения рядом с одним из своих фаворитов, в то время как прислуживающие рабы умащали их обоих. Дочь такого знатного человека могла стать официальной царицей и матерью следующего царя. Мы видим царя, осматривающего общественное здание вместе с главным архитектором, визирем. В то время как он восторгается работой и хвалит верного министра, он замечает, что тот не слышит слов царского благоволения. Возглас царя приводит в движение ожидающих придворных, и пораженного ударом министра быстро переносят в сам дворец, где фараон поспешно призывает жрецов и главных врачей. Он посылает в библиотеку за ларцом с медицинскими свитками, но все напрасно. Врачи объявляют состояние визиря безнадежным. Царь подавлен горем и удаляется в свои покои помолиться Ра. Затем он приказывает сделать все приготовления к погребению умершего вельможи, велит изготовить гроб из черного дерева и умастить тело в своем присутствии. Наконец, старшего сына умершего уполномочивают выстроить гробницу, которая будет затем обставлена и обеспечена вкладами царем. Отсюда ясно, что могущественнейшие вельможи в Египте были связаны с особой фараона тесными узами кровного родства и дружбы. Такие отношения старательно поддерживались монархом, и в эпоху IV и начала V династии мы находим черты древнего государства, где ближайший к царю круг лиц напоминает большое семейство. Как мы видели, царь помогал всем его членам при постройке и устройстве их гробниц и выказывал величайшую заботу об их благоденствии, как в этой жизни, так и в той.

В теории не было никого, кто бы ограничивал могущество фараона как главы управления. В действительности же он должен был считаться с требованиями того или другого класса, той или иной могущественной фамилии, партии или отдельных лиц, наконец, гарема совершенно так же, как и его преемники на Востоке в начале XX века. Эти силы, оказывавшие в большей или меньшей степени воздействие на его повседневную деятельность, могут быть прослежены нами в ту отдаленную эпоху, лишь поскольку перед нами медленно вырисовывается в своих основных чертах государство, слагавшееся под их влиянием. Несмотря на роскошь, о которой свидетельствует организация придворного штата, фараон не вел жизнь расточительного деспота, какую мы нередко встречаем при мамлюках в мусульманском Египте. По крайней мере, в эпоху IV династии он, еще будучи принцем, занимал трудные должности по надзору за работами в каменоломнях и копях или же помогал отцу, исполняя должность визиря или первого министра, причем он приобретал еще до своего вступления на престол драгоценный опыт в делах управления. Он был образованным и просвещенным монархом, умевшим читать и писать и нередко бравшимся за перо, чтобы составить благодарственное или поощрительное письмо какому-нибудь заслуженному государственному чиновнику. Он постоянно принимал своих министров и инженеров для обсуждения потребностей страны, в особенности сохранения запасов воды и расширения оросительной системы. Главный архитектор присылал планы устройства царских поместий, и мы видим монарха, обсуждающего вместе с ним вопрос о выкапывании в одном из них озера длиной в 2000 футов. Он прочитывал много утомительных свитков государственных бумаг и диктовал депеши начальникам работ на Синайском полуострове, в Нубии и Пунте, на южном берегу Красного моря. Заявления тяжущихся наследников проходили через его руки и, вероятно, не всегда из одной только рутины прочитывались его секретарями. По окончании занятий в царских канцеляриях монарх отправлялся на носилках в сопровождении визиря и свиты осматривать свои постройки и общественные работы, и его рука давала себя чувствовать во всех важнейших делах страны.

Местонахождение царской резиденции определялось в значительной степени тем местом, где фараон строил пирамиду. Как мы уже видели, дворец и город, состоявший из домов придворных и иных строений, имевших отношение ко двору, лежали, вероятно, у подножия плоскогорья пустыни, на котором вырастала пирамида. От династии к династии, а иногда из царствования в царствование следовал город за пирамидой, причем легкая постройка дворцов и вилл не оказывала серьезных препятствий для такой подвижности. После III династии резиденция находилась всегда по соседству с позднейшим Мемфисом. Сам дворец состоял из двух частей или, по меньшей мере, имел спереди двое ворот, соответственно двум древним царствам, объединенное управление которыми находилось в нем. На древнейших изображениях дворцового фасада, вроде тех, которые имеются на надгробной плите «змеиного» царя Сета, можно ясно различить те и другие ворота. Каждая дверь или ворота имели особое название, обозначавшее царство, к которому они принадлежали. Так, Снофру назвал одни ворота своего дворца «Воздета Белая Корона Снофру на Южных Вратах», а другие – «Воздета Красная Корона Снофру на Северных Вратах». В течение всей египетской истории дворцовый фасад обозначался как «двойная передняя сторона», и, когда писец чертил слово «дворец», он часто ставил позади него знак двух домов. Царская канцелярия часто обозначалась как «двойной кабинет», хотя маловероятно, чтобы было два таких бюро, одно для Севера и другое для Юга. Разделение, вероятно, не шло далее чисто внешней символики двух дворцовых ворот. То же, без сомнения, справедливо и относительно центрального управления, взятого в целом. Так, мы слышим о «двойной житнице» и «двойном белом доме» как подразделениях сокровищницы. То и другое, без сомнения, не отвечало больше не существовавшим двойным организациям; они стали фикцией, сохранившейся от эпохи двух первых династий, но такая двойственность в наименовании удержалась навсегда в позднейшей правительственной терминологии. К дворцу примыкал обширный двор, с которым сообщались «палаты» или канцелярии центрального управления. В общей совокупности дворец и примыкавшие к нему канцелярии были известны под названием Большой Дом, представлявшего собою, следовательно, не только центр администрации, но и жилище царского дома. Здесь было средоточие всей системы управления, ответвления которой расходились по всей стране.

В интересах местного управления Верхний Египет был разделен приблизительно на двадцать административных округов, и позднее мы находим еще столько же округов в Дельте. Эти номы соответствовали, вероятно, древним княжествам, правители которых уже давно исчезли. Во главе округа, или нома, стоял в эпоху IV и V династии коронный чиновник, известный под именем «первого после царя». Кроме административной функции, в качестве «местного губернатора» нома он отправлял также судебные обязанности и поэтому носил титул «судьи». В Верхнем Египте «местные губернаторы» иногда назывались еще «вельможами южных десятериц», как если бы среди них существовала группа более высокого ранга, составлявшая коллегию десяти. Относительно управления Севером мы не настолько хорошо осведомлены, но, по-видимому, там существовала весьма сходная с вышеописанной система управления, хотя, быть может, там было меньше «местных губернаторов». Ном, управлявшийся «местным губернатором», представлял собою миниатюрное государство или административную единицу, обладавшую всеми органами управления: сокровищницей, судом, земельным управлением, учреждением, ведавшим сохранностью насыпей и каналов, отрядом милиции, обмундировочным магазином; в этих присутственных местах находилось множество писцов и счетчиков и все возраставшее количество архивов и поместных отчетов. Главнейшим административным органом, координировавшим и централизировавшим номы, была сокровищница, благодаря функционированию которой ежегодно притекали в склады центрального управления зерно, скот, птица и изделия ремесленников; все это, за отсутствием еще не вошедших в употребление денег, собиралось как подать поместными губернаторами. Поместная регистрация земли или земельное управление, учреждение, ведавшее системой орошения, судебное управление и другие административные функции также имели свои центры в Большом Доме, но наиболее осязательным звеном между дворцом и номами была все же сокровищница. Над всем финансовым управлением стоял главный казначей, живший, разумеется, при дворе. В государстве, где строительство и обширные общественные работы привлекали к себе такое внимание, труд добывания огромного количества материала из копей и каменоломен требовал надзора двух значительных чиновников сокровищницы, которых мы бы назвали помощниками казначея. Египтяне называли их «казначеями бога», другими словами, царя. Они надзирали за ломкой и перевозкой камня для храмов и массивных пирамид Древнего царства, кроме того, они руководили многими экспедициями на Синайский полуостров для разработки местных копей.


Сбор податей чиновниками сокровищницы. Справа писцы и фискальные чиновники ведут запись, в то время как приставы, вооруженные дубинками, вводят плательщиков. Над ними стоят слова: «Схватывание градоначальников для сведения счета»


Как уже мог заметить читатель, судебные функции поместных губернаторов являлись лишь побочным добавлением к их административной работе. В то время еще не существовало определенного класса профессиональных судей, но административные чиновники были осведомлены в законах и отправляли судебные обязанности. Подобно сокровищнице, судебное управление подлежало в целом ведению одного лица, а именно поместные судьи составляли шесть судебных присутствий, а эти последние, в свою очередь, были подчинены верховному судье всего царства. Многие судьи назывались еще «при Нехене» (Иераконполе) – древний титул, сохранившийся от тех дней, когда Нехен был царской резиденцией Южного царства. Существовал свод подробно разработанных законов, который, к сожалению, совершенно погиб. Поместные губернаторы хвалятся своим беспристрастием и справедливостью при разборе дел и часто заявляют на стенах своих гробниц: «Никогда не решал я спора двух братьев так, чтобы один из сыновей лишался отцовского достояния». Система подачи в суд всех дел в виде письменных заявлений, о которой с таким одобрением говорил Диодор, по-видимому, существовала уже в эту древнюю эпоху. Берлинский музей обладает судебным документом, касающимся спора между наследником и душеприказчиком. Это древнейший из дошедших до нас документов подобного рода. Специальные дела частного характера «заслушивались» верховным судьей и судьей «при Нехене»; в одном же случае, когда возник заговор в гареме, обвиняемая царица предстала перед двумя судьями «при Нехене», специально для этого назначенными короной, причем в числе них не было главного судьи. Тот факт, что в те отдаленные времена лицо, принимавшее участие в гаремном заговоре, не было тотчас предано смерти без дальних рассуждений, представляет собою замечательное свидетельство наличия у фараона высокого чувства справедливости и поразительной судебной терпимости той эпохи. Немедленная смертная казнь, без малейшей попытки установить законным образом виновность осужденного, не казалась незаконной в той же стране во времена, удаленные от нас менее чем на одно столетие. При известных, для нас еще не вполне ясных условиях можно было апеллировать непосредственно к царю и предлагать на его усмотрение относившиеся к делу документы. Таким документом является упомянутый юридический папирус Древнего царства, ныне в Берлине.

Непосредственным главой всего правительства был первый министр фараона или, как его чаще называют на Востоке, визирь. В то же время он регулярно исполнял функции верховного судьи. Таким образом, он был после фараона самым могущественным человеком в государстве, и вследствие этого должность визиря занималась в эпоху IV династии наследным принцем. Его палата, или канцелярия, служила правительственным архивом, и сам он был главным государственным архивариусом. Государственные анналы назывались «царскими писаниями». В архиве визиря были зарегистрированы все земли, и все поместные архивы имели здесь свое средоточие и друг с другом согласовывались; здесь протоколировались завещания, и после их вступления в силу здесь же обнародовались вытекавшие отсюда новые титулы. Завещание царского сына эпохи IV династии дошло до нас практически целиком, и, кроме того, сохранилось другое от начала V династии. Их сохранность обусловлена тем, что оба они были высечены иероглифически на каменной стене молельни в гробнице, где на них не мог отразиться протекший с тех пор период приблизительно в 5000 лет, в то время как архивы визиря, состоявшие из папирусов, погибли несколько тысячелетий назад. Равным образом, сохранилось еще несколько других подобных же посмертных актов. Все земли, пожалованные фараоном, передавались на основании царских декретов, заносившихся в «царские писания» в канцеляриях визиря.

Все учреждения, подобно дворцу, были, в теории по меньшей мере, двойными – фикция, сохранившаяся с додинастических времен, предшествовавших объединению обоих царств. Так, мы слышим о двойной житнице как отделении сокровищницы и о двойном кабинете или личной канцелярии царя. Эти термины, в некоторых случаях, может быть, знаменовавшие собою реальный факт, были удержаны в позднейшей правительственной терминологии, спустя долгое время после того, как перестала существовать двойственность учреждений. Во главе огромной армии писцов и чиновников всевозможных степеней от высших и до низших, ведавших дела Большого Дома, стоял опять-таки визирь. Когда мы к этому добавим, что, не считая нескольких мелких должностей, он часто бывал еще главным архитектором фараона, или, как говорили египтяне, «главой над всеми царскими работами», то мы поймем, что первый министр был самым занятым человеком в царстве. Как ни был он могуществен, народ обращался к нему, как к человеку, облеченному высшими судебными полномочиями и могущему восстановить попранную справедливость; его должность была по традиции наиболее популярной в длинном ряду слуг фараона. Быть может, именно ее занимал великий мудрец Имхотеп при царе Джосере, и мудрость двух других визирей III династии, Кегемни (Каджемми) и Птаххотепа, запечатленная в письменах, жила многие века после того, как само Древнее царство отошло в область преданий. Настолько велико было уважение к людям, занимавшим эту высокую должность, что к имени визиря иногда присоединялись слова «жизнь, благоденствие, здоровье», которые, собственно, должны были сопровождать только имя фараона или принца царского дома.

Такова была организация этого замечательного государства, поскольку мы можем проследить ее в течение первых двух или трех столетий Древнего царства. В XXX в. до н. э. государственные функции детально развились в системе местного управления, бывшего в руках чиновников короны, чего мы не находим в Европе вплоть до позднейших времен Римской империи. Суммируя вкратце, следует сказать, что то была строго централизованная группа чиновников местного управления, из которых каждый являлся главой всех органов данного нома. Последние, следовательно, зависели прежде всего от поместного губернатора, а уже затем от дворца. Фараон, обладавший могуществом, силой и дарованиями, и преданные губернаторы в номах знаменовали собою сильное государство, но стоило фараону выказать слабость, чтобы губернаторы могли стать независимыми, – и целое готово было распасться на части. Сохранение округов как отдельных административных единиц и положение губернаторов в качестве посредников между фараоном и номами были как раз теми факторами, которые делали систему опасной. Небольшие государства в государстве, часто имевшие каждое своего особого губернатора, слишком легко могли стать самостоятельными центрами политической власти. Подобный процесс, фактически имевший место, мы еще будем иметь случай рассматривать, говоря о судьбах Древнего царства в следующей главе. Он мог совершиться тем легче, что центральное правительство не располагало никакой единообразной и сплоченной военной организацией. Каждый ном имел свою милицию под начальством гражданских чиновников, от которых не требовалось обязательной военной подготовки; класса специальных офицеров не существовало. Храмовые поместья имели подобные же военные отряды. Последние употреблялись преимущественно для экспедиций, посылавшихся в каменоломни и копи; другими словами, они доставляли контингенты для передвижения огромных глыб, нужных архитекторам. В случае таких работ они подчинялись «казначею бога». Когда вспыхивала серьезная война, за отсутствием постоянного войска спешно набиралась милиция со всех номов и храмовых поместий, а также вербовались вспомогательные войска среди нубийских племен. Командование над сборным войском, лишенным всякой прочной организации, поручалось монархом какому-нибудь способному чиновнику. Благодаря тому что поместные губернаторы командовали милицией номов, они держали в своих руках источники сомнительной военной мощи фараона.

Страна, управляемая таким образом, в значительной мере принадлежала короне. Под надзором подчиненных поместного губернатора она обрабатывалась и делалась доходной при помощи рабов или крепостных, составлявших массу населения. Последние принадлежали к земле и переходили по наследству вместе с ней. У нас нет данных для определения количества населении в то время. В римскую эпоху, как мы уже говорили, оно достигало 7 миллионов. Потомки многочисленных семейств древнейших царей, вероятно, вместе с остатками доисторической земельной знати составляли класс знатных землевладельцев, обширные поместья которых, по-видимому, занимали значительную часть обрабатываемых земель царства. Эти лендлорды не несли обязательной общественной службы и не всегда принимали участие в управлении. Но знатные люди и крепостные крестьяне, социальные верхи и низы не исчерпывали собою всех общественных классов. Существовал свободный средний класс, в руках которого искусство и ремесла достигли такой высокой степени совершенства, но о нем мы не знаем почти ничего. Его представители не строили себе неразрушимых гробниц, подобных тем, которые снабдили нас всеми сведениями относительно знати того времени, и они вели свои дела, пользуясь документами, написанными на папирусе и потому погибшими, несмотря на огромное количество этого материала, некогда бывшего, вероятно, в употреблении. Позднейшие социальные условия указывают на несомненное существование в эпоху Древнего царства класса купцов-ремесленников, производивших и продававших собственные товары. Также, весьма вероятно, были землевладельцы, не принадлежавшие к числу знати.

Социальной единицей, как и в позднейшей истории человечества, была семья. Мужчина имел только одну законную жену, бывшую матерью его наследников. Она была во всем ему равна, встречала всегда к себе величайшее уважение и принимала участие в развлечениях мужа и детей; доброжелательные отношения, существовавшие между знатным человеком и его женой, постоянно и рельефно изображаются на памятниках того времени. Подобные отношения завязывались часто еще в раннем детстве будущих супругов, так как во всех слоях общества братья и сестры обычно женились между собой. Кроме законной жены, бывшей в то же время хозяйкой дома, человек состоятельный имел еще гарем, у обитательниц которого не было никаких прав на имущество своего господина. Уже в ту раннюю эпоху гарем был общепризнанным установлением на Востоке, и в нем не видели ничего безнравственного. Дети выказывали величайшее уважение к своим родителям, и в обязанности каждого сына входила забота о поддержании отцовской гробницы. Взаимное уважение и дружеское расположение между родителями и детьми высоко ценились, и мы часто находим в гробницах следующее утверждение: «Я был любим своим отцом, хвалим матерью, любим своими братьями и сестрами». Как среди многих других народов, естественная линия наследования шла через старшую дочь, хотя завещание могло и не считаться с этим. Мать определяла собою ближайшее кровное родство, и естественным покровителем человека, даже предпочтительно перед собственным отцом, был его дед со стороны матери. Долг человека по отношению к матери, которая родила и вскормила его, ласкала и заботилась о нем в то время, как он воспитывался, усиленно подчеркивается мудрецами того времени. Хотя, вероятно, и существовала свободная форма брака, которая легко могла быть расторгнута, – форма, обусловленная, очевидно, шаткостью положения среди рабов и беднейшего класса, – тем не менее безнравственность строго осуждалась лучшими людьми. Мудрый человек советует юноше: «Остерегайся чужой женщины, которой не знают в ее городе. Не смотри на нее, когда она проходит, и не знай ее. Она похожа на омут, пучину которого нельзя измерить. Женщина, чей муж далеко, пишет тебе ежедневно. Если рядом с нею нет свидетеля, она встает и расстилает свои сети. О смертный грех, если кто послушается ее!» Всем юношам рекомендуется женитьба и обзаведение хозяйством, как наиболее разумное. Однако не может быть сомнения в том, что наряду с чистыми идеалами мудрых и добродетельных людей существовала широко распространенная и грубая безнравственность.

Внешние условия жизни низшего класса были не таковы, чтобы благоприятствовать нравственной жизни. В городах низкие дома простолюдинов из необожженного кирпича, крытые тростником, были настолько тесно скучены, что стены часто соприкасались между собою. Грубо сколоченный стул, один или два голых ящика и немного простых глиняных сосудов составляли все убранство небольшой лачуги. Бараки для рабочих представляли собою бесконечный ряд небольших клетей из необожженного кирпича под общей кровлей, разделенных между собою открытыми проходами. По тому же плану были построены целые кварталы для партий царских рабочих в городах при пирамидах и вблизи них. В крупных поместьях жизнь бедняков была менее тесная и беспорядочная и, несомненно, более устойчивая и здоровая.

Дома богатого, знатного и служилого класса были просторны и удобны. Вельможа III династии Метен построил дом площадью более чем 330 квадратных футов. Материалом служили дерево и высушенный на солнце кирпич; постройки были сделаны легко и заключали, сообразно с климатом, много воздуха. В них было много решетчатых окон, и все стены в жилых комнатах представляли собою в значительной мере простые щиты, наподобие имеющихся во многих японских домах. В случае ветра и песчаной бури можно было опускать ярко окрашенные шторы. Даже дворец фараона, хотя, разумеется, и укрепленный, был построен так же легко. Поэтому города Древнего Египта совершенно исчезли или оставили после себя кучи мусора, среди которых кое-где попадаются ничтожные остатки обрушившихся стен. Кровати, кресла, стулья и ларцы черного дерева с инкрустациями из слоновой кости самой тонкой работы составляли главнейшие предметы обстановки. Очень мало или даже вовсе не пользовались столами, но драгоценные сосуды из алебастра и иного ценного камня, из меди, а иногда из золота и серебра помещались на подставках и стойках, приподнимавших их над полом. Полы были устланы тяжелыми коврами, на которых часто сидели гости, особенно дамы, предпочитавшие их креслам и стульям. Пища была изысканная и разнообразная; мы находим, что даже умерший желал в потустороннем мире «десять различных сортов мяса, пять сортов домашней птицы, шестнадцать сортов хлеба и печенья, шесть сортов вина, четыре сорта пива, одиннадцать сортов фруктов, не считая всевозможных сластей и многих других вещей». Костюм древних вельмож был чрезвычайно прост: он состоял только из белого льняного передника, который держался на бедрах при помощи кушака или пояса и часто едва доходил до колен или иногда – до щиколотки. Голову обыкновенно брили и во всех официальных случаях носили два вида париков, один короткий и завитой, другой – с длинными прямыми прядями и пробором посередине. Широкий воротник, часто унизанный драгоценными камнями, обыкновенно спускался с шеи, все же остальные части тела не были закрыты одеждой. В таком убранстве и с длинным посохом в руке знатный человек был готов принять посетителей или обозреть свои поместья. Его жены и дочери ходили в еще более простых костюмах. Они были одеты в тонкое, тесно облегавшее платье из белого льна длиной до лодыжек, державшееся на плечах на лямках. Подола «недоставало», сказала бы современная модистка, и ходьба ничем не стеснялась. Длинный парик, воротник, ожерелье и пара браслетов дополняли туалет дамы. Ни она, ни ее муж не любили сандалий, хотя изредка и носили их. Юноши, как можно было ожидать в таком климате, обходились без всякого лишнего платья; детям же позволялось бегать совершенно нагими. Крестьяне носили один передник, который часто снимали во время полевой работы; их жены одевались в такое же длинное облегавшее платье, какое носили знатные дамы, но также и они, занятые тяжелой работой, как, например, просеиванием зерна, снимали всякое платье.

Египтяне страстно любили природу и жизнь на открытом воздухе. Дома знатных людей были всегда окружены садом, где росли фиговые деревья, пальмы и сикоморы, были устроены виноградники и беседки и был выкопан перед домом пруд с облицовкой из камня. Множество слуг и рабов исполняли работы как в доме, так и в саду; главный управитель заведовал всем домом и поместьем, а главный садовник руководил работами по уходу и обрабатыванию сада.


Вилла и сад знатного египтянина эпохи Древнего царства


Это был рай знатного человека. Здесь он проводил свободные часы со своим семейством и друзьями, играя в шашки, слушая игру на арфе, флейте и лютне, глядя на медленную и стройную пляску своих одалисок, в то время как его дети резвились среди деревьев, плескались в пруду, играли в мяч, куклы и т. п. Или же в легком челноке из стеблей папируса, в сопровождении жены, а иногда и одного из детей знатный человек катался с наслаждением в тени высоких тростников по затопленным болотам и топям. Мириады живых существ, копошившихся и роившихся со всех сторон вокруг его утлого суденышка, доставляли ему живейшее удовольствие. В то время как жена срывала водяные лилии и цветы лотоса, а мальчик тренировал свою ловкость в ловле удодов, наш домовладыка, окруженный стаей диких птиц, затмевавшей небо над его головой, размахивал палицей, находя удовольствие в умении владеть тяжелым оружием, которое он поэтому предпочитал более целесообразному и легкому луку. Или же он схватывал острогу для битья рыбы, заостренную с двух концов, и проявлял ловкость в воде, стараясь, по возможности, пронзить сразу двух рыб тем и другим острием. Иногда при встрече со свирепым гиппопотамом или опасным крокодилом приходилось пускать в ход длинный гарпун, привязанный к веревке, и звать на подмогу местных рыбаков и охотников. Нередко знатные египтяне предавались более трудному спорту в пустыне, где можно было подстрелить из длинного лука огромного дикого быка, взять живьем множество антилоп, газелей, косуль, каменных козлов, диких быков, ослов, страусов и зайцев или поймать призрачные тени мифических животных, которыми воображение египтян населяло пустыню: грифона, четвероногое с головой и крыльями птицы, или сагу, львицу с головой ястреба и хвостом, оканчивающимся цветком лотоса! В этой более светлой стороне жизни египтян – их любви к природе, их трезвом и ясном взгляде на жизнь, их неизменной жизнерадостности, вопреки их постоянным и тщательным приготовлениям к смерти, – выражены преобладающие черты их натуры, столь ясно запечатлевшиеся в их искусстве, что это последнее стоит значительно выше той мрачной тяжеловесности, которая характерна для искусства Азии того времени.


Знатный египтянин эпохи Древнего царства, охотящийся с палицей на дикую птицу с тростникового челнока среди зарослей папируса


Земледелие в эпоху Древнего царства. Наверху – пашут, разрыхляют землю мотыгой и сеют; внизу – гонят по засеянным полям овец для втаптывания семян. Шагая по болотистому полю, пастух поет овцам: «Пастух в воде, среди рыб, он толкует с сомом, он беседует со щукой запада…» Песня начертана над его стадом


Около пяти столетий незыблемого управления с централизованным урегулированием наводнения с помощью обтых ювелирной работой ширной системы плотин и оросительных каналов подняли производительность страны на высочайший уровень, ибо экономической основой цивилизации в эпоху Древнего царства, как и во все другие периоды египетской истории, было земледелие. Набросанная нами социальная и экономическая организация была обусловлена тучными урожаями пшеницы и ячменя, которые приносила египтянам неистощимая почва их долины. Кроме зерна, огромные виноградники и обширные поля сочных злаков, составлявшие часть каждого поместья, пополняли в значительной степени земледельческую производительность страны. Большие стада рогатого скота, овец, коз, волов и ослов (заменявших в то время еще неизвестную египтянам лошадь) и огромное количество домашней и дикой птицы, богатая дичь пустыни, о которой уже упоминалось, и бесчисленная нильская рыба были далеко не ничтожным добавлением к полевым продуктам, содействовавшим благосостоянию и процветанию страны. Таким образом, в поле и на пастбище, благодаря труду миллионов жителей царства, созидались ежегодно новые жизненные блага, поддерживавшие экономическую жизнедеятельность страны. Другие источники благосостояния также требовали массы рабочих рук. У первых порогов находились гранитные каменоломни; в Сильсиле добывался песчаник; более хорошие и твердые породы камня – преимущественно в Хаммамате, между Коптом и Красным морем. Алебастр добывался в Хатнубе, за Амарной; известняк – во многих местах, в особенности в Аяне или Турре, против Мемфиса. Египетские каменотесы доставляли с первых порогов гранитные глыбы в двадцать или тридцать футов длиной и в пятьдесят или шестьдесят тонн весом. Они просверливали самый твердый камень, как, например, дюрит, посредством медных трубчатых сверл и распиливали массивные крышки гранитных саркофагов длинными медными пилами, действие которых, так же как и сверл, усиливалось при помощи песка или наждака. Горнорабочие набирались большими партиями для экспедиций на Синайский полуостров с целью добывания меди, зеленого и синего малахита, употреблявшегося для тонких инкрустаций, бирюзы и ляпис-лазури. Откуда добывалось железо, уже бывшее в употреблении, хотя и в ограниченном количестве, для изготовления орудий, в точности неизвестно. Бронза еще не употреблялась. Кузнецы делали из меди и железа копья, гвозди, крючки и всевозможную арматуру для ремесленников, кроме того, они изготовляли чудные медные сосуды для стола богатых людей и великолепное медное оружие. Как мы сейчас увидим, они делали чудеса также и в области пластического искусства. Серебро привозили из-за границы, вероятно, из Киликии в Малой Азии, поэтому оно было еще более редким и ценным, чем золото. Кварцевые жилы в гранитных горах вдоль Красного моря содержали много золота, и оно добывалось в Вади-Фоахире, по Коптской дороге. Золото также добывалось в большом количестве в чужих краях и доставлялось путем торговли из Нубии, где встречалось в восточных пустынях. Из ювелирных вещей, украшавших фараона и знать в эпоху Древнего царства, почти ничего не сохранилось, но на рельефах в молельнях внутри гробниц часто бывают изображены золотых дел мастера за работой, и их потомки эпохи Среднего царства оставили после себя работы, показывающие, что вкус и умение I династии продолжали непрерывно развиваться и в последующие периоды Древнего царства.


Стадо эпохи Древнего царства, переходящее вброд канал


Мастерская литейщика эпохи Древнего царства. Наверху слева – взвешивание ценных металлов и малахита; посередине – жаровня, окруженная людьми с паяльными трубками; справа – изготовление ожерелий и ценных украшений. Следует отметить карликов, заня-


Нильская долина доставляла почти все материалы, нужные для развития и всех других значительных видов ремесел. Несмотря на легкость добывания хорошего строительного камня, огромные количества высушенного на солнце кирпича выпускались, как и в наше время, заводами. Мы уже видели, что каменщики возводили целые кварталы для бедных, виллы для богатых, склады, укрепления и городские стены из этого дешевого и удобного материала. В безлесной долине главнейшими деревьями были финиковая пальма, сикомор, тамариск и акация, из которых ни одно не годилось для построек. Дерево было поэтому редко и дорого, но плотники, столяры и краснодеревщики все же процветали, и те, которые работали для дворца или в поместьях знати, творили чудеса из кедра, привозимого из Сирии, и черного дерева, получаемого с юга. В каждом городе и в каждом крупном поместье не прекращалось судостроение. Существовало много различных типов судов, начиная с тяжелых грузовых лодок для зерна и скота и кончая роскошными многовесельными «дахабие» знати с их огромным парусом. Мы находим корабельных мастеров, строящих древнейшие из известных нам морских судов на берегах Красного моря.

Хотя виртуозные мастера по камню все еще изготовляли великолепные сосуды, вазы, кувшины, чаши и блюда из алебастра, диорита, порфира и других ценных пород, тем не менее они должны были постепенно уступить свое место гончару, чья восхитительная голубая и зеленая фаянсовая посуда не могла не завоевать себе рынка. Гончары изготовляли также огромные количества крупных грубо сделанных кувшинов для хранения масла, вина, мяса и иной пищи в хранилищах знати и правительства. Изготовление мелкой посуды, бывшей в употреблении среди миллионов низшего населения, стало одной из главнейших отраслей ремесел страны. Глиняная посуда того времени лишена украшений и едва ли представляет собою произведение искусства. Стекло все еще употреблялось преимущественно в виде глазури и не играло роли самостоятельного материала. В стране пастбищ и скотоводства производство кожи само собою разумеется. Скорняки в совершенстве научились выделывать шкуры и производили тонкие и мягкие сорта кожи, окрашенные во всевозможные цвета, для обивки стульев, кресел и кроватей и для изготовления подушек, цветных навесов и балдахинов. Лен разводился в большом количестве, и сбор его на земле фараона находился под наблюдением высокопоставленного вельможи. Жены крепостных в больших поместьях занимались ткачеством и прядением. Даже грубые сорта ткани для всеобщего употребления были хорошего качества; что же касается сохранившихся образцов царских льняных тканей, то они настолько тонки, что без помощи увеличительного стекла нельзя их отличить от шелка, и тело носивших их людей просвечивало сквозь ткань. Другие растительные волокна, получаемые из болотных растений, поддерживали обширное производство более грубых тканей. В числе их папирус был наиболее полезным. Из него делались путем связывания длинных пучков стеблей легкие челноки; из тех же стеблей, равно как из пальмовых волокон, свивались веревки; далее, из стеблей папируса плели сандалии и циновки, но главное, расщепленные на тонкие полосы, они могли быть превращены в листы прочной бумаги. Тот факт, что египетское письмо дошло до Финикии и дало классическому миру алфавит, отчасти обусловлен удобным письменным материалом, равно как и способом письма на нем при помощи чернил. В то время как царская депеша клинописью на глиняной таблице нередко весила восемь или десять фунтов и ее не мог носить на себе гонец, свиток папируса с поверхностью в пятьдесят раз большей сравнительно с таблицей легко можно было носить за пазухой – будь то деловой документ или книга. Ввоз папируса в Финикию производился уже в XII в. до н. э. Производство бумаги из папируса развилось в обширную и процветающую отрасль ремесел уже в эпоху Древнего царства.


Судостроение эпохи Древнего царства


Рабочие, высверливающие каменные сосуды. Один говорит: «Это великолепный сосуд». Другой отвечает ему: «Да, поистине». Их разговор начертан между ними


Нил был покрыт лодками, барками и всевозможными судами, которые везли упомянутые изделия ремесленников, а также произведения полей и пастбищ в сокровищницу фараона или на рынки, где они выставлялись на продажу. Обычной формой торгового оборота был обмен: простой глиняный горшок давали за рыбу, пучок лука за опахало, деревянный ящик за баночку мази. Но при некоторых сделках, а именно таких, где дело касалось крупных ценностей, в качестве денег употреблялись золото и медь в кольцах определенного веса, и каменные меры веса были помечены соответственным количеством золота в виде таких колец. Монета подобного рода – наиболее древняя из существовавших в обращении. Серебро было редко и ценилось выше золота. Торговля достигла уже высокой степени развития. Велись книги и отчеты, писались ордера и расписки, делались завещания, выдавались доверенности, и заключались письменные долгосрочные контракты. Каждый знатный человек имел своих секретарей, конторщиков, и не прекращался обмен письмами и официальными документами с его коллегами. Под скудными остатками домов из высушенного на солнце кирпича на острове Элефантина, где жила знать южной окраины в XXVI в. до н. э., крестьяне нашли остатки хозяйственных бумаг и деловых документов, некогда составленных в канцелярии важной особы. Но невежественные люди, которые их нашли, настолько повредили драгоценные папирусы, что от них уцелели только обрывки. Письма, отчеты судебных процессов и меморандумы, которые еще можно распознать между ними, были изданы Берлинским музеем, где хранится находка.

При таких условиях усвоение учености того времени было обязательным для официальной карьеры. В связи с сокровищницей, требовавшей для ведения всевозможных отчетов множества искусных писцов, находились школы, где юноши обучались и практиковались в писарском искусстве, которому они предполагали себя посвятить. Образование имело для египтянина лишь одну сторону – практическую пользу. Высшее удовольствие в искании истины, постижение науки ради нее самой были ему неизвестны. Научный багаж, по мнению писца, был тем преимуществом, которое возвышало юношу над всеми другими классами, и вследствие этого мальчика следовало с ранних лет отдавать в школу и старательно следить, чтобы он исполнял заданное. Наставления непрестанно звенели в ушах юноши, но учитель не ограничивался ими, его правилом было: «Уши мальчика на его спине, и он слушает, когда его бьют». Образование, если не считать бесчисленных моральных правил, в числе которых было много в высшей степени здравых и разумных, заключалось преимущественно в усвоении искусства письма. Сложное иероглифическое письмо с его бесчисленными фигурами животных и людей, которые читатель, без сомнения, не раз видел на памятниках в музеях или в трудах, посвященных Египту, было слишком кропотливым и трудным делом, чтобы отвечать нуждам повседневной деловой жизни. Благодаря привычке писать эти фигуры скорописью чернилами на папирусе, они постепенно были сведены к весьма упрощенным и сокращенным абрисам. Это деловое курсивное письмо, называемое нами иератическим, возникло уже в эпоху древнейших династий и с расцветом культуры Древнего царства развилось в красивую и беглую систему письма, стоящую ближе к иероглифам, чем наша скоропись к печатным буквам. Введение этой системы в правительственное делопроизводство и повседневную деловую жизнь вызвало существенные изменения в правительстве и обществе и навсегда создало классовое различие между человеком образованным и необразованным, представляющее проблему еще и в современном обществе. Усвоение скорописи давало возможность юноше отдаться вожделенной официальной карьере в качестве писца, надзирателя за складом или управителя поместьем. Ввиду этого наставник предлагал вниманию ученика примерные письма, пословицы и литературные произведения, которые он старательно списывал в свой свиток, заменявший ему современную классную тетрадь. Было найдено большое количество таких свитков эпохи империи, приблизительно на пятнадцать веков позже падения Древнего царства. Благодаря этим свиткам, исписанным нетвердой рукой ученика писарской школы, сохранилось много сочинений, которые иначе были бы потеряны. Их легко узнать по пометкам учителя на полях. Научившись хорошо писать, юноша поступал в помощники к какому-нибудь чиновнику. В его канцелярии он постепенно усваивал рутину и обязанности профессионального писца, пока не делался способным занять штатную должность внизу чиновной лестницы.


Рыночные сцены эпохи Древнего царства


Следовательно, образование состояло исключительно из практически полезного для официальной карьеры. Знакомство с природой и внешним миром в целом считалось необходимым, лишь поскольку это способствовало вышеозначенной цели. Как мы уже говорили, египтянам никогда не доводилось искать истины ради нее самой. Наука того времени, если можно вообще говорить о таковой в собственном смысле слова, состояла в знакомстве с природными явлениями под тем углом зрения, который мог облегчить людям осуществление практических задач, с которыми они ежедневно сталкивались. У них было большое практическое знакомство с астрономией, развившееся из тех знаний, которые дали возможность их предкам ввести рациональный календарь приблизительно за тринадцать столетий до расцвета культуры Древнего царства. Они уже составили небесную карту, знали наиболее значительные неподвижные звезды и развили систему наблюдения посредством инструментов достаточно точных, чтобы определять положение звезд для практических надобностей. Но они не создали ни одной теории относительно небесных тел, взятых в целом, и им ни разу не пришло на ум, что такая попытка может быть полезной или стоящей труда. Если обратиться к математике, то все обычные арифметические действия требовались при ежедневном ведении дел и государственном делопроизводстве и уже давно вошли в употребление среди писцов. Но дроби представляли трудности. Писцы умели оперировать только с теми, у которых в числителе была единица, и вследствие этого все другие дроби расчленялись на ряд таких, где числителем была единица. Единственным исключением были две третьих, которыми научились пользоваться, не расчленяя так. Элементарные алгебраические вопросы также решались без затруднения. В геометрии умели решать простейшие теоремы, хотя определение площади трапецоида (трапецоид – фигура, похожая на трапецию, но только не имеющая параллельных сторон) представляло некоторые трудности и сопровождалось ошибками, тогда как площадь круга определялась вполне точно. Необходимость вычислять объем кучи зерна привела к очень приблизительному определению объема полушарий, а круглого амбара – к определению объема цилиндра. Но ни один теоретический вопрос не обсуждался, и наука касалась исключительно вопросов, постоянно встречавшихся в повседневной жизни. План, например, квадратного основания Большой пирамиды мог быть составлен поразительно точно, и ориентировка производилась с точностью, почти соперничающей с результатами, получаемыми при помощи современных инструментов. Таким образом, значительная осведомленность в механике была к услугам архитектора и мастера. Арка употреблялась при каменных постройках начиная с XXX в. и была, следовательно, древнейшей из известных нам. При передвижении больших памятников применялись лишь простейшие технические приемы: блок был неизвестен, а также, вероятно, и каток. Медицина, уже обладавшая значительным запасом житейской мудрости, обнаруживает непосредственную и точную наблюдательность; было в обычае звать лекаря, и придворный врач фараона был человеком высокопоставленным и влиятельным. Многие медицинские рецепты были разумны и полезны, другие же наивно фантастичны, как, например, микстура из волос черного теленка в качестве средства от поседения волос. Их собирали и записывали на свитках папируса, и рецепты этой эпохи славились в позднейшие времена своей силой. Некоторые из них были занесены греками в Европу, где они еще долгое время применялись крестьянами. Какому бы то ни было прогрессу в сторону подлинной науки препятствовала вера в магию, которая позднее возобладала во всей врачебной практике. Не было большой разницы между врачом и магом. Все лекарства составлялись с большим или меньшим упованием на магические чары, и во многих случаях магические действия врача сами по себе считались действеннее любого лекарства. Болезнь вызывалась враждебными духами, и с ними могла справиться только магия.


Арка III династии


Искусство процветало как никогда в Древнем мире. Здесь снова египетский склад ума не был всецело таким, который характерен для позднейшего, эллинского искусства. Искусство как искание и выявление одного только идеально прекрасного было неизвестно в Египте. Египтянин любил красоту в природе, он хотел быть окруженным такой красотой у себя дома и за его стенами. Лотос распускался на ручке его ложки, и его вино искрилось в глубокой синей чаше того же цветка; мускулистые бычьи ноги из резной слоновой кости поддерживали ложе, на котором он спал; потолок над его головой представлял собою звездное небо, расстилающееся над стволами пальм, увенчанными каждый грациозным пучком свисающей листвы, или же стебли папируса поднимались с пола, чтобы поддерживать лазурный свод на своих колышущихся венчиках; голуби и мотыльки летали по небу, расстилавшемуся на потолке в его комнатах; его полы были разукрашены пышной зеленью роскошных болотных трав, у основания которых скользили рыбы; дикий бык поднимал голову над качающимися головками трав, заслышав чириканье птиц, тщетно пытавшихся отогнать вороватую ласку, взбиравшуюся с намерением разорить их гнезда. Предметы обихода в домах богатых людей всюду обнаруживают бессознательную красоту линий и тонкое соблюдение пропорций; красота в природе и внешней жизни, запечатленная в украшениях, индивидуализировала до известной степени даже самые обыденные предметы. Египтяне стремились придать красоту всем предметам, но эти предметы, от первого до последнего, служили какой-нибудь полезной цели. Они не были расположены делать красивую вещь исключительно ради ее красоты.

В скульптуре преобладал практический элемент. Великолепные статуи Древнего царства были сделаны не для украшения рыночной площади, а исключительно для того, чтобы быть замурованными в гробницах – мастабах, где, как мы видели в предыдущей главе, они могли быть полезны для умершего в загробной жизни. Главным образом этому мотиву обязаны мы чудесным развитием портретной скульптуры Древнего царства.


Статуя Хефрена из диорита


Скульптор или мог лепить свою модель с точным соблюдением индивидуальных черт, преследуя интимный, личный стиль, или же он мог воспроизвести условный тип в формальном типическом стиле. Оба стиля, воспроизводившие одного и того же человека, как ни были они между собой различны, могли встречаться в одной и той же гробнице. Употреблялись все приемы для увеличения жизненного сходства. Статуя целиком расписывалась соответственно натуре, глаза были вставные из горного хрусталя, и живость, присущая произведениям мемфисских скульпторов, не была никогда превзойдена. Из сидячих фигур наиболее совершенна общеизвестная статуя Хафра (Хефрена), строителя второй пирамиды в Гизе. Скульптор искусно справился с трудностями, которые представлял для него необычайно твердый и ломкий материал (диорит), и, хотя он был вследствие этого вынужден трактовать сюжет в общих чертах, он тем не менее незаметно подчеркнул характерные особенности, так как иначе произведение страдало бы неопределенностью. Неизвестный мастер, долженствующий занять место среди великих скульпторов мира, несмотря на технические трудности, которых не знает современный ваятель, запечатлел подлинный непреходящий образ царя и показал нам с неподражаемым искусством божественное и бесстрастное спокойствие, которое приписывали своим властелинам люди того времени. Работая над более мягким материалом, скульптор достигал большей свободы, одним из лучших образцов которой является сидячая фигура Хемсета в Лувре. Она поразительно жива, несмотря на условное изображение тела – недостаток, характерный для статуарной скульптуры Древнего царства. Наиболее индивидуальным элементом в модели представляется ваятелю голова, и на этой последней сосредоточивает он поэтому всю свою виртуозность. Позы царей и знатных лиц на статуях мало разнообразны; в действительности есть еще только одно положение, в котором высокопоставленное лицо могло быть представлено. Наилучшим образцом его является фигура жреца Ранофера, живое подобие гордого вельможи того времени. Хотя модель по существу ничего нам не говорит, тем не менее одним из поразительнейших портретов Древнего царства является лоснящийся, упитанный, довольный собою старый надсмотрщик, чья деревянная статуя, так же как и все другие, до сих пор нами упомянутые, находится в Каирском музее. Всем, конечно, известно, что его называют деревенским старостой или «деревенским шейхом» вследствие того, что местные жители, вырывшие его из земли, открыли у него в лице такое поразительное сходство со старостой своей деревни, что все в один голос закричали: «Шейх эль-Белед!» Изображая слуг, долженствовавших сопровождать умершего в загробный мир, скульптор не был связан тираническими условностями, определявшими позу знатного человека. С соблюдением величайшего жизненного сходства лепил он миниатюрные фигурки домашних слуг, занятых и в гробнице тою же работой, которую они привыкли делать на своего господина в его доме. Даже и секретарь знатного лица должен был сопровождать его в потусторонний мир. И настолько живо моделировал скульптор знаменитого «луврского скриба», что, имея перед собою это острое с крупными чертами лицо, едва ли мы удивились бы, если бы тростниковое перо вновь легко задвигалось по свитку папируса, лежащему у него на коленях, под диктовку его господина, прерванную теперь уже пять тысячелетий назад. Из самого твердого камня высекались чудные фигуры животных, вроде гранитной львиной головы из храма солнца Ниусерра.


Статуя Хемсета из известняка


Статуя Ранофера из известняка


Статуя Пиопи I (в натуральную величину) и фигура его сына. Кованая медь


Голова медной статуи Пиопи I с глазами из горного хрусталя


Никогда не думали, чтобы скульпторы той отдаленной эпохи могли решить столь трудную задачу, как отливка металлической статуи в натуральную величину, но скульпторы и литейщики при дворе Пиопи I в ознаменование первого юбилея царя исполнили даже и это. На деревянном основании они сделали из кованой меди лицо и торс царя, вставив глаза из обсидиана и белого известняка. Несмотря на свое теперешнее разрушенное состояние, несмотря на трещины и ржавчину, голова представляет еще и поныне один из самых сильных портретов, сохранившихся от древности. Золотых дел мастер также овладел сферой пластического искусства. В «золотом доме», как называлась его мастерская, он ваял для храмов ритуальные статуи богов, вроде великолепного изображения священного иераконпольского ястреба, чью голову нашли в местном храме. Туловище из кованой меди погибло, но голова, покрытая небольшим диском, на котором возвышаются два высоких пера, – все из кованого золота – сохранилась в полной целости. Голова – из цельного куска металла, и глаза представляют собою полированные концы обсидианового стержня, проходящего внутри головы от одной глазной впадины до другой.


Золотой иераконпольский ястреб


Староста, деревянная статуя


В рельефах, на которые теперь был большой спрос для украшения храмов и молелен внутри гробниц – мастаб, египтяне столкнулись с проблемами ракурса и перспективы. Им приходилось изображать на плоскости предметы, обладавшие округлостью и глубиной. Решение этого вопроса было предуказано им от времен, предшествовавших Древнему царству. Условный стиль утвердился еще до эпохи III династии и был теперь священной и неприкосновенной традицией. Хотя и сохранилась некоторая свобода развития, все же этот стиль в основных чертах удержался в течение всей истории египетского искусства, даже и после того, как художники научились видеть его ограниченность. Создавшая его эпоха не научилась рисовать сцены или предметы под одним углом зрения; одна и та же фигура изображалась одновременно с двух сторон. Рисуя человека, неизменно совмещали глаза и плечи анфас с профилем туловища и ног. Это бессознательное несоответствие распространилось впоследствии и на временные отношения, и последовательные моменты времени совмещались в одной и той же сцене. Если принять это ограничение, то рельефы Древнего царства, представляющие собою в действительности слегка моделированные рисунки, часто являются редкими по красоте скульптурами. Из рельефов, высеченных мемфисскими скульпторами на стенах молелен внутри мастаб, черпаем мы все наши сведения, касающиеся жизни и обычаев Древнего царства. Превосходная моделировка, на которую был способен тогдашний скульптор, быть может, лучше всего представлена на деревянных дверях Хесира. Все рельефы были окрашены так, что в законченном виде мы можем назвать их выпуклыми или лепными картинами; во всяком случае, они не относятся к сфере пластического искусства, как, например, греческие рельефы. Живопись применялась также и самостоятельно, и общеизвестная вереница гусей из одной медумской гробницы красноречиво свидетельствует о той силе и свободе, с которой мемфисец того времени мог изображать хорошо ему известные животные формы. Характерная посадка головы, степенная походка, крутой изгиб шеи в момент, когда голова наклоняется, чтобы схватить червя, – все это свидетельствует о работе сильного и уверенного в себе рисовальщика, долго практиковавшегося в своем искусстве.


Статуя писца Каи. IV/V династия. Расписанный известняк


Декоративная львиная голова. Из гранита


Скульптура Древнего царства может быть охарактеризована как естественный и бессознательный реализм, выраженный с величайшим техническим совершенством. В своем искусстве ваятель Древнего царства может с честью для себя выдержать сравнение с современными скульпторами. Он был единственным художником Древнего Востока, способным передавать человеческое тело в камне; живя в обществе, где он ежедневно видел пред собою обнаженное тело, он трактовал его правдиво и свободно. Я не могу удержаться, чтобы не привести слов беспристрастного археолога-классика Шарля Перро, который говорит о мемфисских ваятелях Древнего царства: «Следует признать, что они создавали произведения, которых не превзойдут величайшие портреты современной Европы». Тем не менее скульптура Древнего царства была искусственна; она не истолковывала, не воплощала в камне идей и мало интересовалась душевными движениями и жизненными силами. Характерно для той эпохи, что мы должны говорить о мемфисском искусстве, взятом в целом. Мы не знаем ни одного из его величайших мастеров, и нам известны имена только одного или двух художников за весь период египетской истории.


Гуси. Красочный рисунок из гробницы Древнего царства в Медуме


Лишь в начале XX в. открылись перед нами основы архитектуры Древнего царства. От дома и дворца того времени дошло до нас слишком мало остатков, чтобы мы могли с уверенностью воссоздать их легкий и воздушный стиль. До нас дошли только массивные каменные сооружения. Кроме мастаб и пирамид, о которых мы уже вкратце говорили, большими архитектурными созданиями Древнего царства являются храмы. Их устройства мы касались в предыдущей главе. Архитектор воспроизводил одни прямые перпендикулярные и горизонтальные линии в очень смелом и удачном сочетании. Арка, хотя и известная, не употреблялась как архитектурный мотив. Потолок либо опирался на простейшую каменную опору в виде четырехгранного столба из одного куска гранита, либо архитрав поддерживался великолепной сложной колонной, сделанной из гранитного монолита. Эти древнейшие в истории архитектуры колонны употреблялись, вероятно, уже ранее Древнего царства, ибо они имеют вполне законченный вид в эпоху V династии. Колонны воспроизводят пальмовое дерево, и капители сделаны в виде кроны; или же они задуманы в виде связки стеблей папируса, несущих архитрав на верху взаимосомкнутых почек, которые образуют капитель. Пропорции безукоризненны. Окруженные подобными чудесными колоннами и ограниченные стенами с ярко расписанными рельефами, дворы храмов Древнего царства принадлежат к благороднейшим архитектурным созданиям, которые только дошли до нас от древности. Египет стал родиной того вида архитектуры, где колонна играет первенствующую роль. Вавилонские строители с поразительным искусством достигали разнообразных архитектурных эффектов путем умелой группировки значительных масс, но они ограничились только этим, и колоннада осталась им неизвестна; тогда как египтяне уже в конце 4-го тысячелетия до н. э. разрешили основную проблему монументальной архитектуры тем, что с самым тонким художественным чутьем и величайшим техническим совершенством стали трактовать пустые пространства и положили начало колоннаде.


Деревянная панель Хесира


Колонны V династии в виде пучка стеблей папируса (левая) и с пальмовой капителью (правая)


Часть колоннады, окружающей двор храма при пирамиде Ниусерра (V династия)


Рассматриваемая нами эпоха оперировала с материальными предметами и развивала материальные ресурсы, то и другое не представляло благоприятных условий для процветания литературы. Последняя в то время в действительности еще только зарождалась. Придворные мудрецы, древние визири Кегемни, Имхотеп и Птаххотеп, запечатлели в пословицах здравую житейскую мудрость, которой научило их долгое служебное поприще, и эти пословицы были в обращении, вероятно, уже в письменном виде, хотя древнейшая рукопись подобных правил, которой мы обладаем, относится к Среднему царству. Храмовые писцы V династии составили анналы древнейших царей, начиная с правителей обоих доисторических царств, от которых сохранились одни имена, и кончая самой V династией. Но то был сухой перечень событий, деяний и пожертвований храмам, лишенный литературной формы. Это древнейший сохранившийся отрывок царских анналов. Ввиду возрастания стремления увековечить выдающуюся жизнь знатные люди стали высекать на стенах своих гробниц летописи своей жизни, отмеченные наивной прямолинейностью, в длинном ряде простых предложений, одинаково построенных и лишенных определенной связи. О событиях и почестях, обычных в жизни господствующей знати, ее представители повествуют всегда в одних и тех же выражениях; условные фразы уже завоевали себе место в литературе, как незыблемые каноны – в пластическом искусстве. Загробные тексты в пирамидах иногда отмечены грубой силой и почти дикой пламенностью. Они содержат отрывки древних мифов, но нам неизвестно, существовали ли тогда эти последние только в устном виде или же и в письменном. Поврежденные религиозные поэмы, представляющие по форме начатки параллелизма, входят в состав этой литературы и, несомненно, являются образцами древнейшей поэзии Египта. Вся эта литература, как по форме, так и по содержанию, свидетельствует о том, что она возникла среди первобытных людей. Народные песни, плод причудливой фантазии занятого работой крестьянина или личной преданности домашнего слуги, были тогда так же обычны, как и теперь; в одной из дошедших до нас песен пастух беседует с овцами; в другой – носильщики уверяют своего господина, что кресло для них легче, когда он в нем сидит, чем когда оно пусто. Музыка также процветала, и при дворе находился руководитель царской музыки. Инструменты составляли арфа, на которой исполнитель играл сидя, и два рода флейт, более длинная и более короткая. Инструментальная музыка сопровождалась всегда голосом, и полный оркестр состоял из двух арф и двух флейт, большой и малой. Относительно характера и природы исполнявшейся музыки, равно как и количества известных октав, мы не можем сказать ничего.

Таков был, насколько нам удалось сконцентрировать наши современные познания, тот активный и энергичный век, который перед нами развертывается в то время, когда правители тинисских династий уступают место мемфисским царям. Теперь мы должны проследить судьбу этого древнейшего государства, состав которого еще различим.

Глава 6
Строители пирамид

В конце так называемой II династии, то есть в начале XXX в. до н. э., представители Тинисской династии были окончательно устранены от власти, которой они пользовались столь успешно в течение более четырех столетий, согласно Манефону. Вместо них стала возвышаться мемфисская фамилия, обитавшая в «Белых Стенах». Однако есть основание думать, что резкая смена династий, о которой говорит Манефон, в действительности не происходила и что окончательное торжество Мемфиса могло быть простым следствием постепенного переселения в него самих тинисцев. Как бы то ни было, великая царица Нимаатхапи, жена Хасехема, бывшего, вероятно, последним царем II династии, была, по-видимому, матерью Джосера, с чьим вступлением на престол становится явным преобладание Мемфиса. В эпоху главенства Мемфиса развитие, которое с такою силою двигалось вперед тинисцами, поддерживалось искусно и даровито. В течение более 500 лет царство продолжало процветать, но из этих пяти столетий только от двух последних дошли до нас кое-какие литературные остатки; что же касается первых трех столетий, то нам приходится воссоздавать их почти целиком на основании вещественных документов, а именно архитектурных памятников того времени. До некоторой степени такая задача есть то же, что попытка воссоздать историю Афин в век Перикла, опираясь исключительно на храмы, скульптуры, вазы и другие вещественные остатки того времени. Хотя богатая интеллектуальная, литературная и политическая жизнь, развертывавшаяся тогда в Афинах, имела такие духовные запасы и такое состояние государства и общества, которых Египет даже и в свои лучшие времена никогда не знал, тем не менее не следует забывать, что, как ни грациозно впечатление, получаемое нами от памятников Древнего царства, эти последние только скелет, который мы могли бы облечь плотью и одарить жизнью, если бы сохранились главнейшие литературные памятники того времени. Трудно разглядеть за этими титаническими произведениями деловой мир торговли, ремесел и администрации, общественную жизнь, искусство и литературу, из которых они выросли. От полутысячелетия политических изменений, от переворотов и узурпации, от развития и упадка учреждений, от поместных губернаторов, то притихших под крепкой державой фараонов, то сбрасывавших с себя эгиду слабого монарха и возвышавшихся до степени независимых князей, которые становились наконец настолько могущественными, что вызывали окончательное распадение государства, – от всего этого до нас дошли лишь беглые и случайные следы, да и то скорее угаданные, нежели документально обоснованные.


Кирпичная мастаба. Эпоха Джосера


Первым выдающимся лицом Древнего царства был Джосер, положивший, как мы говорили, начало III династии. Очевидно, что его могущественное управление утвердило главенство Мемфиса. Он продолжал разработку медных рудников на Синайском полуострове и раздвинул границы на юге. Если верить позднейшему преданию жрецов, то он настолько подчинил себе беспокойные племена Северной Нубии, которые еще несколько веков спустя после его царствования тревожили набегами область первых порогов, что мог обеспечить богу порогов Хнуму по меньшей мере номинальное обладание обоими берегами реки от Элефантины, на нижнем конце порогов, до Такомпсо, около 75 или 80 миль выше их. Ввиду того что это предание было выдвинуто жрецами Исиды в Птолемеевскую эпоху, как обоснование некоторых своих притязаний, то весьма вероятно, что в нем заключается ядро факта.


Ступенчатая пирамида Джосера в Саккаре


Успех начинаний Джосера, может быть, отчасти был обязан указаниям великого мудреца Имхотепа, бывшего одним из его главных советников. В сфере жреческой мудрости, магии, составления моральных сентенций, медицины и архитектуры эта замечательная личность царствования Джосера оставила по себе столь отменную память, что его имя никогда не было забыто. Он стал патроном позднейших писцов, которые аккуратно совершали ему в начале работы возлияние из сосуда с водой, составлявшего часть их письменного прибора. Народ спустя века распевал его пословицы, и через 2500 лет после своей смерти он стал богом медицины, которого греки, называвшие его Имутесом, отождествляли с Асклепием. Ему был воздвигнут храм вблизи Мемфиса, и в настоящее время каждый музей обладает одной или двумя бронзовыми статуэтками этого обожествленного мудреца, слагателя пословиц, врача и зодчего Джосера. Жрецы, руководившие при Птолемеях восстановлением храма в Эдфу, утверждали, что они следуют плану строения, первоначально воздвигнутого там по замыслу Имхотепа, поэтому весьма возможно, что Джосер построил там храм. Манефон приводит предание, согласно которому постройки из камня стали впервые возводиться Джосером, которого он называет Тозортросом. Хотя, как мы видели, теперь известны более ранние каменные сооружения, все же слава великого зодчего, приписываемая советнику Джосера Имхотепу, не случайна, и ясно, что царствование Джосера знаменует собою начало обширного строительства из камня. До его правления царские гробницы возводились из высушенного на солнце кирпича и содержали только в одном случае гранитный пол, а в другом – комнату из известняка. Кирпичная гробница была значительно усовершенствована Джосером, и в его время в Бет-Халлафе вблизи Абидоса была построена громадная кирпичная мастаба, в которой находилась лестница, спускавшаяся до гравия под верхней постройкой и превращавшаяся там в нисходящий проход, который оканчивался рядом покоев склепа. Проход закрывался в пяти местах тяжелыми плитами. Это была первая из двух царских гробниц, обычно возводившихся в это время. По всей вероятности, сам Джосер никогда не воспользовался этой усыпальницей, построенной так близко от гробниц его предков. С помощью Имхотепа он предпринял постройку мавзолея по плану несравненно более грандиозному, чем тот, на который когда-либо дерзали его предки. В пустыне за Мемфисом он воздвиг гробницу, весьма сходную с тою, которая находилась в Бет-Халлафе, но только мастаба была выстроена из камня. Она имела около 38 футов высоты, приблизительно 227 футов в ширину, и ее длина с севера на юг была точно неизвестно на сколько футов больше ширины. С течением времени он расширил ее основание и также увеличил в высоту посредством пяти прямоугольных надстроек, размер которых постепенно уменьшался кверху. В результате получилось ступенчатое сооружение в шесть этажей, имевшее в высоту 190 футов и приблизительно напоминавшее в целом пирамиду. Оно часто называется «ступенчатой пирамидой» и действительно является переходной формой от плоской прямоугольной мастабы, первоначально построенной Джосером в Бет-Халлафе, к непосредственно следовавшей за ней пирамиде его преемников. Это первое большое сооружение из камня, известное в истории.


Пирамида, приписываемая Снофру. Медум


Богатство и могущество, позволившие Джосеру воздвигнуть такую внушительную и дорогостоящую гробницу, выпали на долю и других царей той же династии, порядок и судьбы которых еще невозможно реконструировать. Нам теперь известно, что следует приписывать им две большие каменные пирамиды в Дашуре. Эти огромные и великолепные памятники, древнейшие пирамиды, наглядно свидетельствуют о богатстве и могуществе III династии. Подобные колоссальные сооружения действуют мощно на воображение, но мы можем воссоздать лишь в самых смутных чертах течение событий, которые вызвали их к бытию; массу вопросов они оставляют без ответа. К концу династии страна процветала под властью сильного и дальновидного Снофру. Он строил суда около 170 футов длиной для речной торговли и правительственных надобностей, он продолжал расширять эксплуатацию медных рудников на Синайском полуострове, где он нанес поражение местным племенам и оставил отчет о своей победе. Снофру настолько прочно утвердил египетское господство на полуострове, что на него впоследствии смотрели как на человека, создавшего и закрепившего египетский суверенитет в тех местах; один из рудников носил его имя. Спустя 1000 лет с его деятельностью в этой области сравнивали свою собственную позднейшие цари, которые хвалились, что ничего подобного не делалось там «со времен Снофру»; и наряду с местными божествами Хатор и Сопдет отважные чиновники, рисковавшие там своею жизнью ради фараона, взывали к его покровительству как к богу-патрону той области. Он урегулировал южную границу, и вполне возможно, что следует приписывать ему постройку крепостей у Горьких озер на Суэцком перешейке, еще существовавших в эпоху V династии. Дороги и станции в Восточной Дельте носили его имя спустя еще пятнадцать веков после его смерти. На западе весьма возможно, что он уже владел одним из северных оазисов. Кроме всего этого, он начал торговые сношения с севером и отправил флот из сорока судов к финикийскому берегу за ливанским кедром. По примеру Джосера он проявлял также деятельность на юге, а именно предпринял поход против Северной Нубии, откуда вернулся с 7000 пленных и 200 000 голов крупного и мелкого скота.


Надпись Аменемхета III на скале. Синайский полуостров


Могущественный и богатый Снофру, как владыка Обеих Стран, возвел также две гробницы. Древнейшая находится в Медуме, между Мемфисом и Файюмом (Фаюмом). Она была начата, подобно гробнице Джосера, как мастаба из известняка со склепом ниже своего основания. По примеру Джосера строитель увеличил ее в семь раз и сделал из нее ступенчатое сооружение, причем промежутки между отдельными горизонтальными гранями были заполнены сверху донизу так, что каждая сторона представляла собою одну непрерывную плоскость, преломленную под различными углами. Таким образом, создалась первая пирамида. Другая пирамида Снофру, значительно большая по размерам и внушительности, возвышается теперь над всей Дашурской группой. Это была величайшая постройка из тех, на которые до тех пор дерзали фараоны, красноречиво свидетельствовавшая о быстром прогрессе искусства в эпоху III династии. Обнаруженная надпись показывает, что владения, которыми была обеспечена гробница Снофру, оставались неприкосновенными еще 300 лет спустя.

В царствование Снофру богатство и могущество страны достигли высочайшего уровня, и это обусловило блеск следовавших затем династий Древнего царства. В то же время возвысился богатый и могущественный класс знати и бюрократии, о котором немного говорили выше, – класс, который уже более не довольствовался простыми кирпичными гробницами своих предков в Абидосе и по соседству с ними. Их великолепные мастабы из обтесанного известняка по-прежнему расположены вокруг гробницы царя, которому они служили. Тому, что сохранилось в этих внушительных городах мертвых, над которыми возвышается громада пирамиды, обязаны мы воссозданием картины жизни великого царства, через порог которого мы теперь переступили. Мы имеем позади себя медленное продолжительное развитие, таящее в себе начатки всего того, что находится теперь пред нашими глазами; так же и это развитие должны были мы проследить на основании гробниц древнейших египтян, начиная с кучи песка, покрывающей тело первобытного египтянина, и кончая колоссальной пирамидой фараона.

Схождение со сцены великой фамилии, главнейшим представителем которой был Снофру, поскольку мы можем об этом судить теперь, не отразилось существенным образом на судьбах нации. Великий основатель IV династии Хуфу, весьма возможно, был отпрыском III. Как бы то ни было, одна из его гаремных жен была прежде фавориткой Снофру. Несомненно одно, что Хуфу не был мемфисцем. Он происходил из города, расположенного в Среднем Египте, вблизи Бени-Хасана, который позднее назывался по этой причине Менат-Хуфу, «Кормилицей Хуфу», а его полное имя Хнум-Хуфу, что значит «Хнум охраняет меня», есть дальнейший намек на его происхождение, ибо заключает имя Хнума, бараноголового бога Менат-Хуфу. Равным образом после его смерти один из жрецов, приставленных к его гробнице, был в то же время жрецом Хнума в Менат-Хуфу. Мы не имеем возможности узнать, каким образом удалось знатному, но простому человеку из провинциального города сместить могущественного Снофру и стать родоначальником новой линии царей. Он только грандиозно возвышается перед нами в ряду ничтожных фараонов своей эпохи, и о его величии гласит благородная гробница, воздвигнутая им в Гизе, против современного Каира. Главной заботой государства стало теперь устройство огромной непроницаемой и неразрушимой усыпальницы для тела фараона, и последний жертвовал на это все богатства, дарования и рабочие силы, имевшиеся в его распоряжении. О том, насколько прочен и целесообразен должен был быть правительственный аппарат Хуфу, мы можем до некоторой степени судить по тому, что его пирамида заключает в себе около 2 300 000 каменных глыб, весящих каждая в среднем 2 1/2 тонны. Одни рабочие руки, занятые ломкой, передвижением и соответственным размещением этого огромного количества материала, должны были лечь тяжелым бременем на страну. Геродот приводит циркулировавшее в его время предание, согласно которому над пирамидой трудилось 100 000 человек в течение 20 лет, и Питри доказал, что эти цифры вполне заслуживают доверия. Содержание города в 100 000 рабочих, ничего не производивших и лежавших постоянно тяжелым бременем на государстве, а также постановка труда в каменоломнях с целью безостановочной доставки материала к основанию пирамиды сами по себе были бы способны остановить развитие меньшего государства. Глыбы добывались в каменоломнях на восточном берегу реки, к югу от Каира, и при полой воде, когда заливались низменные места, они переправлялись через долину к основанию холма, на котором возводилась пирамида. Здесь была построена огромная каменная дорога – плод десятилетней работы, если верить Геродоту, – и по ней камни втаскивались кверху на плоскогорье, где стояла пирамида. Не только количественно была эта работа столь колоссальной; также и с качественной стороны это наиболее замечательное вещественное создание Древнего мира, о котором мы знаем, ибо массивная каменная кладка пирамиды поражает современного созерцателя своим совершенством. Прошло всего пять веков со времени устройства грубо сделанного пола в гробнице Усефая в Абидосе и, может быть, не более ста лет с тех пор, как была воздвигнута древнейшая из известных нам в настоящее время каменных построек, а именно комнаты из известняка в гробнице Хасехема. Пирамида имеет или имела в высоту приблизительно 481 фут, и каждая сторона ее квадратного основания имела в длину около 755 футов. Средняя ошибка «менее одной десятитысячной стороны в отношении точной длины, квадратной формы и горизонтальности», хотя покатость почвы на месте сооружения препятствовала непосредственному измерению от угла до угла. Каменная кладка иногда настолько совершенна, что глыбы в несколько тонн сложены друг с другом так, что промежутки между ними значительной длины равняются одной десятитысячной дюйма и представляют грани и поверхности, «не уступающие работе современного оптика, но в масштабе акров вместо футов или ярдов материала». Все сооружение сделано из известняка, за исключением главного склепа и помещений над ним, распределяющих тяжесть, где мастерство заметно ниже. Последняя, или верхняя, часть, очевидно, строилась с большей поспешностью, нежели нижние части. Проходы были искусно закрыты в нескольких местах гранитными глыбами, а с наружной стороны пирамида была покрыта облицовкой из поразительно пригнанных друг к другу трехгранных известняковых плит, с тех пор растасканных, которые скрывали вход, находившийся в восемнадцатом ряду каменной кладки, считая от основания, около центра северной стороны. Смелым человеком должен был быть монарх, задумавший уже в начале своего царствования эту величайшую каменную громаду, которую когда-либо сооружали человеческие руки, и в самой пирамиде имеются данные, свидетельствующие по меньшей мере о двух изменениях в плане. Отсюда можно предполагать, что подобно всем предшествовавшим пирамидальным памятникам она была задумана в меньших размерах, а затем, когда работа еще не настолько подвинулась вперед, чтобы нельзя было вследствие запутанности внутренних проходов изменить план, последний был расширен до огромных размеров настоящего основания, занимающего площадь 13 акров. Три небольшие пирамиды членов семьи Хуфу стояли подряд вплотную к ней с восточной стороны. Пирамида была окружена широким двором, вымощенным известняковыми плитами. С восточной стороны находился храм для заупокойной службы по Хуфу, от которого ничего не сохранилось, кроме части великолепного базальтового пола. Дорога, ведшая из долины к храму, до сих пор сохраняется в виде мрачных развалин, дающих представление об одной лишь грубой внутренней кладке. Поперек нее расположена современная деревня Кафр. Далее, к югу находится часть стены, которая окружала город, расположенный внизу в долине и бывший, вероятно, резиденцией Хуфу, а также, быть может, и всей династии. Покидая гробницу Хуфу, мы не должны допускать, чтобы восхищение перед памятником, вызвано ли оно обширными размерами или совершенством постройки, скрывало от нас подлинное и основное его значение. Большая пирамида есть древнейшее и наиболее внушительное из дошедших до нас свидетельств окончательного возникновения из доисторического хаоса и поместных смут организованного общества. Последнее предстает перед нами под эгидой всеобъемлющей и сознательной централизованной власти, носителем которой является монарх.


Облицовочные плиты у основания Большой пирамиды. Швы, иначе неразличимые, обозначены углем


Имя Хуфу было найдено от Десука в северо-западной и Бубаста в Восточной Дельте до Гелиополя на юге, но мы не знаем почти ничего о других его деяниях. Он продолжал работы на Синайском полуострове; быть может, он начал впервые разработку залежей алебастра в Хатнубе или, во всяком случае, держал там рабочих; и, далее, птолемеевские предания изображали его строителем храма Хатор в Дендере. Отсюда ясно, что все производительные силы страны были всецело в его распоряжении и под его контролем. Его старший сын, по обычаю IV династии, был визирем и главным судьей, а равно и два «казначея бога», заведовавшие работою в каменоломнях, были, как мы видели, несомненно, сыновьями царя. Наиболее значительные должности занимались членами царского дома, и благодаря этому огромное государство подчинялось малейшему желанию монарха и в течение многих лет считало своей главнейшей задачей сооружение его гробницы. Ничем не проявивший себя царь Джедефра, или Раджедеф, отношение которого к династии совершенно неопределенно, следовал, по-видимому, за Хуфу. Его незначительная пирамида была найдена в Абуроаше, к северу от Гизы, но сам Джедефра остается для нас только именем. Возможно, что он принадлежит к концу династии.


Большая пирамида Хеопса (Хуфу). В глубине – долина Нила


Пирамиды в Гизе со стороны юго-западной пустыни. Хуфу – справа, Хафра – посередине, Менкаура – слева


Неизвестно, был ли его преемник Хафра (Хефрен) его сыном или нет. Но имя нового царя, означающее «Его сияние – Ра», как и имя Джедефра, указывают на политическое значение жрецов Ра в Гелиополе. Он построил свою пирамиду рядом с пирамидой Хуфу, но она несколько меньше и заметно хуже сделана. Ей была придана великолепная внешность тем, что нижняя часть облицовки была сделана из гранита с первых порогов. Разрозненные остатки храма с восточной стороны его пирамиды все еще находятся на том месте, откуда обычное шоссе ведет вниз к краю плоскогорья; это шоссе оканчивается вертикальным гранитным строением, служившим вратами как его (шоссе), так и верхней ограды пирамиды. Его внутренние поверхности сделаны все из красного полированного гранита и прозрачного алебастра. В одном из залов постройки были найдены Мариетом в колодце семь статуй Хафра. Мы имели случай познакомиться с лучшей из них в предыдущей главе. Этот великолепный вход находится рядом с Большим сфинксом и до сих пор обычно называется «храмом сфинкса», с которым, однако, у него нет ничего общего. Является ли сам сфинкс созданием Хафра – до сих пор еще неизвестно. В Египте сфинкс часто является изображением царя, причем львиное тело знаменует мощь фараона. Большой сфинкс есть поэтому изображение какого-либо фараона; неясная ссылка на Хафра в надписи между передними ногами, высеченной спустя четырнадцать веков, в царствование Тутмоса IV, может быть, указывает на то, что в ту эпоху его ставили с ним в какую-то связь. За исключением этих построек мы не знаем ничего о деяниях Хафра, но сами они красноречиво свидетельствуют, что великое государство, над созданием которого столько потрудился Хафра, все еще безусловно подчинялось эгиде фараона.


Большой сфинкс. В глубине – пирамида Хафра (Хефрена, справа) и Менкаура (Микерина, слева)


Но при преемнике Хафра Менкаура могущество царского дома, если судить по размерам царской пирамиды, уже больше не было таким абсолютным. Обширные пирамиды, возведенные его двумя предшественниками, быть может, настолько подорвали ресурсы страны, что Менкаура не мог извлечь много из истощенной нации. Третья пирамида в Гизе, которою мы обязаны ему, более чем вдвое ниже пирамид Хуфу и Хафра; разрушенный храм при ней, раскопанный Рейснером, не оконченный в момент его смерти, был выложен снаружи его преемником высушенными на солнце кирпичами вместо дорогого гранита. Из числа его ближайших преемников до нас дошли памятники только от одного Шепсескафа. Хотя, согласно имеющимся у нас данным, он выбрал место для своей пирамиды в первый же год своего царствования, он не успел воздвигнуть памятника достаточно большого и прочного, чтобы он мог сохраниться, и мы даже не знаем, где он находился; что же касается деяний всего ряда царей конца IV династии, включая и нескольких узурпаторов, которые, быть может, занимали престол на короткое время, то о них мы не знаем решительно ничего.

Полтора столетия правления IV династии были периодом небывалого блеска в истории Египта, и, как мы видели, памятники того времени достигли такой грандиозности, которая никогда не была превзойдена в позднейшее время. Расцвет страны достиг наивысшей точки в царствование Хуфу, и, вероятно, после периода незначительного упадка в царствование Хафра Менкаура не был уже больше в состоянии удерживать строго централизованную власть, которой были до тех пор облечены представители его династии. Эта последняя сошла со сцены, оставив в Гизе группу из девяти пирамид как нерушимое свидетельство своего величия и могущества. Они почитались в классические времена одним из семи чудес света и в настоящее время являются единственным чудом, дошедшим до нас из числа семи. Причина падения IV династии, хотя и неясная в деталях, более или менее достоверна в главных чертах. Жрецам Ра в Гелиополе, влияние которых очевидно уже из имен царей, следовавших за Хуфу, удалось организовать свою политическую власть и сделаться достаточно сильной партией, чтобы свергнуть царствовавший дом. Государственная теология всегда представляла царя как преемника бога-солнца, и он с древнейших времен носил неизменно титул бога-солнца Гора; теперь жрецы Гелиополя потребовали, чтобы он был сыном от плоти Ра, который поэтому должен был появляться на земле, чтобы стать отцом фараона. Народная сказка, с которой мы имеем список, сделанный около 900 лет после падения IV династии, повествует о том, как Хуфу проводил время со своими сыновьями, рассказывавшими ему о чудесах, совершенных великими мудрецами древности. Когда затем принц Хардидиф сообщил царю, что еще был жив волшебник, способный творить такие чудеса, фараон послал его за ним. Мудрец Джеди, представив несколько примеров чудесных сил, которыми он владел, неохотно поведал царю в ответ на его настойчивые вопросы, что три младенца, которые должны вскоре родиться от жены некоего жреца Ра, были зачаты самим Ра и что все они сделаются царями Египта. Видя фараона огорченным таким известием, мудрец уверил его, что ему не было причины предаваться печали, ибо, говорил он, «твой сын, его сын и затем один из них», что означает «твой сын будет царствовать, затем твой внук, а после того один из этих трех младенцев». Конец сказки потерян, но, несомненно, в ней говорилось о том, как три младенца стали фараонами, ибо она повествует со многими живописными подробностями о чудесном рождении младенцев, наделенных всеми знаками царского достоинства. Имена, данные этим младенцам переодетыми божествами, помогавшими при их рождении, были Усеркаф, Сахура и Какаи, то есть имена первых трех царей V династии. Хотя народное предание помнило только двух царей IV династии после Хуфу и ничего не знало о Джедефра, Шепсескафе и других царях, не оставивших после себя больших пирамид, тем не менее оно сохранило память об основных притязаниях жрецов Ра и, по меньшей мере, содержит долю истины относительно возникновения V династии. В этой народной сказке мы имеем популярную форму новой государственной фикции, согласно которой каждый фараон есть сын бога-солнца по плоти. Подобное воззрение удержалось в течение всей истории Египта.

Цари V династии, резиденция которых продолжала оставаться вблизи Мемфиса, начали править около 2750 г. до н. э. В них ясно выражены черты происхождения, приписанного им народным преданием. Официальное имя, которое они принимают во время коронации, должно неизменно заключать имя Ра, – традиция, которую гелиопольские жрецы не могли прочно утвердить в эпоху IV династии. Впереди этого имени должен теперь стоять новый титул «Сын Ра». Наряду со старым титулом «Гор» и новым титулом, который представляет Гора попирающим ногами символ Сета, это новое наименование «Сын Ра» являлось пятым титулом, присущим фараонам и составившим позднее полный фараонский титул в том виде, как он сохранился в течение всей истории. Их принадлежность к культу Ра как государственной религии по преимуществу нашла себе немедленное и практическое выражение в самой блестящей форме.

Около царской резиденции, вблизи позднейшего Мемфиса, каждый царь стал возводить великолепный храм солнца, носивший название вроде «Излюбленное место Ра» или «Удовлетворение Ра». Все эти святилища построены по одному основному плану: большой передний двор, к которому справа и слева примыкают культовые покои и где стоит огромный жертвенник, а в глубине возвышается на мастабообразном основании высокий обелиск. Этот символ бога стоял под открытым небом, и вследствие этого святая святых отсутствовала. Есть основание предполагать, что обелиск и смежная часть строения были то же, что святая святых храма в Гелиополе в увеличенном виде. Стены были покрыты изнутри скульптурными изображениями, заимствованными из жизни, сценами на реках, в болотах и в топях, среди полей и пустынь и из обрядов государственной религии; снаружи храм был покрыт рельефами, изображавшими воинственные деяния фараона. С той и другой стороны святилища на кирпичном основании стояли два судна, представлявшие собою две небесные барки бога-солнца, на которых он плыл по небу утром и вечером. Святилище было щедро обеспечено, и служба в нем отправлялась штатом жрецов пяти различных степеней, не считая «надзирателя», заведовавшего имуществом храма. По мере увеличения линии царей, а вместе с тем и возрастания числа храмов жрецы старого храма стали отправлять службу также и в новом. Мы можем констатировать наличие этих храмов по одному при каждом царе, по меньшей мере вплоть до царствования Асесы, восьмого монарха правившей династии. Окруженный богатством и почетом, не выпадавшим на долю ни одного официального божества древнейших времен, Ра занял влиятельное положение, которого он никогда уже больше не терял. Через него государственные формы Египта начали сообщаться миру богов, и мифы восприняли его печать и окраску, если в действительности некоторые из них не были обязаны своим происхождением высокому положению, которое занял теперь Ра. В солнечном мифе он стал царем Верхнего и Нижнего Египта и подобно фараону правил страной, имея Тота в качестве визиря.


Реконструкция храма солнца Ниусерра в Абусире


Рельефные сцены из храма солнца Ниусерра в Абусире. В верхнем правом углу умащение ног фараона


Изменение в положении царствующего дома явствует также из организации управления. Старший сын царя перестал быть могущественнейшим сановником в государстве, и положение, которое он занимал в эпоху IV династии, как визирь и главный судья, стало прерогативой другой фамилии, и притом наследственной. Каждый член этой фамилии носил в течение пяти поколений имя Птаххотеп. Отсюда, по-видимому, следует, что жрецы Пта (Птаха) и жрецы Ра в Гелиополе согласились поделить власть таким образом, что верховный жрец Ра стал фараоном, а последователи Птаха получили визирство. Как бы то ни было, фараон должен был считаться с одной знатной фамилией, в которой должность визиря переходила по наследству. Эта наследственная преемственность власти, столь удивительная в случае высшего поста центрального правительства, стала теперь обычной в номах, и поместные губернаторы все сильнее укреплялись в них, по мере того как одно поколение сменяло другое и сын наследовал отцу в том же номе. То обстоятельство, что новая династия должна была считаться со знатными фамилиями, способствовавшими ее возвышению, очевидно также из того факта, что Усеркаф, первый представитель линии, назначил дворцового управителя губернатором области Среднего Египта, носившей название Новые города; к этой должности он присоединил еще доходы с двух жреческих бенефиций в соседних местах, которые были учреждены Менкаура и которыми раньше, вероятно, пользовался один из фаворитов IV династии. Но обеспечение, назначенное IV династией, не было тронуто.

Хотя Усеркафу как родоначальнику новой династии стоило, вероятно, немалых хлопот обеспечить престолонаследие для своей линии, он оставил свое имя на скалах у первых порогов – древнейшую из подобных надписей в тех местах, которые с этих пор сообщают нам не одну подробность, касающуюся операций фараонов на юге. Сахура, следовавший за Усеркафом, продолжал развитие Египта как древнейшей морской державы в истории; он отправил флот против финикийских берегов; в храме при его пирамиде в Абусире открыты рельефы, на которых изображены четыре корабля с финикийскими пленными, окруженными египетскими матросами. Это – древнейшее из дошедших до нас изображений морских судов, а также и сирийских семитов. Другой флот был послан Сахура в еще более отдаленные воды, а именно в Пунт, как называли египтяне сомалийский берег у южного конца Красного моря и вдоль южной стороны Аденского залива. Из этой страны, которую он называл, как и весь Восток, Страною бога, ему были доставлены ароматические смолы и камедь, столь необходимые при воскурении и умащениях, без которых не могли обходиться на Востоке. Путешествия в эту страну предпринимались, может быть, со времени I династии, ибо тогда уже фараоны употребляли в значительном количестве мирру, хотя возможно, что ее первоначально получали путем торговли от промежуточных племен, доставлявших ее по материку вниз по Голубому Нилу, Атбаре и Белому Нилу. В эпоху IV династии один из сыновей Хуфу имел пунтийского раба; но Сахура был первым фараоном, в чьих анналах говорится о прямых сношениях с Пунтом с целью торговли. Его экспедиция доставила в Египет 80 000 мер мирры и, вероятно, 6000 весовых единиц сплава золота и серебра, не считая 2600 стволов ценного дерева, вероятно – черного. Мы встречаем его чиновников также у первых порогов; из них один оставил древнейшую из длинного ряда надписей на скалах, свидетельствующую несомненно о походах в Нубию.

О следующих четырех царствованиях мы знаем лишь столько, чтобы составить себе смутное представление о могущественном и культурном государстве, по-прежнему богатом и посылающем экспедиции в отдаленные страны за теми продуктами, которых не производил сам Египет. Около конца династии, во второй половине XXVI в. до н. э., Асеса начал работу в восточной пустыне в каменоломнях Вади-Хаммамата, в трех днях пути от Нила. Эти каменоломни, может быть, уже доставляли материал для многочисленных ваз из брекчии древнейших царей, но Асеса был первым фараоном, оставившим там свое имя. Так как в этом месте Нил протекает всего ближе от Красного моря, то караваны, покидавшие Копт и проходившие через хаммаматские каменоломни, могли достигать моря в пять дней. Это была, следовательно, наиболее удобная дорога в Пунт; по ней, вероятно, прошла упомянутая экспедиция Сахура, а равно и Асеса, также посылавший туда во главе экспедиции своего «казначея бога» Бурдида, пользовался, вероятно, ею. Его преемник Унас проявлял, по-видимому, деятельность на юге, так как мы встречаем его имя на границе первых порогов, в сопровождении эпитета «владыка стран».

Имеются дальнейшие указания на то, что величие фараонов, поскольку оно ощущалось и признавалось служилым классом, начало до некоторой степени падать. Ни к одному из древнейших победоносных отчетов, оставленных фараонами на Синайском полуострове, не дерзнули чиновники, руководившие экспедициями, присовокупить свои имена или вообще каким бы то ни было образом указать на свое участие в местных предприятиях. На всех рельефах на скалах мы видим фараона сокрушающим своих врагов, как если бы он неожиданно появился там подобно богу, каковым его считали; и в них нет ни малейшего намека на то, что каждой экспедицией в действительности руководил вельможа на положении правительственного чиновника. Но при Асесе самосознание должностного лица уже больше не могло быть совершенно подавлено, и в первый раз мы находим под обычным триумфальным рельефом одну строку, которая гласит, что экспедиция находилась под начальством такого-то офицера. Это только намек на возраставшую силу чиновников, которые с этих пор никогда не упускают случая все больше выдвигать себя во всех отчетах о царских предприятиях. Это сила, которая с течением времени чинит фараонам все большие затруднения. Может быть, есть еще другое свидетельство того, что цари V династии не пользовались больше безграничной властью, которою обладали их предшественники из IV династии. Их пирамиды из известняка, расположенные на краю пустыни, к югу от Гизы, в Абусире и Саккаре, незначительных размеров, более чем вполовину меньше второй пирамиды, и внутренняя кладка их настолько плоха, представляя собою по большей части необтесанные глыбы и даже щебень и песок, что теперь они в состоянии полного разрушения; каждая пирамида в отдельности представляет собою невысокий курган, лишь отдаленно напоминающий первоначальную форму. Централизованная власть фараонов заметно ослабевала, и поистине было желательно во всех отношениях, чтобы наступила реакция против совершенно ненормального поглощения гробницей фараона такой огромной доли национального богатства. Переходный период V династии, продолжавшийся, вероятно, около 125 лет, в течение которых царствовали девять фараонов, был эпохой значительного политического развития и заметного материального прогресса. Искусство и ремесла процветали по-прежнему, и были созданы великие произведения египетской скульптуры; в то же время в области литературы визирь и главный судья царя Асесы составлял свои мудрые изречения, о которых мы уже говорили. Государственная религия получила форму, достойную великой нации. Храмы по всей стране пользовались неизменной заботой о себе, и крупнейшие святилища получили дарственные угодья, соответственно размеру обильных ежедневных жертвоприношений за здравие царя. От этого периода сохранилась первая сколько-нибудь значительная по размерам религиозная литература, равно как и дошедшие до нас древнейшие длинные образцы египетского языка. В пирамиде последнего царя V династии, Унаса, находится собрание загробных формул ритуального характера, так называемых текстов пирамид, о которых мы говорили выше. Так как большинство из них восходит к еще более древней эпохе и возникновение по крайней мере некоторых относится к додинастическим временам, то они представляют собою гораздо более древнюю форму языка и религии, сравнительно с тою, которая была присуща поколению, жившему в эпоху возникновения пирамиды Унаса.


Разрушенная пирамида Унаса. Древнейшая пирамида из числа содержащих религиозные надписи. V династия. Саккара


Остров Элефантина. Местожительство владетелей южной окраины, гробницы которых находятся в скалах, на дальнем берегу


Глава 7
VI династия. Падение Древнего царства

В наиболее полном из царских списков, в Туринском папирусе, нет указаний на то, что линия Менеса прервалась до конца царствования Унаса. Но что после этого возникла новая династия – не может быть сомнения. Как уже заметил читатель, движение, обусловившее собою появление новой династии, было вызвано борьбою поместных губернаторов за более широкую власть и свободу. Основание V династии стараниями гелиопольской партии было использовано ими в желательном для себя направлении. Они приобрели наследственные права на свои должности, и цари V династии никогда не могли вполне подчинить их себе, как в предшествовавшие царствования. Постепенно поместные губернаторы сбросили с себя эгиду фараона, и, когда около 2625 г. до н. э., после царствования Унаса, им удалось свергнуть VI династию, они стали владетельными князьями, прочно засевшими каждый в своем номе или городе, который он считал своим наследственным достоянием. Древний титул «местного губернатора», разумеется, исчез, и люди, его носившие, стали именовать себя «великими вождями» или «великими владыками» того или другого нома. Они продолжали управлять своими округами, но уже как князья, пользовавшиеся значительной долей независимости, а не как чиновники центрального правительства. Здесь перед нами первый в истории пример распада централизованного государства, вследствие усиления поместных коронных чиновников, подобный разложению Каролингской монархии на герцогства, ландграфства или ничтожные княжества. Новые правители не были в состоянии занять вполне независимое положение, и фараон продолжал иметь над ними значительную власть; ибо в случае смерти владетельного вельможи его положение, поместье и титул переходили по наследству к его сыну с милостивого соизволения монарха. Эти номархи, или «великие владыки», были преданными сторонниками фараона, исполнявшими его поручения в далеких странах и выказывавшими величайшее рвение, когда дело касалось его, но они уже больше не простые его чиновники, а также не связаны они до такой степени с домом и особой монарха, чтобы строить свои гробницы вокруг его пирамиды. Они настолько независимы и привязаны к родному краю, что располагают свои гробницы недалеко от дома. Мы находим эти последние высеченными в скалах в Элефантине, Каср-Саяде, Шейк-Саиде и Завиет-эль-Метине или построенными из камня в Абусире. Они много работают для развития и процветания своих больших владений, и один из них даже сообщает о том, как он доставил эмигрантов из соседних номов с тем, чтобы заселить ими захудалые города и влить свежие силы в менее производительные участки своего нома.

Главным административным звеном между номами и центральным правительством фараона была по-прежнему сокровищница, но фараон счел необходимым учредить общий надзор за многочисленными поместьями, из которых состояло теперь его царство. Поэтому, уже к концу V династии, он назначил над всей долиной выше Дельты губернатора Юга, при содействии которого он мог постоянно оказывать правительственное давление на южную знать. Соответствующего губернатора Севера, по-видимому, не существовало, и отсюда можно предполагать, что правители Севера были менее агрессивны. Кроме того, фараоны все еще смотрят на себя как на царей Юга, правивших Севером.

Правительственный центр, он же главная царская резиденция, бывший по-прежнему по соседству с Мемфисом, все еще назывался «Белые Стены», но после темного царствования Атоти II, первого царя новой династии, город при пирамиде его преемника, могущественного Пиопи I, находился так близко от «Белых Стен», что название его пирамиды Меннофер, искаженное греками в Мемфис, вскоре стало названием города, и «Белые Стены» отныне сохранились лишь как архаическое и поэтическое обозначение места. Управление резиденцией стало настолько важным делом, что потребовало внимания самого визиря; вследствие этого последний взял в свои руки непосредственную административную власть в столице с титулом «губернатора города при пирамиде» или просто «губернатора города», ибо теперь стало обычным называть резиденцию просто «городом». Несмотря на коренные изменения, новая династия продолжала исповедовать официальный культ своих предшественников. Ра по-прежнему занимал высшее положение, и древнейшие установления уважались.

Вопреки независимости новых владетельных особ, несомненно, что Пиопи I был достаточно могуществен, чтобы крепко держать их в своих руках. Его памятники, большие и малые, рассеяны по всему Египту. К этому времени относится возникновение биографий должностных лиц, рисующих нам картину занятой жизни довольных собою магнатов той отдаленной эпохи; эти биографии мы, к счастью, можем пополнить отчетами из рудников и каменоломен тех же самых лиц. Лояльность удовлетворяется теперь изображением царя, поклоняющегося богам или сокрушающего врагов; раз это сделано, начальник экспедиции и его помощники могут удовлетворить свое тщеславие путем записи своих деяний и приключений, которая с течением времени становится все длиннее и длиннее. Пиопи I послал главного архитектора и двух «казначеев бога», вместе с главным строителем своей пирамиды, во главе отряда ремесленников в хаммаматские каменоломни за хорошим материалом для пирамиды, и они оставили в каменоломне, кроме двух царских рельефов, еще три надписи, заключающие в себе полный перечень их имен и титулов. В хатнубских алебастровых копях губернатор Юга, бывший в то же время «великим владыкой Заячьего нома», оставил отчет о трудном поручении, исполненном им здесь для Пиопи I, а один военачальник увековечил исполнение им подобного же поручения для того же царя в Вади-Магхаре, на Синайском полуострове. Чиновная спесь среди официального класса не ослабевала. Многие титулы стали простыми знаками отличия, громкими наименованиями знатных людей, переставших отправлять должности, которые некогда фактически были возложены на их носителей; вследствие этого многие лица, действительно занимавшие ту или иную должность, присоединяли к своему титулу слово «подлинный». Мы имеем весьма интересный и поучительный образец чиновника нового царства в Уне, верного сподвижника царского дома, к счастью оставившего нам свою биографию. Он начал служебное поприще при царе Атоти II с самых низов в качестве ничтожного младшего надзирателя в одном из царских поместий. Пиопи I назначил его судьей и вместе с тем дал положение при дворе и синекуру, как жрецу храма при пирамиде. Он был вскоре назначен на должность более крупного надзирателя царских поместий, и, занимая ее, он настолько заслужил царское благоволение, что, когда возник заговор против царя в гареме, он был назначен вместе с другим лицом поддерживать обвинение на суде. Таким образом, Пиопи I стремился отличать людей сильных и способных, с которыми он мог организовать прочное правительство, тесно связанное с ним самим и его домом. В центре южной страны он посадил среди местной знати «великого владыку Заячьего нома», назначив его губернатором Юга; кроме того, он взял себе в жены в качестве официальных цариц двух сестер номарха Тиниса, которые обе носили одно и то же имя Энехнес-Мерира и стали матерями двух царей, следовавших за ним.

За пределами страны Пиопи I действовал энергичнее, чем какой-либо фараон до него. В Нубии он настолько подчинил себе местные племена, что они были вынуждены в случае войны доставлять вспомогательные отряды для его армии, и, когда война происходила на севере, нубийскими рекрутами пользовались там, где это казалось безопасным. Когда набеги северных бедуинских племен на Восточную Дельту стали чересчур дерзкими или же начали мешать работам в Синайских рудниках, Пиопи уполномочил Уну набрать войска среди нубийцев и пополнить их рекрутами со всего Египта. Царь обошел многих несравненно более высокопоставленных лиц и поставил Уну во главе этой армии. Уна, разумеется, без труда рассеял бедуинов и, опустошив их страну, вернулся назад. Еще четыре раза посылал его Пиопи I во главе карательного отряда против племен той же страны; и когда они начали враждебные действия в последний раз, он вынужден был углубиться на север от области, лежащей к востоку от Дельты. Посадив свои войска на транспортные суда, он направился вдоль берега Южной Палестины и наказал бедуинов вплоть до палестинских холмов на севере. Это наиболее северный пункт, достигнутый фараонами Древнего царства, и согласуется с находкой скарабея эпохи VI династии в Гезере, южнее Иерусалима, в слоях ниже тех, которые отвечают Среднему царству. Наивный отчет об этих войнах, оставленный Уной в своей биографии, является одним из наиболее характерных показателей совершенно невоинственного духа древних египтян.

Пиопи I настолько прочно утвердил свою династию во главе государства, что, когда после, вероятно, 20-летнего царствования он умер и власть перешла к его совсем еще юному сыну Мернера, это, по-видимому, не отразилось неблагоприятно на ее судьбах. Мернера немедленно назначил губернатором Юга старого слугу своего дома Уну, под чьим преданным управлением все пошло хорошо. Могущественная знать, обитавшая около южной границы, также ревностно поддерживала молодого царя. Это было семейство смелых и предприимчивых князей, живших на острове Элефантине, сейчас же ниже первых порогов. Долина в области порогов называлась теперь Вратами Юга. Элефантинским князьям была поручена ее защита против беспокойных племен Северной Нубии. Вследствие этого глава семейства носил титул Хранителя Врат Юга. В их руках данная местность стала настолько безопасной, что когда царь отправил Уну в гранитные каменоломни в верхней части порогов, чтобы добыть саркофаг и красивую облицовку для его пирамиды, то вельможа мог исполнить это поручение с «одним только военным судном» – событие небывалое. Молодой предприимчивый монарх поручил затем Уне установить непрерывное сообщение водой с гранитными каменоломнями посредством системы из пяти каналов, последовательно проложенных через промежуточные гранитные преграды порогов; и преданный вельможа выполнил эту трудную задачу, не считая постройки и загрузки семи лодок большими глыбами гранита для царской пирамиды, всего в один год.

До Севера было слишком трудно добраться, слишком резкие естественные границы отделяли его от Нильской долины, чтобы фараоны той отдаленной эпохи могли предпринять относительно Азии нечто большее, чем только защиту границ и охрану горных предприятий на Синайском полуострове. Что же касается Юга, то там единственной преградой была область порогов. Мернера сделал первые пороги судоходными в период высокой воды, и благодаря этому стало вполне возможным еще сильнее подчинить Нубию или даже совершенно покорить ее. Сама по себе страна не могла быть пригодна египтянам, бывшим преимущественно земледельцами. Полоса годной для обработки почвы между Нилом и пустыней, с той и другой стороны, была в Нубии настолько узкой, причем местами даже совершенно исчезала, что земледельческая ценность ее была невелика, но высокие хребты и равнины в пустыне с восточной стороны заключали в себе богатые жилы золотоносного кварца, а также находилась там в изобилии железная руда, хотя и не делалось попыток разрабатывать ее. Далее, эта область была единственным путем в южные страны, с которыми теперь поддерживались постоянные торговые сношения. Кроме золота Судан посылал вниз по реке страусовые перья, черное дерево, шкуры пантер и слоновую кость; и тем же путем из Пунта и стран еще дальше на восток шли мирра, пахучие смолы и камедь и ароматические сорта дерева, поэтому было абсолютной необходимостью, чтобы фараон владел этим путем. Мы мало знаем о негритянских и родственных им племенах, населявших в то время область порогов. Непосредственно к югу от египетской границы жили племена Уауат, занимавшие значительную территорию в сторону вторых порогов; вся область верхних порогов была известна под именем Куш, но на памятниках это название встречается нечасто вплоть до эпохи Среднего царства. Верхняя половина гигантского S, образованного течением реки между соединением того и другого Нила и вторыми порогами, заключала территорию могущественных маджаев, которые позже стали вступать в ряды египетской армии в таком количестве, что слово «матой», позднейшая (коптская) форма слова «маджаи», стала наконец обозначать в Египте солдата. Вероятно, на запад от области маджаев была страна Нам, а между этой последней и маджаями на юге и Уауатом на севере находились различные племена, из которых иртит и сетут были наиболее значительными. Два последних вместе с Уауатом иногда объединялись под властью одного вождя. Все эти племена все еще были в диком состоянии. Они жили в грязных деревнях, состоявших из землянок, вдоль реки или вблизи колодцев, в долинах, отходящих от Нила внутрь страны, и кроме стад мелкого и крупного скота, который они разводили, средства к жизни давали им также скудные жатвы с их небольших зерновых полей.

Без сомнения, используя свой новый канал, Мернера посвятил особое внимание эксплуатации этих областей. Его власть настолько почиталась вождями Уауата, Иртита, Маджа и Иама, что последние доставили строевой лес для тяжелых грузовых лодок, построенных Уной для гранитных глыб, выломанных им в области первых порогов. В пятый год своего царствования Мернера сделал то, чего не делал до него, насколько нам известно, ни один фараон. Он лично появился в области первых порогов для принятия выражения преданности от южных вождей и оставил на скалах рельеф с отчетом о событии. На этом рельефе фараон представлен опершись на посох, в то время как нубийские вожди склоняются перед ним ниц. Исключительный характер события выражен в сопутствующей надписи: «Прибытие самого царя, явившегося позади холмистой страны (порогов) с тем, чтобы видеть то, что есть в холмистой стране, в то время как начальники Маджа, Иртита и Уауата выказали послушание и совершили великое восхваление».

Мернера воспользовался элефантинской знатью для усиления своей власти среди южных вождей. Хирхуф, тогдашний владетель Элефантины, был назначен губернатором Юга, быть может, вместо Уны, который по старости уже больше не годился для активной службы или даже тем временем умер. На Хирхуфа и его родственников, представлявших собою семью смелых, предприимчивых вельмож, и возложил фараон начальство над трудными и опасными экспедициями, долженствовавшими держать в страхе соседних варваров и поддерживать его престиж и торговые сношения с отдаленными южными странами. Князья Элефантины являются первыми исследователями Центральной Африки и южных берегов Красного моря. По меньшей мере два члена их фамилии погибли, исполняя опасные поручения фараона в далеких странах, откуда ясно, каким трудностям и опасностям они все подвергались. Кроме своей княжеской титулатуры в качестве владетелей Элефантины, все они носили титул «каравановожатых, доставляющих произведения стран своему владыке», который они с гордостью приводят в своих гробницах, высеченных высоко в скалах, обращенных лицом к теперешнему Асуану и до сих пор взирающих вниз на остров Элефантину, некогда обиталище древних властителей, покоящихся в них. Здесь Хирхуф высек отчет о том, как Мернера трижды посылал его во главе экспедиции в отдаленный Иам. В первый раз его вследствие молодости сопровождал отец Ири. Поход продолжался семь месяцев. Во второе путешествие ему позволили отправиться одному, и он вернулся благополучно через восемь месяцев. Третья экспедиция была более отважная и, соответственно, более успешная. Прибыв в Иам, он нашел местного вождя, занятого войной с наиболее южными селениями темеху, племен, родственных ливийцам на запад от Иама. Хирхуф немедленно отправился за ним в погоню и без труда привел его к повиновению. Дань и южные продукты, полученные путем торговли за время его пребывания там, были навьючены на 300 ослов, и с сильным конвоем, доставленным вождем Иама, Хирхуф отправился на север. Начальники Иртита, Сетута и Уауата, устрашенные значительными силами египтян и конвоем иамитов, сопровождавшим Хирхуфа, не только не делали попыток ограбить его богатый караван, но даже принесли ему в дар скот и дали проводников. Он благополучно достиг со своим ценным грузом порогов и был встречен здесь гонцом фараона с лодкой, наполненной деликатесами и провизией с царского стола, посланными фараоном для подкрепления усталого и истощенного вельможи.

Эти операции, имевшие целью завоевание крайнего юга, были прерваны неожиданной смертью Мернера. Он был погребен позади Мемфиса в гранитном саркофаге, привезенном Уной, в пирамиде, для которой опять-таки Уна потрудился с такой преданностью, и здесь его тело сохранилось, вопреки вандалам и расхитителям гробниц, вплоть до того времени, когда его перенесли в Гизу, в музей (1881 г.). Вследствие того что Мернера царствовал всего четыре года и умер в начале пятого, не оставив потомства, его преемником стал его сводный брат, который, хотя и был еще ребенком, вступил на престол под именем Пиопи II. Его вступление на престол и успешное правление ясно свидетельствуют о прочном положении династии и преданности поддерживавшей ее знати. Пиопи II был сыном Энохнес-Морира, второй сестры тинисского номарха, которую Пиопи I взял в качестве своей первой официальной жены. Ее брат Джау, дядя Пиопи II, занимавший в то время положение монарха Тиниса, был назначен малолетним царем на должность визиря, главного судьи и губернатора столицы. Таким образом, на нем лежала забота о государстве в течение несовершеннолетия его племянника – царя, и, поскольку мы можем теперь установить, правление продолжалось без малейшего замешательства.

Пиопи II или вначале, разумеется, его министры немедленно возобновили царские предприятия на юге. Во второй год правления молодого царя Хирхуф был в четвертый раз отправлен в Нам, откуда он вернулся с богатым караваном и карликом одного из низкорослых племен Центральной Африки. Эти безобразные кривоногие создания высоко ценились знатным классом в Египте; по виду они напоминали веселого бога Бэса и исполняли танцы, доставлявшие египтянам величайшее наслаждение. Страна, из которой они происходили, связывалась жителями Нильской долины с таинственной областью Запада, обителью мертвых, которую они называли «Страною духов»; на карликов из этой священной страны был особый спрос, вследствие танцев, на которые царь любил смотреть в часы досуга.


Голова царя Мернера


Малолетний царь был в таком восторге, получив известие о прибытии на границу Хирхуфа с одним из таких пигмеев, что написал счастливому вельможе длинное письмо с наставлениями, требуя, чтобы карлика тщательно оберегали, а то как бы с ним не стряслось чего-нибудь или не упасть бы ему в Нил! Он обещал Хирхуфу награду больше той, которую дал царь Асеса своему «казначею бога» Бурдиду, когда тот привез домой карлика из Пунта. Хирхуф так гордился этим письмом, что велел высечь его на фасаде своей гробницы в знак великих милостей к нему царя.

Не все отважные владетели Элефантины, рисковавшие своею жизнью в тропических дебрях Центральной Африки в XXVI в. до н. э., были так же удачливы, как Хирхуф. Один из них, бывший губернатором Юга, по имени Себни, неожиданно получил известие о смерти своего отца, князя Меху, во время похода на юг от Уауата. Себни быстро собрал войска в своих владениях и с караваном в сто ослов спешно направился к югу, наказал племя, повинное в смерти Меху, добыл тело отца и, положив его на осла, вернулся к границе. Предварительно он отправил гонца известить фараона о случившемся, причем послал царю слоновий клык длиною в пять футов, сообщая в то же время, что лучший клык из его груза имеет длину десять футов. Достигнув порогов, он нашел, что его гонец успел вернуться с милостивым письмом от фараона, отправившим со своей стороны целый штат царских бальзамировщиков, гробовщиков, плакальщиков и погребальных жрецов, с большим запасом тонких полотен, пряностей, масел и чудных ароматов, чтобы они могли немедленно набальзамировать тело усопшего вельможи и приступить к погребению. После того Себни отправился в Мемфис на поклон к фараону и для вручения ему сокровищ, собранных его отцом на юге. Ему были оказаны фараоном все знаки царского благоволения за его благочестивое дело спасения отцовских останков. Великолепные подарки и «золото одобрения» посыпались на него дождем, и позднее визирь официальным письмом передал ему во владение участок земли.


Статуя карлика эпохи Древнего царства (из «Археологии» Масперо)


Гробница Хирхуфа в Асуане. Конец письма различим на краю, справа


Нубийские племена оказались в положении известного подчинения, и Пиопинахту, одному из элефантинских владетелей, был поручен контроль над ними с титулом «губернатора чужеземных стран». После этого назначения Пиопи II послал его против Уауата и Иртита, откуда он вернулся после разгрома мятежников, ведя множество пленных и детей вождей в качестве заложников. Второй поход туда же был еще удачнее. Пиопинахт захватил в плен обоих вождей тех стран, не считая двух военачальников и богатой добычи скота. Экспедиции стали углубляться далеко в область верхних порогов, однажды названную в элефантинских гробницах Кушем; в общем, была сделана предварительная работа, благодаря которой оказалось возможным полное покорение Нижней Нубии в эпоху Среднего царства. В действительности это покорение было бы начато теперь же, если бы внутренние причины не вызвали падения VI династии.


Западные Сиутские скалы. Место погребения номархов IX и X династий


Забота о развитии египетской торговли с Пунтом и южными берегами Красного моря лежала также на владениях Элефантины. По-видимому, в их ведении находился весь юг от Красного моря до Нила. Не менее опасны, чем предприятия в Нубии, были приключения элефантинских военачальников, посланных в Пунт. Водного пути между Нилом и Красным морем не существовало, и поэтому начальникам экспедиций приходилось строить суда на восточном конце караванного пути, отходившего от Нила в Копт, в одной из приморских бухт, вроде Косера или Леукос-Лимена. Парусные суда были значительно усовершенствованы в эпоху VI династии путем присоединения к древнему кормовому веслу особой рулевой подставки и прикрепления румпеля. В то время как адмирал Пиопи II Эненхет был занят этим делом, на него напали бедуины, которые убили его и всю его команду. Пиопинахт был немедленно послан за останками несчастного вельможи. Он успешно выполнил опасное поручение и, наказав бедуинов, благополучно вернулся домой. Несмотря на всю свою рискованность, сношения с Пунтом стали весьма оживленными и частыми. Чиновник на службе у элефантинской фамилии с гордостью сообщает в гробнице своего повелителя, что он сопровождал его в Пунт, вероятно, не менее одиннадцати раз и всегда возвращался благополучно назад. Отсюда ясно, что замкнутость, обычная в эпоху Древнего царства, не могла больше существовать. Далекий от мысли, чтобы его могли изолировать пустыни, ограничивавшие его страну с востока и запада, или пороги, некогда составлявшие ее южную границу, фараон поддерживал деятельные и успешные торговые сношения с югом; и в то же время царский флот привозил с севера кедр с Ливанских хребтов. При таких условиях прямые торговые сношения с отдаленной островной цивилизацией, предшествовавшей микенской культуре на севере, не заключали бы в себе ничего удивительного, и археологические данные подтверждают, что они существовали.

На долю Пиопи II, вступившего на престол совсем ребенком, родившимся, без сомнения, перед самой смертью своего отца, выпало наиболее продолжительное царствование в истории. Манефон говорит, что ему было шесть лет, когда он начал царствовать, и что он оставался на престоле до сотого года, без сомнения – жизни. Список, сохраненный Эратосфеном, утверждает, что он царствовал целых сто лет. Туринский список подтверждает первую традицию, определяя его царствование более чем в 90 лет, и нет оснований сомневаться в справедливости этого. Таким образом, его правление было самым продолжительным в истории. Затем следовало несколько кратких царствований, из которых одно, быть может, царицы Нитокриды, с именем которой соединялись самые бессмысленные легенды. Два царя – Ити и Имхотеп, чиновники которых побывали в Хаммамате с целью доставить камень для их пирамид и статуй, относятся, быть может, к этой эпохе, хотя они могли в одинаковой мере управлять также и в конце эпохи V династии. После смерти Пиопи II все недостоверно, и непроницаемый мрак окутывает последние дни VI династии. После несколько более чем полутораста лет ее правления могущество земельной знати стало центробежной силой, с которой не могли уже справиться фараоны, и в результате произошло распадение государства. Номы стали независимыми. Древнее царство распалось, и Египет на время вернулся к положению множества ничтожных княжеств доисторических времен. Почти тысячелетний период небывалого развития, начавшийся со времени объединения обоих царств, окончился таким же образом в XXV в. до н. э., и страна вернулась к государственным формам, преобладавшим в начале ее истории.

Это было тысячелетие непрекращавшейся творческой работы, когда юношеская сила народа, обладавшего безграничной энергией, впервые нашла организованную форму, с помощью которой она могла наилучшим образом выразить себя. Куда мы ни посмотрим, всюду увидим создания, свидетельствующие о свежести и силе нации, нигде не обнаруживающей истощения; объединение страны под одной эгидой, успокоившей внутренние раздоры и направившей совокупные силы великого народа в сторону совместных действий, принесло несказанные блага. Фараоны, которым была обязана эта эпоха своим несравненным величием, не только почитались наравне с богами в свою собственную эпоху, но еще две тысячи лет спустя в конце истории Египта как независимой нации, в эпоху XXVI династии, мы находим жрецов, назначенных для отправления культа в честь их. И когда египетский народ в конце своей истории потерял всю юношескую эластичность и творческую энергию, которыми он был преисполнен в эпоху Древнего царства, его жрецы и мудрецы помышляли лишь о восстановлении незапятнанной религии, жизни и нравственной системы, рисовавшихся их пылкому воображению в эпоху Древнего царства, на которую они с завистью оглядывались сквозь ряд тысячелетий. Нам эта эпоха оставила внушительное число храмов, гробниц и пирамид, тянущихся на многие мили вдоль края западной пустыни и свидетельствующих самым красноречивым образом о высоком уме и титанической энергии людей, благодаря которым Древнее царство явилось тем, чем оно было. Египтяне той эпохи не только создали чудеса техники и внутренней организации, но еще построили древнейшие нам известные морские суда, исследовали неведомые моря и продвинули свои торговые предприятия далеко вверх по Нилу в Центральную Африку. В пластическом искусстве они достигли высокой степени совершенства, в архитектуре их неустанный гений создал колонну и положил начало колоннаде; в сфере управления они создали просвещенное и высокоразвитое государство с обширным сводом законов; в религии они уже имели смутное представление о суде в потустороннем мире и были, таким образом, первыми людьми, которые этически интуитивно поставили счастье в будущей жизни в зависимости от нравственного облика человека на земле. Их неистощимая энергия создала богатую и разнообразную культуру, оставившую миру такое драгоценное наследие, которого он еще не получал ни от какого народа. Теперь, находясь в конце этой замечательной эпохи, нам остается посмотреть, истощит ли борьба между местной и центральной властью жизненные силы древнего народа, или же окажется возможным согласовать между собою интересы той и другой и достигнуть гармонии и единения – благодаря чему возобновится чудесное развитие, первые результаты которого были нами отмечены.

Книга третья
Среднее царство

Глава 8
Падение Севера и возвышение Фив

Внутренняя борьба, обусловившая падение Древнего царства, вызвала наконец анархию, и на время всецело возобладали силы разрушительные. Теперь невозможно с точностью определить, когда и чем было вызвано падение, но великолепные усыпальницы величайших монархов Древнего царства становятся жертвой вакханалии разрушения, причем некоторые из них погибают безвозвратно. Храмы не только были разграблены и осквернены, но лучшие создания искусства в них подверглись систематическому и сознательному разрушению, причем роскошные гранитные и диоритовые статуи царей были разбиты на куски или брошены в колодец в монументальных вратах дороги, ведшей к пирамидам. Так мстили враги старого режима тем, которые его представляли и поддерживали. Страна была полностью дезорганизована. По отрывочным данным Манефона можно заключить, что власть в Мемфисе была захвачена на короткое время олигархией, на которую, быть может, следует смотреть как на попытку создать коалиционное правительство. Манефон называет это последней, VII династией. Затем следует у него VIII династия мемфисских царей, представляющая собой лишь бледную тень древней мемфисской державы. Имена ее царей в том виде, как они сохранились в Абидосском списке, указывают на то, что их носители смотрели на царей VI династии как на своих предков, но ни одна из их пирамид еще не найдена, а также не в состоянии мы датировать ни одной гробницы поместной знати, относящейся к этому темному периоду. В копях и каменоломнях на Синайском полуострове и в Хаммамате, где отчеты каждой процветавшей линии царей гласят о ее могуществе, нельзя найти и следа этих эфемерных фараонов. То был период такой слабости и дезорганизации, что ни царь, ни вельможа не были в состоянии возводить монументальные постройки, способные сохраниться и поведать нам что-либо о том времени. Как долго продолжалось такое бедственное положение вещей, в настоящее время совершенно невозможно определить. Множество надписей в хатнубских алебастровых каменоломнях свидетельствует тем не менее о работах, производившихся там «владетелями Заячьего нома»; эти надписи указывают на возрастающее могущество знатных фамилий, не считающихся с царем и отмечающих события годами собственного правления. Один из таких князьков даже заявляет с гордостью о своем презрении к царской власти в следующих словах: «Я спас свой город в дни насилия от ужасов царского дома». Спустя одно поколение после падения VI династии фамилия гераклеопольских номархов отняла корону у слабых мемфисцев VIII династии, которые влачили свое существование, заявляя притязания на царские почести, быть может, еще приблизительно в течение столетия.

Порядок до известной степени восстановился с возвышением номархов Гераклеополя. В этом городе, непосредственно к югу от Файюма, с древнейших династических времен находился храм и отправлялся культ в честь Гора. Князьям города удалось теперь посадить на престол одного из своего числа. Ахтой, бывший, по Манефону, основателем новой династии, вероятно, жестоко отомстил своим врагам, ибо все, что знает о нем Манефон, исчерпывается тем, что он был самым свирепым царем того времени и что в припадке безумия он был растерзан крокодилом. Новая линия царей значится у Манефона как IX и X династии. Ее цари были все еще слишком слабы, чтобы оставить после себя какие-либо прочные памятники; нигде не сохранилось отчетов, современных этой фамилии, исключая период последних трех поколений, когда могущественные номархи Сиута имели возможность высекать гробницы в скалах, где они, к счастью, оставили отчеты об активной и успешной деятельности своей фамилии. Эти отчеты дают нам некоторое представление о состоянии страны в момент восстановления порядка гераклеопольцами, а именно знать Сиута говорит о своих собственных владениях: «Каждый чиновник находился на своем посту; не было ни одного сражавшегося, ни одного пускавшего стрелу. Ребенка не убивали возле его матери и гражданина возле его жены. Не было злоумышленника… и никого, кто совершал бы насилие против его дома… Когда наступала ночь, спавший на дороге воздавал мне хвалу, ибо он был как у себя дома; страх перед моими солдатами был его защитой».

Сиутские номархи поддерживали самые тесные связи с царским домом в Гераклеополе. Мы, прежде всего, видим царя присутствующим на погребении главы знатного дома; затем в правление дочери умершего князя Сиута ее сын Ахтой, в то время еще мальчик, был отправлен к гераклеопольскому двору, чтобы воспитываться там вместе с царскими детьми. Достаточно возмужав, он снял со своей матери заботы регентства и взял управление в свои руки; и если судить о целой стране по тому, как управлял этот сиутский вельможа, то она должна была пользоваться благоденствием и изобилием. Он проводил каналы, уменьшал налоги, снимал богатые жатвы и владел огромными стадами; в то же время у него был всегда готов отряд войска и флот. Богатство и могущество сиутских вельмож были таковы, что их владения вскоре стали играть на юге роль буферного государства, представлявшего собою огромную важность для гераклеопольского дома. Поэтому Ахтой был сделан военным «начальником Среднего Египта».

Тем временем среди южной знати медленно выдвигалась на первый план другая столь же могущественная фамилия номархов. Около 440 миль выше Мемфиса и менее 140 миль ниже первых порогов, в 40 милях кверху от большой излучины, где Нил всего ближе подходит к Красному морю, перед тем как резко повернуть в противоположную сторону, узкая полоса между рекой и скалами расширяется в широкую и плодородную равнину, посреди которой лежат теперь колоссальные остатки древней цивилизации, какие только существуют в мире. Это развалины Фив, первого большого монументального города в истории. В то время это был глухой провинциальный город, рядом с которым находился Гермонт, резиденция фамилии номархов, Иниотефов и Ментухотепов. К концу гераклеопольского господства Фивы заняли первенствующее положение на юге, и их номарх Иниотеф был «хранителем Врат Юга»; Юг держался сплоченно, и в годины нужды мы видим номы помогающими друг другу зерном и провиантом. Иниотеф смог поднять восстание, набрав войска по всей стране, от порогов до Фив, по меньшей мере, на севере. Он и его преемники в конце концов освободили южную конфедерацию от власти Гераклеополя и основали независимое царство с Фивами во главе. Иниотеф впоследствии почитался родоначальником фиванской линии, и монархи Среднего царства помещают его изображение в фиванском храме среди почитавшихся там статуй их царственных предков.

При таких обстоятельствах непоколебимая верность сиутских князей была спасением для гераклеопольского дома. Тефьеб из Сиута, быть может, сын номарха Ахтоя, которого мы впервые находим там, двинул свои войска в ответ на нападение Фив. Он выступил к югу, чтобы остановить вторжение, и, встретив южан на западном берегу реки, отбросил их назад и вернул потерянную территорию вплоть до «крепости Врат Юга», вероятно – Абидоса. Вторая шедшая ему навстречу армия, с которой он столкнулся на восточном берегу, была также разбита; южный флот был прижат к берегу, его начальник сброшен в воду, и суда, по-видимому, взяты в плен Тефьебом. Его сын Ахтой II был затем назначен «военачальником всей страны» и «великим владыкой Среднего Египта». Он продолжал верноподданнически поддерживать своего суверена Мерикара из Гераклеополя и был настоящим «создателем царей» этого все больше хиревшего дома. Он подавил восстание на южной границе и доставил туда царя, очевидно с целью засвидетельствовать подчинение мятежных областей. Вернувшись с царем на север, Ахтой с гордостью повествует, как его (Ахтоя) огромный флот растянулся по реке на целые мили, когда он проходил мимо своего дома. В Гераклеополе, где они высадились с триумфом, Ахтой говорит: «Город собрался, радуясь на своего владыку, женщины смешались с мужчинами, стариками и детьми». Так из надписей в гробницах владетелей Сиута узнаем мы кое-что о гераклеопольских царях в момент, непосредственно предшествовавший их окончательному исчезновению со сцены.

Тем временем Фивы непрерывно возвышались. Номарх Иниотеф имел своим преемником (непосредственным или нет, неизвестно) другого Иниотефа, который первым из числа фиванцев присвоил себе царские почести и титулы, став, таким образом, первым царем фиванской династии Иниотефом I. Он сильно теснил гераклеопольцев, продвинул свою границу к северу и завладел Абидосом и всем Тинисским номом. Он сделал его северный рубеж «Вратами Севера», другими словами, северной границей своего царства, подобно тому, как Элефантина у первых порогов была «Вратами Юга». Его «Вратами Севера» была, по всей вероятности, «крепость Врат Юга» Тефьеба из Сиута. Когда окончилось его продолжительное, более чем пятидесятилетнее царствование, ему наследовал его сын Иниотеф II, о котором, за исключением факта его восшествия на престол, мы знаем очень мало. Затем с появлением на престоле ряда Ментухотепов, вероятно боковой линии фиванской фамилии, господство Фив распространилось на всю страну. Ментухотеп, по-видимому, блестяще закончил войну с Севером. Он беззастенчиво хвалится победами над своими же земляками и на стенах своего храма в Гебелейне изобразил себя сокрушающим одновременно египтянина и чужеземца, причем сопутствующая надпись поясняет, что на рельефе представлено «заключение в оковы вождей Обеих Стран, пленение Южной и Северной Страны, чужих Земель и Обеих Областей (Египта), Девяти Луков (чужеземцев) и Обеих Стран (Египта)». Таким образом, около середины XXII в. до н. э. гераклеопольское могущество, никогда не бывшее значительным, совершенно пало, и главенство перешло от Севера к Югу; в результате, спустя, может быть, три столетия после падения VI династии и конца Древнего царства, Египет вновь объединился под властью ряда сильных и энергичных князей, способных в известной мере обуздать могущественных и непокорных владетелей, прочно засевших к тому времени по всей стране в номах. Ничего достоверно не известно о семейных отношениях нового фиванского дома. Царская власть, вероятно, переходила от отца к сыну, но имеются ясные указания на притязания соперников; с другой же стороны, в точности неизвестен и сам порядок царей.

Царские экспедиции за пределы страны, надолго прерванные, возобновились снова. Визирь Нибтовера-Ментухотепа Аменемхет оставил ряд чрезвычайно интересных надписей в хаммаматских каменоломнях, гласящих о его двадцатипятидневном пребывании там с целью добыть глыбы для царского саркофага и крышки к нему с партией в тысячу человек – самой большой из известных до сих пор в истории Египта. Местный бог Мин, способствуя работе, удостоил их величайших чудес: газель бежала впереди рабочих и родила детеныша как раз на той глыбе, которая годилась для крышки саркофага, и позднее ливень наполнил доверху соседний колодец. Благодаря этому работа была быстро закончена, и Аменемхет хвалится: «Мои солдаты вернулись без потерь, ни один человек не погиб, ни один рабочий не надорвался». Народ для подобных экспедиций набирался со всего царства; отсюда очевидно, что три последних Ментухотепа управляли всей страной и что они восстановили могущество и престиж фараонов. Вскоре с возвышением фиванской фамилии, известной под названием XII династии, мы будем в состоянии лучше разобраться в их отношениях к местным владетелям и номархам.

Тенденция расширения, скрытая в течение нескольких столетий, теперь вновь проявилась в Нубии, как и в эпоху VI династии, перед падением Древнего царства. Нибхепетра-Ментухотеп IV держал страну в таком подчинении, что мог возобновить планы VI династии относительно завоевания Нубии; в 41 год своего правления он отправил казначея Ахтоя с флотом в Уауат. Строительная деятельность, так давно прерванная, была вновь возобновлена, и в западной фиванской долине Ментухотеп IV воздвиг у подножия скалы небольшой ступенчатый храм, позднее послуживший образцом для великолепного святилища, построенного царицей Хатшепсут вблизи него, в Дэйр-эль-Бахри. Его развалины представляют собой древнейшее строение в Фивах. Он имел, очевидно, погребальное назначение, и рельефы на стенах изображали чужеземные народы, приносящие дань фараону. Продолжительное царствование Ментухотепа IV, продолжавшееся не менее 46 лет, дало ему широкую возможность укрепить и организовать свою власть, так что на него смотрели в последующие столетия как на великого создателя фиванского господства. Его преемник Ментухотеп V также имел возможность продолжать на долгое время прерванные чужеземные предприятия фараонов Древнего царства. Он передал ответственность за всю торговлю с южными странами в руки могущественного чиновника, должность которого уже существовала в эпоху VI династии с титулом «Хранителя Врат Юга». Главный казначей Ментухотепа V Хену, занимавший этот ответственный пост, был отправлен к Красному морю по хаммаматской дороге с отрядом в три тысячи человек. Настолько хорошо была организована его экспедиция, что каждый человек получал ежедневно две кружки воды и двадцать хлебцев, вроде сухарей, так что в общем интендантом отпускалось ежедневно в течение всего перехода через пустыню и пребывания в хаммаматских каменоломнях шесть тысяч кружек воды и шестьдесят тысяч хлебцев. Все возможное было предпринято, дабы сделать дорогу через пустыню безопасной и проходимой. Хену выкопал пятнадцать колодцев и цистерн, около которых были устроены колонии. Дойдя до конца пути, Хену построил на Красном море судно, которое послал в Пунт, а сам вернулся в Египет через Хаммамат, откуда доставил чудные глыбы для статуй в царских храмах. Ментухотеп V правил не менее восьми лет.

После последовательного правления пяти Ментухотепов XI династия была смещена новой сильной фиванской фамилией с Аменемхетом во главе. Мы уже видели одного могущественного Аменемхета в Фивах в качестве визиря Ментухотепа III. Новый Аменемхет смог свергнуть последнего представителя XI династии и занять престол как первый царь XII династии. Весьма возможно также, что в жилах нового царя текла царская кровь; во всяком случае, члены его фамилии считали номарха Иниотефа своим предком; они воздавали ему почести и помещали его статуи в Карнакском храме, в Фивах. Следовательно, XI династия окончила свое существование около 2000 г. до н. э. после более чем 160-летнего правления. Она оставила после себя немного памятников; ее скромные пирамиды из высушенного на солнце кирпича в западной фиванской равнине были в полной сохранности тысячу лет спустя, но они едва дожили до настоящего времени, и последние остатки их были раскопаны Мариетом. Тем не менее она положила основание фиванскому могуществу и подготовила почву для пышного развития, последовавшего при ее преемниках.

Занятие Аменемхетом высокого поста не обошлось без враждебных действий. Мы слышим о кампании на Ниле с флотом из двадцати кедровых судов, за которой следовало изгнание из Египта неизвестного нам врага. После того как Аменемхет вышел победоносно из этого столкновения, ему пришлось иметь дело с положением величайшей трудности. Поместные вельможи, или номархи, постепенное возвышение которых мы отмечали, говоря о Древнем царстве, всюду управляли теперь крупными вотчинами как независимые государи. Они насчитывали длинный ряд предков, в начале которого стояли люди, вызвавшие падение Древнего царства; и мы видим, что они поправляют обрушившиеся усыпальницы этих родоначальников своих владетельных домов. XI династии, по-видимому, удалось до некоторой степени подчинить себе честолюбивых номархов. Следуя ее примеру, Аменемхету пришлось пройти по всей стране и обуздать каждого из них в отдельности. Тут и там деятельными номархами были захвачены земли и города их соседей, благодаря чему они достигли опасного могущества и богатства. Для безопасности короны необходимо было восстановить в таких случаях равновесие власти. «Он поставил южный пограничный знак и умножил северные, подобно небесам; он разграничил великую реку вдоль по ее середине; ее восточная сторона, „Горизонт Гора“, простиралась вплоть до восточных гор, когда его величество пришел искоренить зло, сияя подобно самому Атуму, когда он восстановил то, что он нашел разрушенным, – то, что один город отнял у своего соседа; причем он заставил, чтобы город знал, где граница его с другим городом, поставив их пограничные знаки подобно небесам, разметив их воды сообразно тому, что стояло в записях, расследовав сообразно тому, как было в древности, ибо настолько сильно возлюбил он справедливость». В таких словах повествует правитель Антилопьего нома о том, как Аменемхет вводил в должность его деда – номарха.

Однако полностью подчинить поместную знать и восстановить бюрократическое государство Древнего царства с его поместными губернаторами было совершенно невозможно. Процесс, проявившийся столь явно в эпоху V династии, имел теперь свой логический исход. Аменемхету пришлось признать данное положение вещей и действовать наилучшим образом, сообразуясь с ним. Он довершил покорение страны и ее реорганизацию лишь путем искусного привлечения на свою сторону тех знатных фамилий, которые он мог заполучить посредством милостей и щедрых обещаний. С ними ему приходилось считаться, и мы видим, что он награждает одного из своих сторонников Хнумхотепа Антилопьим номом, границы которого он частично установил, как мы уже знаем из вышеприведенного отчета, находящегося в знаменитой гробнице этой фамилии в Бени-Хасане. Вследствие этого самое большое, что мог сделать Аменемхет, – это ставить во главе номов вельмож, преданных династии. Государство, созданное наконец благодаря небывалой энергии и умению этого великого государственного человека, снова дало Египту прочную организацию, обусловившую около 2000 г. до н. э. начало второго великого периода развития – Среднего царства.

Глава 9
Государство, общество и религия

Было бы вполне естественно, если бы цари XI династии имели свою резиденцию в Фивах, где жили родоначальники линии в течение долгой войны, окончившейся покорением Севера. Но Аменемхет, по-видимому, не мог продолжать эту традицию. Легко представить себе, почему он решил, что для поддержания его положения необходимо его присутствие среди северных номархов, вероятно все еще тяготевших к павшему гераклеопольскому дому. Кроме того, все цари Египта со времени падения тинисской династии за тысячу лет перед тем жили там, за исключением свергнутой им XI династии. Избранное им место находилось на западном берегу реки, немного южнее Мемфиса. Установить его с точностью теперь невозможно, но, вероятно, оно находилось вблизи современного Лишта, где была найдена разрушенная пирамида Аменемхета. Название, данное столице, ясно говорит о ее назначении. Аменемхет назвал ее Иттауи, что означает «захват обеих земель». Иероглифически это название всегда пишется заключенным внутри квадратной крепости с зубчатыми стенами. Из этой твердыни Аменемхет вершил судьбы государства, требовавшие всего искусства и политической прозорливости ряда недюжинно сильных правителей для поддержания престижа царского дома.

Страна состояла из небольших государств или княжеств, главы которых должны были быть лояльными по отношению к фараону, но не являлись ни его чиновниками, ни его слугами. Некоторые представители поместной знати были «великими владыками», или номархами, управлявшими каждый целым номом; другие владели меньшей вотчиной, с укрепленным городом. Следовательно, Аменемхет организовал феодальное государство, не отличавшееся существенно от того, которое мы находим в позднейшей Европе. Это было государство, которое могло существовать только до тех пор, пока был сильный человек, такой как он, во дворце в Иттауи; малейший признак слабости имел бы следствием его быстрое разложение. Мы черпаем наши сведения о князьях из их сохранившихся гробниц и надгробных памятников. Все такие памятники в Дельте погибли, так что мы можем говорить с уверенностью только о положении дел на Юге, но даже и здесь мы надлежащим образом осведомлены только относительно Среднего Египта.


Канцелярия номарха Хнумхотепа в Бени-Хасане. Слева – главный казначей, перед которым взвешивается золото и серебро; посередине изображен государственный управитель, записывающий количество зерна, доставленного и ссыпанного в амбары


Алебастровый колосс высотой приблизительно в 22 фута, который тащат на санях 172 человека, расположенные вдоль лямок четырьмя двойными рядами


Знатные фамилии провинциальной знати, как мы видели, могли в некоторых случаях насчитывать ряд предков, восходивших к эпохе Древнего царства, за четыре или пять веков перед тем. Таким образом, они прочно утвердились в своих вотчинах и поместьях. Напомним также, что при слабых фараонах периода упадка, следовавшего за Древним царством, они правили почти как независимые князья, отмечавшие события годами собственного правления, а уже больше не годами царствования фараона, которого они в некоторых случаях не ставили ни во что и против которого иногда даже успешно боролись. Номарх в действительности стал миниатюрным фараоном в пределах своего небольшого царства, и таковым он продолжал оставаться в эпоху XII династии. Хотя и меньших размеров, его резиденция все же включала свиту, напоминавшую двор фараона, и гарем; далее, его правительство нуждалось в главном казначее, суде с канцеляриями, писцами и чиновниками и во всем основном правительственном аппарате, который мы находим в царской резиденции. Посредством такой организации номарх собирал доходы со своих поместий. Он был верховным жрецом или главой жречества и командовал подчиненной ему милицией, имевшей постоянную организацию. Силы, которыми он располагал, были значительны. Номарх Антилопьего нома имел под своим начальством 400 человек собственного войска во время похода в Нубию и 600 человек во время экспедиции через пустыню в золотые копи на Коптской дороге. Номарх, живший в Копте, мог послать свою собственную экспедицию в хаммаматские каменоломни, доставившую домой две глыбы в 17 футов, и вторую экспедицию, вернувшуюся назад с глыбой длиной в 20 футов, которую тащили около 200 человек за 50 миль по выжженной дороге через пустыню к Нилу. Рабочие номарха Заячьего нома тащили из хатнубских каменоломен к реке, за 10 миль, огромную глыбу алебастра, весившую более 600 тонн и достаточно длинную, чтобы из нее вышла статуя номарха высотой около 22 футов. Эти владетели могли строить храмы и воздвигать общественные здания в своих главнейших городах. Они развивали ремесла и поощряли промышленность, и их непосредственный интерес и личное наблюдение обусловили собою период небывалого экономического развития. В словах одного из сиутских номархов эпохи гераклеопольского владычества заключается намек на тенденцию эпохи, он говорит: «Я был богат зерном. Когда страна испытывала нужду, я поддерживал город с помощью ха и хекет (меры зерна); я позволял гражданину брать для себя зерна, и его жене, вдове и ее сыну. Я сложил все недоимки, которые, как я нашел, считали за ними мои предки. Я покрыл пастбища скотом, у каждого человека было много приплода, коровы телились дважды, загоны были полны телят». Новый проведенный им оросительный канал, несомненно, значительно увеличил доходность его поместий. Преданные чиновники номарха проявляют ту же заботливость о благосостоянии области, находившейся под их управлением. Так, в эпоху XI династии помощник казначея Фиванского нома, живший в Гебелейне, говорит: «Я поддерживал Гебелейн в неурожайные года, когда испытывали нужду 400 человек. Я не похищал дочери у человека, я не отнимал его поля. Я составил четыре стада из коз и приставил к каждому стаду людей; я составил два стада из рогатого скота и одно стадо из ослов. Я разводил всевозможный мелкий скот; я сделал тридцать судов; затем еще тридцать судов, и я привез зерна для Эсне и Туфиума после того, как Гебелейн получил поддержку. Фиванский ном поднялся вверх по течению (в Гебелейн за продовольствием). Никогда Гебелейн не посылал ни вверх ни вниз по течению в другую область (за продовольствием)». Таким образом, номарх посвятил себя интересам своего народа и был озабочен тем, чтобы оставить по себе потомству репутацию милосердного и заботливого правителя. Все вышеприведенные летописи, имеющие целью увековечить такую память среди народа, взяты из надписей в гробницах. Еще определеннее в том же направлении место из биографии Амени, номарха Антилопьего нома, начертанной в его гробнице в Бени-Хасане: «Не было ни одной дочери гражданина, с которой я поступил бы дурно, не было ни одной вдовы, которую я бы угнетал; не было ни одного крестьянина, которого я бы оттолкнул; не было ни одного пастуха, которого я бы прогнал; не было ни одного надсмотрщика над крепостными земледельцами, чьих людей я бы взял за (неуплаченные) подати; не было ни одного несчастного в моей области; не было ни одного голодного в мое время. Когда наступили голодные года, я вспахал все поля Антилопьего нома, вплоть до южного и северного рубежа, сохранив его население живым и доставляя ему пропитание, так что не было ни одного голодного. Я давал вдове так же, как и имевшей мужа. Ни в чем, что я давал, я не возвышал великого над малым. Затем наступили (года) обильного Нила, богатые зерном и всякими вещами, но я не собирал недоимок с полей». Принимая во внимание естественное желание номарха поведать о наиболее благоприятных сторонах своей деятельности, все же очевидно, что патриархальный характер его управления областью с ограниченным населением, лично ему известным благодаря почти ежедневному соприкосновению, был необычайно благодетелен для страны и всего народонаселения.

Не все вотчины, которыми управлял номарх, являлись его неограниченной собственностью. Его имущество состояло из земель и доходов двоякого рода: «отцовского поместья», полученного от предков и бывшего родовым, и «княжеского поместья», которое не могло переходить по завещанию и в случае смерти номарха всякий раз заново даровалось как надел фараоном его наследникам. Именно это обстоятельство и давало до известной степени возможность фараону держать в своих руках ленных владетелей и сажать по всей стране сторонников своего дома. Тем не менее фараон не мог не считаться с прямым наследником, определявшимся через старшую дочь, и, как мы наблюдали в случае Сиута, последняя могла даже править вотчиной после смерти своего отца, пока ее сын не становился достаточно взрослым, чтобы взять управление в свои руки. Великолепные гробницы владетелей Антилопьего нома в Бени-Хасане заключают данные, которые чрезвычайно ясно говорят о влиянии этих обычаев на судьбы владетельной фамилии. Когда восторжествовал Аменемхет I, он назначил, как мы видели, одного из своих приверженцев, некоего Хнумхотепа, князем Менат-Хуфу главного города «Горизонта Гора», принадлежавшего к Антилопьему ному, где вскоре Хнумхотепу удалось сделаться номархом. В виде особой милости Сенусерта I после смерти Аменемхета I двое сыновей Хнумхотепа унаследовали вотчины своего отца. Нахт был назначен князем Менат-Хуфу, а Амени, о благодетельном правлении которого мы только что читали, получил Антилопий ном. Их сестра Бекет вышла замуж за могущественного придворного чиновника, визиря и губернатора столицы, Нехри, бывшего номархом соседнего Заячьего нома. Сын этой четы, другой Хнумхотеп, благодаря наследованию через мать, был назначен наследником своего дяди Нахта, князя Менат-Хуфу. Заметив, насколько важным был в глазах фараона факт рождения от дочери номарха, Хнумхотеп II, в свою очередь, женился на Хети, старшей дочери своего северного соседа, номарха Шакальего нома. Вследствие этого старший сын Хнумхотепа II имел через свою мать право на Шакалий ном, куда на законном основании он и был назначен фараоном; что же касается второго сына от этого брака, то этот последний, после ряда придворных отличий, получил отцовскую вотчину Менат-Хуфу. История этой линии на протяжении четырех поколений показывает, таким образом, что фараон не мог не считаться с правами наследников могущественной фамилии, и признание их несомненно ограничивало власть, которую он мог проявлять при существовании менее сильной династии вельмож.

В настоящее время невозможно определить, в какой мере ощущали местные владетели давление фараона в своем управлении и администрации. В номе, по-видимому, находился царский уполномоченный, обязанный блюсти интересы фараона, а также были там «надзиратели за коронными владениями» (вероятно, подчиненные ему), заведовавшие стадами в каждом номе. Но сам номарх был посредником, через руки которого проходили все доходы сокровищницы с нома. «Все налоги царского дома проходили через мои руки», – говорит Амени из Антилопьего нома. Сокровищница была органом центрального правительства, сообщавшим административное единство иначе слабо сплоченной совокупности номархий. У нее была в каждом номе доходная собственность. В некоторых случаях эта последняя, как мы уже заметили, управлялась, по-видимому, правительственными надзирателями; по большей же части она предоставлялась в распоряжение владетельного вельможи как часть «княжеского поместья». «Артельные старосты коронных владений Антилопьего нома» передали Амени три тысячи быков, о которых он ежегодно давал отчет фараону. По поводу этого он говорит: «Меня хвалили за это во дворце (фараона). Я вносил все подати за них в царский дом; не числилось за мною недоимок ни в одной из его (царя) канцелярий». Тутхотеп, номарх Заячьего нома, описывал с большой гордостью в своей гробнице в Эль-Берше «большие количества своего скота, полученного от царя, и своего скота с „отцовского поместья“ в участках Заячьего нома». Мы не можем даже гадать о величине или размерах собственности, принадлежавшей короне в номах и «княжеских поместьях», но несомненно, что притязания могущественных ленных владетелей значительно урезывали традиционные доходы царского дома. Фараон уже больше не мог распоряжаться неограниченно доходами страны, как в эпоху Древнего царства, хотя формально и считалось, что его вельможи владеют своими вотчинами лишь с соизволения царя. Зато у сокровищницы явились теперь другие источники доходов, которые если и не были совершенно новыми, то по крайней мере стали с этих пор энергично эксплуатироваться. Кроме внутренних доходов, включавших подати с номов и резиденций, фараон получал еще регулярный доход с золотых копей в Нубии и на Коптской дороге к Красному морю. Торговля с Пунтом и южными берегами Красного моря была, по-видимому, исключительной прерогативой фараона и должна была приносить значительный доход; равным образом, копи и каменоломни на Синайском полуострове, а также, быть может, и хаммаматские каменоломни представляли собою регулярный источник дохода. Покорение Нубии и время от времени хищнические экспедиции в Сирию и Палестину также вели к желанному пополнению сокровищницы.

Центральным органом сокровищницы все еще являлся «Белый Дом», который через отделения житницы, «двойной золотой дом», «двойной серебряный дом», отделения, ведавшие стадами и другими продуктами страны, собирал в центральные амбары и склады годичные поступления в казну фараона. Нужны были на реке целые флотилии транспортных судов для перевозки огромного количества поступавших продуктов. Во главе «Белого Дома» стояли по-прежнему главный казначей и его помощник, «казначей бога», и энергичное управление того времени видно из частых отчетов этих деятельных чиновников, из которых явствует, что, несмотря на свое высокое положение, они часто лично блюли интересы царя на Синайском полуострове, в Хаммамате, на берегах Красного моря в конце Коптской дороги. Ясно, что деятельность сокровищницы значительно расширилась со времени Древнего царства. Количество низших служащих, управителей, надзирателей и писцов, наполнявших канцелярии начальников отделений, значительно увеличилось. Чиновники присвоили себе ряд титулов, и появилось множество дотоле неизвестных рангов. Среди них занимают более видное положение, чем прежде, инженеры и умелые мастера, разрабатывавшие копи и каменоломни под начальством административных чиновников. Благодаря таким условиям стало возможным появление среднего должностного класса.

Правосудие, как и в эпоху Древнего царства, отправлялось административными чиновниками; так, один «казначей бога» с гордостью заявляет, что он один «знал законы и осмотрительно применял их». Шесть «больших палат» или судебных присутствий под председательством визиря находились в Иттауи. Кроме того, существовала «палата тридцати», очевидно отправлявшая судебные функции также под председательством визиря, но отношение ее к шести «большим палатам» неясно. В то время существовала более чем одна «южная десятерица», и «вельможам южных десятериц» часто доверялись царем различные исполнительные и административные поручения. Как мы увидим, в их обязанности входили отчеты о цензах и обложениях, но их отношение к судебной администрации не вполне ясно. Магистраты с единственным титулом «судьи», надгробные плиты которых временами находят, являлись, быть может, состоятельными представителями среднего класса, исполнявшими судейские функции в пределах ограниченной местной юрисдикции. Законы, по которым они судили, не дошли до нас, но, без сомнения, они были разнообразны и допускали тончайшие различия. Один из сиутских номархов заключает контракт между собою как князем и собою как верховным жрецом храма в родном городе, соблюдая при этом тончайшее различие прав, которыми он обладал в каждой из этих двух различных должностей.

Скудные летописи того времени проливают слишком мало света на прочие органы правительства, как то землеуправление, оросительная система и т. п. В интересах производства общественных работ, а также отчетности по цензам и обложениям страна была разделена на два административных округа, северный и южный, и «вельможи южных десятериц» служили в обоих округах, откуда следует, что их деятельность не ограничивалась одним Югом. Должность губернатора Юга исчезла, и уже к концу Древнего царства его титул стал просто почетным наименованием или даже не употреблялся вовсе. Существовала подробная система регистрации. Каждый глава семейства вносился в списки со всеми домочадцами, крепостными и рабами, как только обзаводился самостоятельным хозяйством. В земском присутствии, одном из приказов, подведомственных визирю, где производилась вся подобная регистрация, он давал клятву в точности записи «вельможей южных десятериц». Такое занесение в списки происходило, вероятно, через определенные промежутки времени, по некоторым указаниям – через каждые пятнадцать лет.

Таким образом, в ведении визиря находились по-прежнему центральные правительственные архивы, и все отчеты по земельной администрации с регистрацией цензов и обложений сосредоточивались в его канцеляриях, поэтому он называет себя человеком, «утверждающим пограничные записи, размежевывающим земельного собственника с его соседом». Как и прежде, он был еще сверх того главой судебной администрации, в качестве председателя «шести больших палат» и «палаты тридцати», и в случае, когда он занимал еще должность главного казначея, как это делал могущественный визирь Ментухотеп при Сенусерте I, то данные, которые он мог сообщить о себе на своей надгробной плите, звучали как декларация царских полномочий. История возвышения Аменемхета I, по-видимому, из положения визиря ясно доказывает, что последний мог быть опасен для короны. Его высокому посту был присвоен ранг князя и сиятельного вельможи, и в некоторых случаях он управлял номом.

Теперь более, чем когда-либо, было необходимо, чтобы правительственный аппарат находился в руках людей безусловно лояльных. Ко двору фараона призывались молодые люди, чтобы в них с годами росла преданность своему владыке. Так, Сенусерт III писал главному казначею Ихернофрету, доверяя ему поручение: «Мое величество посылает тебя, будучи уверен в сердце, что ты сделаешь все согласно желанию моего величества, ибо ты обучался под руководством моего величества, ты прошел школу моего величества и обучение исключительно при моем дворе». Но даже и при таких условиях требовалась неусыпная бдительность, дабы обеспечить царю безопасность и воспрепятствовать тщеславной знати, служившей фараону, достигнуть опасного могущества. Мы увидим, что чиновники Аменемхета I злоупотребили его доверием и покусились на его жизнь; в отдаленной Нубии Ментухотеп, местный военачальник Сенусерта I, как Корнелий Галл при Августе, настолько выдвигал себя вперед на победных памятниках царя, что его изображение пришлось стереть, а сам вельможа, по всей вероятности, впал в немилость. Тактичное отношение к фараону было, безусловно, необходимо для карьеры, и мудрецы прославляют того, кто умеет молчать на царской службе. Сохетепибра, вельможа при дворе Аменемхета III, оставил на своей могильной плите увещевание к детям служить верою и правдою царю, причем говорит среди многих других вещей: «Сражайтесь за его имя, оправдывайтесь, клянясь им, и у вас не будет забот. Любимец царя благословен, но нет могилы для человека, враждебного его величеству: тело его будет брошено в воду».

При таких условиях фараону ничего другого не оставалось, как окружить себя необходимой силой, чтобы в случае надобности заставить себя слушаться. Поэтому возник класс военной свиты или, буквально, «спутников его величества». Это были профессиональные солдаты, первые, о которых нам что-либо известно в Древнем Египте. Они были расквартированы отрядами в сто человек во дворце и царских крепостях, от пределов Нубии до границ Азии. Число их в настоящее время невозможно определить. Во всяком случае, они образовали ядро постоянной армии, хотя, несомненно, они были еще чересчур малочисленны, чтобы носить такое название. Откуда они набирались, также неизвестно, но их начальники, по крайней мере, были по своему происхождению выше среднего класса. Мы найдем их принимающими участие в качестве самой значительной силы во всех войнах фараона, особенно в Нубии, а также в царских экспедициях в копи, каменоломни и порты Красного моря. Тем не менее большая часть армии фараона состояла в это время из свободных от рождения граждан среднего класса, составлявших милицию или постоянное войско номарха, который по зову царя становился сам во главе их и вел их на подмогу к своему сюзерену. Следовательно, во время войны армия составлялась из отрядов, которые приводились ленными владетелями и состояли под их командой. В мирное время они часто привлекались в качестве смышленых людей для перенесения больших памятников и общественных работ. Все свободные граждане, включая жрецов, организовались и зарегистрировались в «поколения», термин, обозначавший категории юношей, обязанных нести одна за другой военную или гражданскую службу. Как и в эпоху Древнего царства, война сводилась почти исключительно к ряду плохо организованных хищнических набегов, отчеты о которых ясно обнаруживают по-прежнему невоинственный дух египтян.

Обособление знати от двора, начавшееся с VI династии, привело к образованию провинциального общества; следы этого последнего мы находим главным образом в Элефантине, Берше, Бени-Хасане и Сиуте, где сохранились гробницы номархов, и в Абидосе, где представители всех классов желали быть погребенными или воздвигнуть памятную доску. Жизнь высшего сословия не сосредоточивалась больше при дворе, и знать, рассеянная по всей стране, приняла местные формы. Номарх со своим большим семейным кругом, своими общественными развлечениями, своими охотами и своим спортом представляет собою интересную и живописную фигуру деревенского вельможи, которой мы охотно занялись бы, если бы позволило место. Для этой эпохи характерно значение среднего класса; в известной мере оно явствует из того факта, что гробница, надгробная плита и загробное снаряжение стали необходимыми также и для значительной части этого класса, не чувствовавшего подобной надобности и не оставившего такой памяти о своем существовании в эпоху Древнего царства. В абидосском некрополе погребено около 800 человек той эпохи; из них четвертая часть не имеет вовсе титулов ни по должности, ни по происхождению. Они иногда обозначают себя «жителями города», но обычно на могильной плите стоит только имя, без всякого указания на положение собственника. Одни из этих людей были торговцами, другие – землевладельцами, третьи – ремесленниками и мастерами, но среди них были люди состоятельные и склонные к роскоши. В художественном институте в Чикаго есть красивый саркофаг, принадлежащий нетитулованному гражданину и сделанный из дорогого ливанского кедра. К ним мы должны, без сомнения, отнести и тех, которые ставят перед своим именем указание на свое прозвище, вроде: «мастер, изготовитель сандалий», «золотых дел мастер» или «медник», без дальнейшего обозначения своего положения в свете. Из числа лиц, имеющих титулы по должности на этих могильных плитах эпохи Среднего царства в Абидосе, значительное большинство было мелкими служащими, лишенными каких бы то ни было титулов по происхождению и, без сомнения, принадлежавшими к тому же среднему классу. Правительственная служба была подходящей карьерой для молодых людей, занимавших подобное положение в свете; помощник казначея, который, если вспомнит читатель, так заботился о поддержании Фиванского нома, намеренно называет себя «гражданином». Наследование сыном отцовского звания, практиковавшееся уже в эпоху Древнего царства, стало теперь постоянным явлением. На могильных плитах встречается просьба к прохожим помолиться об умершем, если они желают, чтобы их дети унаследовали их должности. Обычай передачи звания по наследству должен был неизбежно вести к образованию среднего служилого класса. Умение читать и писать также возвышало представителей этого последнего над людьми того же общественного положения, как и они, но лишенными образования. Некий отец, везущий сына в придворную писарскую школу, убеждает его быть прилежным и, приводя одну пословицу за другой, доказывает, что каждое занятие изобилует трудностями и тяготами, в то время как занятие писца ведет к почестям и богатству. Хотя образцы искусств красноречиво свидетельствуют, что мастера того времени были нередко людьми в высокой мере одаренными, положение которых в свете могло считаться завидным, тем не менее средний класс писцов и чиновников, как мы только что видели, смотрел на них свысока и превозносил свое звание над всеми другими. Начиная с этого времени мы постоянно находим, что писец превозносит свои познания и свое положение. В то время как из памятников Древнего царства мы узнаем лишь о жизни титулованной придворной знати и крепостных в их поместьях, в эпоху Среднего царства мы, следовательно, находим процветающий и нередко зажиточный средний провинциальный класс, который имеет иногда собственных рабов и земли и делает приношения от первых плодов в городской храм, по примеру самого номарха. Номарх весьма заботился о благосостоянии этого класса, и читатель вспомнит о его пожертвованиях зерном этому классу во время голода. Один из представителей среднего класса записал о своем благосостоянии на надгробной плите в таких словах: «У меня были хорошие сады и высокие смоковницы, я построил у себя в городе просторный дом и высек гробницу в своих погребальных скалах. Я сделал канал для своего города, и я возил по нему (народ) в своей лодке. Я был готов (служить), руководя своими крестьянами вплоть до того дня, когда все было кончено со мною (день смерти), когда я передал это (свое состояние) сыну по завещанию». Внизу общественной лестницы находились безыменные крепостные «крестьяне» только что прочтенной нами надписи, трудовые миллионы, на которых держалось земледелие страны, – презренный класс, чей труд тем не менее являлся базисом экономической жизни страны. В номах крестьяне занимались также ремеслами, и мы видим их на рельефах в Бени-Хасанских гробницах и в других местах занятыми всякого рода ручным трудом. Предназначались ли вырабатываемые ими вещи для потребления в поместьях номарха, или также в значительной мере они шли на рынки по всей стране, где покупались средним классом, – остается совершенно неизвестным.

Ни в одной стороне жизни египтян Среднего царства не сказывается так явно изменение и развитие, как в религии. Здесь снова перед нами новый период. Официальное главенство Ра, столь очевидное со времени возвышения V династии, сохранилось в течение внутренних смут, следовавших за падением Древнего царства, и при возникновении XII династии его торжество было полным. Другие жреческие коллегии, желавшие отвоевать для своего, быть может, всецело местного божества частицу славы бога-солнца, постепенно открыли, что оно лишь форма и имя Ра, и некоторые из них зашли настолько далеко, что их теологические спекуляции отразились на имени бога. Так, например, жрецы бога-крокодила Себека, не имевшего вначале никакого касания к богу-солнцу, назвали его теперь Себек-Ра. Подобным же образом Амон, до тех пор незначительный местный бог Фив, несколько выдвинувшийся вследствие политического возвышения города, стал отныне богом-солнцем и стал обычно именоваться своими жрецами Амоном-Ра. В этом движении заключались зачатки тенденции в сторону пантеистического солярного монотеизма, который мы в свое время проследим вплоть до его замечательного конца.

Храмы, вероятно, несколько увеличились в размерах, но официальный культ по существу не изменился, и все еще было мало жрецов. Храм Анубиса, построенный Сенусертом II в Кахуне, вблизи Файюма, находился в ведении всего лишь одного знатного человека на положении «храмового старосты», имевшего под своим начальством «главного чтеца» и девять помощников. Только «храмовый староста» и «чтец» состояли постоянно при святилище, тогда как девять помощников были мирянами, служившими при храме только один месяц в году, по истечении которого они уступали свое место новым девяти, сдавая им на руки храмовое имущество. Кроме того, для низших служебных обязанностей существовали шесть привратников и два служителя.

Торжество Осириса было не менее полным, чем Ра, хотя и вследствие совершенно иных причин. Главенство Ра было в широкой мере обусловлено его политическим господством, еще усиленным тем престижем, которым бог-солнце всегда пользовался в Нильской долине; в то время как авторитет Осириса не имел никакого отношения к государству и всецело был обязан народу. Вполне возможно, что жрецы способствовали его торжеству путем настойчивой пропаганды, но поле их деятельности было среди народа. В Абидосе миф об Осирисе вылился в ряд драматических представлений, в которых главные события жизни, смерти и конечного торжества бога ежегодно изображались жрецами перед толпой. В некоторых частях представления позволялось принимать участие народу, и все в целом было, без сомнения, настолько же многозначительно в глазах толпы, как представления страстей в Средние века. Мы нередко находим на могильных плитах молитву о том, чтобы в будущем иметь возможность покидать гробницу и присутствовать на этих праздничных представлениях. Среди инсценированных событий имело место процессионное перенесение тела бога в его усыпальницу для погребения. Было вполне естественно, что этот обычай приведет наконец к признанию места в пустыне за Абидосом, игравшего в обряде роль усыпальницы, подлинной гробницей Осириса, и так гробница царя I династии Джета, правившего более чем тысячу лет назад, считалась уже в эпоху Среднего царства гробницей Осириса. С возрастанием почитания она стала подлинной священной усыпальницей, и с Абидосом, в отношении святости, не могло равняться никакое другое место в Египте. Все это оказывало на народ сильнейшее влияние. Люди стекались на поклонение, и древняя гробница Джета была погребена под целою горою сосудов, заключавших приношения по обету. Если представлялось возможным, египтянин погребался в Абидосе внутри ограды, заключавшей храм бога, пока гробницы не стали захватывать площади храма и жрецы не сочли нужным, дабы воспрепятствовать этому, обнести их стеной. Начиная с самого визиря и кончая смиреннейшим батраком, мы видим египтян заполняющими это наисвященнейшее кладбище страны. Когда погребение в Абидосе было невозможно, как, например, для номарха, знатные покойники, по крайней мере, привозились туда после бальзамирования, чтобы побыть вблизи великого бога и присутствовать некоторое время при его церемониях, после чего они отвозились назад и погребались дома. Что же касается большинства людей, для которых даже и это было недоступно, то они ставили там памятные плиты для самих себя и для своих родственников, на которых обращались к богу с прославлением и молитвой о том, чтобы он вспомнил их на том свете. Царские чиновники и правительственные эмиссары, которых дела приводили в город, не упускали случая поставить такую плиту, и дата, и характер их командировок, иногда начертанные ими на ней, сообщают нам драгоценные исторические факты, о которых мы иначе ничего бы не знали.


Саркофаг и обстановка склепа эпохи Среднего царства. Макеты лодок, фигурки слуг, готовящих еду и пиво, и дома (в центре)


Вследствие того что переживания умершего все больше отождествлялись с судьбою Осириса, начали полагать, что суд, перед которым пришлось предстать богу, ожидал также всех отправлявшихся в его царство. Довольно странно, что сам Осирис председательствовал в судилище, перед которым, предполагалось теперь, надлежало предстать всякому прибывающему в потусторонний мир. Он был известен как Судья уже в эпоху Древнего царства, но не ранее эпохи Среднего царства эта идея развилась вполне и прочно укоренилась в потусторонних воззрениях египтян. Умерший вводился в судную палату и представал перед Осирисом, восседавшим на престоле, и сорока двумя ужасными божествами, представлявшими собою номы, на которые делился Египет. Здесь он обращался к судьям и перед каждым из сорока двух богов заявлял о своей невиновности в том или ином грехе, в то время как сердце его взвешивалось на весах, на другой чаше которых находилось перо, символ истины, с целью испытать правдивость его уверений. Сорок два греха, в которых, по его словам, он был повинен, являются теми же, которые одинаково осуждаются и современной совестью; они могут быть суммированы как убийство, воровство, в особенности ограбление меньшей братии, ложь, обман, лжесвидетельство и клевета, оскорбление, половая распущенность, разврат, супружеская измена и кощунство против богов или умерших, как то хула или похищение погребальных приношений. Можно видеть, что нравственный уровень был высок; кроме того, в этом суде египтяне впервые в истории выразили вполне определенно ту идею, что судьба умершего всецело зависит от нравственного характера земной жизни, – идею будущей ответственности, первые намеки на которую мы находим в эпоху Древнего царства. Концепция в целом замечательная, тысячу или более лет спустя никакой подобной идеи не возникало у других народов; и в Вавилоне, и в Израиле добрые и злые, все одинаково сходили после смерти в мрачный Шеол, где между ними не делалось никакого различия. Те, которые не проходили благополучно через судилище Осириса, осуждались испытывать голод, жажду, лежа во мраке могилы, откуда они не смели выйти, чтобы увидеть солнце. Существовали также страшные палачи, из которых один, представлявший собою ужасное сочетание крокодила, льва и гиппопотама, присутствовал на суде, и ему отдавались на растерзание виновные.


Погребальная лодка Сенусерта III. Из пирамиды в Дашуре. Имеет в длину 30 футов, в ширину 8 футов и сделана из ливанского кедра


Блаженные умершие, благополучно прошедшие через судилище, получали каждый наименование «правогласный», термин, понимавшийся как «торжествующий» и как таковой употреблявшийся с тех пор. Каждый умерший получал это наименование из уст живых; оно всегда писалось после имени умершего и в конце концов также и после имени живых людей в предвидении их блаженного будущего. Преобладавшее представление о грядущей жизни не стало возвышеннее благодаря всеобщему признанию Осириса, напротив, все старые воззрения невыразимо переплелись между собою, и путаница еще только усугубилась вследствие попытки примирить их с религией Осириса, с которой вначале у них не было ничего общего. Излюбленная идея по-прежнему та, что умершие находятся на полях Иалу, наслаждаясь миром и изобилием, которому они содействуют путем возделывания плодородных равнин острова, приносящих хлебные злаки высотой в двенадцать футов. В то же время они могут жить в гробнице или оставаться по соседству с нею, они могут возноситься на небо и становиться спутниками Ра, они могут нисходить в царство Осириса, в преисподнюю, или же они могут поселиться с великим мертвецом, некогда правившим Египтом, в Абидосе.

В одном важном отношении воззрения египтян на будущее состояние претерпели поразительное изменение: умершего ожидают теперь в ином мире бесчисленные опасности, в ожидании которых его следует заранее предостеречь и вооружить. Не считая змей, обычных в текстах пирамид, его ожидают самые ужасные враги. Там есть крокодил, который может похитить у мертвеца все его могущественные чары, враги воздуха, которые могут отвратить дыхание от его ноздрей; вода может вспыхнуть пламенем, когда он станет пить; его могут лишить посмертной пищи и питья и заставить пожирать отбросы собственного тела; у него могут отнять его престол и его место; его тело может подвергнуться разрушению; враги могут похитить у него рот, сердце или даже голову; и если они отнимут у него имя, то все его тождество с самим собою будет утеряно или уничтожено. Ни одно из этих представлений не содержится в текстах пирамид, вышедших с тех пор из употребления. Повторяем, умерший должен быть предупрежден и вооружен на случай всех этих опасностей, и поэтому со времени Древнего царства возникла масса магических формул, точно произнося которые мертвец мог одолеть врагов и жить победоносно и в безопасности. Эти чары сопровождаются другими, сообщающими мертвецу возможность принимать любую форму, какую он пожелает, выходить по своей воле из могилы наружу или возвращаться в нее и воссоединяться с телом. Суд изображается со всеми подробностями, со всем тем, что следовало говорить умершему. Все это было написано для пользования умершего на внутренней стороне саркофага, и, хотя еще не существовало канонического собрания магических текстов, все же они образовали ядро позднейшей «Книги мертвых», как называли ее египтяне, подразумевая ее великое назначение сообщать мертвецу способность покидать могилу. Можно видеть, что этот род литературы давал нещепетильному жречеству возможность наживы, которой они не упускали случая пользоваться в позднейшие столетия. Они уже сделали попытку составить нечто вроде путеводителя по загробному миру или географии иного мира, с картой двух путей, по которым путешествовал умерший. Эта «Книга двух дорог» была, вероятно, составлена не для чего иного, как для наживы; и с породившей ее тенденцией мы еще встретимся, говоря о следующих столетиях, как с наиболее пагубным влиянием в египетской жизни и религии.

В сфере вещественной обстановки умершего мы находим, что мастаба, хотя и не вполне исчезнувшая, в большинстве случаев заменялась гробницами, высеченными в скалах, которые были найдены знатными людьми Верхнего Египта весьма практичными и подходящими уже в эпоху Древнего царства. Но цари, как мы увидим, продолжали строить пирамиды. Обстановка, долженствовавшая окружать умершего в гробнице, часто бывает теперь нарисована на внутренних стенках его саркофага. Кроме того, вблизи помещалась богатая обстановка, включая модель барки со всем экипажем, с тою целью, чтобы умерший мог без труда переправиться через водное пространство к островам блаженных. Возле пирамиды Сенусерта I в песках пустыни были даже зарыты пять больших нильских лодок, которые, предполагалось, должны были перевезти через водное пространство царя и его домочадцев. В добавление к статуе, помещаемой в гробнице, царь жаловал заслуженным вельможам вторую статую, несшую на себе посвящение в честь его и помещавшуюся в одном из больших храмов: там на ее долю приходилась часть приношений, которые, будучи предложены богу, распределялись с иным назначением; и, что казалось еще желаннее, благодаря этому знатный умерший имел возможность принимать участие во всех празднествах, справлявшихся в храме, как он привык это делать при жизни.

Глава 10
XII династия

Мы видели, что при сильном и искусном управлении Аменемхета I права и преимущества, завоеванные могущественной земельной знатью, были впервые надлежащим образом урегулированы и подчинены централизованному авторитету царской власти, что давало возможность стране вновь пользоваться после долгого перерыва несравненным преимуществом единообразного управления национальными делами. Эта трудная и тонкая задача, без сомнения, заняла большую часть правления Аменемхета I; но, раз исполненная, она позволила его династии управлять страной в течение более двух столетий. Возможно, что ни в какой иной период истории Египта не пользовалась страна таким всеобъемлющим и полным благоденствием, как тогда. Сам Аменемхет говорит об этом:

Я умножил пшеницу и любил бога ячменя.
Нил был благосклонен ко мне.
Не было при мне ни голодного, ни жаждущего.
Жили в мире, благодаря моим делам.
Все, что я приказывал, было хорошо[1].

Несмотря на все это, когда Аменемхет полагал, что он и его династия прочно утвердились на престоле страны, обязанной ему столь многим, в кругу приближенных к нему должностных лиц возник черный заговор. По-видимому, этот последний зашел настолько далеко, что на особу царя было произведено нападение ночью, и царь должен был выдержать схватку с нападавшими на него в своей опочивальне. Как бы то ни было, дворцовые залы огласились лязгом оружия, и жизнь царя находилась в опасности. В 1980 г. до н. э., вероятно, вскоре после этого случая и, без сомнения, под его влиянием, Аменемхет назначил своего сына Сенусерта, первого из числа носивших это имя, своим соправителем. Принц занял высокий пост с большим запасом энергии, и, так как внутренние дела страны становились все более и более устойчивыми, он имел возможность посвятить внимание завоеванию крайнего юга, прерванному восстанием феодальных владетелей и падением VI династии. Несмотря на результаты, достигнутые этой последней на юге, страна ниже первых порогов, вплоть до Эдфу на север, все еще считалась принадлежащей к Нубии и продолжала носить название Тапедет, «Страна Лука», обычно прилагавшееся к Нубии. В 29-й год правления старого царя египетские войска проникли в Уауат до Короско, конечного пункта дороги через пустыню, пересекающей большую западную излучину Нила, и захватили много пленных среди маджаев в стране, лежащей по ту сторону. Едва ли можно сомневаться в том, что юный Сенусерт лично руководил этой экспедицией. Возобновлены были также работы в хаммаматских каменоломнях, а кроме того, на восток от Дельты были наказаны «троглодиты, азиаты и жители песков». Восточная граница Дельты была усилена в дальнем конце Вади-Тумилата крепостью, быть может существовавшей уже при фараонах Древнего царства; и в ней был помещен гарнизон с часовыми, бессменно находившимися на сторожевых башнях. Таким образом, как на севере, так и на юге велась одинаково агрессивная политика, границы укреплялись, и иноземные сношения царства находились под неустанным надзором.

Когда старый царь почувствовал приближение смерти, он передал своему сыну краткие наставления, заключавшие зрелую мудрость, накопленную им в течение долгого земного поприща. Читатель ясно почувствует в них ту горечь, которая переполняла душу старого Аменемхета со времени покушения на его жизнь приближенных. Он говорит своему сыну:

Внимай тому, что я говорю тебе.
Чтобы ты мог быть царем над землей.
Чтоб ты мог быть правителем стран,
Чтоб ты мог умножать добро.
Будь черствым в отношении ко всем подчиненным.
Люди остерегаются тех, кто держит их в страхе;
Не приближайся к ним один.
Не заполняй своего сердца братьями,
Не знай друзей,
И да не будет у тебя доверенных лиц —
В этом нет никакого смысла.
Когда ты спишь, принимай сам предосторожности,
Ибо не находится людей
В злой день.
Я давал нищему,
Я кормил сироту,
Я был доступен для простолюдина,
Как и для человека с положением.
Но евшие мой хлеб восстали на меня,
Те, которым я подавал руку, поднялись против меня.

Далее следует рассказ о неблагодарности людей, способных в конце концов покуситься на его жизнь, с целью подкрепить горький совет старого царя. Вероятно, вскоре после этого Сенусерт был послан с войском усмирять ливийцев на западной границе. Во время отсутствия принца в 1970 г. до н. э. Аменемхет умер после 30-летнего царствования. Спешно были посланы гонцы известить Сенусерта о кончине его отца. Не сообщая армии о случившемся, принц в ту же ночь поспешно покинул лагерь и направился в столицу Иттауи, где вступил на престол прежде, чем какой-либо претендент из числа гаремных сыновей успел опередить его. Все происшествие характерно для любой царской линии с древнейших времен на Востоке. Весть о смерти старого царя, случайно подслушанная в палатке Сенусерта, повергла в такой ужас вельможу по имени Синуха, что последний немедленно спрятался и при первой возможности бежал в Азию, где оставался много лет. Неизвестно, был ли он виновен в каком-нибудь поступке, вызвавшем неудовольствие принца-соправителя, или же у него были косвенные права на престол, освободившийся после смерти Аменемхета, но так или иначе его поспешное бегство из Египта служит другим красноречивым доказательством опасных сил, разнуздывавшихся со смертью фараона.

Предприятия династии Аменемхета за пределами Египта – в Нубии, Хаммамате и на Синайском полуострове – запечатлелись гораздо полнее в этих странах, нежели ее благодетельное и успешное правление в самом Египте; ее достижения, по меньшей мере поскольку они записаны, могут быть яснее прослежены за пределами страны, нежели дома. Поэтому удобнее сначала проследить чужеземные предприятия династии, чем начинать сразу с ее деятельности внутри страны. Благодаря десятилетнему опыту, приобретенному за то время, когда он был соправителем отца, Сенусерт I мог поддержать с полным блеском престиж своей династии. Он вполне доказал, что может руководить великими предприятиями, перешедшими к нему по наследству. Завоевание Нубии продолжалось по-прежнему; феодалы получили приказание доставить отряды, и Амени, впоследствии правитель Антилопьего нома, сообщает в своей Бени-Хасанской гробнице, что его отец, которого Аменемхет I назначил номархом, был теперь слишком стар, чтобы предпринимать такой поход, и что поэтому он сам как заместитель отца стал во главе войск Антилопьего нома и проник в Куш под начальством своего владыки Сенусерта I. Война, таким образом, была перенесена за вторые пороги в обширную страну, известную под названием Куш, часто появляющимся теперь в анналах, начертанных на памятниках, в то время как в эпоху Древнего царства это название встречается только один раз. Мы ничего не знаем о перипетиях кампании, но она не сопровождалась серьезными сражениями, так как Амени хвалится, что он вернулся назад, не потеряв ни одного человека. Номарх Элефантины, как и в эпоху VI династии, принимал видное участие в походе, и, быть может, в этой экспедиции был пойман слон, о котором он говорит в своей асуанской гробнице. Кампания интересна тем, что, насколько известно, она является первой из числа проведенных в чужой стране лично самим фараоном. Время экспедиции неизвестно, но она, без сомнения, предшествовала той, которая имела место спустя восемь лет после смерти отца фараона, ибо тогда Сенусерт I не считал уже более нужным руководить лично завоеванием юга. В следующую кампанию в Куш он отправил одного из своих военачальников по имени Ментухотеп. Последний оставил большую плиту в Вади-Хальфе, сейчас же ниже вторых порогов, гласящую о его победах и дающую нам первый список завоеванных чужеземных стран и городов, которым мы обладаем. К сожалению, мы так мало знаем о нубийской географии той отдаленной эпохи, что только одна страна из числа десяти поименованных может быть установлена по карте. Она называлась Шет и лежала выше вторых порогов, в тридцати или сорока милях к югу от Вади-Хальфы, вблизи современного Кумме. Поэтому возможно, что плита Ментухотепа была поставлена поблизости, если не в самой покоренной им области. Мы уже говорили, что на этой плите Ментухотеп настолько выдвинул себя вперед, что впоследствии его фигура была стерта и вместо нее было высечено изображение бога. Отсюда следует, что победоносный начальник был смещен и впал в немилость. Страна была теперь настолько покорена, что можно было заставить вождей племен разрабатывать рудники на востоке, в Вади-Алаки и по соседству с ним, и Амени из Антилопьего нома был послан в Нубию с отрядом в 400 человек из его нома за добытым золотом. Царь воспользовался случаем отправить вместе с Амени молодого наследного принца, будущего Аменемхета II, с тем чтобы он мог познакомиться со страной, которую ему надлежало впоследствии покорить и присоединить к царству фараонов.

Также и золотоносная область на восток от Копта стала теперь эксплуатироваться, и верному Амени было поручено сопровождать визиря, посланного туда для того, чтобы доставить в сохранности драгоценные металлы в Нильскую долину. Он успешно выполнил это с отрядом в 600 человек, навербованных в Антилопьем номе. По-видимому, Сенусерт I внимательно следил за развитием иноземных интересов Египта, и при нем мы впервые слышим о сношениях с оазисами. Если фараон и не был еще в состоянии захватить их, то, очевидно, он поддерживал сношения с их городами. Икудиди, один из управителей Сенусерта I, был послан в большой оазис Эль-Харге, на запад от Абидоса, служившего отправной точкой для караванов, шедших туда. Свое посещение города, где находилась священная усыпальница Осириса, Икудиди использовал, как и многие его сотоварищи, а именно – поставил там памятную стелу с молитвой богу. Случайное упоминание на этом памятнике о причине посещения им Абидоса является единственным источником, откуда мы узнаем о его экспедиции в оазис.

Без сомнения, сознание очевидного преимущества, выпавшего ему на долю вследствие того, что он был соправителем своего отца, побудило Сенусерта I назначить собственного сына на тот же пост. Когда он умер в 1935 г. до н. э., после 35-летнего царствования, его сын Аменемхет II был его соправителем уже в течение трех лет и стал единоличным главою без затруднений. Такую политику продолжал и Аменемхет II, и его сын Сенусерт II также правил три года вместе со своим отцом, вплоть до его смерти. В течение 50 лет, под властью этих двух царей, страна пользовалась прочным благосостоянием. Синайские копи стали вновь разрабатываться, и торговля с Пунтом, возобновленная Аменемхетом II, продолжалась при его сыне. Дорога через пустыню из Копта, по которой можно было дойти в пять дней до Красного моря, была уже снабжена колодцами и станциями благодаря стараниям фиванских царей XI династии. Эта дорога была севернее той, которая проходила через Хаммамат, и приводила к небольшой гавани при выходе из современного Вади-Газуса, в нескольких милях к северу от позднейшей гавани в Косере, Леукос-Лимене Птолемеев. Двое из начальников, отплывших из этого порта (Вади-Газуса), оставили там надписи в память своего благополучного возвращения. Отдаленные берега Пунта постепенно стали более знакомы египетскому народу, и до нас дошла сказка, повествующая о чудесных приключениях моряка, потерпевшего кораблекрушение в тех водах. Нубийские золотые копи по-прежнему представляли собою источник богатства для царского дома, и египетские интересы в Нубии охранялись в Уауате крепостями, снабженными гарнизонами и подлежавшими периодическому контролю. В момент смерти Сенусерта II, в 1887 г. до н. э., все было готово для полного покорения двухсот миль Нильской долины, между первыми и вторыми порогами.

Сенусерт III являлся, быть может, единственным представителем своей фамилии, не бывшим в течение известного времени соправителем своего отца с целью подготовиться к вступлению на высокий пост. Тем не менее он показал себя достойным представителем славной династии. Немедленно по восшествии на престол он сделал предварительные шаги к завершению великой задачи в Нубии. Самой значительной из числа этих мер было установление непрерывного водного сообщения со страной выше первых порогов. Прошло более шестисот лет со времени прорытия Уной в эпоху VI династии канала через пороги, и за это время возможно, что он был разрушен действием могучего потока. Во всяком случае, мы ничего больше о нем не слышим. В наиболее трудном месте инженеры Сенусерта I прорыли туннель в гранитной скале длиною около 260 футов, шириною около 34 футов и глубиною около 26 футов. Он был назван «Великолепны пути Хекура» (тронное имя Сенусерта III), и много военных галер прошло, вероятно, вверх по нему во время ранних кампаний этого фараона, относительно которых, к сожалению, у нас нет сведений. В 8-м году он был найден засоренным, и его пришлось очищать для экспедиции, проходившей в то время вверх по реке. Покорение страны к тому времени настолько подвинулось вперед, что Сенусерт III мог выбрать в этом году в качестве границы удобную стратегическую позицию в современных Кумме и Семне, находящихся один против другого на берегах реки немного выше вторых порогов. Это место он формально объявил южной границей своего царства. Фараон воздвиг на каждой стороне реки плиту, указывающую на пограничную линию, и один из этих двух важных межевых знаков сохранился до наших дней. Он несет на себе следующую красноречивую надпись: «Южная граница, установленная в год 8-й при его величестве царе Верхнего и Нижнего Египта Сенусерте III, которому дарована жизнь во веки веков, с целью помешать какому бы то ни было негру пересекать ее по суше или по воде, на судне, или каким бы то ни было полчищам негров, исключая того негра, который пересечет ее для торговли… или имея поручение. С ними будут обходиться хорошо во всех отношениях, но только ни одному судну негров не будет позволено пройти мимо Хе (Семне), идя вниз по течению, вовеки». Невозможно было так охранять границу, если не держать на ней постоянного войска. Поэтому Сенусерт III построил в этом месте сильную крепость по ту и по другую сторону реки. Наиболее грозная и крупная из двух, в Семне, на западной стороне реки, получила название «Могуществен Хекура» (Сенусерт III). В ее стенах царь построил храм местному нубийскому богу Дедуну. Эти две твердыни существуют еще и поныне и, несмотря на свое разрушенное состояние, свидетельствуют о поразительном выборе места, а также о неожиданном умении строить грозные укрепления.

Через четыре года беспорядки среди беспокойных нубийских племен к югу от границы вновь призвали царя в Нубию. Хотя Египет и не претендовал на главенство в Куше, выше вторых порогов, все же фараон должен был охранять торговые пути с далекого юга, проходившие через Куш к его новой границе, – пути, по которым товары из Судана доставлялись теперь непрерывно в Египет. Следует заметить, что установление границы не возбраняло перехода через нее любому негру, являвшемуся для торговли или с поручением от какого-либо южного вождя. С этих пор фараону приходилось ходить с войском чаще к югу от границы, нежели в страну между двумя первыми порогами. Кроме того, походы за пределы страны сопровождались богатой добычей, благодаря чему охрана южных торговых путей несла сама по себе известные выгоды.

Сенусерт III мог отправить своего главного казначея Ихернофрета в Абидос для реставрации священного изображения Осириса посредством золота, захваченного в Куше; золота было по-прежнему больше серебра, и его ценность была поэтому ниже последнего. Письмо, написанное по этому случаю царем хранителю сокровищницы, уже приведено нами в предыдущей главе.

Кушитские племена, включавшие варваров на восток от Нильской долины, сделали неожиданный набег на пограничные земли, по-видимому, перед самым началом 16-го года правления Сенусерта III, ибо в этом году фараон предпринял против них большой поход, во время которого опустошил их страну, спалил их посевы и угнал их скот. После того он еще раз подтвердил установление южной границы в Семне в надписи на плите, поставленной им по этому случаю в местном храме, сопровождавшейся воззванием к потомкам охранять ее там, где она была им установлена. Он также поставил на границе собственную статую как бы затем, чтобы устрашать местных жителей своим собственным присутствием. Кроме того, он усилил границу посредством крепости в Вади-Хальфе, построенной, вероятно, им, и еще другой в Матуге, на 12 миль южнее, где было найдено его имя. Он построил еще твердыню на острове Уронарти, сейчас же ниже Семне, и поместил в ней дубликат вторичного установления границы. Новый форт был назван им «Отражением троглодитов», и в семнехском храме было установлено ежегодное празднество, носившее то же название и сопровождавшееся определенным числом приношений. Это празднество с возобновленным списком приношений продолжало справляться еще во времена империи. Три года спустя был предпринят в Куш под начальством самого царя поход, который, быть может, являлся просто ревизионной экспедицией. Насколько нам известно, это был последний поход Сенусерта III в Куш. По-видимому, он лично руководил всеми походами на юг. Его мощная политика настолько утвердила владычество фараона в новоприобретенных владениях, что в эпоху империи на него смотрели как на подлинного завоевателя Куша, и его почитали уже в эпоху XVIII династии как местного бога. Таким образом, постепенное движение фараонов на юг, начавшееся в доисторические времена в Эль-Кабе (Нехебте) и захватившее область первых порогов в начале VI династии, достигло теперь вторых порогов и имело результатом присоединение к царству двухсот миль Нильской долины. Хотя завоевание их началось уже в эпоху VI династии, оно было доведено до конца лишь царями XII династии.


Реконструкция крепостей Семне и Кумме


При воинственном Сенусерте III мы слышим также и о первом вторжении фараонов в Сирию. Один из его военных сподвижников по имени Себекху, в то время комендант столицы, служивший также в Нубии, упоминает на своей памятной плите в Абидосе, что он сопровождал царя во время похода в Ретену (Сирию), в область, называемую Секмим. Азиаты потерпели поражение, и Себекху взял пленника. Он повествует с видимой гордостью о том, как царь наградил его: «Он дал мне жезл из сплава золота и серебра, лук и кинжал, украшенные сплавом из золота и серебра, вместе с его (пленника) оружием». Здесь намек на военный энтузиазм, довершивший два с половиной века спустя в этой же стране покорение территории, составившей азиатскую империю фараона. К сожалению, нам неизвестно местоположение Секмима в Сирии, но ясно, что фараоны Среднего царства до известной степени приготовили путь для завоевания Азии, так же как это сделали фараоны VI династии относительно Нубии. Уже во времена Сенусерта I гонцы от двора и ко двору фараона регулярно пересекали Сирию и Палестину; египтяне и египетский язык не были неизвестны в этих странах, и страх перед именем фараона уже ощущался там. В Гезере, между Иерусалимом и морем, в пределах «высоты», в «четвертом городе», считая от основания «холма», была найдена плита египетского чиновника этой эпохи. Хнумхотеп из Менат-Хуфу описывает в своей общеизвестной Бени-Хасанской гробнице прибытие 37 кочевников-сирийцев, которые, явившись, по-видимому, для торговли с номархом, предложили его вниманию благовонную косметику, бывшую в таком употреблении у египтян. Начальником над ними был правитель холмистой страны Абша, имя хорошо известное по-еврейски как Абшай. Несчастный вельможа Синуха, бежавший в Сирию после смерти Аменемхета I, нашел недалеко от границы дружественного шейха, побывавшего однажды в Египте; далее на севере он нашел египетское поселение. Хотя и существовала на границе Дельты крепость, имевшая целью удерживать хищников-бедуинов, тем не менее несомненно, что она препятствовала законным сношениям и торговле не больше, чем это делала блокада против негров, установленная Сенусертом III у вторых порогов. Суэцкая область, равно как и Суэцкий залив, уже сообщались каналом с восточным рукавом Нила – древнейшее из известных нам водных сообщений между Средиземным и Красным морем. Раздробленные, но массивные остатки храмовых зданий, возведенных XII династией в городах Северо-Восточной Дельты, как, например, в Тане и Небеше, свидетельствуют о их деятельности в этой области. Потребности семитских племен соседней Азии были такие, как у высокоцивилизованных народов, и способствовали развитию торговли. Кочевники в Бени-Хасанской гробнице носят одежды из красивой узорчатой тканой шерстяной материи и кожаные сандалии, имеют металлическое оружие и употребляют богато украшенную лиру. Красные гончарные изделия, изготовлявшиеся хиттитскими народностями в Каппадокии, в Малой Азии, возможно, уже проникли к семитам Южной Палестины. Без сомнения, уже давно существовала торговля, хотя пока и умеренная, вдоль пути, проходившего через Палестину и Кармель на север к торговым трактам, спускавшимся вниз по Евфрату к Вавилону. Началась торговля также и с Южной Европой. Народы Эгейского моря, среди которых в то время быстро развивалась культура микенской эпохи, были известны в Египте. Их называли «хауинебу», и один государственный казначей XII династии, на чьей обязанности лежала охрана пограничных портов, с гордостью говорит о себе как о человеке, «усмиряющем хауинебу». Это показывает, что их сношения с Египтом не всегда были мирные. Писец той же эпохи равным образом хвалится, что его пером были вписаны в анналы также и хауинебу. Их гончарные изделия были найдены в Кахуне в погребениях той эпохи, и эгейское декоративное искусство, в особенности в отношении употребления спиралей, испытало на себе влияние Египта. Таким образом, Европа вырисовывается на горизонте жителей Нильской долины более отчетливо в эпоху Среднего царства.

Хотя кампания Сенусерта III в Сирию представляла собой, очевидно, всего лишь хищнический набег, столь же мало способствовавший покорению страны, как и походы VI династии в Нубию, тем не менее она, вероятно, значительно подняла репутацию его династии. Будучи первым фараоном, лично руководившим кампанией в чужой стране, Сенусерт I сообщил нубийскими войнами неумирающий престиж своему имени – престиж, значительно возросший благодаря деятельности Сенусерта III. Вследствие этого с именем Сенусерта традиция связала первые иноземные завоевания фараонов. Вокруг этого имени всегда вращались впоследствии рассказы о войнах и завоеваниях, циркулировавшие в народе. В греческую эпоху Сенусерт стал исключительно легендарным героем, которого невозможно отождествить ни с одним царем. То, что некоторые деяния Рамсеса II переплелись, быть может, с греческой легендой о Сенусерте, не является вовсе основанием для отождествления этого последнего с царем XIX династии, а также, повторяем, невероятные подвиги, приписываемые легендарному Сенусерту, не позволяют отождествлять его с каким бы то ни было историческим фараоном.


Развалины горнопромышленного поселка. Среднее царство. Сарбут-эль-Хадем, Синайский полуостров


В течение 38 лет мощно управлял Сенусерт III царством, обнимавшим тысячу миль Нильской долины. Ему даже удалось обуздать феодальную знать; и их гробницы вроде тех, которые находятся в Бени-Хасане и Берше, исчезают теперь. Так как преклонный возраст давал себя чувствовать, то он назначил своего сына соправителем и запечатлел это событие на стенах храма в Арсиное, в Файюме. После смерти Сенусерта III, последовавшей в 1849 г. до н. э., его сын-соправитель Аменемхет, третий носитель этого имени, вступил на престол, по-видимому, без затруднений.

Ряд мирных предприятий в интересах процветания страны и увеличения царских доходов был успешно осуществлен Аменемхетом III. Хотя разработка копей на Синайском полуострове была возобновлена еще в царствование Сенусерта I, тем не менее иноземные предприятия династии в других местах совершенно превзошли то, что было достигнуто ею здесь. Аменемхету III оставалось улучшить устройство станций на полуострове так, чтобы они стали чем-то более постоянным, а не только простыми лагерями экспедиций в течение нескольких месяцев их работ в копях. Эти экспедиции претерпевали большие неудобства, и чиновник той эпохи описывает испытанные им трудности, когда злой рок судил ему побывать там летом. Он говорит, что, «хотя было не время идти в Страну Копей», он отправился туда без отговорок и невзирая на то, что «возвышенности раскалены летом и горы опаляют кожу», он подбодрял рабочих, жаловавшихся на «злое летнее время», и, покончив с работой, доставил домой больше, чем от него требовалось. Он оставил там плиту с повествованием о своих испытаниях и ободрением для тех из своих потомков, которые могли бы очутиться в подобном же положении. При таких условиях были необходимы постоянные колодцы и цистерны, бараки для рабочих, дома для начальствующих чиновников и укрепления против хищников-бедуинов. Кое-что из этого, возможно, было уже сделано его предшественниками; что же касается Аменемхета III, то он превратил станцию в Сарбут-эль-Хадеме в прекрасно оборудованную колонию для разработки минеральных горных богатств. Он высек в скале большую цистерну и открыл ее с помпой в 44-й год своего правления. Был воздвигнут храм в честь местной Хатор, и мы видим чиновника сокровищницы отправляющимся туда с приношениями по воде, – факт, свидетельствующий о том, что Суэцким заливом пользовались с целью избежать утомительного путешествия через пустыню. Каждый рудник находился в ведении особого надзирателя, по имени которого он назывался, и при периодических посещениях чиновников сокровищницы с каждого рудника требовалось определенное количество руды. Случайные нападения соседних бедуинов, без сомнения, оканчивались ничем благодаря войску, по-прежнему находившемуся под начальством «казначея бога» и способному без труда разорять разбойнические шайки в случае, если бы они осмелились слишком близко подойти к колонии. Здесь египтяне умирали и погребались в раскаленной долине, снаряжаемые как дома. Сохранившиеся еще и поныне развалины показывают, что то, что раньше являлось побочным и случайным делом, стало теперь постоянным и непрерывным видом промышленности, приносившим царской сокровищнице определенный годовой доход.

Несомненно, что обстоятельства принудили царей феодального периода изыскивать новые источники доходов за пределами страны; в то же время, как мы уже указывали, они подняли производительность страны на небывалую высоту. К сожалению, не сохранилось анналов или отчетов об этой стороне их деятельности. Мы знаем, что в особенности Аменемхет III заботился об ирригационной системе. Его чиновники в семнехской крепости у вторых порогов должны были отмечать высоту Нила на скалах, которые таким образом превратились в нилометр, показывавший из года в год наивысший уровень воды. Эти заметки на скалах, сохранившиеся до сего времени, находятся на 25–30 футов выше того места, до которого поднимается в настоящее время Нил. Подобные наблюдения, немедленно сообщавшиеся чиновникам Нижнего Египта в канцелярию визиря, позволяли им заранее учитывать ожидаемый урожай, сообразно которому устанавливался размер податей.

В Нижнем Египте был задуман план с целью продолжить время пользования водами наводнения, и он был блестяще осуществлен посредством огромной системы орошения. Среди возвышенностей на запад от долины Нила, приблизительно в 65 милях вверх по течению реки, считая от южного конца Дельты, есть ущелье. Эта лощина среди западных холмов ведет в большую низину Ливийской пустыни, известную под названием Файюм и не отличающуюся по своему характеру от западных оазисов; в действительности это и есть обширный оазис, лежащий рядом с Нильской долиной, с которой он сообщается посредством вышеупомянутой лощины. По виду она напоминает огромный кленовый лист, стебель которого, концом обращенный почти на восток, представляет собою соединение с Нильской долиной. В круглых числах она измеряется 40 милями в любом направлении. Низменные части на северо-западной стороне, покрытые в настоящее время озером Биркет-эль-Курун, представляют собою значительную впадину, что видно из того, что поверхность озера теперь более чем на 140 футов ниже уровня моря. В доисторические времена разлив Нила заполнял собой весь файюмский бассейн, образуя значительное озеро. Фараоны XII династии решили урегулировать, в интересах функционировавшей системы орошения, втекание и вытекание воды. В то же время они начали постройку огромных заграждающих стен внутри Файюма, в том месте, где втекали воды, с тем чтобы отвоевать для земледелия часть площади Файюма. Первые цари XII династии начали осушение. Аменемхет III настолько удлинил огромную стену, что она наконец достигла длины, вероятно, в 27 миль, благодаря чему были осушены в общем 27 000 акров. Эти огромные работы в том месте, где озеро всего чаще посещалось, производили впечатление, что все вместилище воды было сделано искусственно, вырытое, как говорит Страбон, царем Ламаресом, в имени которого мы с уверенностью узнаем тронное имя Аменемхета III. То было, следовательно, знаменитое Меридово озеро классических географов и путешественников. Страбон, наиболее внимательный древний обозреватель озера, поддерживает неопределенное описание Геродота и утверждает, что во время разлива Нила воды его наполняли озеро через канал, еще и теперь проходящий через лощину, но когда уровень реки понижался, они могли вытечь обратно по тому же каналу и быть использованы для орошения. Страбон видел приспособления для урегулирования как втекания, так и вытекания. Заботливое отношение к Файюму со стороны Аменемхета III, по-видимому, указывает на то, что система регулирования была, по меньшей мере, столь же древней, как и работы у входа в знаменитое озеро, благодаря которым пошла слава, что он его выкопал. Вычисления ученых показывают, что можно было запасти достаточно воды, чтобы удвоить количество воды в реке, книзу от Файюма, в продолжение ста дней низкого стояния Нила, начиная с первого апреля.

Богатая и цветущая провинция, отвоеванная у озера, представляла, без сомнения, царскую собственность, и имеются данные, что то было любимое местопребывание царей конца XII династии. В новой провинции возник цветущий город, известный грекам под названием Крокодилополь, с храмом в честь бога-крокодила Себека; и обелиск Сенусерта I лежит в Эбгиге, в самом центре отвоеванной земли. Две колоссальные статуи Аменемхета III или, по меньшей мере, царя, считавшегося во времена Геродота устроителем озера, стояли сейчас же за стеною посреди водного пространства. В лощине на северной стороне вводного канала помещалось огромное строение, с площадью приблизительно 800 на 1000 футов, представлявшее собой род религиозного и административного центра всей страны. Каждый ном имел там ряд палат, где стояли в божницах и принимали поклонение его боги и где время от времени происходили совещания его правительства. Из замечаний Страбона, по-видимому, следует, что каждая группа палат представляла собою административный департамент, в ведении которого находился соответствующий ном, а все здание в целом было, следовательно, центром правительства фараона для всей страны. Оно еще стояло во времена Страбона, известное уже давно под названием Лабиринта, одного из чудес Египта, знаменитого среди путешественников и историков греко-римского мира, сравнивавших ряд его запутанных палат и переходов с критским лабиринтом греческой традиции. Это единственное здание, не являющееся исключительно храмом, сохранившееся, как известно, столь долго. Описание Страбоном его постройки свидетельствует о его прочности; так, он говорит: «Удивительная вещь, что потолок каждой комнаты состоит из единого камня, а также что проходы покрыты равным образом сплошными плитами необычайных размеров, причем ни дерево, ни другой строительный материал не употреблялись». Страбон видел город, возникший вокруг замечательного здания; но теперь и то и другое совершенно исчезло. Сенусерт II основал также город сейчас же за лощиной, по имени Хотеп-Сенусерт, «Сенусерт доволен», и позднее он построил около него свою пирамиду. При таких условиях Файюм стал самым выдающимся центром царской и правительственной жизни той эпохи, и его великий бог Себек соперничал с Амоном в популярности среди членов династии. Последний представитель царствующего дома носил имя Себекнефрура, заключающее имя бога. Последнее фигурировало также и в целом ряде Себекхотепов следующей династии.


Обелиск Сенусерта I. Гелиополь


В течение почти полустолетия благодетельное правление Аменемхета III поддерживало мир и благосостояние во всем цветущем царстве. Народ пел о нем:

Он покрывает обе страны зеленью больше, чем великий Нил.
Он одаряет Обе Страны силой.
Он – жизнь, освежающая ноздри;
Сокровища, которые он дает, пища для тех, которые следуют за ним.
Он питает тех, которые идут его путями.
Царь – пища, и его уста – изобилие.

Торговля была поставлена разумно, ценности определялись при помощи медных весовых единиц, и, говоря о товаре, обычно присоединяли слова «в X дебенов (меди)», причем дебен равнялся 1404 граммам. По всей стране еще до сих пор рассеяны свидетельства благосостояния при Аменемхете III и его предшественниках в виде остатков обширных строительных работ, хотя эти последние и пострадали от перестроек во времена империи до такой степени, что они являют собою лишь десятую долю того, что раньше было доступно взорам. Кроме того, вандализм XIX династии, в особенности в эпоху Рамсеса II, уничтожил бесценные летописи Среднего царства вследствие самого безрассудного употребления его памятников в качестве строительного материала. Вероятно, во всех главнейших городах страны были воздвигнуты стараниями фараонов Древнего царства скромные храмы, но последние почти не оставили следов, и мы не можем составить себе ясного представления о том, что могла найти в стране XII династия, когда она приступила к работам. В своем родном городе Фивах, бывшем в эпоху Древнего царства всего лишь захолустной деревней, они нашли скромную молельню, которую заменили более величественным храмом Амона, начатым постройкой еще при Аменемхете I. Храм продолжал воздвигаться или был расширен при Сенусерте I, который построил также помещение или трапезную для жрецов храма у священного озера – здание, стоявшее еще 800 лет спустя. Аменемхет III обнес древнюю столицу Эль-Каб (Нехебт) большой кирпичной стеной, которая стоит еще и поныне, представляя собою единственную городскую стену, сохранившуюся, несмотря на свою древность, почти в целости. Не был забыт и древний храм в Эдфу. В Абидосе широкая популярность и глубокое почитание Осириса требовали нового храма, обнесенного оградой, внутри которой богатым и знатным людям разрешалось в течение некоторого времени воздвигать свои гробницы. Близость Файюма, равно как и собственная его традиционная святость, обеспечили также храму Харсафеса в Гераклеополе расширение и богатое оборудование. О самом Файюме мы уже говорили. Мемфис и его древний бог Пта, без сомнения, не остались в пренебрежении, но случайно сохранилось мало следов деятельности царей Среднего царства в этом месте. Соседство Иттауи и других царских резиденций, быть может, несколько умалило его значение. Высший бог государства, прародитель и в то же время родной отец фараона, естественно, почитался и получал богатые приношения испокон века. Сенусерт I созвал совет, на котором объявил двору о своем намерении перестроить храм Ра в Гелиополе, как только будет составлен план. По стародавнему обычаю он лично руководил церемонией, во время которой был намечен вехами план и заложено основание храма. Посвятительная надпись, заключавшая историю постройки, давно погибла, но до нас дошел кожаный свиток (ныне в Берлинском музее) с копией, сделанной писцом в виде упражнения в то время, когда она находилась во дворе храма приблизительно 500 лет спустя после того, как она была составлена. В преувеличенных выражениях Сенусерт I гордо вещает о нерушимости своего имени, запечатленного в колоссальном памятнике. Он говорит:

О моей красоте будут помнить в этом доме,
Мое имя – вершина обелиска, и мое имя – озеро.

Окруженный стенами город Эль-Каб. Вид из двери гробницы, высеченной в восточных скалах


Великолепные храмы Гелиополя и окружавший их большой город исчезли, а с ними и священное озеро, упоминаемое Сенусертом, но по любопытной случайности единственным памятником, сохранившимся на старом месте, является один из его обелисков, до сих пор увенчанный острием, который, согласно гордому речению царя, воистину увековечил его имя. Дельта процветала под властью этих просвещенных правителей, непрерывно увлажняемая водами озера, запасавшимися благодаря их предусмотрительности на летнее время. Как мы уже часто упоминали, все города Дельты, независимо от того, когда они процветали, погибли, и сохранилось очень немногое, могущее засвидетельствовать нам деятельность царей в этом месте, но в восточной части, особенно в Танисе и Бубасте, колоссальные остатки еще до сих пор свидетельствуют об интересе, который проявляла XII династия к городам Дельты. Раздробленные остатки храмов, построенных монархами этой линии, были найдены во многих главных городах, от первых порогов до Северо-Западной Дельты. Говоря о крупных работах царей, не следует забывать, что состоятельнейшие и могущественнейшие номархи также строили храмы и значительные здания для правительственных надобностей. Молельни для заупокойной службы по ним строились в городах; и если бы сохранились различные строения, воздвигнутые этими важными сановниками, то, несомненно, они значительно усугубили бы наше впечатление от той прочности и блеска, которые сопутствовали всестороннему экономическому развитию страны.


Развалины храма в Танисе


Подобное впечатление также подкрепляется гробницами того времени, которые в действительности являются единственными постройками, сохранившимися от феодальной эпохи, но также и они находятся в состоянии печальных развалин. Мастабообразная форма гробницы, которая, как мы говорили, продолжала существовать, в это время почти исчезает, и знатные люди высекают свои склепы и спускающиеся к ним шахты в скалах, граничащих с долиной. Молельни, стоящие в связи с такими погребениями, с их сценами из жизни и деятельности умершего знатного человека, являются главнейшим источником наших сведений об истории и жизни феодального периода. Колоннада, иногда представлявшая собой фасад такой гробницы, не была лишена архитектурных достоинств. Пирамиды XII династии являются красноречивым свидетельством того, что сооружение царской гробницы не было больше главной заботой государства. Теперь возобладали более трезвые взгляды на задачи царской власти, и ресурсы страны уже не поглощаются пирамидой, как в Древнее царство. Уже во времена Фиванской династии цари вернулись к первоначальному материалу царских гробниц и строили свои непритязательные пирамиды из кирпича. Аменемхет I следовал их примеру при сооружении своей пирамиды в Лиште; ее сердцевина была сделана из кирпича, а затем для прочности памятник был покрыт снаружи облицовкой из известняка. Все цари XI династии, за одним исключением, следовали этому обычаю. Их пирамиды рассеяны от устья Файюма к северу до Дашура, лежащего сейчас же на юг от Мемфиса. Сенусерт I предпочел лежать в Лиште рядом со своим славным отцом; Аменемхет II первым передвинулся на север в Дашур, а его сын Сенусерт II избрал местом постройки пирамиды свой новый город Хотеп-Сенусерт, ныне Иллахун, при устье Файюма. Сенусерт III вернулся в Дашур и поместил свою пирамиду на севере от пирамиды Аменемхета II, на юге от которой впоследствии возникла пирамида Аменемхета. Пирамида в Хаваре, рядом с файюмским Лабиринтом, ранее считавшаяся пирамидой Аменемхета III, не определена еще с точностью и, может быть, принадлежит Аменемхету IV, единственному царю этой династии, чья пирамида не может быть отнесена с точностью к определенному месту. Все эти пирамиды заключают в себе самое сложное и искусное расположение входов и коридоров, с целью ввести в заблуждение грабителей. Хаварская пирамида в этом отношении наиболее интересная. Высота ее была первоначально несколько более 190 футов, ее основание равнялось приблизительно 334 квадратным футам. Вход находится посреди западной половины южной стороны, и, спустившись в скалу под пирамиду, проход делает четыре поворота, прежде чем подойти к склепу с северной стороны. Три изумительных монолита, закрывавшие проход, колоссальные по величине и по весу, должны были противостоять нападениям грабителей, и, кроме того, масса уловок и сбивающих с толку измышлений была направлена к тому, чтобы поставить их в тупик. Склеп имеет в длину 22 фута, в ширину 8 футов и в высоту 6 футов и, несмотря на это, высечен из одной глыбы необычайно твердого кварца весом в 110 тонн. Он не имел двери, и единственный доступ в него был через покрывавшую его плиту весом около 45 тонн. Тем не менее в него проникли в древности грабители, без сомнения, при содействии позднейших чиновников или даже самих позднейших царей. Испорченность чиновников, заведовавших возведением постройки, очевидна из того факта, что из трех монолитов, закрывавших проход, они поместили на место один только внешний, ибо они отлично знали, что после того, как он заложен, никто из членов царской фамилии не будет в состоянии обнаружить, что внутренние отверстия остались открытыми. Неспособность этих великолепных сооружений предохранить тела своих строителей была, вероятно, одной из причин, почему постепенно перестали строить пирамиды. За исключением нескольких небольших пирамид в Фивах, мы впредь уже больше не встретим этих замечательных гробниц, которые, следуя причудливой линией по краю западной пустыни на протяжении 66 миль кверху от южного конца Дельты, являются наиболее внушительными из дошедших до нас свидетельств величия цивилизации, предшествовавшей империи.


Часть погребального покоя в хаварской пирамиде


Камень, венчавший пирамиду Аменемхета III в Дашуре


К сожалению, сооружения Среднего царства настолько фрагментарны, что мы едва можем составить себе представление об их архитектуре. Тем не менее, судя по гробницам, очевидно, что архитектурные элементы того времени не отличались существенно от тех, которые мы открыли в эпоху Древнего царства. Фиванские фараоны XI династии ввели новый тип в великолепном ступенчатом храме в Дейр-эль-Бахри, послужившем образцом для великих архитекторов империи. Немногочисленные остатки Лабиринта, давшие возможность Питри определить площадь его основания, и описание Страбона позволяют судить лишь о его колоссальности. Гражданская архитектура также погибла совершенно. На основании плана города, найденного Питри у пирамиды Сенусерта II в Иллахуне, мы можем составить себе представление лишь о тесных кварталах, где приходилось ютиться рабочим; о домах богатых людей, в которых воплотился замысел лучших архитекторов, мы знаем очень мало.

Искусство сделало известного рода прогресс со времени Древнего царства. Скульпторы стали дерзать на несравненно большее и созидали вещи самых внушительных размеров. Статуи Аменемхета III, возвышавшиеся над Меридовым озером, имели, вероятно, 40 или 50 футов в высоту, и мы уже упоминали об алебастровом колоссе номарха Заячьего нома, Тутхотепа, высота которого была около 22 футов. Кроме того, эти колоссы производились теперь в большем количестве, чем когда бы то ни было раньше. Десять статуй Аменемхета I были найдены в его пирамиде в Лиште, а Сихатор, помощник казначея Аменемхета II, с большой гордостью повествует о том, как ему был поручен надзор за работой по изготовлению шестнадцати статуй царя для его пирамиды в Дашуре. Осколки таких колоссов из массивного гранита рассеяны среди руин Таниса и Бубаста; напомним также, что Сенусерт III воздвиг свою статую на южной нубийской границе. При таких условиях царские скульпторы неизбежно работали до известной степени механически и подражательно. Их произведения редко обладают поразительной живостью и строгой индивидуальностью, столь характерными для скульптуры Древнего царства. Давно утвердившиеся каноны сказываются также в понижении индивидуальности работы и манеры скульптора. Мы видим царя, разбирающегося в старых свитках, желая установить форму божества, дабы скульптор мог «придать ему вид, который он имел раньше, когда они (боги) делали статуи на своем совете, с целью установить свои памятники на земле». Отсюда следует, что боги, предполагалось, держали вначале совет, на котором определили точную форму и облик каждой статуи. Форма статуй царя и знати определялась ненарушимой традицией, и искусство Среднего царства уже не обладало больше свежестью и силой, необходимыми для того, чтобы принять эти условности и восторжествовать над ними вполне, как это сделали скульпторы Древнего царства. Тем не менее тут и там встречаются портреты, изумительные по силе и индивидуальности, как, например, великолепная статуя Аменемхета III в Санкт-Петербурге, голова того же царя в виде сфинкса в Танисе и колоссальная голова Сенусерта III, вырытая из земли в Карнаке. Эти головы являются шедеврами египетского искусства. В них воплощены сверхчеловеческая сила и незыблемый покой, которые египетский скульптор так совершенно выразил. Формы тела передавались настолько схематично в необычайно твердом материале, что чертам лица великого царя сообщалось нечто от вечной неподвижности самого камня. Подобная работа резко противоположна нежной и женственной красоте деревянной фигуры принца Эвибра. Молельни в гробницах номархов, высеченных в скалах, были тщательно украшены живописью, рисующей жизнь умершего и работу в его больших поместьях. Нельзя сказать, чтобы эта живопись, как ни была она, бесспорно, совершенна во многих случаях, сделала успех сравнительно с живописью Древнего царства. Что же касается раскрашенных рельефов, то они чаще всего заметно ниже более ранних работ.


Три статуи Аменемхета I. Из десяти, найденных в его пирамиде в Лиште. Известняк


Непосредственный и внимательный надзор номарха дал заметный толчок искусствам и ремеслам, и по всей стране появилось множество искусных ремесленников, хотя, естественно, придворные мастера не были ими превзойдены. Мы видим в их работе результат развития, начавшегося со времени древнейших династий. Великолепные ювелирные вещи принцесс царского дома обнаруживают техническое совершенство и утонченный вкус, абсолютно превосходящие наши ожидания. Если бы грабители дашурского некрополя не просмотрели этих погребений, мы никогда не ценили бы так высоко дарования Среднего царства. Немногое из того, что производилось позднейшими европейскими золотых дел мастерами, может превзойти как по красоте, так и по исполнению царские украшения, которые носились принцессами дома Аменемхета, приблизительно за 2000 лет до н. э.


Бюст статуи Аменемхета III


Литература также оставила ценные памятники, свидетельствующие о богатой и разнообразной жизни этой великой эпохи. Мы видели, как искусство письма двигалось вперед благодаря административным нуждам государства. Теперь развилась до тех пор отсутствовавшая единообразная система орфографии, и ей неизменно пользовались искусные писцы. Сохранился ряд прописей, по которым практиковались ученики в XX в. до н. э., и они показывают, какого труда стоило выписывать их. Язык и литературные произведения эпохи рассматривались в позднейшие времена как классические, и, несмотря на их чрезвычайную искусственность, суждение современной науки подтверждает взгляд империи. Хотя светская литература бесспорно существовала и раньше, тем не менее находим мы ее в Египте впервые в этот период. Несчастный вельможа Синуха, бежавший в Сирию после смерти Аменемхета I, вернулся на склоне лет в Египет, и повесть о его бегстве, жизни и приключениях в Азии стала излюбленной сказкой; ее популярность была так велика, что ее писали на черепках и осколках камня и клали в гробницы для развлечения умершего в ином мире. Потерпевший кораблекрушение в южных водах по дороге в Пунт прототип Синдбада-морехода вернулся со сказкой о чудесных приключениях на острове царицы змей, где он спасся и откуда, наделенный сокровищами и подарками, был отослан невредимым в родную страну. Жизнь двора и знати нашла свое отражение в народных сказках, повествующих о великих событиях при смене династий: так, всеобщее распространение имела в то время сказка о возникновении V династии, хотя дошедшая до нас копия была написана через столетие или два после ее падения. Искуснейшим писателям эпохи доставляло удовольствие пользоваться сказкой как средством проявить свою виртуозность в искусственном стиле, считавшемся тогда верхом всякого литературного достижения. Повесть, известная теперь под названием «Сказки о красноречивом крестьянине», была составлена единственно затем, чтобы вложить в уста удивительного крестьянина ряд изречений, посредством которых он отстаивал свою правоту против чиновника, поступившего с ним неправильно; он говорит с таким красноречием, что его ведут наконец к самому фараону, дабы монарх мог насладиться красотой текущей из его уст медовой риторики. К сожалению, многие его изречения страдают такой натянутостью и поэтический смысл настолько темен, что современное знание языка еще не позволяет нам разобраться в них вполне. Мы уже имели случай отмечать наставления, оставленные престарелым Аменемхетом I своему сыну, пользовавшиеся большой популярностью и сохранившиеся не менее чем в семи частичных копиях. Наставление, говорящее о разумном и трезвом образе жизни, столь ценившемся египтянами, представлено в ряде сочинений эпохи, таких как совет отца сыну относительно ценности искусства письма или мудрость визирей Древнего царства; хотя нет основания предполагать, чтобы мудрость Птаххотепа и Кегемни, сохранившаяся в свитке папируса Среднего царства, не была подлинным сочинением этих древних мудрецов. Замечательный философский трактат рисует уставшего от жизни человека, ведущего длинный разговор со своей неподатливой душой, которую он тщетно пытается убедить в необходимости совместно покончить жизнь и надеяться на лучшее будущее за пределами этого мира. Странное и темное произведение эпохи рисует пророка по имени Ипувер, изрекающего перед лицом царя потрясающие пророчества относительно грядущей гибели, когда общественная и политическая организация будет низвергнута, бедные станут богатыми, а богатые будут терпеть нужду, придут чужеземные враги, и установленный порядок вещей совершенно перевернется. Предсказав страшные бедствия для всех классов, пророк возвещает спасителя, который возродит страну: «Он приносит прохладу в зной. О нем говорят: „Он пастырь всего народа; нет зла в его сердце. Если его стадо заблудится, он целый день станет искать его… Воистину он оттеснит зло, когда прострет на него свою руку… где он в сей день? Покоится ли он среди вас?“» В этом странном «мессианском» оракуле пророк возвещает пришествие благого царя, который, как Давид еврейских пророков, спасет свой народ. Данное произведение есть, быть может, искусный энкомий царствующей фамилии, причем пророк представлен описывающим анархию смутного времени, предшествовавшего ее возвышению, и возвещающим ее появление для спасения народа от гибели. Образцы этого замечательного вида литературы, древнейший пример которого мы имеем сейчас перед собой, могут быть прослежены вплоть до первых веков христианской эры, и мы не можем удержаться от заключения, что он дал еврейскому пророку форму и в удивительной мере также и содержание для мессианских пророчеств. Евреям оставалось сообщить этой древней форме высшее этическое и религиозное содержание.


Деревянная статуя принца Эвибра. Каирский музей


Голова Аменемхета III. От сфинкса, найденного в Танисе


Арфист, поющий перед пирующими


Столько произведений египетских писцов обладает поэтической формой, что трудно разграничить поэзию и прозу. Все до сих пор разобранные вещи в значительной мере поэтические, даже среди простого народа существовали произведения несомненно стихотворные. Песня батраков, гоняющих скот взад и вперед по молотильному току, в нескольких безыскусных строках рисует простой и здоровый труд простонародья; песня арфиста на пиру в палатах богача – песня, проникнутая предвидением грядущего мрака и рекомендующая безудержное веселье в настоящем, пока еще не наступили трудные дни.



Диадемы принцессы. XII династия. Найдены в гробнице в Дашуре


Древнейшим примером поэзии, представляющей строгое строфическое строение и все сознательные искусственные приемы литературного рода, является удивительный гимн Сенусерта III, написанный при его жизни. Одной строфы из шести, приведенной ниже, достаточно, чтобы показать его характер и строение:

Дважды велик царь своего города над миллионами воинов: другие же правители над людьми – не более как простой народ.
Дважды велик царь своего города: он – плотина, сдерживающая поток во время разлива.
Дважды велик царь своего города: он – прохладная сень, где всякий может почивать, пока не рассветет совсем.
Дважды велик царь своего города: он – твердыня со стенами из крепкого кесемского камня.
Дважды велик царь своего города: он – убежище, недоступное грабителям.
Дважды велик царь своего города: он – приют, скрывающий охваченного ужасом от его врага.
Дважды велик царь своего города: он – тень, свежая водяная растительность в жатвенную пору.
Дважды велик царь своего города: он – теплый и сухой угол в зимнюю пору.
Дважды велик царь своего города: он – скала, сдерживающая порыв ветра во время бури.
Дважды велик царь своего города: он – Сехмет для врагов, переступающих через его границу.

Драматические представления о жизни и смерти Осириса в Абидосе, без сомнения, сопровождались множеством диалогов и речитативов, которые должны были наконец принять постоянную форму и быть записанными. К сожалению, древнейшая драма погибла. Характерно для того времени, что ни в искусстве, ни в литературе, от которой сохранилось значительное количество произведений эпохи Среднего царства, мы вовсе не находим лиц, которым мы могли бы приписать эти великие творения. Из перечисленных нами литературных произведений только мудрость «Наставления» можем мы приписать определенным авторам. Относительно литературы той эпохи мы можем сказать, что в ней есть богатство фантазии и совершенство формы, которая 500 лет назад, в конце Древнего царства, еще только возникала. Содержание дошедших до нас памятников литературы лишено конструктивных достоинств в широком смысле слова: им недостает общей связи. Возможно, однако, что Осирисова драма, представлявшая много данных для развития конструктивности, изменила бы этот приговор, если бы до нас дошла.

Итак, Аменемхет правил народом в расцвете сил, богатым и производительным во всех сферах жизни. Его царствование увенчало собою классический виток, начавшийся с возвышением его фамилии. По-видимому, он вершил судьбы страны до конца своей жизни, ибо закончил резервуар в Сарбут-эль-Хадеме на Синайском полуострове и большую стену в Эль-Кабе в 44-й год своего царствования. С его смертью (1801 г. до н. э.) могущество линии пошатнулось. Может быть, это произошло оттого, что принц, избранный им в качестве преемника и назначенный соправителем, умер раньше самого царя. Во всяком случае, фараон, по-видимому, похоронил рядом со своей пирамидой молодого и красивого принца, имевшего уже царский картуш с тронным именем Эвибра; но следует заметить, что это имя совсем необычно для XII династии и что согласно Туринскому списку был царь Эвибра в эпоху XIII или XIV династии. Аменемхет IV после краткого соправительства со старым царем наследовал ему после его смерти, но его кратковременное царствование, продолжавшееся немногим более девяти лет, оставило после себя мало памятников. Упадок дома, которому народ был обязан двумя столетиями несравненного блеска, был явный. Аменемхет IV, очевидно, не оставил сына, так как ему наследовала принцесса Себекнефрура, Скемиофрис Манефона. Продержавшись приблизительно четыре года, также и она, последняя представительница рода, исчезла. XII династия правила Египтом 213 лет, 1 месяц и несколько дней.

Книга четвертая
Гиксосы. Возвышение империи

Глава 11
Падение Среднего царства. Гиксосы

Переход власти к другой династии (XIII) произошел, по-видимому, без потрясения мирного благосостояния страны. Во всяком случае, новый царствующий дом немедленно захватил в свои руки все управление, и первый царь Сехемра царствовал от Дельты до южной границы вторых порогов, где в течение первых четырех лет его правления регулярно отмечается ежедневная высота разливов Нила. Местные крепости по-прежнему включали гарнизон под начальством коменданта, и оброчные и имущественные списки составлялись, как и раньше, на севере. Но царствование было непродолжительное. Следующие фараоны смотрели на себя как на преемников XII династии и присваивали имена ее величайших правителей, но это не сообщало им ничего от их мощи и престижа. Правильное престолонаследие продолжалось, быть может, в течение четырех царствований, после чего внезапно прервалось, и Туринский список приводит в качестве пятого царя после XII династии – Иуфни. Это имя по форме не царское, откуда следует, что в это время вновь восторжествовал узурпатор, всегда угрожающий трону на Востоке.

Последовало быстрое разложение. Провинциальные владетели восстали один на другого и начали бороться из-за престола. Претендент за претендентом стал домогаться главенства; снова и снова человек более способный, чем его соперники, получал на короткое время преобладание и пользовался эфемерными почестями. Вскоре, однако, его свергал другой. Частные лица участвовали в общей смуте и временами достигали желаемой цели единственно затем, чтобы быть низложенными успешным соперником. Два Себекемсафа, относящиеся приблизительно к этому времени, оставили после себя скромные пирамиды в Фивах. Впоследствии пирамида одного из них была осмотрена чиновниками и найдена ограбленной. Тела царя и царицы Нупхас, не потревоженные в течение пятисот лет, были вытащены из гробов. До нас дошло интересное признание воров, которых ревизоры принудили рассказать, как они сняли с царских останков украшения и амулеты из золота и ценных камней. Отсюда несомненно, что по крайней мере одна группа этих малоизвестных царей имела свою резиденцию в Фивах и оттуда же, вероятно, происходила родом. Узурпатору по имени Неферхотеп удалось свергнуть одного из многих Себекхотепов той эпохи и установить прочное управление. Он не скрывал своего происхождения и на памятниках без стеснения приводил имена своих нетитулованных родителей. На одной абидосской стеле он оставил замечательный отчет о своей ревностной заботе о местном храме Осириса и другой, определяющий часть границы некрополя. Он царствовал одиннадцать лет, после чего ему наследовал сын Сихатор, вскоре уступивший престол брату своего отца Неферкара-Себекхотепу. Последний был величайшим царем этой темной эпохи, но тем не менее он не продвигал границ Среднего царства на юг до острова Арко, выше третьих порогов, как полагали до сих пор. Его статуя на Арко лишь в рост человека, а не колосс и, без сомнения, была перенесена туда из Египта каким-нибудь позднейшим нубийским царем. Его правление было лишь временной реставрацией, и сохранившиеся памятники не содержат данных, по которым мы могли бы судить о ее характере.

Наступившее смутное время кажется еще темнее по контрасту. Чужеземные искатели приключений воспользовались случаем, и один из претендентов, восторжествовавший на короткое время, был, возможно, нубийцем. Во всяком случае, он включил в свой царский картуш слово «нехси» (негр). Другой, второе царское имя которого было Мермешу, «Начальник армии», был, очевидно, выдвинут военным классом. Страна распалась на мелкие царства, из числа которых Фивы были, по-видимому, наиболее крупным на юге. Нубхепрура-Иниотеф, один из трех правивших там Иниотефов, откровенно рисует положение вещей в декрете, отрешавшем чиновника в Копте за измену от должности. В этом документе Иниотеф проклинает всякого другого царя или правителя в Египте, который пощадил бы осужденного, наивно заявляя, что ни один подобный царь или правитель не станет фараоном над всей страной. Все Иниотефы были погребены в Фивах, и пирамиды двух из них, еще стоявшие в конце XX династии, были осмотрены рамессидскими ревизорами, которые нашли, что в одну из них был пробит вход грабителями. Но очень мало царей из длинного Туринского списка упоминается на памятниках той эпохи. Тут и там часть каменной постройки, статуя, а иногда всего только скарабей с царским именем служат подтверждением царствования того или другого из них. Не было ни сил, ни средств, ни времени для сооружения прочных памятников. Один царь по-прежнему следовал за другим с поразительной быстротой, и поэтому от большинства из них до нас дошли одни голые имена Туринского списка, разрозненные части которого даже не сохранили нам порядка эфемерных правителей; исключение представляет тот случай, когда мы находим несколько царей на одном фрагменте. Порядок самих фрагментов остается неизвестным, вследствие чего последовательность поименованных важнейших царей также является спорной. В том случае, когда сохранилась продолжительность царствования, она равняется обычно лишь одному году, иногда – двум или трем годам; в двух же случаях мы находим за царским именем всего три дня. Без какого бы то ни было деления на династии мы находим здесь остатки по меньшей мере 118 имен царей, непрерывная борьба которых за достижение или за сохранение престола фараонов наполняет темную историю смутных полутора веков, начавшихся со времени падения XII династии. По-видимому, некоторые из этих царей правили одновременно, но даже и тогда период непрерывной борьбы и узурпации почти тождествен с эпохой мусульманских наместников Египта, когда при династии Аббасидов, правившей 118 лет (750–868 гг.), на египетском престоле сменилось 77 наместников. В европейской истории нечто подобное мы находим в ряде военных императоров после Коммода, когда приблизительно за 90 лет сменилось, вероятно, восемнадцать императоров. Манефон, ничего не знавший о смутном времени, расчленил сонм его царей на две линии – XIII династию в Фивах и XIV династию родом из Ксойса в Дельте.

В экономическом отношении страна, вероятно, быстро клонилась к упадку. Отсутствие единства в управлении оросительной системой, забота о которой ранее сосредоточивалась в руках фараона, и общее шаткое положение вещей неизбежно подорвали сельскохозяйственную и промышленную производительность страны; кроме того, принудительное обложение и тирания воевавших друг с другом партий, нуждавшихся в деньгах, поглотили силы и подточили благосостояние, столь искусно поддерживавшееся в течение двух столетий домом Аменемхета. Несмотря на то что мы не имеем памятников, свидетельствующих об упадке, уже само их отсутствие доказывает это, и аналогия с подобными же периодами в мусульманском Египте, особенно при мамлюках, делает несомненным несчастное положение страны в этот период.

Злополучная страна, лишенная экономической и правительственной централизации, стала легкой добычей чужеземных врагов. Около 1675 г. до н. э., в конце XIII династии, в Дельту хлынули из Азии полчища, возможно, семитские, подобные тем, которые в доисторические времена наложили на язык свою непреложную печать, а также тем, которые в наше время покорили страну под знаменем ислама. Завоеватели, обыкновенно называемые гиксосами, согласно обозначению Иосифа (ссылающегося на Манефона), оставили в Египте так мало памятников, что даже их национальность вызывает самые различные мнения, по этой же причине и продолжительность, и характер их господства являются равным образом вопросами темными. Относящиеся к ним документальные данные настолько ничтожны и скудны, что читатель легко может с ними ознакомиться и составить независимое суждение, хотя бы тем самым для данной главы явилась опасность превратиться в «рабочую записную книгу». Поздние предания о гиксосах, сообщаемые Манефоном и дошедшие до нас в трактате Иосифа, представляют собой только народную сказку, вроде той, которая повествует о падении IV династии, а также многих других подобных сказок, откуда преимущественно почерпнули сведения о прошлом Египта греки. Поэтому следует сперва обратиться к свидетельствам более древним и практически современным той эпохе. Спустя два столетия после того, как гиксосы были изгнаны из страны, великая царица Хатшепсут так повествует о том, как она исправила причиненные ими беды:

Я восстановила то, что лежало в развалинах,
Я воздвигла то, что оставалось неоконченным
С тех пор, как азиаты были в Аваре в Северной Стране (Дельте)
И варвары были среди них (народы Северной Страны),
Низвергая то, что было сделано,
Когда они правили в неведении Ра.

Еще более раннее свидетельство солдата египетской армии, победившей гиксосов, показывает, что потребовалась осада Авара (Авариса) для их изгнания из страны и, далее, что преследование врагов продолжалось в Южной Палестине и, наконец, в Финикии и Келесирии. Спустя приблизительно четыреста лет после их изгнания в народе циркулировала сказка, повествовавшая о причине последней войны с ними. Она содержит о них интересные данные: «Итак, случилось, что страна Египетская находилась во власти нечистых, ибо ни один владыка не был царем в то время, когда это произошло; царь же Секененра был правителем Южного Города (Фив)… Царь Апопи был в Аварисе, и вся страна платила ему дань; (Южная Страна) вносила свои подати, и Северная Страна также несла все, что было хорошего в Дельте. И вот царь Апопи назвал Сутеха своим владыкой, не служил никакому иному богу, бывшему в целой стране, исключая Сутеха. Он построил храм из прекрасного и вечного материала…»

Из этих древнейших документов очевидно, что гиксосы были азиатским народом, правившим Египтом из своей твердыни Авариса в Дельте. Позднейшее предание, заимствованное Иосифом из Манефона, в главном подтверждает вышеприведенное более достоверное свидетельство и гласит следующее: «Был у нас царь, по имени Тимайос, в чье царствование случилось, не знаю почему, что бог был нами недоволен и что пришли нечаянные люди низкого происхождения с восточной стороны, обладавшие достаточной смелостью, чтобы идти походом на нашу страну, и насильно покорившие ее без единой битвы. И после того, как они подчинили наших правителей, они варварски сожгли наши города и разрушили храмы богов и поступили со всеми жителями самым враждебным образом: некоторых они убили, а у других увели в рабство жен и детей. Наконец, они выбрали из своей среды царя по имени Салитис, и он жил в Мемфисе и заставил как Верхний, так и Нижний Египет платить дань и поместил гарнизоны во всех наиболее подходящих местах. И особенно укрепил он восточную часть, ибо предвидел, что ассирийцы, обладавшие в то время наибольшим могуществом, прельстятся их царством и нападут на них. И, найдя в Саисском номе город, весьма подходящий для его цели (лежавший на восток от Нильского рукава вблизи Бубаста и вследствие известных теологических воззрений называвшийся Аварисом), он его перестроил и весьма усилил посредством стен, которыми он его обнес, и большого гарнизона в 240 000 вооруженных людей, которых он поместил в нем для его защиты. Туда Салитис являлся каждое лето частью затем, чтобы собирать жатву и платить солдатам жалованье, а частью затем, чтобы муштровать своих солдат и тем устрашать чужеземцев».

Если мы отбросим бессмысленную ссылку на ассирийцев и несообразное число гарнизона в Аварисе, то можно принять сказку за повесть, в общем заслуживающую доверия. Дальнейшие сведения о гиксосах в том же произведении ясно свидетельствуют, что позднейшая традиция не была в состоянии определить ни национальности, ни происхождения гиксосов. Продолжая цитировать из Манефона, Иосиф говорит: «Весь этот народ назывался „гиксосы“, что значит „цари-пастухи“, ибо первый слог hyk на священном языке означает царя, а sos – пастуха, только лишь на языке народном, а из них и был составлен термин „гиксос“. Некоторые говорят, что они были арабами».


Нижняя часть сидящего колосса Хиана. Гранит. Найдена в Бубасте


Согласно тем, кто его цитирует, Манефон называл их также финикийцами. Если мы обратимся к обозначениям азиатских правителей, сохранившимся на памятниках Среднего царства и гиксосов, то мы не найдем ничего подобного термину «правитель пастухов», и Манефон разумно присовокупляет, что слово sos означает пастуха лишь на позднейшем народном диалекте. Древнейший язык памятников вовсе не знает такого слова. «Нук» (по-египетски hk’), по словам Манефона, есть обычное обозначение для правителя, и Хиан, один из гиксосских царей, часто принимает на памятниках этот титул, сопровождаемый словом «страна», которое путем легкого и очень обычного фонетического изменения может превратиться в sos; следовательно, слово «гиксос» есть весьма вероятное греческое произношение египетского титула «правитель стран».


Тело одного из Секененра с пробитым черепом


Рассматривая далее скудные памятники, оставленные самими гиксосами, мы открываем несколько смутных, но тем не менее красноречивых черт, касающихся характера странных завоевателей, которых предание называло арабами и финикийцами, а современные им памятники – «азиатами», «варварами» и «правителями стран». Один из их царей, по имени Апопи, воздвиг алтарь (ныне в Каире) и высек на нем следующее посвящение: «Он (Апопи) сделал его как памятник своему отцу Сутеху, владыке Авариса, когда он (Сутех) поверг все страны под его (царя) пяту». Как ни общо это утверждение, из него, по-видимому, явствует, что Апопи правил не одной только страной Египетской. Более красноречивы памятники Хиана, самого замечательного из этой линии царей. Они были найдены от Гебелейна в Южном Египте до Северной Дельты. Но их находят и далее. Алебастровая крышка от вазы с его именем была открыта Эвансом под микенской стеной во дворце Кноса на Крите, а гранитный лев с его картушем на груди, ныне в Британском музее, был найден много лет назад в Багдаде. Одним из его царских имен было «Охватывающий (буквально „обнимающий“) Страны», и напомним, что его постоянным титулом на его скарабее и цилиндрах является «Правитель Стран». Скарабеи гиксосов были извлечены на свет при раскопках в Южной Палестине. Как ни скудны эти данные, все же при рассмотрении их возникает видение исчезнувшей империи, которая некогда простиралась от Евфрата до первых нильских порогов, – империи, которая не оставила после себя иных следов по той причине, что столица правителей Аварис находилась в Дельте, где, подобно многим другим местным городам, подверглась столь полному разрушению, что нельзя даже найти места, где она некогда стояла. Кроме того, налицо имелись все данные к тому, чтобы победившие египтяне уничтожили все свидетельства господства своих ненавистных поработителей. В свете этих открытий становится ясным, почему завоеватели не основали своей столицы внутри покоренной страны, а остались в Аварисе, на крайнем востоке Дельты, около самой азиатской границы. Это было сделано гиксосами для того, чтобы они могли править не только Египтом, но также и азиатскими владениями. Допуская вышеприведенные предположения, легко также понять, как могли гиксосы отступить в Азию и выдерживать, как нам известно из документов той эпохи, египетский натиск в Южной Палестине в течение шести лет. Отсюда становится также ясным и то, как могли они отступить в Сирию, будучи разбиты в Южной Палестине. Подобные передвижения были возможны вследствие того, что гиксосы владели Палестиной и Сирией.

Если мы спросим относительно национальности, происхождения и характера загадочной империи гиксосов, то мы немногое получим в ответ. Манефонская традиция, называвшая их арабами и финикийцами, может оказаться вполне правильной. Вторжение в Сирию южносемитских переселенцев, которое, как мы знаем, повторялось с тех пор несколько раз, могло легко привести в соприкосновение оба народа, а одно или два поколения победоносных вождей могли сплотить их в воинственное государство. Мы уже видели, что семитские племена, торговавшие с Египтом в эпоху XII династии, обладали больше чем зачатками цивилизации, а походы фараонов в Сирию непосредственно после изгнания гиксосов обнаруживают там наличие цивилизации и высокоразвитых государств. Империя, подобная той, которой, как мы думаем, управляли гиксосы, должна была оставить следы среди народов Сирии и Палестины в течение ряда первых поколений эпохи египетского господства в Азии. Было бы поэтому странно, если бы мы не нашли в летописях египетских походов того времени каких-либо намеков на существование обломков некогда великой империи гиксосов, разрушенной фараонами.

Два первых поколения после изгнания гиксосов проливают мало света на положение вещей в Сирии. После того непрерывные кампании Тутмоса III, поскольку они занесены в его анналы, позволяют нам установить, какой народ играл в то время в Сирии руководящую роль. Большая коалиция царей Палестины и Сирии, с которыми пришлось иметь дело Тутмосу III в начале его походов, всецело руководилась могущественным царем Кадеша на Оронте. Потребовалось десять лет непрерывных походов Тутмоса III, чтобы покорить упорно защищавшийся город и подчинить царство, во главе которого он стоял. Но сила Кадеша и тогда не была еще сломлена. Он восстал, и двадцать лет войн Тутмоса III в Сирии увенчались победой лишь после того, как ему удалось наконец вновь разбить Кадеш после опасной и упорной борьбы. Главенство Кадеша с начала до конца походов Тутмоса имеет такой характер, как если бы много сирийских и палестинских царьков были его вассалами. В сирийской державе царя Кадеша следует, по мнению автора, видеть последнее ядро империи гиксосов, окончательно уничтоженное гением Тутмоса III. Поэтому последний стал традиционным героем, изгнавшим покорителей из Египта, и под именем Мисфрагмуфозиса фигурирует, как таковой, в манефоновском повествовании. На основании манефоновской традиции и последующего состояния Сирии и Палестины мы не можем сомневаться, что то была семитическая империя. Кроме того, на скарабеях фараона, несомненно гиксосской эпохи, мы читаем имя Иакоб-хер или, быть может, Иакоб-эль. Нет ничего невозможного в том, что какой-либо глава колена Иаковлева достиг верховной власти в это смутное время. Это удивительным образом согласуется со вступлением колена Иаковлева в Египет, долженствовавшим произойти около этого времени. Если это справедливо, то евреи в Египте составляли только часть бедуинских союзников Кадеша или гиксосской империи, и их присутствие обусловило отчасти верное предание, что гиксосы были пастухами, а также натолкнуло Манефона на его неприемлемую этимологию второй части слова. Равным образом, и наивное предположение Иосифа, отождествляющего гиксосов с евреями, может, таким образом, заключать долю правды, хотя и случайной. Однако, делая такие предположения, следует вполне отдавать себе отчет в их рискованности.

Мы знаем о царствовании замечательных завоевателей в Египте не больше, чем о современных им египетских царьках, упоминавшихся нами выше, которые продолжали править в Фивах и, вероятно, во всем Верхнем Египте. Сведения, сообщаемые Манефоном, а равно и упомянутая народная сказка, утверждают, что гиксосские цари наложили дань на всю страну, и мы уже видели, что гиксосские памятники были найдены на юге до Гебелейна. Начало их преобладания имело вид постепенного мирного переселения, как и сообщает Манефон. Может быть, именно к этой эпохе должны мы отнести одного из их царей, Хинджера, который, по-видимому, предоставил почти все управление страной своему визирю Энху, так что этот последний ведал храмами и восстанавливал их. Ввиду того что Энху жил в период Пеферхотепа и современных ему Себекхотепов, возможно, что мы должны отнести постепенное возвышение гиксосского могущества в Египте к эпохе, непосредственно следовавшей за этой группой фараонов.

Из памятников того времени мы узнаем имена трех Апопи и Хиана, не считая вышеупомянутых Хинджера и Иакоб-хера. Из шести имен, сохраненных нам Иосифом от Манефона, мы можем узнать лишь два: Апопи и Ианнаса, из которых последний, несомненно, то же лицо, что Хиан памятников той эпохи. Единственной датой, современной гиксосам, является тридцать третий год одного из Апопи в математическом папирусе Британского музея. Манефонская традиция, устанавливающая три династии пастухов, или гиксосов (от XV до XVIII), совершенно не подтверждается памятниками в отношении продолжительности гиксосского владычества в Египте. Ста лет вполне достаточно для всего периода. Даже если бы он и был в действительности несравненно длиннее, все же не следовало бы его непременно растягивать от момента падения XII династии до конца гиксосского правления. Несомненно, что многие из сонма царей того периода, перечисленных в Туринском папирусе, могли царствовать на юге под эгидой гиксосов, подобно Секененра, которого народная сказка изображает фиванским вассалом одного из Апопи.


Отряд воинов эпохи империи. Часть военной стражи экспедиции Хатшепсут в Пунт. Из рельефов в ее храме в Дейр-эль-Бахри (Фивы)


Теперь невозможно определить причины несомненного вандализма завоевателей, но ясно, что враждебность действительно имела место, причем были разрушены храмы, позднее восстановленные Хатшепсут. Бог-покровитель гиксосов, разумеется, египтизированная форма какого-либо сирийского Ваала, а его имя Сутех – древнейшая форма общеизвестного египетского Сета. Сами гиксосские цари, вероятно, быстро египтизировались. Они приняли полный фараонский титул и присвоили статуи своих предшественников в городах Дельты, изваянные, разумеется, в условном стиле фараонов. Цивилизация существенно не пострадала; в Британском музее сохраняется математический трактат эпохи одного из Апопи. Далее мы видели, что один из Апопи построил храм в Аварисе, и обломок стенной надписи одного из Апопи из Бубаста гласит, что он сделал «множество окованных медью мачт для этого бога»; речь идет о мачтах, несущих развевающийся пучок пестрых лент, которыми украшали храмовые фасады. Влияние на Египет иноземного засилья, распространявшегося как на Сирию и Палестину, так и на южную часть Нильской долины, было чревато последствиями и в значительной мере приготовило коренное изменение, начавшееся со времени изгнания чужеземцев. Гиксосы привели в Нильскую долину лошадь и научили египтян воевать по-настоящему. Несмотря на все выстраданное египтянами, они бесконечно многим были обязаны своим победителям.

Глава 12
Изгнание гиксосов и торжество Фив

Секененра из народной сказки правил в Фивах под верховной властью гиксоса Апопи из Авариса, вероятно, около 1600 г. до н. э., спустя приблизительно двести лет после падения XII династии. Эта сказка, как ее рассказывали четыреста лет спустя в дни Рамессидов, является единственным источником наших сведений о событиях, непосредственно следовавших затем. После того, что она сообщает о гиксосах и что уже известно читателю, следует краткое описание священного празднества и совещания между Апопи и его мудрецами, но то, что происходило на этом совещании, остается совершенно неизвестным. Во всяком случае, оно касалось заговора или плана, направленного против царя Секененра, ибо повесть гласит далее следующее: «И вот спустя много дней, царь Апопи послал князю (царю Секененра) Южного Города (Фив) сказать то, что сообщили ему его скрибы и мудрецы. И вот когда гонец, посланный царем Апопи, достиг князя Южного Города, он был приведен к князю Южного Города. Тогда сказали Они (князь) гонцу царя Апопи: „Что привело тебя в Южный Город и зачем отправился ты в это путешествие?“ Гонец отвечал ему (князю): „Это царь Апопи послал сказать тебе: некто (то есть гонец) приходит (к тебе) по поводу озера с гиппопотамами, находящегося в Городе (Фивах), ибо они не дают мне спать, днем и ночью их возня у меня в ушах“. Тогда князь Южного Города горевал (долгое) время, и случилось там, что он не мог ничего сказать гонцу царя Апопи». В сохранившихся отрывках, по-видимому, говорится далее о том, что Секененра послал Апопи дары с обещанием исполнить все его требования; после чего «(гонец царя) Апопи отправился восвояси туда, где был его владыка. Затем князь Южного Города велел собрать своих вельмож, своих великих князей, а также своих офицеров и начальников… и он передал им, зачем царь Апопи присылал к нему. После того они все сразу умолкли на долгое время и не могли сказать ему ни дурного, ни хорошего. Затем царь Апопи послал их…». На этом месте папирус обрывается, и мы никогда не узнаем заключения сказки. Тем не менее то, что от нее сохранилось, представляет собой народную и традиционную версию того эпизода, который рассматривался как причина продолжительной войны между фиванскими князьями и гиксосами из Авара. Нелепый casus belli, в виде жалобы Апопи, находящегося в Дельте, на то, что его беспокоит возня фиванских гиппопотамов, есть популярный вымысел, слабый след в народе от волны, которая была приведена в движение гиксосской войной. Манефон подтверждает общее положение вещей, описанное в сказке. Он говорит, что цари Фив и других частей Египта вели большую и продолжительную войну против гиксосов из Авариса. То, что он употребляет слово «цари» во множественном числе, непосредственно наводит на мысль о множестве мелких царьков, которые встречались нам раньше и из которых каждый враждовал со своим соседом и решительно мешал стране выступить сплоченно против северного врага. Было три Секененра. Мумия последнего из них, найденная среди многих других предметов в Дейр-эль-Бахри и находящаяся ныне в Каирском музее, несет на голове ужасные раны, так что, без сомнения, он погиб в битве, весьма возможно, во время войны с гиксосами. За ним следовал царь Камос, который, вероятно, продолжал войну. Небольшие кирпичные пирамиды этих царей в Фивах уже давно исчезли, но они были еще нетронуты, когда их обозревали спустя 450 лет рамессидские ревизоры, о чьих осмотрах некрополя мы уже говорили выше. Несомненно, что фиванская фамилия постепенно выдвигалась вперед с настойчивостью, увенчивавшейся все большим и большим успехом, так что три Секененра и Камос образуют конец манефоновской XVII династии. Они вынуждены были бороться не только с гиксосами, но также и с многочисленными соперничавшими царьками, в особенности на крайнем юге, выше Эль-Каба. В то время как северные князья, несомненно, часто погибали, князья Юга, занятые интенсивной внутренней торговлей, пользовались крупным благосостоянием. Мы позднее еще увидим этих процветающих южных царьков в борьбе с возрастающим могуществом фиванцев в то время, как эти последние медленно вытесняли гиксосов.

После краткого царствования Камоса Яхмос I, быть может, его сын, первый царь манефоновской XVIII династии, стал около 1580 г. до н. э. во главе фиванского дома и освободил Египет от его чужеземных поработителей. Секененра III уже заручился дружбой могущественных князей Эль-Каба, и с помощью богатых даров и щедрых знаков отличия Яхмос I сохранил за собой ценную поддержку этих князей как против гиксосов, так и против упорных местных царьков по верхнему течению реки, постоянно угрожавших ему с тыла. Яхмос, таким образом, воспользовался Эль-Кабом как заграждением против нападения египетских соперников на юге от этого города. До нас не дошло ни одного документа, относящегося к первому периоду войны с гиксосами, также не сохранилось ни одной царской летописи Яхмоса, но один из его союзников, Яхмос, сын Эбаны (имя его матери), чей отец Баба служил при Секененра III, к счастью, оставил отчет о собственной военной карьере на стенах своей гробницы в Эль-Кабе. Он так повествует о своей службе при Яхмосе в Фивах: «Я провел свою юность в городе Нехебте (Эль-Кабе). Мой отец был офицером царя Верхнего и Нижнего Египта Секененра, победоносного Баба, сын Ройенет было его имя. Затем молодым неженатым человеком я служил как офицер вместо него на судне „Приношение“ в дни царя Яхмоса, победоносного… Затем, когда я обзавелся домом, я был переведен на северный флот за мою храбрость». Следовательно, его взяли из Эль-Каба и отправили служить на север против гиксосов. Сначала, невзирая на то что он был морским офицером, он был назначен в пехоту и прикомандирован к царю. Его биография гласит далее: «Я следовал за царем пешком, когда он ездил в чужие края на своей колеснице. Они (то есть царь) осадили город Аварис; я выказал храбрость, будучи пехотинцем, перед его величеством; после того я был назначен на корабль „Сияющий в Мемфисе“. Они (царь) сражались на воде на аварском канале Паджедку. Затем я бился врукопашную; я вернулся с рукой (отсеченной как трофей). Об этом было сообщено царскому глашатаю. Они (царь) пожаловали мне золото храбрости (украшение). Снова происходило сражение на том месте; я вновь бился там врукопашную; я вернулся назад с рукой. Они (царь) вторично пожаловали мне золото храбрости». В это время осада Авариса была прервана вследствие восстания одного из местных царьков выше Эль-Каба, которое царь счел настолько серьезным, что лично отправился подавлять его на юг, взяв с собой Яхмоса, сына Эбаны. Последний так описывает в кратких словах это событие: «Они (царь) сражались в Египте, на юге от этого города (Эль-Каба); я увел живого пленника – мужчину, я сошел в воду, и вот он был приведен как добыча на дороге к этому городу, (хотя) я и переправился с ним через воду. Об этом было возвещено царскому глашатаю. Тогда Они пожаловали мне золото в двойном размере». Усмирив в достаточной мере своих южных противников, Яхмос, очевидно, возобновил осаду Авариса, ибо тут наш морской офицер внезапно сообщает о его взятии: «Они (царь) взяли Аварис; я захватил там мужчину и трех женщин, всего четыре головы. Его величество отдал мне их в рабство». Таким образом, город пал во время четвертого приступа, считая со времени прибытия Яхмоса, сына Эбаны. Но совершенно неизвестно, сколько приступов было сделано до того, как Яхмос, сын Эбаны, был переведен на север; осада, по-видимому, продолжалась много лет и была прервана восстанием в Верхнем Египте. Наш морской офицер не сообщает, кто были защитники Авариса, и лишнее говорить это ввиду того, что мы знаем из Манефона и народной сказки. Равным образом, несколько далее в своем рассказе он забывает сообщить, кто были его противники в следующей схватке; ясно, что то были не кто иные, как гиксосы, бежавшие в Азию после своего изгнания из Авариса. Описывая дальнейшие события, наш автобиограф говорит: «Они (царь) осаждали Шарухен три года, и его величество взял его. Я захватил там двух женщин и одну руку. Они пожаловали мне золото доблести, не считая того, что отдали мне пленных в рабство». Это первая столь продолжительная осада, известная в истории, и она является красноречивым свидетельством упорности сопротивления гиксосов и настойчивости, с какой царь Яхмос вытеснял их из крепости, находившейся в такой опасной близости от египетской границы. Шарухен находился, вероятно, в Южной Иудее, откуда гиксосы легко могли вновь вторгнуться в Дельту. Но Яхмос не удовольствовался тем, что изгнал их из Шарухена. Мы находим другого члена элькабской фамилии, по имени Яхмос-пен-Нехебт, сражающегося под начальством царя Яхмоса I в Джахи, то есть Финикии и Сирии; отсюда очевидно, что Яхмос преследовал гиксосов к северу от Шарухена и оттеснил их, по меньшей мере, на безопасное расстояние от границы Дельты. В 24-м году своего царствования царь еще употреблял при строительных работах волов, захваченных им у азиатов, так что этот или другой поход его в Азию должен был продолжаться приблизительно до этого времени. Вернувшись в Египет, на этот раз совершенно свободным от всякого страха перед его бывшими владыками, он посвятил внимание восстановлению египетских владений в Нубии.

В течение долгого периода разложения, последовавшего за эпохой Среднего царства, Нубия, естественно, воспользовалась случаем и отпала. Как далеко проник туда Яхмос, совершенно невозможно определить; очевидно одно, что он не встретил серьезного сопротивления при вторичном покорении территории между первыми и вторыми порогами. Но его власть еще не окрепла в самом Египте. Едва покинул он страну, отправившись в нубийский поход, как его исконные враги, к югу от Эль-Каба, вновь восстали против него. Они были совершенно разбиты в битве на Ниле, и наш старый друг Яхмос, сын Эбаны, был награжден за храбрость, проявленную им в этом деле, пятью рабами и пятью статами (приблизительно 3 1/2 акра) земли в Эль-Кабе. Все моряки, участвовавшие в битве, были награждены одинаково щедро. Но и после этого Яхмосу пришлось подавить еще восстание, прежде чем трон стал его бесспорным достоянием. Так, заканчивая повесть о своей службе при этом царе, Яхмос, сын Эбаны, говорит: «Тогда явился презренный враг, по имени Тетиан. Он собрал вокруг себя мятежных. Его величество убил его и его слуг. Тогда были мне даны три головы (раба) и пять статов земли в моем городе». Отсюда мы видим, каким образом царь Яхмос привязывал к себе своих сторонников. Он не ограничивался только золотом, рабами и землей, в некоторых случаях он жаловал местным князьям, потомкам крупных феодальных владетелей Среднего царства, высокие царские титулы, такие как «первый царский сын», которые, хотя и мало давали прерогатив или не давали их вовсе, все же удовлетворяли тщеславие древних и славных фамилий, вроде элькабской, оказавших ему большие услуги. Равным образом мы находим князей, которым были оставлены их старые титулы, но зато поместья таких магнатов были, по-видимому, у них отобраны и управлялись центральным правительством, ибо князья жили в Фивах и были там погребены. Мы находим там гробницы правителей Тиниса и Афродитополя, причем владелец первого города помогал царице Хатшепсут при перенесении ее обелиска.


Бронзовое оружие Яхмоса I с золотыми насечками и камнями


Лишь немногие представители поместной знати поддерживали Яхмоса и заслужили его милости, большая часть была настроена враждебно как против него, так и против гиксосов и погибла в борьбе. Их более счастливые товарищи стали простыми дворцовыми и административными чиновниками, и феодальные владетели, таким образом, почти перестали существовать. Земли, составлявшие их наследственную собственность, были конфискованы в пользу короны, во владении которой они остались навсегда. Было одно интересное исключение из конфискации. Элькабскому дому, которому была стольким обязана Фиванская династия, было позволено удержать свои земли, и спустя два поколения после изгнания гиксосов глава дома является владетелем не только Эль-Каба, но также Эсне и всей промежуточной территории. Кроме того, ему была дана административная власть, хотя и не наследственная, над землями начиная от Пир-Хатор, немного южнее Фив, и до Эль-Каба. Но и это исключение только еще сильнее подчеркивает полное исчезновение поместной знати, бывшей основой правительственной организации Среднего царства. Весь Египет представлял теперь личную собственность фараона, совсем так, как это было после разгрома мамлюков Мухаммедом Али в начале XIX столетия. Это тот порядок вещей, который в еврейских преданиях изображался как прямой результат мудрой политики Иосифа (Быт., 47: 19–20).

Книга пятая
Империя. Первый период

Глава 13
Новое царство. Общество и религия

Задача создания государства, стоявшая перед Яхмосом I, существенно отличалась от реорганизации, произведенной в начале XII династии Аменемхетом I. Последний имел дело с социальными и политическими факторами, в его время уже не новыми, и оперировал в собственных интересах со старыми политическими единицами, не нарушая их особенностей, в то время как Яхмосу пришлось строить правительственный механизм из элементов, настолько порвавших со старыми формами, что они перестали быть на них похожими и были в состоянии полной неустойчивости. Течение событий, закончившееся изгнанием гиксосов, определило для Яхмоса форму нового государства. Он стоял во главе сильного войска, надлежащим образом организованного и сплоченного, благодаря продолжительным кампаниям и осадам, длившимся года, в продолжение которых он был в одно и то же время и предводителем войск, и главой государства. Характер правительства сам собой определился из этих данных. Египет стал военным государством, и было вполне естественно, чтобы он остался таковым, несмотря на невоинственный по существу характер египтян. Долгая война с гиксосами воспитала из них солдат, огромная армия Яхмоса провела целые годы в Азии и оставалась более или менее продолжительное время среди богатых городов Сирии. Вполне изучив военное дело и поняв, что благодаря ему можно было добыть в Азии огромные богатства, вся страна была охвачена и увлечена жаждой завоеваний, не затихавшей в течение нескольких столетий. Богатства, награды и повышения, ожидавшие профессионального солдата, были постоянным побуждением к военной карьере, и некогда столь невоинственные средние классы стали ревностно пополнять ряды солдат. Среди оставшихся в живых знатных лиц, и преимущественно тех из них, которые связали свою судьбу с Фиванским домом, военная профессия стала наиболее притягательной карьерой, и в биографиях, оставленных ими в своих фиванских гробницах, они повествуют с величайшим удовлетворением о кампаниях, в которых они участвовали под начальством фараона, и о почестях, которых они удостоились от него. Многие кампании, о которых иначе не сохранилось бы никаких отчетов, дошли до нашего сведения благодаря военным жизнеописаниям, вроде уже цитированной нами биографии Яхмоса, сына Эбаны. Сыновья фараона, занимавшие в эпоху Древнего царства административные должности, стали теперь военачальниками. В течение следующих полутора столетий летопись подвигов армии составляет историю Египта, ибо теперь армия – преобладающая сила и основа могущества нового государства. В отношении организации она совершенно превзошла древнюю милицию, хотя бы по одному тому, что стала постоянной. Она состояла из двух больших дивизий, одной в Дельте и другой в Верхней стране. В Сирии она научилась тактике и надлежащей стратегической диспозиции сил, древнейшей из известных нам в истории. Мы встретим теперь деление армии на дивизии, мы услышим о крылах и центре, мы даже проследим фланговое движение и определим линии расположения войск. Все это существенно отличается от неорганизованных хищнических набегов, которые памятники древнейших периодов наивно называют войнами. Кроме старого лука и копья, войска с этих пор употребляют еще военную секиру. Они научились стрелять из лука залпами, и страшные египетские лучники заслужили славу, которая не прекращалась и заставляла бояться их даже в классические времена. Далее, благодаря тому, что гиксосы ввели в Египет лошадь, египетская армия с этого времени стала применять значительное количество колесниц. Конница в современном смысле слова отсутствовала. Умелые египетские ремесленники вскоре овладели искусством изготовлять колесницы, а конюшни фараона наполнились тысячами отборных лошадей, каких только можно было найти в Азии. По обычаю той эпохи фараона сопровождал при всех публичных появлениях отряд телохранителей из числа отборного войска и группа приближенных военачальников.


Колесница эпохи империи. Из дерева, бронзы и кожи


Располагая такой силой, он правил самодержавно, некому было оказывать и тени сопротивления, не было и намека на советника современных царей – общественное мнение – неудобство, с которым редко приходится считаться на Востоке правителям даже и в наши дни. Когда на престоле находился сильный человек, все лежали у его ног, но стоило ему проявить малейшую слабость, как он становился объектом придворных козней и жертвой гаремных интриг. В такое время, как это случалось в Египте, ловкий министр мог свергнуть династию и основать свою собственную. Но человек, изгнавший гиксосов, был вполне хозяином положения. Ему обязаны мы преимущественно восстановлением государства после двух столетий внутренних неурядиц и иноземных вторжений.

Новое государство рисуется перед нами более отчетливо, чем какой бы то ни было период египетской истории при местных династиях, и, хотя мы встречаем много элементов, сохранившихся от прежних времен, все же мы найдем также и много нового в великом правительственном здании, созидавшемся стараниями Яхмоса I и его преемников. Высокое положение, занятое фараоном, знаменовало собой его живое участие в делах управления. Он имел обыкновение каждое утро принимать визиря, бывшего по-прежнему главной пружиной в администрации, чтобы советоваться с ним относительно нужд страны и текущих дел, подлежавших его рассмотрению. Немедленно после того у него бывало совещание с главным казначеем. Эти два человека ведали важнейшими отделами управления: сокровищницей и судом. Палата фараона, где они делали ему ежедневно доклады, была центральным органом всего управления, где сходились все его нити. Прочие правительственные доклады делались равным образом здесь, и теоретически все они проходили через руки фараона. Даже из ограниченного числа дошедших до нас документов подобного рода мы видим огромное количество детальных административных вопросов, решавшихся трудолюбивым монархом. Наказание осужденных преступников назначалось им, и поэтому относящиеся к делу документы отсылались к нему для резолюции, в то время как жертвы ожидали своей участи в заточении. Кроме частых походов в Нубию и Азию, царь посещал в пустыне каменоломни и копи и осматривал дороги, отыскивая подходящие места для колодцев и станций. Равным образом и внутреннее управление требовало частых путешествий для осмотра новых построек и пресечения всякого рода служебных злоупотреблений. Официальные культы в больших храмах также требовали от монарха все больше и больше времени и внимания, по мере того как обряды усложнялись в связи с развитием сложной государственной религии. При таких условиях бремя неизбежно превышало силы одного человека, даже имевшего помощника в лице визиря. От самых ранних дней Древнего царства, если вспомнит читатель, имелся лишь один визирь, но в начале XVIII династии правительственные дела и царские обязанности настолько возросли, что фараон назначил двух визирей, из которых один жил в Фивах и управлял Югом, от порогов до Сиутского нома, а другой, ведавший всю область на север от названного пункта, жил в Гелиополе. Это нововведение последовало, вероятно, после перехода южной области между Эль-Кабом и порогами из юрисдикции нубийской провинции в юрисдикцию визиря.

В административном отношении страна была разделена на неравные округа, из которых некоторые состояли из старых укрепленных городов феодальной эпохи с прилегавшими к ним деревнями, тогда как другие были лишены такого центрального города и были, очевидно, произвольными подразделениями, сделанными исключительно из административных соображений. Существовало по крайней мере 27 административных округов между Сиутом и порогами, а вся страна в целом имела их приблизительно вдвое больше. Глава управления в древних городах все еще носил титул «сиятельного вельможи», но последний означал теперь лишь административные обязанности и соответствовал нашему наместнику или губернатору. Каждый из нынешних городов имел «градоначальника»; в иных же округах были только заседатели и писцы, с одним из своего числа во главе. Как мы увидим, эти лица были в одно и то же время администраторами, преимущественно по фискальной части, и судейскими чиновниками в границах своей юрисдикции.

Главной заботой правительства было сделать страну экономически сильной и производительной. Для этого земли, принадлежавшие в значительной мере короне, обрабатывались царскими крепостными под надзором чиновников или жаловались в виде наследственных и нераздельных майоратов любимым вельможам фараона, его сторонникам и родственникам. Дробимые частицы могли также находиться во владении держателей из непривилегированных классов. Обе категории имущества могли передаваться путем завещания или продажи, приблизительно так же, как если бы держатели владели землей фактически. Прочая царская собственность, как, например, скот и ослы, находилась в пользовании того и другого класса, обязанного, как и в случае земельного держания, вносить за это ежегодные подати. В интересах обложения все земли и иная собственность короны, исключая то, что находилось в пользовании храмов, были занесены в податные списки «Белого Дома», как все еще называлась сокровищница. Все «дома» или поместья и «относившиеся к ним числа» были занесены в эти списки. На основании последних назначались подати, которые все еще собирались натурой: скотом, зерном, вином, маслом, медом, прядильными продуктами и т. д. Не считая скотные дворы, «житница» являлась главным отделом «Белого Дома»; кроме того, существовало множество запасных складов для сохранения поступавших статей.

Все продукты, наполнявшие эти хранилища, именовались «труд» – слово, употреблявшееся в Древнем Египте в смысле «податей». Если верить еврейскому преданию, как оно сообщено в истории Иосифа, то такие подати равнялись пятой части производительности страны (Быт., 47: 23–27). Они собирались поместными чиновниками, о которых мы уже говорили, и их прием и выдача с различных складов требовали множества писцов и низших служащих, которые были теперь еще более многочисленны, чем когда-либо раньше в истории страны. Главный казначей, стоявший во главе их, был подчинен визирю, которому он давал отчет каждое утро, после чего он получал разрешение открыть присутственные места и склады для текущих дел. Сбор поступлений второго рода, которые вносились самими местными чиновниками в виде налога на свою должность, был исключительно в руках визирей. Южный визирь был ответствен за всех чиновников Верхнего Египта в пределах своей юрисдикции, от Элефантины до Сиута; и ввиду этого факта другой визирь, без сомнения, нес подобную же ответственность на севере.

Налог на чиновников состоял преимущественно из золота, серебра, зерна, скота и полотна. Наместник древнего города Эль-Каба, например, вносил ежегодно визирю около 5600 граммов золота, 4200 граммов серебра, одного быка и одного «двухлетка», в то время как его подчиненный платил 4200 граммов серебра, ожерелье из золотых бус, двух быков и два ящика полотна. К несчастью, список, из которого взяты эти числа, находящийся в гробнице визиря Рехмира (Рахмара) в Фивах, слишком испорчен, чтобы было возможно точно вычислить всю сумму податей на чиновников, подлежавших юрисдикции южного визиря, но они платили ему ежегодно по меньшей мере 220 000 граммов золота, девять золотых ожерелий, свыше 16 000 граммов серебра, около сорока ящиков и иных мер полотна, 106 голов скота, включая телят, и некоторое количество зерна, причем эти числа, вероятно, меньше действительных на 20 %. Так как царь, по-видимому, получал приблизительно столько же от северного визиря, то налог на чиновников составлял значительную часть ежегодных доходов.

Мы не можем, к сожалению, исчислить целиком все доходы. Общий надзор за всеми царскими поступлениями из всех источников в эпоху XVIII династии находился в руках южного визиря. Размеры налогов и назначение поступлений, после того как они были собраны, определялись в его канцелярии, где непрерывно велась приходно-расходная ведомость. Для контролирования прихода и расхода все местные чиновники представляли ежегодный финансовый отчет, и таким путем южный визирь имел возможность сообщать царю из месяца в месяц об ожидавшихся поступлениях в царскую казну. Налоги настолько зависели, как и в настоящее время, от высоты наводнения и вытекавших отсюда ожиданий хорошего или плохого урожая, что степень поднятия воды в реке также сообщалась визирю. Последний вел также все отчеты по храмовым поместьям, и в случае Амона, главное святилище которого находилось в городе, где визирь был губернатором, он, естественно, заведовал огромным состоянием храма и даже стоял наравне с главным жрецом Амона в делах, касавшихся поместья бога. Так как доход короны с этих пор весьма увеличился благодаря чужеземной дани, то эта последняя также получалась южным визирем и передавалась им царю. Великий визирь Рехмира изображает себя на роскошных рельефах в своей гробнице получающим как налоги от чиновников, появляющихся перед ним ежегодно со своими повинностями, так и дань от азиатских вассальных князей и нубийских вождей.

В отправлении правосудия южный визирь играл даже большую роль, нежели в делах казначейства. Здесь он занимал высшее положение. Древние вельможи южных десятериц, некогда обладавшие важными судейскими полномочиями, спустились до степени простого вспомогательного совета при публичных присутствиях визиря, где они, по-видимому, даже не удержали за собой совещательного голоса. О них никогда не упоминается в придворных летописях того времени, хотя они все еще живут в поэзии, и их древняя слава даже перешла в греческую эпоху. Визирь продолжает носить традиционный титул «начальника шести великих домов» или судебных палат, но об этих последних не говорится ни в одном из дошедших до нас судебных документов, и они, очевидно, исчезли, сохранившись лишь в титуле визиря.

Как бывало и раньше, административные чиновники временами отправляют правосудие. Они постоянно занимают судебные должности. Хотя и нет особого класса чиновников с исключительно судейскими обязанностями, тем не менее всякий человек с высоким административным положением вполне осведомлен в законах и готов в любой момент исполнять функции судьи. Визирь не составлял исключения. Все желавшие удовлетворения по суду обращались сначала к нему, по возможности лично, в некоторых же случаях письменно. Для этой цели визирь открывал ежедневно присутствие, или «заседание», как называли его египтяне. Каждое утро народ толпился в «палате визиря», где сторожа и приставы выравнивали их в ряд, чтобы их могли выслушать в том порядке, в каком они пришли, одного за другим. В делах, касавшихся земли, находящейся в Фивах, он был обязан законом постановить решение в три дня. Но если земля лежала на «Юге или Севере», для резолюции требовалось два месяца. Такой порядок существовал, пока он был единственным визирем, когда же Север получил собственного визиря, подобные случаи в пределах юрисдикции этого последнего предлагались на его решение в Гелиополе. Все преступления в столичном городе заслушивались и разбирались перед ним, и он вел криминальный список заключенных, ожидавших суда или наказания, который поразительно напоминает современные документы того же рода. Все это, и в особенности земельные дела, требовало быстрого и удобного доступа к архивам страны. Поэтому они все были сосредоточены в его канцеляриях. Никто не мог сделать завещания, не запротоколировав его в «палате визиря». Копии со всех провинциальных архивов, межевых документов и контрактов посылались к нему или к его коллеге на Север. Каждый проситель, обращавшийся к царю, был обязан подать свое прошение письменно в ту же канцелярию.

Кроме «палаты» визиря, называвшейся также «великим советом», по всей стране находились местные присутствия, не имевшие первоначально судебного характера, а являвшиеся, как мы уже объясняли, просто коллегиями административных чиновников каждого округа, облеченными властью разбирать дела с полной компетенцией. Они назывались «великими мужами города», или «советами», и действовали как местные представители «великого совета». В случаях, касавшихся реальных земельных прав, «великим советом» посылалось доверенное лицо, чтобы исполнить его постановление при содействии ближайшего местного «совета». Иногда же дело должно было слушаться в этом последнем, прежде чем «великий совет» мог принять постановление. Мы совершенно не знаем, сколько было местных присутствий, но два наиболее важных из числа известных находились в Фивах и в Мемфисе. В Фивах состав присутствия менялся изо дня в день; в случаях интимного характера, когда были замешаны члены царского дома, он назначался визирем, а в случаях заговора против правителя членов присутствия назначал сам монарх, притом без всякой партийности. Они получали инструкцию установить, кто были виновные, и имели полномочие привести в исполнение приговор. Все присутствия состояли в значительной мере из жрецов. Трудно определить их отношение к «палате визиря», но по крайней мере в одном случае, когда иск не был удовлетворен в этой последней, истец получил обратно похищенного раба, перенеся дело в одно из присутствий. Однако они не всегда пользовались хорошей репутацией в народе, оплакивавшем безнадежное положение «того, кто стоит один перед судом, если он человек бедный, а его противник богатый, причем суд притесняет его, (говоря): „Серебра и золота для писцов, одежды для слуг“». Само собой понятно, что взятка богача часто оказывалась сильнее правоты бедняка, как это нередко бывает и в наши дни. Закон, к которому взывал бедняк, был, безусловно, справедлив. Визирь был обязан иметь его постоянно перед собой в сорока свитках, которые клались при всех публичных сессиях перед его креслом, где они, без сомнения, были доступны для всех. К сожалению, свод, который они заключали, погиб, но мы не можем сомневаться в его справедливости, ибо о визире говорилось, что он судья, «разбирающий справедливо, не выказывающий пристрастия, отпускающий двух людей (тяжущихся) от себя удовлетворенными, судящий слабого и могущественного», или еще – «не дающий предпочтения знатному перед худородным и награждающий притесненного, воздающий за зло тому, кто совершил его». Даже царь поступал по закону; Аменхотеп III называл себя в своем титуле «установителем закона», в одном из описанных нами судов царь хвалится, говоря: «Закон стоял твердо, я не нарушал постановлений, но перед лицом фактов я безмолвствовал, дабы вызвать ликование и радость». Даже заговорщики не обрекались просто на смерть, но, как мы видели, отсылались в законно составленный суд для надлежащего разбора дела и осуждения лишь в случае установленной виновности. Наказания, налагавшиеся Харемхебом на преступных чиновников, грабивших бедных, были все согласны с «законом». Большая часть этого последнего была, без сомнения, весьма древней, и некоторые статьи его, подобно древним текстам «Книги мертвых», приписывались богам, но постановления Харемхеба были новыми законами, введенными в силу им.

Южный визирь был главной пружиной организации и функции этого древнего государства. Напомним, что он являлся каждое утро к фараону и совещался с ним о делах страны; другим и последним ограничением его полновластного управления государством был закон, обязывавший его сообщать о положении подведомственных ему дел главному казначею. Всякое утро, когда он выходил после совещания с царем, он находил главного казначея у одной из мачт с флагами перед фасадом дворца, и там они обменивались докладами. Затем визирь распечатывал двери суда и присутствий царского поместья для текущих дел, и в течение дня ему доносилось обо всем, что входило или выходило из этих дверей, будь то люди или движимость всякого рода. Его канцелярия поддерживала сношения с поместными властями, присылавшими доклады в первый день каждого времени года, то есть три раза в год. Именно эта канцелярия и дает нам ясное представление о строгой централизации всего местного управления со всеми его функциями. Надзор за местной администрацией требовал частых путешествий, и для этого существовала на реке казенная барка визиря, в которой он передвигался из одного места в другое. Тот же визирь назначал царскую гвардию, равно как и гарнизон столичного города; общие приказы по армии исходили из его канцелярии; форты Юга находились под его управлением, и все морские чиновники докладывали ему. Таким образом, он был министром как военным, так и морским, и, по крайней мере, в эпоху XVIII династии, «когда царь находился при армии», он ведал внутренним управлением. Его юрисдикции подлежали храмы во всей стране, или, как говорили египтяне, «он устанавливал законы в храмах богов Севера и Юга», так что он был министром вероисповедных дел. В его руках был экономический надзор за многими важными ресурсами страны. Ни одного строевого дерева нельзя было срубить без его разрешения, и управление ирригацией и водоснабжением подлежало его ведению. Для составления государственно-делового календаря ему докладывали о восходе Сириуса. Он имел совещательный голос во всех правительственных присутствиях. До тех пор пока его должность не была поделена между ним и визирем Севера, он являлся главным правителем всего Египта, не было ни одной основной государственной функции, которая не касалась бы, прямо или косвенно, его канцелярии, и обо всех других делах нужно было докладывать в нее или согласовывать их с ее работой. Он был подлинным Иосифом, и, вероятно, эту должность имел в виду европейский повествователь, говоря о назначении последнего. Народ смотрел на него как на своего великого защитника, и высшей похвалой Амону в устах его почитателя было назвать его «визирем бедных, не берущим взятки с виновного». Его назначение считалось настолько важным, что оно делалось самим царем, и наставления, дававшиеся ему в этом случае фараоном, были совсем иные, чем те, которые мы ожидали бы услышать из уст восточного завоевателя за 3500 лет до настоящего времени. Они обнаруживают мягкость и гуманность и свидетельствуют о государственных дарованиях, удивительных для столь отдаленного времени. Царь говорит визирю, что он должен вести себя как тот, кто «не клонит своего лица в сторону князей и советчиков, а также не делает весь народ своими братьями»; и еще он говорит: «Это отвращение для бога – выказывать пристрастие. Таково наставление: ты будешь поступать одинаково, будешь смотреть на того, кто известен тебе так же, как и на того, кто тебе неизвестен, и на того, кто близок… так же, как и на того, кто далек… Подобный чиновник будет весьма процветать на своем месте… Не распаляйся гневом против человека несправедливо… Но внушай к себе страх; пусть тебя боятся, ибо только тот князь есть князь, которого боятся. Вот, истинный страх перед князем – это поступать справедливо. Если люди не будут знать, кто ты, они не скажут: он только человек». Также и подчиненные визиря должны быть справедливыми людьми; так царь советует новому визирю: «Вот, что должны говорить о главном писце визиря: справедливый писец – должны говорить о нем». В стране, где взяточничество двора начинается уже с низших служащих, с которыми сталкиваются прежде, чем достигнуть высших должностных лиц, такая «справедливость» была поистине необходима. Визири XVIII династии желали заслужить репутацию неутомимых работников, добросовестных чиновников, величайшая гордость которых заключалась в надлежащем отправлении своей должности. Многие из них оставили отчеты о своем назначении с длинным перечнем служебных обязанностей, высеченные и расписанные на стенах их фиванских гробниц. Из них мы и почерпнули наши сведения о визире.

Таково было правительство императорской эпохи в Египте. В обществе исчезновение земельной знати и управление местных округов огромной армией маленьких коронных чиновников открыли для среднего класса еще более широкий путь к бесчисленным карьерам, нежели в эпоху Среднего царства. Это обстоятельство должно было вызвать постепенное изменение в его положении. Так, некий чиновник повествует о своем темном происхождении следующим образом: «Вы будете беседовать о нем друг с другом, и старики будут поучать им юношей. Я происходил из бедной семьи и из небольшого города, но владыка Обеих Стран (царь) оценил меня. Я занял большое место в его сердце. Царь, подобие солнечного бога, в великолепии своего дворца призрел меня. Он возвысил меня выше (царских) товарищей, введя меня в среду придворных князей… он поручил мне вести работы, когда я был юношей. Он нашел меня, весть обо мне дошла до его сердца. Меня ввели в дом золота, чтобы делать фигуры и изображение всех богов». Здесь он исполнял свои обязанности так хорошо, надзирая за производством ценных золотых изображений, что царь наградил его публично золотыми регалиями и, кроме того, назначил в совет казначейства. Возможность возвышения и царских милостей являлась следствием успешной службы в местном управлении; так, карьера упомянутого безвестного чиновника должна была начаться в какой-либо местной канцелярии небольшого города. В результате возник новый служебный класс, низшие ряды которого выходили из прежнего среднего класса, в то время как его верхи пополнялись родственниками и креатурами старой земельной знати, занимавшей высшие и важнейшие местные должности. Тут служебный класс постепенно сливался с обширным кругом царских фаворитов, которые переполняли крупные канцелярии центрального правительства или начальствовали над войсками фараона во время его походов. Так как феодальной знати больше не существовало, то высшие правительственные чиновники составляли знать империи. Прежний средний класс торговцев, искусных мастеров и художников существовал по-прежнему и продолжал пополнять ряды мелкого служилого класса. Ниже их стояли массы, обрабатывавшие поля и поместья, крепостные фараона. Они составляли такую значительную часть населения, что еврейский писатель, очевидно наблюдавший со стороны, знал, кроме жрецов, только этот класс населения (Быт., 47: 21). Низшие слои исчезли, не оставив ничего или очень мало следов, но служебный класс был теперь в состоянии воздвигать гробницы и надгробные плиты, и притом в таком поразительном количестве, что они дают нам обширный материал для реконструкции жизни и обычаев эпохи. Чиновник, описывавший сословия в эпоху XVIII династии, делил народ на «солдат, жрецов, царских крепостных и всех ремесленников», и эта классификация подтверждается всем, что нам известно относительно эпохи; следует, однако, иметь в виду, что все подразделения свободного среднего класса включены здесь в число «солдат». Солдаты постоянной армии, следовательно, стали теперь также социальным классом. Представители свободного среднего класса, обязанного нести военную службу, называются «гражданами армии» – термин, уже известный в эпоху Среднего царства, но ставший общеупотребительным в это время; таким образом, воинская повинность становится характерным обозначением несущего ее класса общества. В политическом отношении влияние военного класса увеличивается с каждым царствованием, и вскоре он становится тем принудительным фондом, из которого фараон должен был черпать заместителей гражданских должностей, в число которых солдаты раньше никогда не допускались. Рядом с ним появляется другой могущественный фактор – древний институт жрецов. Как естественное следствие огромных богатств, которыми владели храмы во времена империи, жречество становится профессией, а уже не случайной должностью, которую занимал мирянин, как это было в эпоху Древнего и Среднего царств. По мере увеличения числа жрецов они приобретают все больше и больше политической силы, и растущие богатства храмов требуют для надлежащего управления ими целой армии всевозможных храмовых служащих, которые были неизвестны в дни простой старины. Вероятно, четвертую часть всех лиц, погребенных в большом и священном некрополе в Абидосе за этот период, составляли жрецы. Таким образом возникли жреческие общины. До сих пор жрецы различных святилищ не имели между собой официальных связей, а существовали лишь в виде независимых и совершенно обособленных общин. Все эти жреческие коллегии были теперь объединены в одну большую организацию, охватывавшую всю страну. Глава государственного храма в Фивах, главный жрец Амона, являлся в то же время ее верховным главой, и благодаря этому его власть далеко превзошла ту, которой располагали его древние противники в Гелиополе и Мемфисе. Члены жреческой гильдии образовали, таким образом, новый класс. Жрецы, солдаты и чиновники являлись теперь тремя великими социальными группами, все еще имевшими общие интересы. Во главе их стояли вельможи фараона, сменившие древнюю знать; что же касается их низших рядов, то их нельзя было отличить от представителей свободного среднего класса – торговцев и ремесленников; у основания же, как главный экономический базис всего, стояли крепостные крестьяне.

Жрецы, ставшие теперь настолько многочисленными, что образовали общественный класс, являлись представителями более богатой и сложной государственной религии, чем какую когда-либо видел Египет. Дни былой простоты минули навсегда. Богатства, добывавшиеся путем иностранных завоеваний, давали возможность фараону начиная с этого времени одарять храмы такими богатствами, какими не владело ни одно святилище былых времен. Храмы выросли в обширные и великолепные дворцы, каждый со своей общиной жрецов, и верховный жрец такой общины в обширнейших центрах являлся подлинным князем церкви, располагавшим значительной политической силой. Жена верховного жреца в Фивах называлась главной наложницей бога, а его настоящая супруга была не меньшей особой, чем сама царица, и она именовалась поэтому «Божественной Супругой». В пышном ритуале, сложившемся к этому времени, в ее обязанности входило управлять пением женщин, которым по-прежнему позволялось в большом количестве участвовать в богослужении. Она владела также состоянием, принадлежавшим к наделу храма, и по этой причине было желательно, чтобы эту должность занимала царица, с тем чтобы состояние оставалось в собственности царского дома.

Торжество фиванской фамилии обусловило главенство Амона. Он не был богом резиденции в эпоху Среднего царства, и, хотя возвышение фиванской фамилии до некоторой степени его выдвинуло, тем не менее он стал главным богом государства только теперь. Его основной характер и индивидуальность были уже затемнены солярной теологией эпохи Среднего царства, когда он стал Амоном-Ра; заимствовав некоторые атрибуты у своего фаллического соседа Мина Коптского, он занял теперь единственное и высшее положение, небывалое по великолепию. Он был популярен также и среди народа, и как мусульманин говорит – «иншалах» – «если угодно Аллаху», так египтянин прибавлял ко всем своим обещаниям – «если Амон сохранит мою жизнь». Народ называл его «визирем бедных» и обращался к нему со своими просьбами и пожеланиями, и надежды на грядущее благосостояние слепо основывались на его милости. Смешение древних богов не лишило одного только Амона его индивидуальности; вследствие его почти каждый бог мог обладать качествами и функциями другого, хотя преобладающее положение и занимал по-прежнему солнечный бог.

Загробные верования эпохи являлись продолжением тенденций, уже ясно различимых в эпоху Среднего царства. Магические формулы, посредством которых умершие должны были восторжествовать в потустороннем мире, становятся все многочисленнее, так что для них не хватает больше места внутри гроба, и их приходится писать на свитке папируса, помещаемом в гробнице. По мере того как подбор наиболее важных из числа этих текстов делался более и более постоянным, стала слагаться «Книга мертвых». Над всем царила магия, благодаря ее всемогущим чарам умерший мог достигать всего, чего желал. Привыкшие к роскоши вельможи империи уже не взирают больше с удовольствием на необходимость пахать, сеять и жать на счастливых полях Иалу. Они желали бы избежать мужицкой работы, и статуэтка, снабженная принадлежностями полевых работ и несущая на себе могущественную магическую формулу, помещается в гробнице, обеспечивая тем умершему свободу от черной работы, которая будет исполняться статуэткой всякий раз, как ее позовут в поля. Такие ушебти, или «ответчики», как их называли, помещались теперь в усыпальницах десятками и сотнями. Но, к сожалению, подобный способ обретения материальных благ был перенесен также и в нравственный мир, с целью избежать последствий дурной жизни. Высекается из камня священный жук, или скарабей, и на нем пишется магическая формула, начинающаяся знаменательными словами: «О, мое сердце, не восстань на меня как свидетель!» Настолько могущественно это хитроумное изобретение, когда оно положено на грудь под повязки мумии, что, когда грешная душа стоит в судной палате в присутствии страшного Осириса, укоряющий голос сердца безмолвствует, и великий бог не видит зла, о котором ему надлежало бы свидетельствовать. Равным образом свитки «Книги мертвых», содержащие, кроме всевозможных магических формул, сцену суда и в особенности желанную оправдательную сентенцию, продаются теперь жреческими писцами всякому, кто имеет возможность их купить, причем имя счастливого покупателя вписывается на свободные места, оставленные для этой цели на протяжении всего документа, и этим для него обеспечивается оправдательный приговор, постановленный прежде, чем было известно, чье имя должно быть вписано. Изобретение таких обходных средств жрецами, без сомнения, было настолько же пагубным для развития нравственности и возвышения народной религии, как и продажа индульгенций во времена Лютера. Моральные требования, вошедшие в религию Египта благодаря могущественному этическому влиянию мифа об Осирисе, были ослаблены и отравлены уверенностью в том, что, как бы ни была порочна человеческая жизнь, отпущение грехов в потустороннем мире может быть в любое время куплено у жрецов. Жреческая литература потустороннего мира, сочинявшаяся, вероятно, только ради наживы, продолжала расти. Мы имеем «Книгу о том, что в загробном мире», описывающую двенадцать пещер, или часов ночи, через которые солнце проходило под землей, и «Книгу врат», трактующую о заставах и твердынях между пещерами. Хотя эти назидательные сочинения никогда не достигали такого широкого распространения, как «Книга мертвых», тем не менее первая из числа двух была начертана в Фивах в гробницах царей XIX и XX династий, свидетельствуя тем, что чудовищное творчество извращенной жреческой фантазии заслужило доверие широких кругов.


Ушебти, или статуэтки-ответчики. Заместители умершего в случае призыва к полевым работам в потустороннем мире


Грудной скарабей. «Первой из жен, посвященных Амону Исимхеб»


Часть Долины царских гробниц в Фивах. Вход в две усыпальницы виден ближе к середине, справа


Гробница знатных людей состоит, как и прежде, из покоев, высеченных в скале, и в согласии с господствующей тенденцией ее стены покрыты воображаемыми сценами из иного мира, загробными и религиозными текстами, имеющими в большинстве случаев магический характер. В это время гробница становится более личным памятником умершего, и стены молельни покрываются многочисленными сценами из его жизни, в особенности из его официальной карьеры, в частности изображающими все почести, которых он удостоился от царя. Таким образом, скалы против Фив, прорезанные гробницами вельмож империи, заключают целые главы из жизни и истории того времени, которым нам предстоит сейчас заняться. Как мы увидим, теперь цари также высекают свои гробницы в уединенной долине за этими скалами в толще известняка и пирамида больше не употребляется. Обширные галереи пробиты в горе, и, переходя от зала к залу, они тянутся на многие сотни футов, пока не приводят ко входу в обширный покой, где в огромном каменном саркофаге покоится тело царя. Возможно, что все высеченное пространство должно изображать собой переходы загробного мира, по которым ночное солнце совершает свой путь. На западной фиванской равнине, к востоку от этой долины и вместе с тем от пирамиды, возвышались великолепные погребальные храмы императоров, о которых мы будем позднее иметь случай говорить больше. Но сложные погребальные обычаи не ограничиваются более фараоном и знатью; необходимость снаряжаться подобным образом, готовясь к отправлению в потусторонний мир, чувствуется теперь всеми классами. Производство соответствующих материалов, вследствие постепенного распространения подобных обычаев, стало видом промышленности; бальзамировщики, могильщики, гробовщики и изготовители обстановки гробниц занимают квартал в Фивах, образуя особую гильдию, как это было в позднейшие греческие времена. Представители среднего класса часто бывали в состоянии высечь и обставить гробницу, но, когда они были слишком бедны для этой роскоши, они покупали места для своих покойников в больших общих гробницах, которые поддерживались жрецами, и тут набальзамированное тело помещалось в склеп, где мумии хотя и лежали наваленными одна на другую, но зато получали благодать ритуала, отправляемого заодно для всех. Совсем бедные хоронили по-прежнему в песке и гравии на краю пустыни, но даже и они с вожделением взирали на роскошь, которой наслаждались в ином мире богатые, и у дверей какой-нибудь пышной гробницы они закапывали грубую статуэтку своего покойника, несущую его имя, с горячей надеждой на то, что таким путем ему перепадет несколько крох с посмертного стола богача.


План усыпальницы Сети I, высеченной в Долине царей в Фивах. Штрихами обозначены ступени. Цифрами I–IV и VI–IX отмечены спускающиеся вниз галереи; другими римскими цифрами – залы с колоннами. В зале X находился великолепный алебастровый саркофаг царя


Входная галерея в гробнице Рамсеса V. Фивы


Из хаоса, произведенного управлением иноземных властителей, медленно возникало новое государство по мере того, как ожесточенные войны Яхмоса I постепенно приходили к концу. К государственной религии чужеземная династия не выказывала симпатии, и во многих местах храмы лежали разрушенными и покинутыми. Поэтому Яхмос на 24-м году своей жизни возобновил работы в знаменитых каменоломнях в Аяне или Турре, против Гизы (откуда брались глыбы для пирамид IV династии), с целью достать камень для храмов в Мемфисе, Фивах (Луксоре) и, вероятно, иных местах. Для этих работ все еще употреблял волов, взятых им у сирийцев во время азиатских войн. Ни одна из этих его построек, однако, не сохранилась. Для отправления ритуала в государственном храме в Карнаке он пожертвовал в него великолепный набор богатых принадлежностей культа из драгоценных металлов и построил на реке новую храмовую барку из кедра, полученного в виде дани от ливанских князей. Его величайшим созданием остается сама XVIII династия, для блистательного поприща которой его собственные дела заложили столь прочный фундамент. Несмотря на свое почти 22-летнее царствование, Яхмос, по-видимому, умер молодым (в 1557 г. до н. э.), так как его мать еще жила в десятый год царствования его сына и преемника Аменхотепа I. Он был погребен этим последним в древней усыпальнице XI династии, в северном конце западной фиванской равнины, в каменной гробнице, теперь уже давно погибшей. Драгоценности его матери, похищенные из ее соседней гробницы в древние времена, были найдены Мариетом спрятанными поблизости. Тело Яхмоса I, так же как и эти драгоценности, сохраняется ныне в Каирском музее.

Глава 14
Усиление государства. Возвышение Империи

Время еще не созрело для великих дел, ожидавших монархов новой династии. Древние владения Среднего царства, от вторых порогов до моря, еще далеко не обладали прочностью, необходимой для того, чтобы быть устойчивыми в административном и промышленном отношениях. Нубия давно не чувствовала над собой сильной руки с севера, и мятежники в южной части Египта мешали Яхмосу I посылать непрерывно войска в область выше порогов. Троглодиты, позднее беспокоившие своими набегами римлян на той же самой границе и никогда ими окончательно не покоренные, имели теперь предводителя, и поход Яхмоса против них не имел длительных результатов. Варварам было легко отступить в восточную пустыню при приближении египтян и затем вернуться, после того как опасность прошла. Аменхотеп I, преемник Яхмоса, был поэтому вынужден вторгнуться с войском в Нубию и проникнуть до границы Среднего царства у вторых порогов, где храм Сенусертов и Аменемхетов находился долгое время в руках варваров и лежал, без сомнения, в развалинах.

Оба элькабских Яхмоса сопровождали царя, и Яхмос, сын Эбаны, сообщает, что «его величество взял в плен нубийского троглодита посреди его солдат». С потерей начальника исход был ясен. Оба Яхмоса взяли пленных, выказали большую доблесть и были награждены царем. Северная Нубия была подчинена наместнику или губернатору древнего города Нехена, который стал теперь северной границей южного административного округа, заключавшей всю территорию к югу от него, управляемую Египтом, по меньшей мере, вплоть до Северной Нубии или Уауата. С этого времени новый губернатор имел возможность отправляться каждый год регулярно на север с местной данью. Едва Аменхотеп одержал победу у вторых порогов, как другая опасность на противоположной границе призвала его на север. Яхмос, сын Эбаны, с гордостью сообщает, что он привез царя в Египет на своем судне, вероятно, от вторых порогов, то есть приблизительно за двести миль, в два дня. Долгий период слабости и дезорганизации, последовавший за правлением гиксосов, дал ливийцам никогда не упускавшуюся ими возможность вторгнуться и занять богатые местности Дельты. Хотя единственный наш источник не упоминает ни об одном из таких вторжений, тем не менее очевидно, что война Аменхотепа I с ливийцами, именно в это время, не может быть объяснена ничем иным. Находя их набеги настолько угрожающими, что на них следовало обратить внимание, фараон оттеснил их назад и вторгся в их страну. Мы ничего не знаем о последовавших, быть может, битвах, но Яхмос-пен-Нехебт из Эль-Каба утверждает, что он убил трех врагов и принес их отрубленные руки, за что, разумеется, был награжден царем. Очистив границу от врагов и обеспечив за собой Нубию, Аменхотеп получил возможность обратить свое оружие против Азии. К несчастью, мы ничего не знаем об этой сирийской войне, но возможно, что фараон проник далеко на север, даже до Евфрата. Во всяком случае, он сделал достаточно, чтобы его преемник мог хвалиться, что он правит вплоть до Евфрата, прежде чем он сам сделал какие-либо завоевания в Азии. Благодаря этой войне или из какого-либо иного источника, он добыл средства для постройки в Фивах роскошных зданий, включая молельню при его гробнице на западной равнине и великолепные храмовые врата в Карнаке, позднее снесенные Тутмосом III. Архитектор, возводивший эти здания, которые впоследствии все погибли, рассказывает о смерти царя в Фивах после по меньшей мере десятилетнего царствования.

Мы не знаем, оставил ли Аменхотеп сына-наследника. Его преемник Тутмос I происходил от женщины, рождение и семейные отношения которой неизвестны и которая, почти наверное, была не царской крови. Ее великий сын был, по-видимому, обязан своим восшествием на престол браку с принцессой древней линии по имени Яхмос, благодаря чему он получил право занять престол. Успев в этом, он тотчас же выпустил манифест, возвещавший всему царству о его короновании. Это произошло около января 1540 или 1535 г. до н. э. Чиновники в Нубии сочли манифест достаточно важным, чтобы высечь его на плитах, поставленных ими в Вади-Хальфе, Куббане и, быть может, иных местах. Чиновник, сделавший это, имел основание выразить свою приверженность к новому царю, потому что он был назначен на новую и важную должность при самом его восшествии на престол. Наместник Нехена не был больше в состоянии управлять Нубией и собирать дань. Страна требовала исключительного внимания ответственного губернатора, бывшего фактически наместником. Последний получил титул «губернатора южных стран, царского сына Кушитского», хотя он не был обязательно членом царского дома и мог быть не царского происхождения. С великой церемонией, в присутствии фараона, один из чиновников сокровищницы вручил назначенному сановнику печать его новой должности со словами: «Вот печать фараона, назначающего тебе область от Нехена до Напаты». Юрисдикция вице-короля, таким образом, простиралась до четвертых порогов, причем область от этой южной границы до вторых порогов была известна под именем Куша. Ни в Куше, ни в Южной Нубии все еще не было большого главенствующего государства, но вся страна находилась под управлением отдельных могущественных вождей, владевших каждый определенной территорией. Было невозможно подчинить местных правителей сразу, и спустя приблизительно 200 лет мы еще находим кушитских вождей и вождя уауатского в таком северном пункте, как Ибрим. Хотя они и владели лишь номинальной властью, тем не менее только постепенно были они заменены египетскими административными чиновниками. Кроме того, при Тутмосе I южная часть новой провинции была покорена еще далеко не окончательно. Назначение первого наместника, Тура, представляло поэтому для него серьезную задачу.

Беспокойные племена с холмов, возвышающихся над Нильской долиной, постоянно предпринимали набеги на города вдоль реки и делали невозможными прочное управление и правильную разработку естественных богатств страны. Видя, что Тура был неспособен помешать этому, царь отправился лично на юг в начале второго года своего царствования, чтобы изыскать способы более полного покорения. Прибыв к первым порогам в феврале или в марте, он нашел канал через стремнины загроможденным камнями, то есть в том виде, в каком он, может быть, находился со времен гиксосов. Не желая терять времени и имея налицо почти полную убыль воды, он оставил канал неочищенным и прошел через пороги при содействии адмирала Яхмоса, сына Эбаны, чьи подвиги мы наблюдали столько времени. Этот офицер вновь отличился «в низкую воду, когда судно тащили на лямке», вероятно, через пороги, и вновь был щедро награжден царем. В начале апреля Тутмос достиг Тангура, около 75 миль к югу от вторых порогов. Яхмос, сын Эбаны, описывает битву, вероятно происшедшую во время этого вторжения где-нибудь между вторыми и третьими порогами. Царь вступил в рукопашный бой с нубийским вождем: «Его величество первый метнул копье, которое осталось в теле поверженного». Враг потерпел полное поражение, и было взято много пленных. Из числа последних другой герой из Эль-Каба, Яхмос-пен-Нехебт, взял не меньше пяти. Вода в это время уже настолько спала, что большая часть войска должна была идти по суше, но царь двигался по воде вплоть до третьих порогов. То был первый фараон, стоявший у северных врат Донгольской провинции, обширного цветника Верхнего Нила, где перед ним змеилась, более чем на двести миль, непрерывная в своем течении река. Имея долгий путь уже позади себя, фараон воздвиг в том месте пять триумфальных плит, увековечивавших новое завоевание. На острове Томб он построил крепость, остатки которой сохранились еще и поныне, и поместил в ней гарнизон из солдат экспедиционного отряда. В августе того же года, спустя пять месяцев после того, как он прошел обратно через Тангур, он воздвиг на Томбе триумфальную плиту, на которой с гордостью заявляет, что он правит от Томба на юге до Евфрата на севере, – утверждение, на которое его собственные подвиги в Азии еще не давали ему права. Возвращаясь медленно на север, имея на носу своей барки убитого им нубийского вождя, висевшего вниз головой, он достиг вновь первых порогов спустя приблизительно семь месяцев после того, как он воздвиг плиту на Томбе. Мы можем объяснить медленность, с которой он возвращался, лишь предположив, что он посвятил много времени на реорганизацию и полное усмирение страны, лежавшей по пути. Был апрель, и так как низкая вода в это время года благоприятствовала предприятию, то царь приказал очистить канал у первых порогов. Наместник Тура распоряжался работами и оставил на приречных скалах три отчета об успешном завершении их, два на острове Сехеле и один на соседнем берегу. Затем царь торжественно проследовал через канал с телом нубийского вождя, все еще висевшим головой вниз на носу его барки, где оно оставалось, пока он не сошел на берег в Фивах.

Географический характер страны у восточного берега Средиземного моря, которую мы можем назвать Сирией-Палестиной, препятствует слиянию маленьких государств в одну великую нацию, как это имело место в долинах Нила и Евфрата. С севера на юг, в общем параллельно берегу, страна пересекается рядами скалистых гор, из которых два главных хребта известны на севере под названием Ливана и Антиливана. На юге западный хребет, прерываясь несколько раз, переходит в голые и неприглядные холмы Иудеи, которые, в свою очередь, вступают в Синайскую пустыню южнее Палестины. К югу от равнины Эсдраелона, или Иезриля, от него ответвляется Кармельский хребет, круто обрывающейся к морю подобно готическому контрфорсу. Восточный хребет, подвигаясь на юг, еще несколько уклоняется к востоку, причем он прерывается тут и там и, расширяясь на восток от Мертвого моря в Моавитские горы, также теряется своими южными склонами на песчаном плоскогорье Северной Аравии. В северной части котловины, между двумя Ливанскими хребтами, находится плодородная долина, пересекаемая рекой Оронт. Оронтская долина является единственной значительной областью Сирии-Палестины, не перерезанной холмами и горами, где могло образоваться сильное царство. Берег совершенно отделен от внутренней части материка Ливанским хребтом, у западного подножия которого народ мог достигнуть благосостояния и могущества лишь путем разработки морских богатств, в то время как на юге Палестина с ее лишенными гаваней берегами и обширными пространствами бесплодной земли с трудом давала возможность развиться сильной нации. Кроме того, ее, к сожалению, пересекают Кармельский хребет и глубокая лощина, в которой находятся Иордан и Мертвое море. Почти всей своей восточной границей Сирия-Палестина переходит в северную часть Аравийской пустыни, за исключением только крайнего севера, где долины Оронта и Евфрата почти сливаются вместе, перед тем как разойтись: одна – направляясь к Средиземному морю, другая – поворачивая к Вавилону и Персидскому заливу.

Страна была населена преимущественно семитами, вероятно, потомками ранних переселенцев из пустынь Аравии, приливавших оттуда снова и снова также и в исторические времена. На севере они позднее назывались арамейцами, в то время как на юге они могут быть обозначены хананеяами. В общем эти народы обнаруживали мало государственного гения и были совершенно лишены стремления к объединению. Раздробленные благодаря физическому строению страны, они организовались в многочисленные города-царства или маленькие княжества, состоявшие из города, окрестных полей и более отдаленных деревень, подчиненных все вместе царьку, жившему в городе. Каждый город имел не только собственного царька, но и собственного бога, местного ба’ала (Ваала) или «владыку», имевшего часто рядом с собой ба’лату, или «владычицу», богиню, подобную той, которая находилась в Библе. Эти миниатюрные царства постоянно враждовали между собой вследствие того, что каждый царек старался свергнуть своего соседа и захватить его территорию и доходы. Всех превосходило своими размерами царство Кадеш, сохранившееся ядро гиксосской державы. Оно возникло в единственном месте, где условия благоприятствовали расширению, заняв весьма удобную позицию на Оронте. Таким образом, оно главенствовало над дорогой, шедшей на север через Внутреннюю Сирию и бывшей торговым путем из Египта и с юга, который, следуя вдоль Оронта, направлялся затем к Евфрату и далее в Ассирию, или же вдоль Евфрата в Вавилон. Находясь в то же время в северной части Ливанских хребтов, Кадеш господствовал также над дорогой, шедшей изнутри материка к морю через Элеутерскую долину. Эти преимущества дали ему возможность подчинить себе меньшие царства и организовать их в слабо сплоченное феодальное государство, в котором, как уже было сказано выше, мы должны, мне кажется, признать империю гиксосов. Мы будем иметь его теперь перед своими глазами отчаянно борющимся за независимость в течение двух поколений, пока наконец оно не было раздавлено после двадцати лет войны Тутмосом III.

Хотя, за одним этим исключением, внутренние царства обнаруживали мало государственного гения, тем не менее в иных отношениях некоторые из них обладали высокой степенью цивилизации. Главным образом в военном деле египтяне за время владычества гиксосов многому научились. Они были мастерами в изготовлении металлических изделий, делали оружие высокого качества и славились производством колесниц. Металлические сосуды различного образца также изготовлялись ими. Их довольно суровый климат требовал шерстяных одежд, поэтому они научились прясть и окрашивать шерсть, из которой они вырабатывали ткани, тончайшие по качеству и роскошные по рисунку. Эти семиты уже с давних пор занимались торговлей, и оживленный обмен товарами производился между городами, где, как и в наши дни, центрами бойкой торговли являлись ярмарки. В редких доступных местах береговой полосы на западных склонах Ливана часть семитов, пробравшаяся туда из центральных местностей, обосновалась уже давно, положив начало позднейшей Финикии. Колонисты быстро освоились с морем и из простых рыбаков вскоре превратились в отважных мореходов. Нагруженные местными продуктами, их галеры проникали за пристани Кипра, где они разрабатывали богатые медные рудники и, следуя вдоль берега Малой Азии, доходили до Родоса и Эгейских островов. Они основывали свои колонии в каждой удобной бухте вдоль южных берегов Малой Азии, по всему Эгейскому морю и тут и там в Греции. Их производства разрастались в колониях, и во всех странах, куда они проникали, их товары славились на ярмарках. По мере возрастания их богатств в каждой бухте финикийского берега возникал богатый и цветущий город, среди которых Тир, Сидон, Библ, Арвад и Симира были наиболее крупными и являлись каждый местопребыванием могущественной династии. И так случилось, что в гомеровских поэмах финикийские купцы и их товары вошли в поговорку, ибо торговое и морское могущество, которым располагали финикийцы в период возвышения Египетской империи, продолжало существовать и во времена Гомера.

В настоящее время трудно определить, как далеко на запад проникали финикийские моряки, но вполне возможно, что их испанские и карфагенские колонии уже существовали. Цивилизация, найденная ими в северной части Средиземного моря, относится к Микенской эпохе, и финикийские торговые пути послужили соединительным звеном между Египтом и микенской цивилизацией на севере. Народ, появляющийся в эту эпоху с микенскими сосудами в виде дани фараону, называется на египетских памятниках «кефтиу», и сношение с ним финикийских кораблей было настолько правильным, что последние были известны под названием «кефтиуских судов». Невозможно с точностью установить местонахождение «кефтиу», но, по-видимому, они были рассеяны от южных берегов Малой Азии до Крита на западе. Вся северная область была известна египтянам под названием Морских островов, ибо, не будучи знакомы с центральными областями Малой Азии, они предполагали, что то были берега островов, подобных Эгейским. В Северной Сирии, в верховьях Евфрата, мир, по воззрению египтян, кончался в болотах, откуда брал свое начало Евфрат и которые, в свою очередь, были окружены «Великим кругом», Океаном, конечным рубежом всего.

Семитский мир Сирии-Палестины, подчиненный Египту, мог научить его многому, тем не менее в нем самом влияние египетского искусства и ремесел было чрезвычайно значительно. На могущественное царство Нильской долины, более высокоорганизованное, нежели соседние народности Азии, взирали с незапамятных пор со страхом и уважением. Что же касается его более зрелой цивилизации, то одно ее присутствие на пороге Передней Азии оказывало могущественное влияние на ее политически слабые государства. Существовало очень мало или же не было вовсе туземных искусств среди народов западного семитского мира, но эти последние были способными подражателями, готовыми принять и приспособить к своим нуждам все, что могло подвинуть вперед их ремесла и торговлю. Вследствие этого продукты, которые доставлялись их кораблями на ярмарки всей восточной части Средиземного моря, несли на себе сильную египетскую печать, и египетские товары, которые они привозили в Европу и в Эгейский архипелаг, вводили там чисто египетское искусство. При посредстве финикийских галер цивилизация Востока постепенно распространялась по Южной Европе и по Западу. Вавилонские влияния, не столь заметные в искусстве Сирии-Палестины, тем не менее могущественно привились там. Со времени недолговечной империи Саргона из Агаде, приблизительно середины третьего тысячелетия до н. э., Вавилон достиг на Западе коммерческого преобладания, благодаря которому туда постепенно проникла клинопись. Последняя вполне подходила к семитским диалектам, преобладавшим в Сирии-Палестине, и привилась им благодаря процессу, подобному тому, который в эпоху коммерческого преобладания Финикии обусловил появление финикийского алфавита в Греции. Она была даже принята несемитическими хиттитами, а также и другой несемитической нацией той же области – царством Митанни. Таким образом, Сирия-Палестина стала той ареной, где культурные силы, притекавшие с Нила и Евфрата, взаимно сливались, первоначально мирным образом, а затем на поле брани. Историческое значение этой области обнаруживается из той неизбежной борьбы за обладание ей между царством Нильской долины, с одной стороны, и царствами долины Тигра и Евфрата и Передней Азии – с другой. Как раз среди этой борьбы окончилась еврейская национальная история, и среди ее неослабевавшего течения пали еврейские монархи.

На северном горизонте Египта стали появляться и другие несемитические народности. Отряд воителей из Ирана, впервые появляющихся в то время в истории, проник в 1500 г. до н. э. на запад, до Верхнего Евфрата. Следовательно, в момент возвышения Египетской империи иранцы уже занимали область на восток от Евфрата, внутри огромной излучины, где река отклоняется в сторону от Средиземного моря, и основали там царство Митанни. То был наиболее древний и наиболее западный аванпост арийской расы, известный нам в настоящее время. По-видимому, переселенцы пришли из колыбели арийской расы, лежащей за северо-восточными горами у истоков Окса и Яксарта. Влияние и язык Митанни распространились на запад до Тунипа, в долине Оронта, и на восток до Ниневии. Они составляли могущественное и культурное государство, которое, будучи расположено на пути, идущем из Вавилона на запад вдоль Евфрата, фактически отделяло его от доходных западных рынков и, без сомнения, весьма способствовало упадку Вавилона, управляемого в то время чужеземной Касситской династией. Ассирия была пока новым и незначительным городом-государством, и ее последующая борьба с Вавилоном явилась лишним предлогом для фараонов вмешаться с востока, осуществляя свой план завоеваний в Азии. Таким образом, все благоприятствовало прочности египетского господства в Передней Азии.

При таких условиях Тутмос I задумал усмирить непрерывные восстания в Сирии и так же окончательно подчинить ее себе, как Нубию. Ни один из его отчетов о походе не сохранился, но оба Яхмоса из Эль-Каба все еще служили в экспедиционной армии и в своих биографиях кратко говорят об этой войне. Кадеш был, по-видимому, усмирен на время Аменхотепом I, ибо, поскольку мы знаем, он не оказал Тутмосу никакого сопротивления, которое казалось бы обоим Яхмосам достойным упоминания. После того фараон достиг Нахарины, или Страны Рек, простиравшейся от Оронта до Евфрата и далее вглубь Малой Азии. Здесь восстание, естественно, было наиболее серьезным, вследствие отдаленности его района от Египта. Битва свелась к большому избиению азиатов и захвату массы пленных. «В то время, – говорит Яхмос, сын Эбаны, – я стоял во главе наших войск и его величество видел мою храбрость. Я привел колесницу с лошадьми и с бывшим на ней, взяв его живым, и я доставил их его величеству. Они (фараон) пожаловали мне золота в двойном количестве». Его тезка из Эль-Каба, более молодой и более отважный, действовал еще успешнее: он добыл не менее 21 руки, отрезанной у убитых, не считая лошади и колесницы. Оба эти человека являются типичными сподвижниками фараона той эпохи. И ясно, что царь умел ставить их благополучие в зависимость от успехов своего оружия. К несчастью для нашего знакомства с дальнейшей историей походов Тутмоса I, если таковые были, первая из этих биографий, а следовательно, также и военная карьера, о которой она повествует, заканчивается этой кампанией, что же касается младшего Яхмоса, то он сопровождал в походах Тутмоса II и жил, окруженный милостями и богатством, вплоть до царствования Тутмоса III.

Два фараона видели теперь Евфрат, сирийские царьки находились всецело под впечатлением могущества Египта, и их дань вместе с той, которую платили бедуины и другие жители Палестины, стала регулярно притекать в египетскую сокровищницу. Вследствие этого Тутмос I мог начать восстановление храмов, находившихся в пренебрежении со времен гиксосов. Скромный древний храм монархов Среднего царства в Фивах не соответствовал больше возраставшему богатству и достоинству фараона. Его главному архитектору Инени было поэтому поручено воздвигнуть против древнего храма Амона два массивных пилона, или двое ворот с башнями, и между ними крытый зал, потолок которого поддерживался массивными кедровыми колоннами, доставленными, разумеется, как и роскошные, окованные сплавом золота и серебра кедровые мачты для флагов у храмовых врат, из новых владений в Ливане. Огромная дверь с изображением бога была из бронзы, также азиатской, выложенной золотом. Равным образом он восстановил почитаемый храм Осириса в Абидосе и пожертвовал в него богатые принадлежности и обстановку для культа из золота и серебра и великолепные изображения богов, без сомнения, такие же, как те, которые храм потерял в дни гиксосов. Ввиду своего преклонного возраста он также обеспечил вкладом в тот же храм заупокойные приношения себе и дал жрецам наставления относительно сохранения своего имени и памяти.

Глава 15
Междоусобия Тутмосидов и правление царицы Хатшепсут

Когда наступила тридцатая годовщина назначения Тутмоса I наследником престола, бывшая в то же время тридцатой годовщиной его коронации, он отправил своего верного архитектора Инени в гранитные каменоломни у первых порогов за двумя обелисками для предстоящих торжеств Хебсед, или тридцатилетнего юбилея. В барке длиной более 200 футов и шириной в одну треть длины Инени спустил огромные обелиски вниз по реке до Фив и поставил их перед пилонами Карнакского храма, им же построенными для царя. На одном из них, стоящем и сейчас у храмовых врат, он начертал царские имена и титулы, но, прежде чем он начал надпись на втором, произошли неожиданные перемены, вследствие чего обелиск так и остался без имени Тутмоса I. Фараон был теперь стариком, и его притязания на престол, успешно поддерживаемые им до того времени, вероятно, потерпели ущерб вследствие смерти его жены, царицы Яхмос, которая одна давала ему серьезное право на корону. Она была преемницей и представительницей древних фиванских князей, сражавшихся с гиксосами и изгнавших их, и существовала сильная партия, считавшая, что одна только эта линия имела право на царские почести. Яхмос родила Тутмосу I четверых детей – двух сыновей и двух дочерей, но оба сына и одна из дочерей умерли в юности или в детстве. Оставшаяся в живых дочь Хатшепсут была, таким образом, единственным отпрыском древней линии, и настолько сильна была легитимная партия, что она заставила царя за много лет перед тем, приблизительно в середине его царствования, назначить ее своей преемницей, несмотря на национальное нерасположение подчиняться правлению царицы, проявлявшееся в течение всей египетской истории. В числе других детей Тутмос I имел двух сыновей от других жен: один, ставший позднее Тутмосом II, был сыном принцессы Мутнофрет, а другой, позднее Тутмос III, родился от неизвестной наложницы царя по имени Исида. Конец царствования Тутмоса окутан глубоким мраком, и восстановление его не лишено трудности. Следы семейных раздоров, сохранившиеся в письменах на стенах храмов, недостаточны для того, чтобы мы могли спустя 3500 лет проследить запутанную борьбу. Смутный период, последовавший за царствованием Тутмоса I, вероятно, обнимает все царствование Тутмоса II и начало царствования Тутмоса III. Когда горизонт наконец проясняется, мы находим Тутмоса III уже давно занимающим престол, если не считать того, что его царствование было прервано вначале на короткое время эфемерным правлением Тутмоса II. Таким образом, хотя царствование Тутмоса III в действительности началось ранее правления Тутмоса II, семь восьмых его протекают после смерти этого последнего, и поэтому обычное счисление лет царствования обоих царей наиболее удобно. Среди смутной борьбы, усеянной романтическими и драматическими эпизодами, проходит жизнь красивой и одаренной принцессы древней линии, Хатшепсут, дочери Тутмоса I. Возможно, что после смерти ее братьев ее повенчали со сводным братом, сыном наложницы, которого мы должны называть Тутмосом III. Когда он был молодым принцем без всякой будущности, не имевшим ни по отцу, ни по матери никаких прав на престол, он был помещен в Карнакский храм как жрец со степенью пророка. С тех пор он успел давно заручиться поддержкой жрецов, ибо после смерти старой царицы Яхмос Тутмос III имел те же права на престол, что и некогда его отец, другими словами, через свою жену. К этому законному праву поддерживавшее его жречество Амона согласилось присоединить божественную санкцию. Было ли то следствие предварительного соглашения с Тутмосом I, или же то был совсем для него неожиданный переворот, но только восшествие на престол Тутмоса III было провозглашено внезапно в храме Амона. В праздничный день, когда среди возгласов толпы выносили из святая святых во двор храма изображение бога, жрец Тутмос III стоял с другими священнослужителями посреди северной колоннады в храмовом зале Тутмоса I. Жрецы обнесли бога с обеих сторон колоннады, как если бы он искал кого-то, и наконец бог остановился перед молодым принцем, который простерся перед ним на полу. Бог поднял его и в знак своей воли поставил немедленно на «царское место», где мог стоять только фараон в торжественных случаях во время храмовых служб; Тутмос I, лишь за минуту перед тем возжигавший перед богом фимиам и приносивший ему великую жертву, был, таким образом, смещен с трона его же волей, всенародно и ясно выраженной. Пятикратное имя и титулатура Тутмоса III были немедленно опубликованы, и 3 мая 1501 г. до н. э. он внезапно перешел от обязанностей незаметного пророка Амона во дворец фараонов. Спустя годы, по случаю открытия нескольких новых залов в Карнакском храме Амона, он возобновил этот эпизод в памяти собравшихся придворных, причем присовокупил, что вместо того, чтобы ему идти в Гелиополь, он был восхищен на небо, где видел солнечного бога во всей его неизреченной славе и был им надлежащим образом повенчан на царство и одарен царскими именами. Это сообщение о несравненных почестях со стороны бога он велел затем начертать на стене храма, дабы оно всем было ведомо навеки.

Тутмос I, очевидно, не казался опасным, так как ему позволили жить. Тутмос III вскоре сбросил с себя опеку легитимной партии. После тридцати месяцев правления он воздвиг на месте древнего кирпичного храма своего предка Сенусерта III в Семне, у вторых порогов, храм из прекрасного нубийского песчаника, в котором заботливо восстановил древнюю пограничную плиту Среднего царства и возобновил декрет Сенусерта, обеспечивающий приношения храму путем постоянного дохода. При этом он ни одним словом не обмолвился в своей царской титулатуре, стоящей в начале дарственной записи, о каком-либо соправительстве своей жены Хатшепсут. В действительности он не нашел для нее более почетного титула, чем «великая, или главная, царская жена». Но не так легко было отстранить легитимную партию. Назначение Хатшепсут наследницей около пятнадцати лет перед тем и, что было еще более значительно, ее происхождение от древней фиванской фамилии Секененра и Яхмосов являлись очень серьезными фактами в глазах вельмож этой партии. В результате их стараний Тутмос III был вынужден признать свою жену соправительницей и фактически допустить ее к участию в управлении. Вскоре ее сторонники стали настолько сильны, что царь оказался серьезно урезан в своих правах и даже в конце концов отодвинут на задний план. Таким образом, Хатшепсут стала царем – факт невероятный и вовсе не гармонировавший с государственной легендой о происхождении фараона. Она была названа «женским Гором»! Слово «величество» получило женскую форму (так как по-египетски оно согласуется с полом правителя), и обычаи двора были изменены и исковерканы так, чтобы они могли подходить к правлению женщины.

Хатшепсут немедленно предприняла самостоятельные работы и постройку царских памятников, в особенности великолепного храма для посмертной службы по ней в углублении скал, на западной стороне реки, в Фивах. Это храм, известный теперь под именем Дейр-эль-Бахри; в дальнейшем мы будем иметь случай говорить о нем подробнее. Мы не можем установить в настоящее время, ослабили ли себя взаимной борьбой жреческая партия Тутмоса III и партия легитимистов, так что они стали легкой добычей третьей партии, или же счастливый поворот судьбы благоприятствовал партии Тутмоса II. Во всяком случае, приблизительно после пяти лет царствования Тутмоса III и его энергичной жены Тутмосу II, соединившемуся со старым низложенным царем Тутмосом I, удалось отстранить Тутмоса III и Хатшепсут и завладеть короной. После того Тутмос I и II, отец и сын, начали ожесточенно преследовать память Хатшепсут, стирая ее имя на памятниках и помещая вместо него два своих имени всюду, где только было возможно.

Слухи о распрях в царском доме достигли, вероятно, Нубии, и в день восшествия на престол Тутмоса II он получил известие о серьезном восстании там. Разумеется, фараону было невозможно оставить двор и столицу на произвол врагов в тот момент, когда он едва овладел скипетром. Он был вынужден поэтому отправить армии под начальством своего подчиненного, который быстро дошел до третьих порогов, где подвергался большой опасности скот египтян, живших в долине. Согласно инструкциям, египетский военачальник не только разбил армию, но и убил всех мужчин, которых мог найти. Он взял в плен ребенка мятежного нубийского вождя и несколько других туземцев, которые были затем уведены в Фивы в качестве заложников и прошли перед сидевшим на троне фараоном. После этой кары в Нубии опять наступила тишина, но зато на севере новый фараон должен был идти против азиатских повстанцев вплоть до Нии на Евфрате. По дороге туда или, быть может, на обратном пути ему пришлось предпринять карательную экспедицию в Южную Палестину против хищников-бедуинов. Его сопровождал Яхмос-пен-Нехебт из Эль-Каба, взявший столько пленников, что он не считал их. Это был последний поход старого вояки, который, как его родственник и земляк Яхмос, сын Эбаны, удалился затем с почетом на покой в Эль-Каб. Величественный храм Хатшепсут, неоконченный и опустелый, покинутый рабочими, был использован Тутмосом II после его возвращения с севера для увековечения памяти о его азиатском походе. На одной из пустых стен он изобразил получение им дани от побежденных, и можно до сих пор еще разобрать в пояснительной надписи слова: «лошади» и «слоны». Возможно, что наступившая в это время смерть престарелого Тутмоса I настолько ухудшила положение слабого и больного Тутмоса II, что он вступил в соглашение с Тутмосом III, жившим в это время, по-видимому, вдали от дел, но, разумеется, искавшим втайне случая восстановить свое положение. Во всяком случае, мы находим их обоих на краткое время в качестве соправителей, но это положение было прервано смертью Тутмоса II, царствовавшего самое большее три года.

Тутмос III, таким образом, вновь владел престолом, но он не мог один бороться против сторонников Хатшепсут и был вынужден к компромиссу, признав царицу своей соправительницей. Этим дело не кончилось; партия Хатшепсут была столь могущественна, что, хотя и нельзя было окончательно низложить Тутмоса III, все же он был вновь отодвинут на задний план, и царица стала играть руководящую роль в государстве. Она и Тутмос III считали годы своего совместного царствования с момента первого восшествия на престол Тутмоса III, как если бы оно вовсе не было прервано коротким царствованием Тутмоса II. Царица принялась энергично за работу, как первая великая женщина, известная в истории. Архитектор ее отца Инени следующим образом определяет положение обоих правителей: после короткой заметки о Тутмосе III как «правителе на престоле того, кто породил его» он говорит: «Его сестра, Божественная Супруга Хатшепсут, привела в порядок дела Обеих Стран, согласно своим предначертаниям; Египет должен был, склонив голову, работать для нее, совершенного семени бога, происшедшего от него. Носовой канат Юга, причал южан, отменный кормовой канат Северной Страны – такова она, повелительница, чьи замыслы совершенны, удовлетворяющая Обе Области, когда она говорит». Таким образом, имея, быть может, впервые перед собой подобный пример государственной ладьи, Инени сравнивает Хатшепсут, следуя живой восточной фантазии, с причальными канатами нильской лодки.

Эта характеристика подтверждается делами царицы. Ее сторонники заняли самые влиятельные должности. Всего ближе к царице стоял Сенмут, заслуживший ее полное благоволение. Он был наставником Тутмоса III, когда тот был ребенком, и ему было теперь доверено воспитание маленькой дочери царицы Нефрура, бывшей в детстве на попечении старого Яхмоса-пен-Нехебт из Эль-Каба. Последний в это время уже не был более способен ни к какому ответственному делу, и поэтому воспитание молодой девушки было поручено Сенмуту. У него был брат по имени Сенмен, также поддерживавший Хатшепсут. Наиболее могущественным из ее сторонников являлся Хапусенеб, бывший одновременно визирем и верховным жрецом Амона. Он был также главой новоорганизованного жречества целой страны, таким образом, он соединил в своем лице всю власть административного правительства и всю власть сильной жреческой партии, ставшей на сторону Хатшепсут. Такими новыми силами располагала теперь партия царицы. Престарелый Инени имел своим преемником в качестве хранителя серебряной и золотой сокровищницы вельможу по имени Тутии; некий Нехси был главным казначеем и сотрудником Хапусенеба. Вся государственная машина находилась, таким образом, в руках сторонников царицы. Излишне говорить, что судьба, а также, вероятно, и жизнь этих людей тесно зависели от успеха и господства Хатшепсут, поэтому они усиленно заботились о поддержании ее положения. Они старались всеми способами доказать, что правление царицы было предрешено самими богами с момента ее рождения. В ее храме в Дейр-эль-Бахри, где работы были вновь деятельно возобновлены, они изваяли на стенах длинный ряд рельефов, представляющих рождение царицы. Здесь была изображена во всех деталях древняя государственная легенда, гласившая, что государь должен быть сыном от плоти солнечного бога. Жена Тутмоса I Яхмос изображена в любовном общении с Амоном (преемником солнечного бога Ра в фиванской теологии), который говорит ей при прощании: «Хатшепсут должно быть имя моей дочери (долженствующей родиться)… Она будет прекрасной царицей надо всей этой страной». Рельефы, следовательно, показывают, как она была с самого начала назначена волею богов править Египтом; они изображают ее рождение, сопровождаемое всеми чудесами, которыми этикет двора и легковерие народа окружали появление на свет наследника солнечного бога. Художник, производивший работу, настолько слепо держался расхожей традиции, что новорожденное дитя изображено им в виде мальчика, откуда видно, до какой степени появление в данном случае женщины противоречило традиционным формам. К этим сценам были добавлены другие, изображающие коронование Хатшепсут богами и признание ее царицей Тутмосом I в присутствии собравшегося двора в день Нового года. Пояснительную надпись к этим сценам они списали из древней летописи XII династии о подобном же назначении Аменемхета III его отцом Сенусертом III. Для того чтобы они могли служить надлежащим напоминанием для всех тех, которые оказались бы склонными восстать против правления женщины, эти надписи составлены партией царицы таким образом, что они изображают Тутмоса I якобы говорящим двору: «Вы будете возвещать ее слово, вы будете послушны ее велению. Тот, кто будет воздавать ей поклонение, – будет жить; тот, кто кощунственно будет дурно отзываться о ее величестве, – умрет». На пилоне, построенном Тутмосом I в виде южных врат к Карнакскому храму, он даже был изображен перед фиванскими богами молящимся о благополучном царствовании своей дочери. При помощи таких измышлений старались уничтожить предубеждение против царицы на престоле фараонов.

Первым предприятием Хатшепсут было, как мы уже говорили, продолжение постройки ее великолепного храма у подножия западных фиванских скал, где ее отец и брат вырезали свои имена на месте ее собственного. Здание было задумано совсем иначе, чем большие храмы той эпохи.

План был составлен по образцу небольшого ступенчатого храма Ментухотепа II в соседнем углублении скал. Он поднимался из долины тремя террасами до уровня возвышенного двора, примыкавшего к высоким желтым скалам, где была высечена святая святых. Перед этими террасами находились чудные колоннады, которые, рассматриваемые издали, обнаруживают и поныне такое исключительное чувство пропорции и соответственного расположения, что совершенно противоречат обычному утверждению, согласно которому впервые греки познали искусство расположения внешних колоннад, а египтяне умели располагать только колонны внутри здания. Архитектором храма был фаворит царицы Сенмут, а преемник Инени Тутии изваял бронзовые двери, покрытые фигурами из сплава золота и серебра, и другие металлические принадлежности. Царицу особенно занимала планировка храма. Она видела в нем рай Амона, и его террасы казались ей «миртовыми террасами Пунта, изначального жилища богов». Она ссылается в одной из своих надписей на тот факт, что Амон пожелал, «чтобы она устроила для него Пунт в его доме». Для полного осуществления замысла следовало далее насадить на террасах миртовые деревья из Пунта. Ее предки часто посылали туда экспедиции, но ни разу, однако, за деревьями, и в течение долгого времени, насколько хватала память, даже и мирра, необходимая для богослужебных воскурений, переходила из рук в руки путем сухопутной торговли, пока не достигала Египта. Иноземная торговля сильно пострадала в период продолжительного владычества гиксосов. Но однажды, когда царица стояла перед наосом бога, «послышалось повеление с великого трона, оракул самого бога, гласивший, что дороги в Пунт должны быть наследованы, что пути к миртовым террасам должны быть преодолены», ибо так говорит бог: «Это достославная область Божественной Страны, это воистину место моих услад; я сотворил его для себя, для увеселения своего сердца». Царица прибавляет: «Все было сделано согласно повелению величества этого бога».

Организация и посылка экспедиции были, естественно, поручены царицей главному казначею Нехси, в чьих сундуках должны были храниться богатства, за которыми отправлялась экспедиция. Принеся умилостивительные жертвы божествам воздуха, дабы обеспечить себе благоприятный ветер, флот в составе пяти судов распустил паруса в начале девятого года правления царицы. Путь лежал вниз по Нилу и далее через канал, шедший из Восточной Дельты через Вади-Тумилат и соединявший Нил с Красным морем. Этим каналом, как вспомнит читатель, регулярно пользовались уже в эпоху Среднего царства. Не считая множества меновых товаров, флот вез большую каменную статую царицы, которую предполагалось воздвигнуть в Пунте. Если она стоит там еще и поныне, то это самая отдаленная от метрополии статуя, когда-либо воздвигавшаяся египетскими правителями. Суда благополучно достигли Пунта, египетский начальник разбил свою палатку на берегу, где он был дружелюбно принят вождем Пунта Переху, сопровождаемым своей совершенно неестественно сложенной женой и тремя детьми.


Сцены из длинного ряда пунтийских рельефов в храме Дейр-эль-Бахри в Фивах. Экспедиция, снаряженная царицей Хатшепсут в Божественную страну (Пунт). В верхнем ряду изображено отплытие флота, в нижнем ряду – суда нагружаются и миртовые деревья доставляются на борт


Прошло столько времени после последнего посещения Пунта египтянами, что эти последние изобразили туземцев кричащими: «Как вы прибыли сюда, в эту страну, которой народ (египетский) не знает? Спустились ли вы стезею неба, или же вы плыли по воде, по морю Божественной Страны?» После того как пунтийский вождь был ублаготворен подарками, вскоре завязался оживленный обмен. Корабли вытаскиваются на берег, кидаются сходни, и погрузка быстро подвигается вперед, пока суда не наполнены «весьма тяжело чудесами страны Пунта, всяким благовонным деревом Божественной Страны, грудами миртовой смолы и свежих миртовых деревьев, черным деревом и чистой слоновой костью, зеленым золотом из Эму, киннамоновым деревом, ладаном, притираниями для глаз, павианами, мартышками, собаками, шкурами южных пантер, туземцами и их детьми. Ничего подобного не привозилось ни одному царю, когда-либо жившему на севере». После удачного плавания, без несчастных случаев и потери груза, поскольку это нам известно из источников, флот наконец причалил снова к фиванской пристани. Вероятно, фиванцам никогда еще не выпадало на долю такого зрелища, как то, которое теперь доставляло им столько удовольствия, – когда пестрый ряд пунтийцев и странные продукты их отдаленной страны следовали по улицам во дворец царицы, где египетский начальник передал их ее величеству. Обозрев результаты своей великой экспедиции, царица немедленно принесла часть их в дар Амону, вместе с данью из Нубии, которая всегда ставилась рядом с Пунтом. Она пожертвовала богу тридцать одно живое миртовое дерево, сплавы золота и серебра, притирания для глаз, пунтийские метательные палки, черное дерево, слоновые клыки, живую южную пантеру, специально пойманную для ее величества, много пантеровых шкур и 3300 голов мелкого скота. Большие груды мирры, вдвое выше человеческого роста, были взвешены под наблюдением фаворита царицы Тутии, и огромные кольца менового золота были положены на весы высотой в 10 футов. Затем, формально возвестив Амону об успехе экспедиции, отправленной по повелению его оракула, Хатшепсут собрала двор, причем дала своим фаворитам, Сенмуту и главному казначею Нехси, снарядившим экспедицию, почетные места у своих ног и сообщила вельможам результаты своего великого предприятия. Она напомнила им оракул Амона, повелевшего ей «устроить для него Пунт в его доме, насадить деревья из Божественной Страны в его саду, у храма, согласно его повелению». Она гордо продолжает: «Это было исполнено… Я устроила для него Пунт в его саду, совершенно так, как он повелел мне… он достаточно велик, чтобы он мог по нему гулять». Таким образом, великолепный храм был превращен для бога в миртовый сад, расположенный террасами, причем энергичной царице, чтобы осуществить это, пришлось посылать на край известного в то время света. Она записала все инциденты этой замечательной экспедиции в виде рельефов на стене, некогда присвоенной Тутмосом II для записи его азиатской кампании, где они еще и теперь являются одним из первых украшений ее храма. Все ее главные фавориты нашли себе место в этих сценах. Сенмуту было даже позволено изобразить себя на одной из стен молящимся Хатор о царице – честь несравненная!

Этот единственный в своем роде храм представлял по своей функции завершение нового течения в расположении и архитектуре царской гробницы и молельни, или храма, при ней. Быть может, вследствие того, что их средства получили иное назначение, или вследствие того, что они признали тщету обширных гробниц, неспособных предохранить от посягательства тело строителя, фараоны, как мы видели, постепенно оставили постройку пирамид. Соединенная с заупокойной молельней, расположенной с восточной стороны, пирамида, вероятно, дожила до царствования Яхмоса I, но она постепенно становилась все меньше по размерам и по значению, в то время как шахта и покой под ней и молельня впереди нее оставались сравнительно больших размеров. Аменхотеп I последний следовал древней традиции; он высек в западных фиванских скалах проход в 200 футов длиной, оканчивавшийся склепом, где должно было находиться царское тело. Перед скалой у входа в шахту он построил скромную заупокойную молельню, увенчанную пирамидальной кровлей, о которой мы уже упоминали выше. Вероятно, в целях безопасности Тутмос I затем радикально отделил гробницу от стоявшей перед ней молельни. Последняя была по-прежнему расположена в долине у подножия скал, но склеп с ведущим к нему проходом был высечен в западных скалах, ограничивающих дикую и пустынную долину, лежащую приблизительно в двух милях по прямому направленно от реки и доступную лишь по вдвое длиннейшей обходной дороге, уклоняющейся на север. Ясно, что предполагалось держать в тайне место погребения царя, чтобы предотвратить всякую возможность его расхищения. Архитектор Тутмоса I Инени говорит, что он один наблюдал за высеканием пещерной гробницы его величества, так что «никто не видел и никто не слышал». Новое расположение было таково, что усыпальница находилась по-прежнему позади молельни, или храма, который, таким образом, продолжал оставаться на востоке от гробницы, но то и другое было теперь разделено промежуточными скалами. Долина, известная нам под названием Долины царей, быстро наполнилась обширными усыпальницами преемников Тутмоса I. Она продолжала оставаться кладбищем XVIII, XIX и XX династий, и в ней было высечено более сорока гробниц фиванских царей. Сорок одна гробница, доступная теперь, является одним из чудес, привлекающих современных туристов в Фивы, и Страбон говорит о сорока, достойных посещения в его время. Расположенное террасами святилище Хатшепсут было, следовательно, ее погребальным храмом, посвященным также ее отцу. С увеличением числа гробниц в задней долине на равнине перед нею возникли один за другим храмы для заупокойной службы по отошедшим богам, императорам, некогда управлявшим Египтом. Они были посвящены Амону, как государственному богу, и вместе с тем они носили эвфемистические имена, указывавшие на их заупокойную функцию. Так, например, храм Тутмоса III назывался «Даром Жизни». Архитектор Хатшепсут, Хапусенеб, бывший в то же время ее визирем, высек ее гробницу также в пустынной долине. С восточной стороны ее, сейчас же позади расположенного террасами храма, спускается в скалу на несколько сот футов под большим углом проход, оканчивающийся рядом покоев, из которых один заключал саркофаг, как ее, так и ее отца Тутмоса I. Но, вероятно, вследствие семейных распрей последний выстроил себе, как мы уже видели, собственную гробницу скромных размеров, и, без сомнения, он никогда не воспользовался саркофагом, сделанным для него его дочерью. Как бы то ни было, оба саркофага были расхищены в древности и не заключали никаких останков, когда были открыты в Новейшее время.

Внимание энергичной царицы к мирным искусствам, ее деятельная забота о развитии богатств империи стали вскоре приносить свои плоды. Кроме огромных коронных доходов из внутренних источников, Хатшепсут получала также дань со своих обширных владений, простиравшихся от третьих нильских порогов до Евфрата. Она заявляла сама: «Моя южная граница простирается до Пунта… моя восточная граница простирается до болот Азии, и азиаты в моей власти; моя западная граница простирается до горы Ману (заката)… Моя слава постоянно живет среди обитателей песков. Мирра из Пунта была доставлена мне… Все роскошные чудеса этой страны были доставлены в мой дворец за один раз… Мне привезли избранные продукты… кедра, можжевельника и дерева меру… всякое благовонное дерево Божественной Страны. Я получила дань из Техену (Ливии), состоящую из слоновой кости и семисот клыков, имевшихся там, множества пантеровых шкур, пяти футов длины, считая вдоль спины, и четырех футов ширины». Очевидно, в Азии еще не произошло никаких серьезных волнений из-за того, что на престоле фараонов не было уже больше воина. Поэтому энергичная женщина начала употреблять свои новые богатства на восстановление древних храмов, которые, несмотря на то что уже минули два поколения, не были еще поправлены после того пренебрежения, в котором они находились при гиксосах. Она записала свое доброе дело в храме, высеченном в скале в Бени-Хасане, в следующих словах: «Я восстановила то, что лежало в развалинах. Я воздвигла то, что оставалось неоконченным, с тех пор как азиаты были в Аваре, в Северной Стране, и среди них варвары, низвергая то, что было сделано, когда они правили в неведении Ра».

Уже прошло семь или восемь лет с тех пор, как она и Тутмос III вновь овладели престолом, и пятнадцать лет с тех пор, как они впервые захватили его. Тутмос III никогда не был назначен наследником престола, но на долю его жены выпала эта честь; теперь близилась тридцатая годовщина ее назначения, и она могла праздновать свой юбилей. Она должна была поэтому сделать приготовления для постановки двух обелисков, которыми обычно ознаменовывались подобные юбилеи. Об этом сама царица говорит нам: «Я сидела во дворце. Я вспомнила о том, кто создал меня. Мое сердце побудило меня сделать для него два обелиска из сплава золота и серебра, острия которых сливались бы с небом». Ее неизменный фаворит Сенмут был призван во дворец и получил приказание отправиться в гранитные каменоломни у первых порогов за двумя гигантскими продолговатыми глыбами для обелисков. Он набрал принудительным образом нужных рабочих и приступил в начале февраля пятнадцатого года правления царицы к работе. В начале августа, спустя ровно семь месяцев, он извлек из каменоломни огромные глыбы; воспользовавшись быстро прибывавшей в то время водой, он спустил их по реке и доставил в Фивы прежде, чем наводнение начало спадать. Царица выбрала затем необычное место для своих обелисков, а именно тот самый перистильный зал Карнакского храма, воздвигнутый ее отцом, где ее муж Тутмос III был назван царем по повелению Амона, несмотря на то что для этого потребовалось удалить все кедровые колонны ее отца из южной половины зала и четыре из числа находившихся в северной половине, не говоря, разумеется, о том, что пришлось снять потолок, бывший над залом, и разрушить южную стену для пропуска обелисков. Они были богато покрыты сплавом золота и серебра, над чем потрудился Тутии. Хатшепсут говорит, что она отмеривала драгоценный металл целыми мерами, как мешки зерна, и это странное утверждение поддерживается Тутии, свидетельствующим, что по царскому повелению он насыпал в пиршественном зале дворца не менее двенадцати четвериков сплава золота и серебра. Царица с гордостью описывает их красоту: «Их вершины из наилучшего сплава золота и серебра, какой только можно найти, видимы с обеих сторон реки. Их лучи затопляют Обе Страны, когда солнце восходит между ними, поднимаясь на горизонте неба». Они возвышались так высоко над залом Тутмоса I, с которого была снята крыша, что царица сочла нужным высечь длинную клятву, где зовет всех богов в свидетели того, что каждый обелиск сделан из одного куска. Это были поистине величайшие обелиски, когда-либо воздвигавшиеся в Египте до того времени; они имели девяносто семь с половиной футов в высоту и весили каждый около 350 тонн. Один из них стоит еще и поныне, вызывая всеобщее удивление современных посетителей Фив. Хатшепсут в то же время воздвигла два еще больших обелиска в Карнаке, но они теперь погибли. Возможно, что она также поставила два других в своем ступенчатом храме, следовательно, в общем шесть, ибо она повествует в нем о перевозке по реке двух больших продолговатых глыб и изобразила это на рельефе, представляющем обелиски лежащими во всю длину огромной баржи, которую тащат тридцать галер, заключающих в общем около 950 гребцов. Но эта сцена может относиться к двум первым обелискам, когда их спускал по реке Сенмут.


Северная колоннада на средней террасе ступенчатого храма Хатшепсут. Дейр-эль-Бахри, Фивы


Обелиски Хатшепсут. Карнак


Кроме обелисков, воздвигнутых в шестнадцатом году ее правления, мы узнаем о другом предприятии Хатшепсут того же года из рельефа в Вади-Магхаре, на Синайском полуострове, куда неутомимая царица послала горную экспедицию, которая возобновила там работу, прерванную вторжением гиксосов. Работы на Синайском полуострове продолжались под ее эгидой до двадцатого года ее царствования. В промежутке между этой датой и концом двадцать первого года, когда мы находим Тутмоса III единоличным правителем, великая царица, по-видимому, умерла. Если мы затратили некоторое время на описание ее сооружений и экспедиций, то это потому, что эта женщина жила в эпоху, когда военное дело представлялось невозможным для ее пола и великие дела могли совершаться ею лишь в области мирных искусств и предприятий. Как ни была она велика, ее правление было несомненным несчастьем, ибо падало на то время, когда египетское могущество в Азии еще недостаточно окрепло и Сирия была готова каждую минуту к восстанию.

Тутмос III не отнесся рыцарски к ее памяти. Он слишком много вытерпел. В то время, когда он горел желанием вести свои войска в Азию, он должен был заниматься таким детским делом, как курение фимиама перед Амоном по случаю возвращения экспедиции царицы из Пунта, или же его неустанной энергии давали выход… в сооружении заупокойного храма царицы в западной фиванской долине. Принимая во внимание время, когда он жил, мы не должны слишком порицать его отношение к умершей царице. Вокруг ее обелисков, в зале ее отца в Карнаке, он велел построить каменную стену, закрывшую ее имя и сведения о том, что она воздвигла их, на их базе. Он всюду стер ее имя, и на всех стенах ступенчатого храма были уничтожены как ее изображения, так и ее имя. Все ее сторонники, без сомнения, бежали. В противном случае с ними скоро бы покончили. На рельефных сценах в том же храме, где Сенмут, Нехси и Тутии считали такой честью для себя фигурировать, их изображения и их имена были безжалостно уничтожены долотом. Царица пожаловала Сенмуту три статуи в фиванских храмах, и на всех их его имя было стерто; в его гробнице и на надгробной плите его имя исчезло. Статуя визиря Хапусенеба подверглась той же участи. Равным образом побывали в гробнице Тутии и уничтожили там его имя. Не избежала того же и гробница Сенмена, брата Сенмута, а имя одного из их единомышленников, похороненного в соседней гробнице, было стерто настолько хорошо, что мы не знаем, кто это был. По приказанию царя побывали даже в отдаленном Сильсиле, с тем чтобы поступить так же и с гробницей «главного управителя» царицы. И эти поврежденные памятники стоят по наше время мрачными свидетелями великой мести царя. Но в великолепном храме Хатшепсут ее слава все еще живет, и каменное ограждение вокруг карнакских обелисков обрушилось, являя взору гигантские каменные иглы, возвещающие современному миру о величии Хатшепсут.

Глава 16
Усиление Империи. Тутмос III

В пятнадцатый год своего царствования Хатшепсут и Тутмос III все еще правили своими азиатскими владениями, простиравшимися до Ливана. Начиная с этого времени и кончая тем, когда мы находим его идущим походом в Азию в конце 22-го года, мы не знаем, что там происходило, но положение дел, найденное им в Азии, и течение последующих его кампаний свидетельствуют о том, как шло дело с египетским господством в этот промежуток времени. Не видя египетской армии в течение многих лет, сирийские царьки стали постепенно проявлять мятежный дух, и видя, что их дерзость не встречает возмездия со стороны фараона, царь Кадеша, некогда, вероятно, сюзерен всей Сирии-Палестины, подстрекнул царей всех городов Северной Палестины и Сирии к образованно большой коалиции под его начальством, после чего они наконец почувствовали себя достаточно сильными, чтобы начать открытое возмущение. Таким образом, Кадеш стал во главе их, обладая могуществом, в котором мы, очевидно, должны признать остаток престижа его древнего более обширного и непреоборимого господства. «И вот от Иразы (в Северной Иудее) до болот земли (Верхнего Евфрата) они начали возмущение против его величества». Но Южная Палестина не была расположена поднять оружие против фараона. Шарухен, выдержавший шестилетнюю осаду Яхмоса в дни гиксосов, знал слишком хорошо, чего можно было ожидать, чтобы безрассудно начать враждебные действия против Египта. По той же причине и вся область Южной Палестины, бывшая свидетельницей этой осады, думала так же, но незначительное меньшинство желало, вероятно, присоединиться к восстанию. В Шарухене, так же как и вообще на юге, вспыхнула гражданская война, так как союзники хотели принудить южных царьков присоединиться к восстанию и послать подкрепления войскам, которые они собирали. Не только «все союзные области Джахи», или Западной Сирии, были в открытом восстании против фараона, но также, несомненно, и большое царство Митанни, с восточной стороны Евфрата, сделало все, что только могло, для усиления мятежа и его поддержания, после того как он уже разгорался; это видно из того, что Тутмос III был в конце концов вынужден вторгнуться в Митанни и наказать ее царя, чтобы иметь возможность утвердить египетское господство в Нахарине. Было естественно, что Митанни, воинственная и активная держава, соперничавшая с юной Ассирией, как с равной, должна была смотреть с беспокойством на присутствие новой великой державы у своих западных границ. Митаннийский царь узнал наконец, чего следовало ожидать от Египта, и было естественно, что он должен был стараться изо всех сил восстановить некогда великое царство Кадеша в качестве буфера между ним и Египтом. Тутмосу III, следовательно, пришлось иметь дело с такими значительными силами; ни один фараон до него не имел никогда перед собой такой большой задачи.

У нас нет данных, чтобы судить, в каком состоянии находилась долгое время пребывавшая в бездействии египетская армия и сколько времени понадобилось Тутмосу, чтобы реорганизовать ее и привести в боевое состояние. Армии Древнего Востока, по крайней мере египетские, были не велики, и едва ли фараон когда-нибудь вторгался в Азию более чем с 25 или 30 тысячами воинов, причем ближе к действительности цифра менее 20 тысяч. В конце 22-го года царствования Тутмоса III мы находим его и его армии готовыми выступить в поход. Он отправился из Джару, крайнего египетского города на северо-восточной границе, около 19 апреля 1479 г. до н. э. Спустя 9 дней, то есть 28 апреля, он достиг Газы, в 160 милях от Джару. По египетскому календарю это был четвертый день Пахонса (первого месяца летнего времени года), день коронации Тутмоса, ровно 22 года с тех пор, как оракул Амона провозгласил его царем в перистильном зале его отца в Карнаке. С тех пор прошло поистине много времени, но дело, которое он неустанно втайне замышлял и к которому постоянно стремился, наконец далось ему в руки. Это не был человек, способный терять время на пустое празднество; прибыв вечером в день юбилея коронации, он двинулся далее на север уже на следующее утро. Пройдя Шефелах и приморскую равнину, он пересек долину Шарона, уклонившись при этом внутрь страны, и расположился вечером 10 мая лагерем в Ихме, городе неизвестного местоположения, приблизительно в 80 или 90 милях от Газы, на южных склонах Кармельского хребта.

Тем временем армия азиатских союзников под начальством царя Кадеша передвинулась на юг, насколько позволяла территория союзных земель, и заняла сильную крепость Мегиддо в долине Иезриля, на северных склонах Кармельского хребта. Это место, впервые появляющееся теперь в истории, представляло собой не только сильное укрепление, но занимало также важную стратегическую позицию, господствовавшую над дорогой из Египта, проходившей между двух Ливанских хребтов к Евфрату; отсюда его выдающаяся роль в восточной истории начиная с этого времени. Тутмос, разумеется, смотрел на всю эту страну как на свою собственную и поэтому впоследствии говорил: «Страны Фенху (азиаты)… стали вторгаться в мои пределы».

До сих пор он подвигался через дружественные города, или по крайней мере через области, где не было открытого возмущения, но, когда он приблизился к Кармелю, стало необходимо двигаться с осторожностью. В Ихеме он узнал, что враги занимают Мегиддо, и созвал совет из своих офицеров, чтобы выбрать наиболее подходящий путь для перехода через хребет и достижения долины Эсдраелона. Существовали три дороги, годные для армии, идущие из Ихема через горы: одна по прямой линии от Аруны до ворот Мегиддо и две представлявшие обход в ту и другую сторону; из них первая вела, выгибаясь к югу, через Таанах, лежащий приблизительно в пяти милях на северо-восток от Мегиддо, а другая к северу, через Зефти, и выходила из гор на северо-запад от Мегиддо. Характерно для Тутмоса, что он предпочитал прямой путь, тогда как его офицеры настаивали на том, что другие пути более широки, тогда как средний представляет собой узкую тропу. «Разве лошадь не будет идти за лошадью, – спрашивали они, – а также и человек за человеком? Не должен ли будет наш авангард сражаться в то время, как наш арьергард еще будет стоять в Аруне». Эти рассуждения показывали хорошее военное понимание опасностей, представляемых тропой, но Тутмос дал непреложную клятву, что он пойдет на врагов кратчайшей дорогой и что они могут за ним следовать или нет, если им угодно. Затем, сделав весьма предусмотрительно все приготовления, он двинулся 13 мая к Аруне. Чтобы не быть захваченным врасплох, а также чтобы возбудить храбрость своей армии, он лично стал во главе колонны, поклявшись, что никто не будет впереди него, но что он пойдет «сам во главе своей армии, указывая путь собственными своими шагами». Аруна лежит высоко на горном хребте, и к ней ведет только узкая тропа, но он достиг ее благополучно и провел там ночь на 14-е. В это время его армия должна была растянуться на большое расстояние по пути из Ихма в Аруну; тем не менее утром 14-го числа он вновь быстро двинулся вперед. После непродолжительного перехода он столкнулся с неприятелем. Будь последний многочислен, он пострадал бы от него ввиду сделанного им длинного и трудного перехода по узкой горной дороге. К счастью, проход расширился, и он мог развернуть свою колонну в расстилавшейся за ним долине. Следуя настойчивому совету своих офицеров, он удерживал неприятеля до тех пор, пока не подошел из Аруны его арьергард. Неприятель не располагал достаточными силами, чтобы воспользоваться его затруднительным положением, и он мог поэтому вновь двинуться вперед. Передняя колонна вышла из ущелья на равнину Эсдраелона сейчас же после полудня, и около часа Тутмос остановился, не встречая сопротивления, на юг от Мегиддо, «на берегу ручья Кины». Азиаты, таким образом, потеряли несравненный случай разбить его по частям. По-видимому, они находились слишком далеко на юго-востоке, чтобы быстро стянуть свои силы и направить их против его узкой колонны в то время, когда она выходила из гор. Невозможно точно определить их положение, но во время схватки в горах их южное крыло было в Таанахе, без сомнения, в надежде, что Тутмос пересечет горы по Таанахской дороге. Их фронт не мог быть растянут от Таанаха до Мегиддо, так как тогда для египтян было бы невозможно мирно выйти из ущелья и появиться на склоне к югу от Мегиддо. Тутмос разбил лагерь на равнине под Мегиддо и отдал приказ по всей армии быть готовым к битве наутро. Начались быстрые приготовления к сражению, и в лагере господствовали наилучший порядок и расположение духа. Под вечер в тот же день (14-го числа) или в течение следующей ночи Тутмос, воспользовавшись расположением неприятеля на востоке и юго-востоке от его собственных сил, продвинул свои войска на запад от Мегиддо и смело развернул свое левое крыло с северо-западной стороны от города (об этом свидетельствует его позиция следующего дня). Этим он обеспечил себе, в случае необходимости, безопасную и удобную линию отступления на запад, по дороге в Зефти, и в то же время его крайнее левое крыло могло отрезать врагу бегство на север.

Рано утром на следующий день, 15 мая, Тутмос отдал приказ построиться и выступить в боевом порядке. На блестящей колеснице из сплава золота и серебра он занял свое место в центре, его правое, или южное, крыло опиралось на холм к югу от потока Кины, а его левое крыло, как мы уже видели, находилось на северо-запад от Мегиддо. Чтобы защитить свою крепость, азиаты врезались между войском Тутмоса и городом, откуда, разумеется, выступили вспомогательные силы. Царь немедленно атаковал их, руководя нападением лично «во главе своей армии». «Царь сам вел свою армию, мощный во главе ее, подобный языку пламени, царь, работающий своим мечом. Он двинулся вперед, ни с кем не сравнимый, убивая варваров, поражая Ретену, уводя их князей живыми в плен, их колесницы, обитые золотом, вместе с их лошадьми». Неприятель при первом же натиске обратился в бегство. «Они бежали сломя голову в страхе к Мегиддо, бросая своих лошадей и свои колесницы из золота и серебра, и жители втаскивали их наверх, таща их за их одежду в город; жители города заперлись от них и спускали одежды, чтобы втащить их в город. И если бы только армия его величества не увлеклась расхищением вещей неприятеля, она овладела бы Мегиддо в тот момент, когда побежденного презренного царя Кадеша и побежденного презренного царя города (Мегиддо) второпях втаскивали на стену, чтобы они могли попасть в город». Но дисциплина восточной армии не может противостоять возможности хорошо пограбить; тем менее могли удержаться от разграбления соединенных армий Сирии египетские полчища в XV в. до н. э. «Тогда были захвачены их лошади, их колесницы из золота и серебра составили добычу… Их бойцы лежали распростертыми, как рыбы, на земле. Победоносная армия его величества обходила кругом, считая добычу и свои доли. И вот была захвачена палатка того презренного врага (царя Кадеша), в которой находился его сын… Вся армия ликовала, воздавая хвалу Амону за победу, дарованную им своему сыну… Они принесли добычу, которую они взяли, состоящую из рук (отрезанных у убитых), живых пленников, лошадей, колесниц, золота и серебра». Ясно, что во время беспорядочного бегства лагерь царя Кадеша попал в руки египтян и они принесли фараону его богатую и роскошную обстановку.

Но сурового Тутмоса не могли удовлетворить эти победы. Он видел только то, что было упущено. «Если бы вы вслед за этим взяли город, – сказал он своим войскам, – то я сделал бы сегодня (богатое приношение) Ра, потому что вождь каждой страны, которая восстала, находится в нем и потому что взятие тысячи городов – вот что такое пленение Мегиддо». Вслед за этим он отдал приказ немедленно обложить город. «Они смерили город, окружив его оградой, возведенной из зеленых стволов всех излюбленных ими деревьев, его величество находился сам на укреплении к востоку от города, осматривая, что было сделано». Тутмос с гордостью заявляет после своего возвращения в Египет: «Амон отдал мне все союзные области Джахи, заключенные в одном городе… Я словил их в одном городе, я окружил их толстой стеной». Египтяне назвали эту осадную стену «Тутмос, осаждающий азиатов», согласно обычаю эпохи империи называть всякое сооружение царя его именем. Самым внимательным образом следили за войском, чтобы никто не мог дезертировать, и никому из города не позволялось приближаться к линиям обложения, если не затем, чтобы сдаться. Но, как мы увидим, прежде чем Тутмосу удалось тесно окружить это место, царь Кадеша бежал на север. Это было как раз то, что Тутмос хотел предупредить, продвинув свое левое крыло вдоль северо-западной стороны города в ночь перед битвой. По мере того как время осады подвигалось вперед, царьки, которым посчастливилось не быть запертыми в городе, поспешили заключить мир с раздраженным фараоном. «Азиаты из всех областей пришли со склоненной головой, заявляя покорность славе его величества». Мы не осведомлены относительно осады и приступов египтян. Жреческий писец, к которому восходит наш единственный источник, замечает: «Все, что причинил его величество этому городу, этому презренному врагу и его презренной армии, записывалось каждый день под его (дня) названием… записывалось на кожаном свитке в храме Амона вплоть до сего дня». Но драгоценный свиток, подобно книге хроник царей Иудеи, погиб, и наше повествование терпит вследствие этого большой ущерб. Время года было очень позднее, и египтяне добывали себе зерно на хлебных полях долины Эсдраелона, в то время как захваченные стада доставляли им мясо. То было, насколько нам известно, первое войско, опустошавшее эту прекрасную равнину, которой суждено было стать полем битвы между Востоком и Западом, от Тутмоса III до Наполеона. Но совсем иначе было внутри стен: запасы, нужные на время осады, не были сделаны, и голод свирепствовал в обложенном городе. И этот последний, выдержав осаду несколько недель, сдался. Но царя Кадеша не было среди пленников. «Азиаты, бывшие в презренном Мегиддо… вышли к славе Тутмоса III, одаренного жизнью, говоря: „Дай нам возможность принести твоему величеству дань“. Затем они пришли, неся то, что принадлежало им, дабы выказать покорность славе его величества, дабы вымолить дыхание ноздрей своих у величия его могущества». «Тогда, – говорит Тутмос, – мое величество повелело дать им дыхание жизни», и очевидно, что он обошелся с ними с крайней снисходительностью. Страшные опустошения целых городов, подобные тем, которыми хвастаются ассирийские цари, сообщая о своем обращении с мятежниками, нигде не упоминаются в анналах фараонов. Египтянам не удалось захватить самого опасного царя Кадеша, но зато они захватили в качестве заложников его семейство. Тутмос говорит: «Вот, мое величество увело жен побежденного, вместе с его детьми, и жен его начальников, бывших здесь вместе со своими детьми».

Как ни велика была добыча, взятая на поле битвы, ее нельзя было сравнивать с богатствами, ожидавшими фараона в завоеванном городе. 924 колесницы, включая те, которые принадлежали царям Кадеша и Мегиддо, 2238 лошадей, 200 вооружений, считая опять-таки те, которые принадлежали тем же двум царям, роскошная палатка царя Кадеша, около 2000 голов крупного скота и 22 500 голов мелкого скота, великолепная домашняя обстановка царя Кадеша, и в том числе его царский скипетр, серебряная статуя, быть может, его бога и статуя его самого из слоновой кости, покрытая золотом и ляпис-лазурью. Огромное количество золота и серебра было также захвачено в городе, но в записи Тутмоса о разграблении они перемешаны с добычей из других городов, и поэтому мы не можем определить, сколько именно было взято в одном Мегиддо. Скот, разумеется, был захвачен в окрестной стране, иначе город не страдал бы от голода. Прежде чем уйти, армия сняла также жатву с полей на равнине Эсдраелона, вокруг Мегиддо, и собрала более 113 000 четвериков, не считая того, что было снято ею с полей в течение осады.

Не теряя времени, Тутмос двинулся на север, насколько позволяли неприятельские крепости и позднее время года. Он достиг южных склонов Ливана, где три города – Иноам, Нугес и Херенкеру – образовали род триполиса под начальством «врага», являвшегося, быть может, царем Кадеша. Они быстро сдались, если только их царь уже не был в числе выразивших покорность, в то время как Тутмос еще осаждал Мегиддо. Чтобы помешать новому движению на юг все еще не покоренного царя Кадеша и чтобы господствовать над важным путем на север, идущим между двух Ливанских хребтов, Тутмос построил в этом месте крепость, названную им «Тутмос – связывающий варваров», причем он употребляет то же редкое слово для «варваров», которое Хатшепсут прилагает к гиксосам. Затем он начал реорганизацию завоеванной территории, заменяя, разумеется, прежних восставших царьков другими, которые, можно было думать, окажутся верными Египту. Новым правителям было позволено распоряжаться у себя, как им заблагорассудится, при условии правильной и быстрой доставки ежегодной дани в Египет. Дабы заставить их исполнять свои обязательства, Тутмос увел с собой в Египет их старших сыновей, которых он поместил в особом квартале или помещении, называвшемся Фиванским замком. Здесь их воспитывали и обращались с ними так, чтобы внушить им чувство расположения к Египту, и всякий раз, как умирал царь одного из сирийских городов, «его величество посылал на его место его сына». Тутмос владел теперь всей Палестиной, вплоть до южного конца Ливана на севере, а также и Дамаском внутри страны. В зависимости от степени участия в восстании он отнимал у городов их богатства и вследствие этого вернулся в Египет приблизительно с 426 фунтами золота и серебра, в виде колец, употреблявшихся в торговом обороте, или в виде великолепных сосудов и других предметов искусства, не считая неизмеримого количества менее ценного имущества и вышеупомянутой добычи из Мегиддо.

В начале октября Тутмос достиг Фив, и можно быть уверенным, что это было такое возвращение в столицу, которое не выпадало на долю ни одного фараона до него. Менее чем в шесть месяцев, то есть в течение сухого времени года в Палестине, он выступил из Джару, одержал поразительную победу под Мегиддо, взял город после продолжительной и трудной осады, двинулся к Дивану и взял там три города, построил и снабдил гарнизоном постоянный форт вблизи них, начал реорганизацию управления в Северной Палестине и совершил обратный путь в Фивы. С какими трудностями было сопряжено подобное предприятие, мы увидим, если прочтем об экспедиции Наполеона, отправившейся из Египта через ту же страну против Акко, почти настолько же удаленного от Египта, как и Мегиддо. Нам станет тогда понятным, почему Тутмос немедленно устроил в своей столице три праздника Победы. Каждый из них продолжался пять дней и совпадал с первым, вторым и пятым календарным празднеством Амона. Последний справлялся в Западной Фиванской равнине, в заупокойном храме Тутмоса, к тому времени законченном, и, может быть, то было первое празднество, справлявшееся в нем. Эти праздники были установлены навсегда и обеспечены ежегодными поступлениями богатых приношений. В праздник Опет, самый большой годичный праздник Амона, длившийся одиннадцать дней, Тутмос принес в дар богу три города, взятые им в Южном Ливане, не считая богатого собрания великолепной посуды из золота, серебра и драгоценных камней, из числа несметной добычи, взятой в Ретену. Чтобы обеспечить поступления для поддержания храма в тех роскошных рамках, которые проектировались, он отдал Амону не только три вышеназванных города, но также и обширные земли в Верхнем и Нижнем Египте, снабдив их огромными стадами и множеством крепостных крестьян из числа своих азиатских пленников. Таким образом, было положено основание тому выдающемуся состоянию Амона, которое оставило далеко позади увеличившиеся богатства других храмов. Вследствие этого государственный храм, древнее святилище отца Тутмоса в Карнаке, перестал отвечать богатому и сложному государственному культу, тем более что с главного зала его отца Хатшепсут сняла крышу, чтобы поставить свои обелиски. Так он и стоял. Обелиски препятствовали восстановлению более одной трети крыши, южная половина была вовсе лишена ее и не имела колонн, а северную половину занимали четыре кедровые колонны Тутмоса I вместе с двумя из песчаника, помещенными им самим. Далее, зал был обезображен каменной оградой, возведенной Тутмосом III вокруг обелисков Хатшепсут. Но то был зал, где он был призван на царство в Египте оракулом самого Амона. Приверженец Хатшепсут Тутии был заменен другим архитектором и начальником ремесленников по имени Менхеперра-сенеб, уже одно имя которого «Тутмос III здравствует» указывало на его преданность. При его содействии была сделана попытка восстановить среднюю половину старого зала, заменив кедровые колонны квадратными столбами из песчаника. Южная же половина была оставлена нетронутой. В этом кое-как восстановленном зале справлялись некоторые из больших праздников в честь победоносного возвращения Тутмоса из первой кампании. Но другие, естественно, были перенесены фараоном в свой заупокойный храм Амона, который, как мы видели, был теперь закончен на Западной равнине. Судя по небольшому святилищу Птаха, возле Карнакского храма, которое Тутмос также перестроил по возвращении из этой кампании, он, вероятно, проявил подобное же великодушие к двум древним святилищам в Гелиополе и в Мемфисе, из которых первое все еще считалось по традиции храмом государственного бога, ибо Ра отождествлялся с Амоном.


Оазис Амона


Великая задача надлежащего усиления империи начала успешно осуществляться, но египетское могущество в Азии в течение долгой военной бездеятельности в царствование Хатшепсут было настолько основательно поколеблено, что Тутмос III после первого похода далеко не был готов идти немедленно против Кадеша, своего самого опасного врага. Кроме того, он желал основательно организовать и вполне утвердить за собой земли, уже находившиеся под властью Египта. Поэтому в 24-м году своего царствования он прошел по покоренной территории Северной Палестины и Южной Сирии, описав обширную кривую, причем царьки являлись к нему с данью и выражением преданности во «всяком месте объезда его величества, где разбивалась палатка». Слухи о его победе предыдущего года достигли между тем Ассирии, которая как раз в то время начала выдвигаться на восточном горизонте, имея весь период своего блеска еще впереди. Ее царь, естественно, желал быть в хороших отношениях с великой западной империей, и дары, состоящие из драгоценных камней, преимущественно ляпис-лазури из Вавилона, и лошадей, которые он послал Тутмосу в то время, когда последний находился в походе, были, разумеется, истолкованы египтянами в смысле дани. По всей вероятности, во время этого похода не произошло ни одной битвы.


Обелиск Тутмоса III


Список городов, взятых Тутмосом III в Азии. На стенах Карнакского храма


Вернувшись в Фивы, как и раньше, в октябре, царь немедленно задумал расширение Карнакского храма, чтобы он отвечал потребностям империи, о которой он мечтал. Кроме того, медленное поднятие ложа реки настолько повысило уровень наводнения, что вода стала наконец затоплять площадь здания, и стало необходимым поднять пол храма. Великолепные врата Аменхотепа I были принесены в жертву необходимости. В конце февраля, в праздник новолуния, который благодаря счастливой случайности совпал с днем десятого праздника Амона, он мог лично отпраздновать с величайшей пышностью церемонию закладки. В виде доброго предзнаменования появился бог и даже принял личное участие в измерениях веревкой в то время, когда намечался план основания. Так как западный конец здания, представлявший собой, собственно, переднюю часть храма, был загроможден обелисками Хатшепсут, возвышавшимися над залом его отца, с которого была снята крыша, и он не мог или не хотел застраивать кругом обелиски своего отца, стоявшие у западного входа в храм, то Тутмос III расположил свои величественные перистильные залы на другом восточном конце храма, где они до сих пор представляют одну из наибольших архитектурных красот Фив. Большой зал имеет приблизительно 140 футов длины и расположен поперек продольной линии храма. Этот зал назывался «Менхеперра (Тутмос III) славен в памятниках» – имя, которое он носил еще 650 лет спустя. Позади него находится святилище, или святая святых, а вокруг расположено около полусотни залов и покоев. Среди них, на южной стороне, был зал для заупокойной службы по его предкам. В покое, находившемся за этим залом, царь «приказал начертать имена своих отцов, умножить приношения им и сделать статуи всех их тел». Эти имена составили длинный список на стенах, сохраняемый теперь в Парижской национальной библиотеке. Статуи его предков, за исключением тех, которые погибли, были открыты на южном дворе храма, где они были зарыты ради сохранности во время войны.

Третья кампания, бывшая в следующем, 25-м году, была, по-видимому, посвящена, как и первая, организации южной половины будущей азиатской империи, северная половина которой все еще оставалась непокоренной. К его возвращению постройка в Карнаке достаточно подвинулась вперед, чтобы можно было изобразить на стенах одного из покоев растения и животных Азии, встреченных во время похода и привезенных им домой для украшения сада при храме Амона, священное озеро которого он украсил каменной облицовкой.

Никаких отчетов о четвертой кампании не сохранилось, но, судя по последующим военным операциям, можно думать, что она не выходила, как и предшествующие, за пределы уже завоеванной территории. Тутмосу стало теперь ясно, что он не мог идти на север между двух Ливанских хребтов и действовать против Кадеша, оставляя свой фланг открытым для нападения неподчиненных финикийских прибрежных городов. Равным образом было невозможно разбить Нахарину и Митанни, если сначала не разрушить Кадеша, господствовавшего над долиной Оронта. Поэтому Тутмос задумал ряд походов, направленных, прежде всего, против северного побережья, которое он мог затем использовать как базу для операций против Кадеша; раз достигнув этого, он мог вновь двинуться с побережья против Митанни и всей области Нахарины. Ни один современный стратег не мог бы задумать ряда операций, более подходящих к условиям, а также привести их в исполнение с более неукротимой энергией, чем это сделал Тутмос. Он организовал флот и поставил во главе его надежного офицера по имени Нибамон, служившего под начальством его отца.

В год 29-й, во время своей пятой кампании, Тутмос в первый раз двинулся против городов северного побережья, богатых торговых царств Финикии. По-видимому, он воспользовался новым флотом и перевез свою армию по морю, ибо он начал военные действия в Северной Финикии, куда, равно как и в Южную Финикию и Кадеш, все еще не покоренные, он не мог проникнуть сухим путем. Возможно, что он приобрел первый опорный пункт, предложив Тиру особые условия сдачи, ибо несомненно, что какой-то фараон даровал этому городу исключительные привилегии, сделавшие из него в действительности вольный город. Мы легко можем понять, что богатый портовый город охотно воспользовался случаем спасти свою торговлю от разгрома и избежать дани или, по крайней мере, части обычных повинностей в будущем. Название первого города, взятого Тутмосом, к сожалению, потеряно, но он находился на берегу против Тунипа и был, вероятно, пунктом довольно значительным, потому что там была взята богатая добыча и находился храм Амона, воздвигнутый одним из предшественников Тутмоса III (Тутмосом I или Аменхотепом I). Города внутри страны, видя, что это нападение с берега будет для них, в случае успеха, роковым, послали вспомогательные войска для защиты побережья. Тунип отправил войско для усиления гарнизона неизвестного города, падение которого привело бы в конце концов к взятию самого Тунипа. Тутмос захватил городской флот и получил возможность быстро двинуть свою армию на юг против могущественного города Арвада. Короткой осады, во время которой Тутмосу так же, как и под стенами Мегиддо, пришлось вырубить лес, было достаточно, чтобы подчинить его себе, и с его сдачей масса богатств Финикии оказалась в руках египтян. Кроме того, так как была осень, сады и леса «изобиловали плодами, вина были найдены оставленными в прессах, как потоки воды, зерно – на террасах (по склонам холмов)… его было больше, чем песку на берегу. Войска с избытком были наделены пайками». При таких условиях Тутмосу было бесполезно пытаться поддерживать дисциплину, и в первые дни после сдачи «армия его величества упивалась и умащалась каждый день маслом, как во время праздника в Египте». Береговые царьки явились, неся дань и изъявляя покорность. Таким образом, Тутмос прибрел прочную базу на северном побережье, легко достижимую из Египта по воде, откуда удобно было предпринимать задуманные им экспедиции внутрь страны. Затем он вернулся в Египет, возможно, что, как и в первый раз, по воде.

Все было теперь готово для давно замышлявшегося наступления на Кадеш. Потребовалось пять походов, чтобы овладеть югом и берегом. Шестой, наконец, был направлен против долгое время остававшегося неуязвимым врага. В 30-й год его царствования, в конце весенних дождей, мы находим Тутмоса спускающим свою армию с судов в Симире, у устья Элеутера, вверх по долине которого он затем немедленно отправился к Кадешу. Это был удобный и легкий путь и кратчайшая дорога от моря до Кадеша, какую только можно было найти вдоль берега; тогда, как и теперь, то была единственная дорога, удобная для военного наступления внутрь страны через горы, в сторону Кадеша. Город лежал на западном берегу Оронта, в северном конце возвышенной долины, между двумя Ливанскими хребтами, из которых Антиливан спускается в долину сейчас же на юго-восток от города. Небольшой приток с запада соединялся с Оронтом непосредственно ниже города, так что последний лежал между ними. Поперек косы, выше города, был прорыт канал, который можно проследить еще теперь и который, несомненно, существовал в дни Тутмоса, он соединял оба потока, и благодаря этому город оказывался со всех сторон окруженным водой. Внутренний ров, наполненный водой, окружавший высокие стены в промежутке между двумя реками, усиливал естественную защиту водой, так что, несмотря на свое положение на совершенно плоской равнине, это был пункт очень укрепленный и, вероятно, самая грозная крепость в Сирии. Также и в отношении к окружающей стране место было искусно выбрано, как обладавшее большим стратегическим значением, ибо, если вспомнит читатель, оно главенствовало над долиной Оронта и, как нашел Тутмос, было невозможно двигаться на север, не считаясь с ним. Далее следует вспомнить, что оно доминировало на большом расстоянии как в сторону севера, так и в сторону юга над единственным путем внутрь страны, шедшим с берега. Это была та дорога, вверх по долине Элеутера, по которой мы следили за движением Тутмоса. Взятие такого пункта путем осады являлось далеко не легким делом, и с особенным сожалением читаем мы в повествовании жреческого писца, заимствованном из летописи Тутмоса, лишь эти относящиеся сюда слова: «Его величество прибыл к городу Кадешу, разрушил его, вырубил его леса, сжал его посевы». Из этих лаконичных слов мы можем лишь видеть, что, как и под Мегиддо, Тутмос должен был свалить леса, чтобы построить осадные стены, и что армия питалась во время осады хлебом с окрестных полей, откуда следует, что осада должна была продолжаться с ранней весны до времени жатвы. Во всяком случае, был сделан один приступ, во время которого Аменемхеб, один из начальников Тутмоса, которого мы встретим также и в позднейших походах, взял в плен двух городских патрициев. Он был награжден в присутствии армии двумя орденами, или регалиями, за выдающуюся службу, а именно «львом из самого чудного золота» и «двумя мухами», не считая богатых регалий. Осада продолжалась уже достаточно долго, чтобы внушить береговым городам надежду на то, что Тутмос потерпел поражение. Несмотря на кару, которую навлек на себя Арвад год назад, этот богатый портовый город не мог отказаться от попытки избавиться от ежегодной повинности перед Тутмосом, поглощавшей такую значительную часть его ежегодных доходов. Как только Кадеш пал и Тутмос мог покинуть его, он быстро вернулся в Симиру, посадил свою армию на ожидавший флот и отправился в Арвад, чтобы немедленно воздать ему по заслугам. Отплыв в Египет при наступлении дождливого времени года, он захватил с собой сыновей северных сирийских царей и князьков, чтобы воспитывать их в Фивах, как он уже сделал это с юными принцами юга в предшествующие годы.

Восстание Арвада в то время, когда Тутмос осаждал еще Кадеш, показало ему, что он должен посвятить другой поход полному подчинению берега, прежде чем получить возможность безопасно двинуться внутрь страны, за пределы долины Оронта, в давно замышлявшееся наступление на Нахарину. Вследствие этого он посвятил лето 31-го года седьмому походу, причем совершенно погасил последние тлевшие искры восстания в береговых городах. Несмотря на силы, высаженные им в Симире, соседний портовый город Улладза обнаружил серьезную враждебность, опираясь на поддержку царя Тунипа, пославшего своих сыновей, чтобы руководить восстанием. 27 апреля Тутмос появился в порту мятежного города, быстро расправился с ним и взял в плен сына царя Тунипа. Местные царьки по обыкновению явились с изъявлением покорности, и Тутмос собрал с них и с взятого города около 185 фунтов серебра, не считая большого количества сельскохозяйственной продукции. Затем он поплыл вдоль берега из одного порта в другой, демонстрируя свои силы и всюду организуя администрацию городов. В особенности он заботился о том, чтобы каждый портовый город был хорошо снабжен припасами ввиду его скорого похода в Нахарину. По возвращении в Египет он нашел послов с крайнего юга, вероятно из Восточной Нубии, принесших фараону дань, откуда явствует, что он поддерживал агрессивную политику на дальнем юге в то самое время, когда он был столь активен на севере.

Организация и собирание средств, необходимых для предстоявшей ему большой кампании, очевидно, заняли у Тутмоса весь следующий год после его возвращения из похода, ибо не раньше весны 33-го года высадил он свои силы в гавани Симиры, во время своей восьмой кампании, и направился вглубь страны, вторично по кадешской дороге. Он повернул на север и взял город Катну. Продолжая идти вниз вдоль по течению Оронта, он дал сражение под Сендзаром, который также взял. В этом деле его военачальник Аменемхеб вновь заслужил отличие. Тутмос, вероятно, пересек и покинул Оронт в этом месте; во всяком случае, он вступил уже в Нахарину и быстро продвигался вперед. Вскоре он встретил сопротивление и дал небольшое сражение, в котором Аменемхеб взял трех пленников. Но он не встречал крупных сил, пока не достиг «высот Вана, на запад от Алеппо», где произошла значительная битва, во время которой Аменемхеб взял тринадцать пленников, имевших каждый бронзовое копье, украшенное золотом. Это, несомненно, указывает на то, что гвардия царя Алеппо принимала участие в битве. Сам Алеппо, вероятно, пал, потому что иначе фараон едва ли мог бы двинуться вперед без замедления, как он, очевидно, это сделал. «И вот его величество пошел на север, беря города и опустошая поселения презренного врага из Нахарины», бывшего, разумеется, царем Митанни. Египетские войска снова грабили Евфратскую долину – привилегия, которой они не пользовались со времен своих отцов при Тутмосе I, то есть в течение приблизительно 50 лет.

Продвигаясь на север, Тутмос уклонился слегка в сторону Евфрата с целью достигнуть Каркемиша. В битве, происшедшей под этим городом, участвовало, вероятно, войско долгое время неуловимого врага его, царя Митанни, оно было полностью рассеяно Тутмосом: «Никто не оборачивался назад, но все бежали, поистине, как стадо горных коз». Аменемхеб, по-видимому, продолжал преследование через Евфрат, вплоть до его восточного берега, так как он должен был пересечь реку, ведя назад к царю взятых им пленников. Эта битва дала наконец возможность Тутмосу сделать то, чего он добивался в течение десяти лет: он лично переправился через Евфрат в Митанни и поставил свою пограничную плиту на восточном берегу – дело, которым не мог похвалиться ни один из его предков. Но без зимовки в Нахарине Тутмосу было невозможно двинуться вперед, он же был слишком опытным солдатом, чтобы подвергать суровой зиме закаленных ветеранов стольких кампаний, зная, что потребовалось бы много лет, чтобы набрать себе вновь такое же войско. Поэтому он вернулся, не тревожимый никем, на западный берег, где нашел плиту своего отца Тутмоса I и с величайшим удовлетворением поставил рядом с ней свою собственную. Было позднее время года, его войско уже сжало поля в долине Евфрата, и он должен был начать обратный поход. Но серьезное дело ожидало его, прежде чем он мог вернуться на берег. Город Нии, лежавший еще ниже по Евфрату, оставался непокоренным, и все, что было сделано фараоном в Нахарине, могло свестись к нулю, если это место осталось бы невзятым. Поэтому, поставив свою пограничную плиту, он двинулся вдоль по течению реки и, насколько мы знаем, без труда взял Нии. Достигнув цели кампании и покончив с трудной задачей, Тутмос устроил большую охоту на слонов в области Нии, где эти животные с тех пор уже давно перевелись. Он атаковал со всем отрядом стадо в 130 животных. Во время охоты царь сразился с огромным зверем и находился в некоторой опасности, Аменемхеб кинулся на помощь и отсек у слона хобот, после чего разъяренное животное бросилось на нового отважного врага, но последний спасся бегством между двух скал, нависших над соседним озером. Верный Аменемхеб, отвлекший таким образом в критический момент внимание животного, был, разумеется, щедро награжден царем.

Тем временем все местные князья и царьки Нахарины явились в лагерь, неся дань в знак своей покорности. Даже отдаленный Вавилон желал теперь заручиться расположением фараона, и его царь прислал ему дары из ляпис-лазури. Но что гораздо важнее, могущественный народ Хатти, чья область простиралась далеко в неведомые пределы Малой Азии, прислал ему богатые дары. В то время, когда он шел из Нахарины, направляясь снова к берегу, его встретили хеттские послы с восемью массивными кольцами серебра, весившими около 98 фунтов, а также неизвестными драгоценными камнями и ценным деревом. Таким образом, хетты – вероятно, библейские хиттиты – вступают впервые, насколько нам известно, в сношение с египетскими фараонами. Прибыв на берег, Тутмос обязал ливанских начальников держать ежегодно в финикийских гаванях достаточное число запасов на случай его кампании. Следовательно, из любого пункта в ряду этих гаваней, которых можно было достичь из Египта по воде в несколько дней, он мог без задержки двинуться вглубь страны и расправиться с участниками возмущения. Его морское могущество было таково, что царь Кипра стал фактически вассалом Египта, как и позже, в Саисскую эпоху. Кроме того, его флота так боялись на северных островах, что он мог до известной степени распространить свою власть на восточную часть Средиземного моря, на неограниченное расстояние в западном направлении к Эгейскому морю. Так, его военачальник Тутии включает «острова среди моря» в пределы своей юрисдикции, в качестве губернатора северных стран, хотя его власть, без сомнения, ограничивалась главным образом только получением ежегодных даров, которые островные царьки считали нужным посылать царю.

Вернувшись в октябре в Фивы, царь нашел ожидавшую его только что вернувшуюся экспедицию, которую он, несмотря на свои труды в Азии, успел послать в Пунт. Его послы доставили в Египет обычный богатый и разнообразный груз из слоновой кости, черного дерева, пантеровых шкур, золота и свыше 223 четвериков мирры, а также рабов и рабынь и множество скота. В этот же самый период войн мы находим Тутмоса в обладании всей областью оазисов на запад от Египта. Оазисы, таким образом, стали достоянием фараонов и были подчинены Иниотефу, герольду Тутмоса III, потомка древней линии владетелей Тиниса-Абидоса, откуда всего ближе было добраться до Большого оазиса. Область оазисов оставалась во владении правителей Тиниса и прославилась своими тонкими винами.

Великая задача, над осуществлением которой так долго работал Тутмос, была теперь исполнена; он дошел по пути своих отцов до Евфрата. Царей, которых они могли разбивать в одиночку и последовательно, ему пришлось встретить объединенными, и, имея дело с совокупными военными силами Сирии и Северной Палестины под начальством их древнего гиксосского сюзерена из Кадеша, он проложил себе путь на север. В течение десяти долгих лет непрерывно чередовавшихся войн он наносил им удар за ударом, пока наконец не воздвиг свою плиту рядом со стелой своего отца на границе, достигнутой за два поколения до этого. Он даже превзошел своего отца и переправился через Евфрат – подвиг небывалый в летописях египетских завоеваний. Он, вполне простительно, мог позволить себе созерцание сделанного им с чувством некоторого удовлетворения. Почти 33 года минуло с того дня, когда Амон призвал его на царство. В тридцатую годовщину его царствования его архитектор Пуемра воздвиг в Фивах юбилейные обелиски; когда же он вернулся из большого похода, стал приближаться срок второго традиционного юбилейного празднования. Два огромных обелиска, заготовленные для этого торжества, были воздвигнуты в Карнакском храме, и один из них нес гордые слова: «Тутмос, пересекший великую „Излучину Нахарины“ (Евфрат) могущественно и победоносно, во главе своей армии». Другой обелиск погиб; первый же стоит теперь в Константинополе. Все обелиски великого царя в Египте либо погибли, либо были увезены, так что ни один из его обелисков не возвышается теперь в стране, которой он правил столь могущественно, в то время как современный мир владеет целым рядом их, начиная с Константинополя и далее через Рим и Лондон до Нью-Йорка. Последние два, увековечивающие его четвертое юбилейное празднество, возвышаются ныне на противоположных берегах Атлантического океана, как некогда они стояли по обе стороны пути к храму солнца в Гелиополе.

Имея перед глазами подобные памятники, фиванский народ вскоре забыл, что тот, кто их поставил, был некогда скромным жрецом в том самом храме, где возвышались теперь его гигантские обелиски. На стенах того же храма он, кроме того, видел длинную летопись его побед в Азии, бесконечные списки взятой им добычи, сопровождаемые роскошными рельефами, изображающими богатую долю, доставшуюся Амону. Перечень 119 городов, взятых им в первую кампанию, был три раза повторен на пилонах, в то время как о его недавних успехах на севере гласил список не менее 248 сдавшихся ему городов, начертанный на тех же стенах. Эти летописи, производившие на фиванцев колоссальное впечатление, представляют для нас огромную ценность. К сожалению, это всего только выдержки из государственных анналов, сделанные жрецами, желавшими засвидетельствовать источник даров, полученных храмом, и показать, как Тутмос платил свой долг Амону за многочисленные победы, дарованные ему богом-покровителем. Понятно, что по ним трудно восстановить походы первого великого стратега, о котором нам кое-что известно из истории. Но фиванцам не надо было изучать памятники Карнака, чтобы убедиться в величии своего царя. В саду храма Амона, как мы видели, росли неведомые растения из Сирии и Палестины, и животные, незнакомые охотнику Нильской долины, блуждали среди столь же необычных деревьев. Послы с севера и юга постоянно появлялись при дворе. Финикийские галеры, которых никогда раньше не видел Верхний Нил, радовали взоры любопытной толпы в фиванских доках. Из них выгружали груды тончайших финикийских тканей, золотых и серебряных сосудов прекраснейшей работы, вышедших из искусных рук тирского ремесленника или из мастерских отдаленной Малой Азии, Кипра, Крита и Эгейских островов, роскошные украшения из резной слоновой кости, тонко выложенные черным деревом колесницы, окованные золотом и сплавом золота и серебра, и бронзовые орудия войны; кроме того – чудные лошади для конюшен фараона и неисчислимое количество наилучшего, что производили поля, сады, виноградники, огороды и пажити Азии. Далее, под сильной охраной выгружали из этих судов годичную дань в виде огромных золотых и серебряных колец, употреблявшихся в торговом обороте, из которых некоторые весили по 12 фунтов, в то время как другие, обращавшиеся при мелких торговых сделках, имели всего лишь несколько граммов веса. Извиваясь по улицам, запруженным изумленной фиванской толпой, разноязычные азиаты длинной вереницей несли свою дань в сокровищницу фараона. Их принимал визирь Рехмира, и, когда приносилась особенно богатая дань, он нес показать ее фараону, который, восседая среди великолепия на троне, обозревал ее и хвалил визиря и своих чиновников за их рвение к нему. Азиаты затем отдавали свою дань в канцелярию визиря, где все должным образом заносилось в его книги, до последнего грамма. Такие сцены визирь и чиновники сокровищницы любили увековечивать в виде роскошных фресок на стенах своих гробниц, где они до сих пор сохраняются в Фивах. Богатства, притекавшие таким образом в Египет, должны были быть колоссальны для того времени; так, например, однажды в сокровищнице было взвешено около 8943 фунтов сплава золота и серебра. Также и Нубия, подчиненная египетскому наместнику, с большой регулярностью вносила ежегодный налог золотом, рабами, неграми, скотом, черным деревом, слоновой костью и зерном; большая часть золота, из числа вышеназванных сокровищ, вероятно, происходила из нубийских рудников. Также важным моментом был для фиванской толпы тот день, когда нубийские барки выгружали на берег свой пестрый груз. Подобные же зрелища радовали взоры толпы некогда провинциальных Фив, когда ежегодно, в конце сентября или в самом начале октября, военные галеры Тутмоса бросали якорь в городской гавани. Тогда из кораблей выгружали не только богатства Азии; самих азиатов, связанных друг с другом длинной вереницей, сводили вниз по сходням, чтобы заставить их потом работать на фараона как рабов. Они носили длинные заплетенные бороды, внушавшие египтянам отвращение; их волосы спускались тяжелыми черными космами на плечи, и они были одеты в ярко окрашенные шерстяные ткани, которых никогда не надел бы опрятный египтянин, привыкший к белой льняной одежде. Их руки были связаны за спиной, локтями вместе, или скрещены над головой и затем стянуты, или, наконец, руки были продеты через странные заостренные деревянные овалы, служившие кандалами. Женщины несли детей, завернутых в конец плаща, у себя на плечах. Вследствие своей странной речи и неуклюжих телодвижений несчастные вызывали насмешки и веселье толпы, причем художники никогда не могли удержаться от того, чтобы изобразить их в карикатурном виде. Многие из этих пленников отправлялись в дома любимцев фараона, и его военачальники щедро награждались этими же рабами, но большая часть их немедленно посылалась на работы в поместья храмов, имения фараона или на места постройки его больших памятников и сооружений, в особенности на последние – обычай, продолжавшийся вплоть до Саладина, построившего каирскую цитадель руками рыцарей, из числа взятых им в плен крестоносцев. Мы увидим позднее, как этот рабский труд видоизменил Фивы.

Возвращаясь таким образом каждую осень домой с тем, чтобы всего через шесть месяцев предпринять новую кампанию, царь должен был начинать зимнюю жизнь, если не такую же суровую, то по меньшей мере столь же занятую, как и походное время в Азии. Около праздника Опет, другими словами в октябре, вскоре после своего возвращения, Тутмос совершал ревизионную поездку по всему Египту, подробно опрашивая местные власти всюду, где он сходил на берег, дабы предупредить всякого рода злоупотребления местной администрации и не давать ей возможность, привлекая на свою сторону чиновников центрального правительства, угнетать народ при сборе налогов. Во время этих путешествий он мог, кроме того, наблюдать, как подвигается работа в его величественных храмах, которые он или воздвигал, или восстанавливал, или, наконец, украшал, более чем в тридцати известных нам местах и во многих других, где памятники с тех пор погибли. Он оживил долгое время находившуюся в пренебрежении Дельту, и, начиная оттуда и кончая третьими порогами, вдоль всей реки возникли его здания, как нить драгоценных украшений. Он построил новый город с храмом при выходе из Файюма, и в Дендере, Копте, Эль-Кабе, Эдфу, Ком-Омбо, Элефантине и многих других местах он производил с помощью военнопленных и своих огромных доходов великолепные работы, проекты которых составлялись им и его архитектором. По возвращении в Фивы его интересы расширялись и его власть ощущалась в каждой отрасли администрации. Постоянно уделяя должное внимание нубийским делам, о которых ниже мы будем говорить подробнее, он организовал еще другую золотоносную область, лежавшую на коптской дороге, и отдал ее в управление «губернатору Коптской золотоносной области». Отсюда ясно, что все доходные статьи империи эксплуатировались. Увеличивавшиеся богатства храма Амона требовали организации его управления. Это было сделано самим царем, давшим жрецам полные наставления и точные указания относительно управления государственным храмом и его растущими богатствами. На минуту отвлекаясь от государственных забот, царь давал начальнику ремесленников, занятых в государственных и храмовых мастерских, набросанные его собственной рукой рисунки сосудов, которые он желал видеть при богослужении. Сам Тутмос считал это занятие настолько важным, что запечатлел его на рельефе на стенах Карнакского храма, где изображены эти сосуды после их принесения в дар богу; по мнению же чиновника, которому было поручено следить за изготовлением, это был факт столь замечательный, что он изобразил его в ряде рисунков на стенах своей молельни. То и другое свидетельство о неутомимой деятельности Тутмоса сохранилось до сего времени в Фивах. Большой государственный храм получил другой пилон с южной стороны, и вся совокупность строений, с примыкавшими к ним рощей и садом, были заключены в одну ограду, которой окружил их Тутмос.

Кампании Тутмоса были так же хорошо организованы, как и администрация Фив. Как только кончались весенние дожди в Сирии и Палестине, царь регулярно высаживал свои войска в одной из финикийских или северосирийских бухт. Жившие здесь постоянно его чиновники собирали необходимые припасы среди соседних царьков, обязанных их доставлять. Его дворцовый герольд, или маршал, Иниотеф, происходивший из древней княжеской линии Тиниса и все еще имевший титул «князя Тиниса и владыки всей области оазисов», сопровождал его во все его походы, и в то время, когда Тутмос подвигался вглубь страны, Иниотеф шел впереди него, пока этому не препятствовала близость неприятеля. Всякий раз, когда он достигал города, где царь предполагал провести ночь, он осматривал дворец местного царька и готовил его к приему Тутмоса. «К тому времени, когда мой владыка благополучно прибывал туда, где я был, я приготовлял его (дворец), я снабжал его всем, чего можно желать в чужеземной стране, делал его лучше, чем дворцы Египта, очищал, прибирал, распределял покои, украшая их и каждой комнате давая особое назначение. Я оставлял царя удовлетворенным всем, что я делал». При этом приходит на память регулярное и тщательное оборудование палатки Наполеона, всегда ожидавшей его после дневного перехода, когда он располагался лагерем на ночь. Все сношения царя с внешним миром и весь распорядок упрощенной придворной жизни во время походов находились в руках Иниотефа. Когда приходили сирийские принцы, изъявляя покорность и принося свою дань, их принимал опять-таки Иниотеф. Он сообщал вассалам, что они должны были вносить, и он считал золото, серебро и натуру, когда они доставлялись в лагерь. Когда кто-нибудь из капитанов фараона отличался на поле битвы, все тот же Иниотеф докладывал царю, что соответствующая награда должна быть пожалована счастливому герою.

Если бы биографии приверженцев Тутмоса дошли до нас, они составили бы живую страницу в истории Древнего Востока. Карьера военачальника Аменемхеба, отсекшего хобот у слона и спасшего царя, есть только маленькая подробность из жизни сподвижников фараона на бивуаке и на поле битвы, наполненной опасными приключениями и трудом заслуженных отличий. Мы еще познакомимся с одним подвигом того же Аменемхеба, но жизнеописание лишь его одного дошло до нас в подлинной записи. Слава закаленных ветеранов Тутмоса, разумеется, распространялась среди простого народа, и, без сомнения, не одно поразительное приключение из сирийских кампаний приняло форму народной сказки, которая слушалась с пожирающим интересом на рынках и улицах Фив. Благодаря счастливому случаю сохранилась одна из этих сказок, записанная каким-то писцом на одном или двух листочках папируса. В ней говорится о некоем Тутии, великом военачальнике Тутмоса, и о том, как хитро взял он город Иоппию, введя отборных солдат в город спрятанными в корзинах, которые везли на себе ослы. Эта сказка является, вероятно, прототипом «Али-Бабы и сорока разбойников». Но Тутии не был созданием фантазии; его гробница, хотя и неизвестная теперь, должна существовать где-нибудь в Фивах, ибо она была ограблена много лет назад туземцами, взявшими из нее некоторые из богатых даров, которые Тутмос дал ему в награду за его доблесть. Роскошное золотое блюдо, попавшее в Лувр, имеет на себе следующие слова: «Дано как знак отличия царем Тутмосом III князю и жрецу, удовлетворяющему царя во всякой стране и на островах среди моря, наполняющему сокровищницу ляпис-лазурью, серебром и золотом, губернатору стран, начальнику армии, любимцу царя, царскому писцу Тутии». Другая его драгоценность, ныне в Лейденском музее, называет его «губернатором северных стран», так что, очевидно, он управлял северными вассальными царствами Тутмоса.

При счастливом стечении обстоятельств мы могли бы знать не только всю повесть личных приключений Тутмоса и его военачальников на поле битвы, но также могли бы проследить шаг за шагом и весь ход его кампаний. Ибо летопись происшествий каждого дня в продолжение всякой кампании аккуратно велась неким Танени, писцом, специально для этого назначенным Тутмосом. Танени сообщает о своих обязанностях с большой гордостью в следующих словах: «Я следовал за царем Тутмосом III. Я видел победы царя, одержанные им во всякой стране. Он привел вождей Джахи (Сирии) живыми пленниками в Египет; он взял все их города, он срубил все их леса… Я записал победы, одержанные им во всякой земле, изложив их письменно, соответственно фактам». Именно об этих летописях Танени на кожаных свитках и упоминается в отчете о первой кампании во время осады Мегиддо. Но драгоценные свитки погибли, и мы имеем на стенах Карнакского храма лишь произвольные выдержки храмового писца, заботившегося гораздо больше о том, чтобы описать добычу и то, что пришлось из нее на долю Амона, нежели о том, чтобы увековечить память о великих деяниях своего царя. Как многое он при этом обошел молчанием, показывает нам достаточно ясно биография Аменемхеба. Таким образом, все, что осталось от войн величайшего предводителя Египта, бесследно просеялось сквозь высохшую душу древнего бюрократа, и не мечтавшего о том, с какой жадностью грядущие века будут вникать в его тонкие выдержки.

Тот факт, что азиатская граница Египта вновь продвинулась к Евфрату, не являлся, как показал опыт прошлого, достижением, от которого можно было ожидать прочных результатов; с другой стороны, Тутмос III не был человеком, способным бросать начатое дело, как если бы оно было закончено кампанией 33-го года. Вследствие этого весна 34-го года застает его снова в Джахи, в девятой экспедиции. Беспорядки, вероятно, в ливанской области заставили его взять три города, из которых по крайней мере один находился в области Нугес, где он построил крепость в конце первой кампании. Была взята значительная добыча, и сирийские царьки по обыкновению поспешили выплатить дань и изъявить свою преданность. В то же время склады портовых городов были наполнены, как и раньше, в особенности же судами для флота, а также мачтами и реями для морских починок. Дань этого года заслуживает упоминания вследствие того, что царь Кипра, до тех пор не признававший могущества Тутмоса таким способом, прислал ему в дар 108 слитков меди, весивших каждый около 4 фунтов, не считая некоторого количества свинца и ценных камней.

В том же году, очевидно, произошло расширение державы Тутмоса также и на юге, ибо царь взял в качестве заложника сына вождя Ирема, соседнего с Пунтом; совокупная нубийская дань достигала свыше 134 фунтов одного золота, не считая обычного черного дерева, слоновой кости, зерна, скота и рабов. Господство Тутмоса было абсолютным, начинаясь за пределами третьих порогов и кончаясь у Евфрата, и его могущество было в зените, когда он узнает о всеобщем восстании в Нахарине. Прошло около двух лет с тех пор, как его видели в этой области, и в такой короткий промежуток времени князья перестали бояться его могущества. Они составили коалицию под начальством одного из своего числа, быть может, царя Алеппо, которого летописи Тутмоса называют «презренным врагом из Нахарины». Союз был количественно силен, ибо включал и крайний север, или «пределы земли», как называли египтяне отдаленные области Азии, которыми кончалось их знание страны. Постоянная боевая готовность Тутмоса дала ему возможность весной 35-го года быстро появиться на равнинах Нахарины. Он дал союзникам сражение в месте, называвшемся Арайна, которое мы не можем определить с точностью, но которое, вероятно, находилось в нижней части долины Оронта. «Тогда его величество взял верх над варварами… Они бежали опрометью, падая один на другого перед его величеством». Быть может, об этой битве упоминает Аменемхеб, как о происшедшей в стране Тихси. Если так, то он сражался впереди Тутмоса, в то время как последний надвигался на врага, и оба взяли добычу на поле битвы: царь – несколько вооружений, а его военачальник – трех пленников, за что он вновь получил от Тутмоса знаки отличия. Войско, понятно, ожидала богатая пожива на поле битвы: лошади, бронзовое оружие, не считая колесниц, богато украшенных золотом и серебром. Союз нахаринских царьков был совершенно расстроен, и все средства к дальнейшему сопротивлению уничтожены или захвачены победоносными египтянами. Как ни были удалены сирийские князья от Египта, все же они узнали, насколько далеко простирается и как могущественна рука фараона, и прошло 7 лет, прежде чем они восстали снова.

Летописи Тутмоса от двух следующих лет потеряны, и мы ничего не знаем о цели его одиннадцатого и двенадцатого походов. 38-й год застает его в южной ливанской области, во время его тринадцатого похода, карающим вновь область Нугес, впервые почувствовавшую его могущество 15 лет назад, во время его первой кампании. В течение этой экспедиции он не только получил дары от царя Кипра, но также и приношения из далекого Аррапахита, позднее – провинции Ассирии. Беспокойные бедуины на юге Палестины заставили царя пройти по их стране в следующем году, и все тот же Аменемхеб взял трех пленников во время сражения в Негебе. Остаток четырнадцатой кампании Тутмос провел в Сирии, где поход принял характер простого ревизионного объезда, но оба эти года он, как и раньше, держал запасы в приморских городах, на случай восстания. Дань, по-видимому, вносилась регулярно в течение следующих двух лет (40-го и 41-го), и вновь царь «Великой Хатти» прислал дары, которые Тутмос по-прежнему принял как «дань».

Князья Сирии, как жестоко ни были они наказаны, не желали тем не менее окончательно отказаться от своей независимости и признать главенство Египта как неизбежное и постоянное условие своего правления. Подстрекаемые исконным врагом Тутмоса Кадешем, они вновь восстали, соединив вместе свои последние силы, чтобы сбросить тяжкую руку фараона. Вся Нахарина была вовлечена в союз, особенно деятельное участие в котором принимал царь Тунипа. Великий царь был теперь стариком, вероятно, более 70 лет от роду, но с обычной быстротой он появился весной 42-го года со своим флотом у северного берега Сирии. Это была его семнадцатая и последняя кампания. Подобно первой, она была направлена против его главного врага Кадеша. Вместо того чтобы напасть на него по-прежнему с севера, Тутмос решил отрезать его от северных союзников и взять сначала Тунип. Поэтому он высадился в одном из пунктов между устьем Оронта и Нар-эль-Кебиром и взял приморский город Эркату; точное местоположение последнего неизвестно, но, вероятно, он лежал приблизительно против Тунипа, на который царь затем двинулся. Тутмос задержался в Тунипе вплоть до жатвы, но взял его после короткого сопротивления. Он совершил затем благополучно переход вверх по Оронту к Кадешу и опустошил местные города. Царь Кадеша, зная, что все для него будет потеряно, если он не сможет разбить армию Тутмоса, оказал отчаянное сопротивление. Он завязал с египтянами битву под стенами города и, чтобы одержать верх над закаленными войсками Тутмоса, прибегнул к хитрости. Он выпустил кобылу навстречу египетским колесницам, надеясь таким способом раздразнить жеребцов и произвести беспорядок или прорвать египетскую военную линию, чем бы он мог воспользоваться. Но Аменемхеб соскочил с колесницы с мечом в руке, пустился бегом за кобылой, рассек ее и отрезал ей хвост, который принес с триумфом к царю. Осадные колонны Тутмоса сомкнулись затем вокруг обреченного города, и был отдан приказ начать приступ. Желая пробить брешь в стене, Тутмос собрал весь цвет своей армии. Аменемхебу было поручено начальство. Опасный подвиг был удачно выполнен, наиболее испытанная часть ветеранов Тутмоса ворвалась через брешь вслед за Аменемхебом, бывшим во главе их, и сильнейший город Сирии был вновь во власти фараона. Вспомогательные нахаринские войска, находившиеся в городе, попали в руки Тутмоса, и, по-видимому, ему не было надобности идти на север. Во всяком случае, принимая во внимание его преклонный возраст, ему можно простить, что он не предпринял такой суровой экспедиции после долгой кампании. Возможно также, что время года было слишком позднее для того, чтобы он мог совершить большой поход до наступления зимних холодов. Как бы то ни было, события показали, что никаких дальнейших военных действий на севере не потребовалось. После того ни разу при жизни старого царя не делали азиатские князья попытки сбросить его иго. В течение семнадцати кампаний, длившихся 19 лет, он вновь и вновь разбивал их, пока у них не прошло всякое желание сопротивляться. С падением Кадеша исчез последний след гиксосской державы, некогда подчинившей себе Египет. Имя Тутмоса было у всех на устах, и, когда, спустя четыре поколения, его потомки не могли оградить своих верных вассалов в Нахарине от нападения хеттов, несчастные покинутые вспомнили великое имя Тутмоса и писали патетически в Египет: «Кто мог раньше грабить Тунип, не будучи (затем) ограблен Манахбирией (Тутмосом III)?» Но даже и теперь, семидесятилетним стариком или еще того старше, неукротимый воин держал в приморских городах нужные запасы и, без сомнения, в случае необходимости вновь ввел бы в Сирию свою армию. В последний раз в Азии принял он послов от князей-данников в своей палатке и затем вернулся в Египет. Там нубийские послы вручили ему свыше 578 фунтов золота из одного Уауата.

Можно было думать, что престарелый царь воспользуется вполне заслуженным отдыхом в течение нескольких лет, которые ему оставалось жить, но, утвердив наконец на прочном основании владычество Египта в Азии, он обратил свое внимание на Нубию.

Несомненно, что Менхеперрасенеб, начальник золотой и серебряной сокровищницы, получал оттуда ежегодно 600–800 фунтов золота; так, даже на основании тех неполных сведений, которыми мы располагаем, мы видим, что в 41-м году поступило около 800 фунтов. Наместник Нехи управлял в то время Кушем уже 20 лет и высоко поднял производительность страны, но великий царь желал расширить свои владения еще дальше на юг. В последние годы жизни, как показывают его сооружения, он был необычайно активен во всей этой провинции: мы находим его храмы вплоть до третьих порогов в Калабше, Амаде, Вади-Хальфе, Кумме и Семне, где он восстановил храм своего великого предшественника, Сенусерта III, и в Солебе. Из факта очистки канала у первых порогов, которую он должен был произвести в 50-м году, мы узнаем, что его экспедиция возвращалась тогда из похода против нубийцев. Нельзя предполагать, чтобы престарелый Тутмос сопровождал ее. Вероятно, в ту же область и раньше отправлялись экспедиции, ибо Тутмос мог привести двукратно на пилонах своего Карнакского храма список 115 пунктов, покоренных им в Нубии, и еще другой, содержащий около 400 подобных названий. География Нубии слишком мало известна, чтобы мы могли определить местонахождение покоренной территории, и в точности не известно, насколько далеко вверх по Нилу передвинулась египетская граница, но несомненно, что она значительно приблизилась к четвертым порогам, где мы находим ее при его сыне.

Еще 12 лет суждено было прожить великому царю после его возвращения из последней кампании в Азию. Когда он почувствовал, что силы его падают, он сделал соправителем своего сына, Аменхотепа II, рожденного ему царицей Хатшепсут (Меретра), о происхождении которой нам ничего не известно. Приблизительно через год, 17 марта 1447 г. до н. э., за пять недель до начала 55-й годовщины его царствования, он закрыл свои глаза для мира, где он играл такую значительную роль. Он был похоронен своим сыном в собственной усыпальнице в Долине царей, и его тело сохранилось до сих пор. Перед его смертью жрецы Амона вложили в уста своего бога гимн в его честь, который, хотя и будучи произведением весьма искусственным, не лишен литературн