Читать онлайн Ближе, чем ты думаешь бесплатно

Брэд Паркс
Ближе, чем ты думаешь

Brad Parks

Closer Than You Know


© 2018 by Brad Parks

© Сорокин К., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Посвящается Алисе Мартелл — с благодарностью за ее талант, преданность, мудрость и бесконечную доброту


Глава 1

Он надел лучший костюм, в котором обычно появлялся только на похоронах.

На ней был жемчуг. С ним она больше чувствовала себя матерью.

Взявшись за руки, они пошли по бетонной дорожке к Управлению социальной службы долины Шенандоа, отделения которого занимали унылое здание с облицованными металлом стенами. Ни зелени, ни украшений — ни единой попытки сделать прилегающую территорию более привлекательной. Как и у любого подобного учреждения округа, у социальных служб не было ни средств, ни желания заниматься облагораживанием. Сюда ведь по своей воле не приходят.

Мужчина остановился у входной двери:

— Помни: мы идеальны, — обратился он к жене.

— Идеальная пара, — отозвалась она.

Он толкнул дверь, и они прошли по мрачному коридору, выложенному из шлакоблоков, к приемной. На глаза попался знак «ОРУЖИЕ ЗАПРЕЩЕНО».

Вскоре они оказались в помещении с расставленными по периметру синими стульями из искусственной кожи и стенами, увешанным грозными предостережениями о фальшивых продуктовых талонах. Группка посетителей, которым «повезло» родиться в семьях, поколениями живших в нищете, уставилась на супругов. Жемчуга и костюмы были здесь редкостью.

Не обращая на них внимания, мужчина и женщина пересекли комнату и представились администратору, затаившейся за толстой глыбой прозрачного пластика. Не самая легкая работа: выплачивать пособия, отклонять запросы, распределять детей, жертв насилия, и беспризорников, забирать их из одних семей и отдавать в другие. Тут всякое случается. Вскоре к супругам вышла назначенный им специалист по делам семьи, женщина с тугим конским хвостом на голове и в очках в квадратной оправе. Обратившись к ним по именам, она тепло, с улыбками и объятиями поприветствовала их.

Нынешний прием разительно отличался от их предыдущей встречи около трех месяцев назад: тогда всё ограничилось сухими рукопожатиями и объяснимым недоверием. Без повода подобные семьи не обращались в социальные службы долины Шенандоа и не вызывались стать приемными родителями. Подобные семьи — со средствами, связями; одним своим видом создававшие впечатление, что не привыкли долго ждать желаемого, — либо обращались в частные агентства по усыновлению, либо сами уезжали за границу: в Восточную Европу, если хотели усыновить белого ребенка, в Африку, Азию или Южную Америку, если им было все равно.

«Серьезно? — хотела спросить их специалист по делам семьи. — Как вы здесь оказались?»

Но в ходе беседы супруги добились ее расположения. Рассказали о неудачных попытках забеременеть, затем о тестах, которые показали, что они никогда не смогут иметь собственных детей.

Они всё еще не теряли надежды и решили усыновить местного ребенка. Зачем ездить за границу, когда прямо здесь, в двух шагах, многие дети нуждались в помощи? Они искали того, кому была бы нужна их любовь.

Сотрудница социальной службы пыталась объяснить им, что здесь не было никаких гарантий. Могут пройти месяцы или годы, прежде чем найдется ребенок, которого они смогут усыновить. И даже в этом случае есть вероятность, что после какого-то времени, потраченного на воспитание ребенка, им придется вернуть его родной матери. Усыновление всегда было крайним средством. Для социальных служб — не говоря уже о законах штата Вирджиния — всегда предпочтительнее воссоединение детей с их биологическими родителями.

Услышав это, женщина принялась грызть ногти. Мужчина же ничуть не смутился.

После этого собеседования последовали ознакомительное родительское собрание, а затем учебные занятия. Супруги делали заметки, задавали вопросы и в целом вели себя так, будто пытались стать лучшими учениками в классе.

При осмотре их дома проверили каждый уголок — всё было безупречно: начиная от детских замков и заканчивая детекторами дыма.

А детская? Идеальная. Кроватка превосходила все требования. Подгузники были сложены аккуратными стопками. А стены недавно перекрасили в синий.

— Синий? — поинтересовалась специалист по делам семьи. — А что, если окажется девочка?

— У меня предчувствие, — ответил мужчина.

Они прошли проверку на отсутствие уголовной судимости. Расчетные листки подтверждали высокие доходы. Банковские выписки демонстрировали рост резервных фондов.

Страхование жилья — есть. Автострахование — есть. Страхование жизни — есть. Врач подтвердил, что будущие мать и отец совершенно здоровы. Блестящие рекомендации.

За тринадцать лет работы специалист по семейным делам общалась с сотнями семей. Даже у лучших, самых любящих, самых добрых из них были свои проблемы.

У всех были недостатки, кроме этой семьи. Она никогда не встречала пару, настолько готовую к тому, чтобы завести ребенка.

Они были идеальной парой.

Официально социальные службы в долине Шенандоа не ранжировали потенциальных приемных родителей, но был ли вопрос, кто будет первым в очереди, если появится подходящий ребенок?

Даже сейчас супруги держались так, словно присутствовали на важной публичной церемонии, хотя на самом деле они пришли в убогий кабинетик, в котором не было даже окон, чтобы получить одну-единственную бумажку. Это был сертификат, подтверждающий, что они выполнили все необходимые процедуры, чтобы занять свое место среди других желающих стать приемными родителями.

Они сияли, когда им вручили сертификат. Теперь делу был дан законный ход.

И снова объятия. Снова улыбки. Администратор вышла из своего укрытия, чтобы сфотографировать их — такой важный для пары момент заслуживал снимка.

Затем они ушли.

— Что, если всё это было затеяно напрасно? — спросила женщина, выходя из здания.

— Такого не будет, — заверил ее мужчина.

— Ты действительно думаешь, что всё получится?

Он наклонился к ней:

— Не переживай, — сказал он. — Совсем скоро у нас будет ребенок.

Глава 2

Если вы, как и я, работающая мать, то знаете, насколько очевидна эта истина: хорошие няни — которые внушают доверие и берут не дорого — встречаются реже, чем безупречные алмазы, а по ценности по крайней мере вдвое их превосходят. Они словно соединительная ткань, без которой все разваливается, кислород в легких, жизненно важный витамин, который делает движение возможным.

С другой стороны, без хорошей няни, особенно в случае с младенцем, и всё остальное выходит из строя. Потерять няню, особенно когда у тебя на руках младенец, — это все равно что стать парализованным.

И эту катастрофу я пыталась предотвратить во вторник вечером в начале марта, когда неслась к дому Иды Фернклифф, одним глазом следя за дорогой, а другим глядя на часы, стрелки которых зловеще приближались к шести вечера.

Миссис Фернклифф присматривала за нашим трехмесячным Алексом с тех пор, как он отправился в ясли, когда ему было шесть недель. В обращении с детьми и младенцами она проявляла магические способности Гарри Поттера: терпелива и добра, заботлива и спокойна, невозмутима в любой ситуации.

Со взрослыми же она превращалась в Волдеморта. Мой муж Бен называл ее Кайзер, как кайзера Вильгельма[1]. И не только из-за ее усиков. У нее были свои правила, которым она следовала с немецкой педантичностью, ожидая того же от других.

Одно из таких правил — детей нужно забирать к половине шестого, не позже. Она разрешала опоздания на пятнадцать минут, хотя столь великодушную поблажку миссис Фернклифф даровала, поджав губы и испепеляя взглядом. По истечении этого времени она штрафовала на двадцать долларов и доллар сверху за каждую последующую минуту.

Приезд после шести был поводом расторгнуть договор. И мы подписались под этим: я, Мелани А. Баррик, и мой муж, Бенджамин Дж. Баррик. И миссис Фернклифф ясно дала понять, что она не колеблясь воспользуется этим пунктом договора, когда я трижды задерживалась из-за своего жалкого сменщика Уоррена Плотца — каждый раз он опаздывал больше, чем на полчаса, и из-за него я потом неслась как угорелая и приезжала в 5:52, 5:47 и 5:58 соответственно.

Жалобы на вечно опаздывавшего Уоррена ни к чему не привели. Видимо, будучи сыном владельца компании, он считал, что имеет право вытирать о других ноги. Я могла бы просто не задерживаться независимо от того, приходил ли он вовремя или нет, если бы не первое правило «Даймонд Тракинг», согласно которому диспетчерский пункт — путеводная нить для колесящих по стране сорока шести фур со свежими продуктами, должен бесперебойно работать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.

А я просто не могла позволить себе потерять эту работу. Мне платили восемнадцать долларов в час и не требовали ни цента за медицинскую страховку — привилегия, стоившая того, она включала бесплатный детский осмотр — особенно сейчас, когда у нас появился Алекс.

Безусловно, работать диспетчером грузовой компании в тридцать один год совсем не то, чем я ожидала заниматься, когда выпустилась из Университета Вирджинии с отличием и надеждой заниматься значимой работой в какой-нибудь социально ответственной организации.

Но мои благородные порывы неожиданно столкнулись с реалиями выпускного 2009 года — самого ужасного в истории современной Америки для тех, кто только вышел на рынок труда. К тому же положение усугубляла степень по английской литературе, означавшая, что я красноречива, учтива — а значит, никому из работодателей не нужна.

Потребовались пять лет и тысяча безуспешных сопроводительных писем к откликам на вакансии — пять лет, в течение которых безработица перемежалась с подачей латте в «Старбаксе» — прежде чем я получила эту работенку. И я не собиралась бросать ее, пусть даже из-за вечных опозданий Уоррена Плотца мне бы еженедельно грозили приступы стенокардии.

На часах было 5:54, когда я подъехала к светофору на бульваре Статлер, полукругом опоясывающем восточную сторону Стонтона, старомодного городка с населением около двадцати пяти тысяч человек в долине Шенандоа в Вирджинии. В основном мне нравилось неторопливое течение жизни Стонтона, если это не касалось водителей, оставлявших перед собой промежуток длиной в шесть машин, что вынуждало меня петлять по дорожным полосам, обходя их.

По горькому опыту я знала, что от Статлера до дома миссис Фернклифф ровно шесть минут езды. Значит, если я стою на светофоре в 5:54, то успеваю. Но едва-едва.

Когда до светофора оставалось около сотни ярдов, загорелся желтый. Сколько я буду ждать, пока загорится зеленый, было, наверное, известно только богам, ведающим хронометражем Вселенной. Если я остановлюсь, то наверняка не успею вовремя. Миссис Фернклифф откажет нам, и потом долго придется искать новую няньку.

А это, я уже знала, дело пропащее. Бен был аспирантом с жалкой стипендией — выросший в Алабаме бедный чернокожий вряд ли мог рассчитывать на семейную поддержку, — поэтому какой-нибудь новомодный центр ухода за детьми, обещавший, что к трем годам ребенок овладеет квантовой физикой, нам был не по карману. Нам оставались только детские сады на дому, большинством которых, казалось, заправляли заядлые курильщики, рассеянные прабабушки или люди, не видевшие ничего страшного, если ребенок случайно вдохнет свинцовые опилки.

Я нажала на газ. Свет сменился на красный буквально за наносекунды, прежде чем я пересекла сплошную белую линию.

Да и черт с ним. Успела же. Я тяжело выдохнула.

В зеркале заднего вида я увидела мигающие синие огни полицейской машины Стонтона.


Штраф за нарушение правил дорожного движения — и через двадцать три минуты я в полном бешенстве въехала на короткую подъездную дорожку миссис Фернклифф. Схватив квитанцию с надеждой пробудить ей снисходительность Кайзера, я взбежала по ступенькам и схватилась за ручку входной двери.

Закрыто.

Странно. Обычно миссис Фернклифф оставляла дверь открытой. Ей не хотелось отвлекаться на посетителей и оставлять детей без присмотра.

Я нажала кнопку дверного звонка и стала ждать. Пятнадцать секунд. Тридцать секунд. Я снова нажала кнопку.

— Миссис Фернклифф, это Мелани Баррик, — громко сказала я, зная, что она дома и просто злится на меня. — Извините, я опоздала. Меня снова задержали на работе, и по дороге сюда я так торопилась, что меня остановила полиция. И… Я позвонила бы, но не смогла найти свой телефон.

Господи, как жалко звучали мои оправдания. Не могу сказать, что я худшая мать из всех — мои собственные родители, которые отдали меня на усыновление в девять лет, уже давно закрепили свои права на этот титул — но, похоже, я успешно стремилась к тому же.

— Простите меня, хорошо? — продолжила я. — Мне очень, очень жаль. Не могли бы вы открыть дверь?

Ответа по-прежнему не было. Может быть, она просто собирала вещи Алекса, чтобы бросить мне их в лицо вместе с ребенком.

И договором с выделенным условием приезжать до шести часов.

Выждав минуту на крыльце — интересно, обойдется ли мне это еще в один доллар? — я слегка разозлилась. Сколько она намерена отмалчиваться? Я постучала в дверь костяшками пальцев.

— Миссис Фернклифф, пожалуйста, — умоляла я. — Извините за опоздание. Правда, я сильно задержалась. Простите, я ужасная мать. Простите за все.

И по-прежнему никакого ответа.

Наконец из-за двери послышался строгий голос миссис Фернклифф:

— Уходите. Уходите, или я звоню в полицию.

— Да, разумеется. Просто дайте мне забрать Алекса, и мы поедем.

А потом миссис Фернклифф сказала такое, отчего меня словно пронзило электрическим зарядом в несколько гигаватт.

— Алекса больше нет.

Резко перехватило дыхание.

— Что?

— Его забрала социальная служба.

Теперь электрический заряд пробежал с ног до головы. Я знала, что миссис Фернклифф была строгой, но это уже похоже на патологию.

— Вы передали его социальной службе только потому, что я опоздала на двадцать минут? — взвыла я.

— Я не делала ничего подобного. Они пришли и забрали его несколько часов назад.

— Что? Почему? Что за…

— Спросите об этом у них. А теперь убирайтесь. Не хочу, чтобы вы появлялись у моего дома.

— Миссис Фернклифф, почему социальная служба забрала Алекса? Я просто не понимаю, что происходит!

— Ладно, — будто сплюнула она. — Мне всё про вас рассказали. Надеюсь, они увезли ребенка как можно дальше от вас.

— Что вы несете?

— Я звоню в девять один один.

— Но не могли бы вы просто… поговорить со мной? — Никакого ответа. — Пожалуйста, миссис Фернклифф, прошу вас

Но она не отзывалась. Я слышала ее голос по ту сторону двери — она нарочно громко говорила — сообщавший полиции Стонтона, что к ней ломятся в дверь и она боится за свою безопасность.

Понимая, что у меня нет выбора и что непоколебимая миссис Фернклифф вряд ли передумает, я спустилась с крыльца и вернулась к машине.

Сидя за рулем, я понимала, что должна найти Алекса, но была слишком ошеломлена, чтобы собраться с мыслями и придумать, как действовать дальше.

Мне всё про вас рассказали. Надеюсь, они увезли ребенка как можно дальше от вас.

Что это вообще могло значить? Алекс не голодал. На его теле не было синяков. Да и не могло быть: мы никогда не били его.

Все, что могло прийти мне в голову — так это то, что в соцслужбу на меня просто кто-то настучал. Если вы, подобно мне, воспитывались, переходя от одной приемной семьи к другой, то наверняка знаете этот тип людей: эдакий подлый, мерзкий, мстительный подвид человека, который станет пользоваться прикрытием социальной службы как оружием, строча анонимки на соседей, коллег или кого угодно другого, к кому он испытывает ненависть.

Я не думала, что среди моего окружения есть кто-либо подобный. Уоррен Плотц явно не способен на такое предательство: он просто-напросто проспал бы все на свете. Я не конфликтовала ни с кем из соседей. У меня не было врагов.

По крайней мере я о них не знала.

Я заставила себя съехать с подъездной дорожки и выехать на улицу, хотя бы ради того, чтобы миссис Фернклифф не успела натравить на меня полицию.

Но когда я это сделала, меня охватила паника.

Алекса больше нет.

Его забрала социальная служба.

Чем больше я пыталась убедить себя в том, что произошло простое недоразумение, тем больше понимала, как ошибалась. Социальные службы не являются за просто так и не отбирают чьего-то ребенка только потому, что нянька пожаловалась на поздний приезд родителя. Они делают это только тогда, когда у них есть веские причины или, по крайней мере, когда они считают, что эти причины у них в самом деле есть.

И они без соответствующих поводов не возвращают ребенка родителям.

Это был один из тех принципов, которые мне пришлось усвоить, пока я пребывала под опекой штата. Но главному выученному мной в детстве уроку — который теперь откликнулся подобно старому — меня научила одна из приемных сестер. Я тогда размышляла о том, как меня вырвали из привычного, удобного места, чтобы без видимой причины отправить в приют.

— Это ведь настоящий кошмар, — простонала я.

— Нет, дорогая, это система опекунства, — ответила она. — Беда всегда ближе, чем ты думаешь.

Глава 3

Все тело покрылось холодным потом. Машиной я управляла чисто интуитивно. Похоже, мои руки напрочь прекратили мне подчиняться.

Я свернула на проспект возле той улицы, где жила миссис Фернклифф. Двойная желтая линия казалась размытой от застилавшего глаза пота или слез. Мне хотелось позвонить Бену. Просто до ужаса хотелось. Но в дополнение к своим исследованиям и двум классам, в которых он работал ассистентом преподавателя, ему еще приходилось частично вести обучение в Центре образования в Университете Джеймса Мэдисона. Он никогда не брал трубку, когда работал со своими учениками.

Возник вопрос и о том, куда же делся мой телефон. Я поискала в привычных местах: на столе у входной двери, в сумке с подгузниками, за диванными подушками, — и не нашла его.

Единственный человек, к которому я могла бы обратиться в подобной ситуации, был Маркус Петерсон. Он был моим менеджером в «Старбаксе», а сейчас просто оставался хорошим другом, который бросил бы все, чтобы помочь мне.

Единственная проблема была в том, что его контакты тоже были сохранены в пропавшем телефоне. В самом деле, кто теперь запоминает наизусть телефонные номера друзей?

А больше обратиться было не к кому. Остальные мои друзья либо жили слишком далеко, либо же я общалась с ними лишь от случая к случаю. Что касается наших родителей, то Бен был из Алабамы, а моих, можно сказать, и вовсе не существовало. Вот один из самых жестоких фактов взросления в приемных семьях: когда дела идут хуже некуда, не к кому обратиться, нельзя опереться на родное плечо.

Совершенно не представляя, как действовать дальше, я поехала в социальную службу, надеясь, что Алекс все еще там или что кто-то еще, работающий допоздна, сможет сообщить мне его местонахождение.

Ближайший офис находился в Вероне, рядом с комплексом правительственного центра. Социальные службы долины Шенандоа были одним из двух агентств, с которыми мне довелось познакомиться еще в детстве. Их офисы, как правило, представляли собой строгие кирпичные коробки без окон наподобие складов. Что ж, ладно. Если вы когда-нибудь были ребенком, которого вечно таскали с места на место, может быть, и вам знакомо чувство, что тебя вроде как… складируют.

В четверть седьмого вечера во вторник на стоянке была лишь одна машина, маленький «шеви». Может быть, его владелец все еще на работе и подскажет мне, что да как.

Вход для сотрудников располагался в левой части здания. Над дверью горел маленький фонарик в защитной сетке. У двери не было ни звонка, ни домофона.

Не зная, что еще можно предпринять, я стала стучать кулаком в дверь.

Прямо скажем, такое решение было немногим лучше, чем если бы я сразу сломала себе руку. Ростом я всего полтора метра, а вешу несчастные пятьдесят четыре килограмма — вряд ли я представляла собой серьезную угрозу для прочной стальной двери. Однако я попыталась сделать все возможное, тарабаня в дверь, как в огромный железный барабан. Так меня точно должен был услышать владелец «шеви».

Я начала стучать в дверь ровным ритмом: четыре удара, пауза, затем еще четыре удара.

Бум, бум, бум, бум. И ждем. Бум, бум, бум, бум. И снова ждем.

Наконец оттуда раздалось:

— Чем могу помочь?

Этот голос из-за двери был женским.

— Ох, спасибо, спасибо, — говорю я, сознавая, как измученно звучит мой голос. — Кто-то из социальной службы сегодня пришел и забрал моего сына у няньки… Я просто… Просто хотела поговорить с теми, кто за это отвечает, и все уладить.

Я изо всех сил старалась не выглядеть вконец отчаявшейся женщиной.

Повисла пауза.

— К вам кто-нибудь звонил или заходил? — спросила она наконец.

Она задала мне вопрос, что само по себе было необычно. Не по правилам. Но ведь и вся ситуация была необычной, не так ли? Нельзя же просто так отобрать у матери ребенка без хоть какого-нибудь уведомления.

— Нет. Никто, — ответила я с облегчением, потому что даже такой нейтральный вопрос заставил меня почувствовать, что женщина эта мыслит здраво, раз уж решилась поговорить со мной.

— Хорошо, подождите. Как вас зовут?

— Мелани Баррик. Моего сына зовут Алекс. Его забрали из дома Иды Фернклифф на Черчвилл-авеню, а я… Я даже не знаю почему.

— Хорошо. Мне нужно кое-куда позвонить. Я скоро вернусь.

— Спасибо, — сказала я. — Огромное спасибо.

Я продолжала стоять, глядя на дверь. Температура на улице, похоже, была не выше пяти градусов, а я не потрудилась захватить куртку, когда уходила с работы. Но все это не имело значения. Мое сердце бешено колотилось, так что холода я даже не чувствовала.

Я надеялась, что они, прямо сейчас осматривают Алекса: его пухлые коленки, его открытую улыбку, его всегда сияющие серо-голубые глаза. И они видят, что ребенок не подвергался насилию в семье.

Может, кто-нибудь и пытался мне позвонить, но в нашей квартире нет стационарного телефона; мой же мобильник, оставленный неизвестно где и, скорее всего, в хлам разряженный, наверняка сразу перевел звонок на голосовую почту.

Но вроде бы ситуация начинала налаживаться. Наверняка для окончательного решения вопроса потребуется время — у социальных служб на все требуется черт знает сколько времени — но потом, вечером, Алекс вернется к нам домой. Будет спать в своей кроватке, станет просыпаться среди ночи, чтобы я покормила его, и все такое. Как и обычно.

С другой стороны двери я услышала неуверенное:

— Вы здесь?

— Да, да. Я здесь, — сказала я, наклонившись к двери, словно это могло приблизить меня к Алексу.

— Я поговорила с моим руководителем о вашем деле. Она сказала, чтобы вы вернулись утром.

В моей голове словно что-то взорвалось.

— Что?! — завопила я. И вовсе не потому, что не расслышала ее слов.

— Извините, но я передаю вам все слово в слово. Она сказала, что о процедуре вам расскажут потом.

Процедура? Мы стали частью какой-то процедуры?

— Но где он? — спросила я.

— Извините, я не могу вам этого сказать.

— Нет, подождите, — отчаянно взмолилась я. — Вы не можете просто так забрать моего сына, а потом ничего мне не сказать. Я же… Я же его мать. У меня есть права. Это… это же безумие. Не могли бы вы хотя бы открыть дверь и поговорить со мной?

— Извините, мэм, — сказала она, уже гораздо тверже. — Вам придется вернуться утром.

— Нет, нет! — я уже кричала. — Это жене справедливо! Вы совершаете ошибку, огромную ошибку. Я знаю, что кто-то подал жалобу или что-то в этом роде, но, кто бы это ни был, он лжет. Они лгут вам. Вы же знаете, люди постоянно лгут. Послушайте, они же просто используют вас, чтобы отомстить таким, как я! Вы должны это понимать!

Меня уже не волновало то, что я говорю, словно сумасшедшая.

— Возвращайтесь утром, мэм, — сказала женщина. — А мне нужно идти.

— Можно мне самой поговорить с вашим руководством? Ведь… ведь я вовсе не плохая мать. Я бы никогда не причинила боль своему ребенку. Я просто хочу взглянуть на него. Убедиться, что с ним все в порядке. Неужели вы не понимаете? Пожалуйста!

Ответа не было. Я снова постучала в дверь.

— Пожалуйста! — в отчаянии произнесла я. — Пожалуйста, помогите мне!

В течение следующих пяти или десяти минут все более истерично я твердила свою просьбу во всех возможных вариациях.

Мне довелось многое узнать о системе социальной защиты детей, поскольку недостатки ее работы я испытала на себе. Я видела, как самые благие намерения рассыпались в прах перед непримиримостью и бессмысленностью бюрократической машины. Мне пришлось повстречать множество взрослых людей, которые откровенно пользовались отсутствием должного надзора со стороны соцслужб: среди них были и нерадивые соцработники — законченные лентяи, работавшие спустя рукава, лишь бы удержаться на рабочем месте, и семьи, которые брали на воспитание детей исключительно ради выплаты пособий.

Да, таких было меньшинство. Но в этот огромный аппарат втягивались и хорошие люди тоже, а он был слишком неуклюж и слишком перегружен так называемой борьбой за облагораживание общества. Этот громоздкий механизм неизбежно создавал больше проблем, чем был призван решать.

Запутавшиеся в этом аппарате люди называли его просто «системой». Действительно, весьма подходящее определение для чего-то холодного, сложного и безликого. Стоило вам попасть в его сети, и вы потихоньку начинали терять человечность. Ваша семья превращалась в досье, передававшееся от одного измотанного, низкооплачиваемого, перегруженного работой государственного служащего другому.

Мне удалось вырваться из испорченного детства, а затем я в поте лица работала, чтобы избавиться от этого безумия: не для того же все это делалось, чтобы вновь окунуться в него?

Этого не должно, просто не должно было случиться.

Только не с Алексом.

Потому что я прекрасно понимала, как работает эта схема. Когда вы попадали в лапы системы, выбраться из них было уже нелегко. Огромный ее механизм работал подобно гигантской стальной пасти, которая удерживала вас между заостренными резцами, отрывая от вас по куску каждый раз, когда вы пытались сопротивляться.

Независимо от того, что сказано в законе, каждый родитель, о котором сообщали в социальные службы, оказывался заведомо виновным, пока не мог доказать обратного. Соцработники либо приходили к такому убеждению самостоятельно, либо же в спешке изучив его досье. Я видела, как это произошло с моими собственными родителями. Всякий раз, когда со мной общался кто-то из соцработников, было похоже, что меня негласно принимают как минимум за какое-то отребье.

Они будут напускать на себя вид сыщика в поисках улик. Станут говорить со мной о партнерстве и сотрудничестве. И во время такой беседы постоянно будут звучать вопросы с подковыркой: в их колоде для собеседника козырей не найдется.

Кто-то уже принял решение о том, где Алекс проведет ночь. Теперь он был в руках у кого-то неизвестного — приемного родителя или администратора воспитательного дома, которых я ни разу в жизни не видела и которые наверняка не станут заботиться о моем сыне так же, как я.

А может, и нет. Может, прямо сейчас он лежит в кроватке, плача от голода. Завернутый в грязную пеленку. Или еще что похуже.

Я могла бы сколько угодно плакать об этом, проклинать небеса, бросаться в агонии наземь, но все это было бы совершенно бессмысленно. Рыдая, я повалилась на дверь, а затем упала на холодный бетон пола.

Женщина за дверью исчезла.

И Алекс — тоже.

Глава 4

У всех свои слабости.

У кого-то это сигареты. Или выпивка. Или порно.

Пристрастие Эми Кайе было не столь пагубным, но все же несколько постыдным.

«Танцы со звездами». Телевизионное реалити-шоу, в котором красивые знаменитости в парах с превосходно сложенными профессиональными танцорами волнующе и бессмысленно соревновались друг с другом, было ее наркотиком, утешением, ее одержимостью. Или, по крайней мере, одной из одержимостей.

Никто в здании суда округа Огаста не догадался бы, что заместитель главного адвоката штата, чье знание закона иногда даже пугало кое-кого из судей, любила проводить вечера, свернувшись калачиком на диване под одеялом, наблюдая за этой белибердой; или что она иногда плакала, когда кто-то проигрывал (а когда выигрывал — так вообще всегда); или что ее пса Бутча, которого якобы не пускают даже на кушетку, всегда в такие моменты можно найти рядом с ней под одеялом.

Эми никогда не распространялась о таких глубоко личных вещах. Слишком уж часто ей доводилось видеть, как подобные детали жизни использовали против прокуроров.

Она усердно разрабатывала собственный имидж с единственной целью: постоянно демонстрировать окружающим свою компетентность и эффективность в работе. Темные волосы всегда коротко подстрижены. Она не красилась. Консервативно одевалась. Никто не знал ее точного возраста (сорок два), была ли она в браке (была, за мужчиной) и были ли у нее дети (не было, но ее это не беспокоило). Все, что могло быть о ней известно — то, что она играла в местной софтбольной лиге на третьей базе в команде офиса шерифа.

Вполне естественно, что это породило слухи о том, что она — лесбиянка. Ей на это было наплевать.

Происходящее в здании суда не переходит на личности. Там царит только закон. И в рамках закона лицо, представляющее государство, должно играть строго определенную роль. Для нее это было чем-то большим, чем просто работа. Она находилась под присягой. И намеревалась соблюдать ее изо всех сил.

По крайней мере пока не начинались «Танцы со звездами». Тогда закон мог и подождать.

В последнем сезоне участвовал олимпиец с подпорченной желтой прессой репутацией, что, однако, сделало его таким популярным, каким не сделала бы ни одна золотая-презолотая медаль. На самом деле он был просто подонком. Эми болела за него главным образом потому, что он больше половины экранного времени проводил без рубашки. Его пресс просто сводил с ума.

Он вышел в полуфинал, так что она, сидя рядом с Бутчем и держа на коленях миску с попкорном, настроилась на то, что в итоге он и победит.

Затем, когда пошли титры, зазвонил телефон.

Она нахмурилась, глядя на кофейный столик, где лежала трубка. Определитель показывал, что звонит Аарон Дэнсби.

Дэнсби был законно избранным адвокатом штата в округе Огаста, что технически делало его боссом Эми, хотя на деле все было немного сложнее. Безусловно, Дэнсби окончил юридическую школу и сдал адвокатский экзамен, но, по сути, просто носил громкий титул.

В то же время он был политиком, начиная от тщательно уложенных волос, подвижной улыбки, жены-модели (бывшей продавщицы Эсте Лаудер) и заканчивая выдающейся родословной. Его отец был адвокатом Содружества, затем сенатором штата, а затем снова получил должность адвоката Содружества, пока Аарон не стал достаточно взрослым, чтобы устроиться на работу. Его дедушка был конгрессменом. А прадед — губернатором.

Поговаривали, что Аарон Дэнсби целится очень высоко. Уже в тридцать три года старейшины партии предрекали ему блестящее будущее. В роли же адвоката Содружества он, казалось, только коротал время. Юридическая практика для него была не более чем средством для достижения более значительных целей.

Телефон зазвонил снова.

Она поддалась искушению не отвечать. Основная причина ее перехода в графство Огаста из округа Фэрфакс, где она была младшим заместителем в главном офисе, заключалась в том, что Дэнсби был новичком, которому требовалось время на то, чтобы освоиться. А значит, какое-то время ей предстояло фактически стоять во главе всего.

Три года спустя, изо дня в день она по-прежнему сидела в этом постылом офисе. К обычным, рутинным вопросам Дэнсби, казалось, был совершенно равнодушен. Его интересовали только громкие дела. Тогда он выскакивал на передний план, чтобы пресса, на все лады воспевающая историю этого чудо-мальчика, непременно связала победу в деле с участием в нем Денсби. Эми же, остававшаяся в тени, вынуждена была выполнять фактически всю работу.

Еще один звонок.

Хорошо бы не брать трубку, но проблема со звонками Дэнсби состояла как раз в том, что он звонил только тогда, когда находился по-настоящему серьезный повод.

Титры наконец закончились. Вскоре должно было начаться шоу. Конечно, оно записывалось на видео, поскольку некоторые выступления потом прокручивались в повторе, но ей нравилось смотреть все вживую.

Еще один звонок, и Аарон Дэнсби будет довольствоваться автоответчиком — самое оно. Вот только Эми удерживало от этого чувство долга. И понимание того, что, если она не ответит, Аарон Дэнсби может такого наворотить, что потом век не разгребешь.

Одним быстрым движением она нажала кнопку «Пауза» на пульте, а затем взяла телефон.

— Эми Кайе.

— Эми, это Аарон.

— Что случилось?

— Ты занята? — поинтересовался он.

— Вообще-то, есть немного.

— Я только на секунду, — сказал он, поскольку с рождения не понимал намеков. — Просто хотел сказать, что сегодня вечером на Деспер-Холлоу-роуд накрыли большую партию кокса.

— Ну и?

— Правда большую, с полкило.

— Ничего себе, — сказала Эми, слегка приподнявшись. В округе Фэрфакс, по соседству с которым находился округ Колумбия, пятьсот граммов кокаина не привлекли бы такого внимания. Но здесь, в сонной долине Шенандоа, это была поразительная цифра.

— Знаю. Я уже слил эту инфу в «Ньюз Лидер». Завтра они опубликуют этот материал на первой полосе. А теперь собираюсь втюхать телевизионщикам, чтобы те смогли включить его в одиннадцатичасовые новости. Шериф сказал, что покажет мне все, что нашли, прямо в пакетах. Будет отличный видеоряд.

Дэнсби по-прежнему не понимал, что информация может являться недостоверной, даже если СМИ сообщат какие угодно имена или даже тыкнут вам в лицо камерой.

К тому же до него не доходило, что его мелькание перед камерами, когда он оттесняет шерифа Джейсона Пауэрса и его заместителей, лишь сеет недовольство среди тех, кому реально приходится собирать материалы по делу. Эми приходилось тесно сотрудничать кое с кем среди помощников шерифа. Все они только и ждали, когда же паренек, которого они насмешливо окрестили «Денди Дэнсби», наконец получит то, что ему на самом деле причитается.

— Но это еще не самое вкусное, — продолжал Дэнсби, и Эми съежилась, потому что знала, что такого «вкусного» может быть в преступном сговоре с целью распространения наркотиков. — Женщина, у которой хранились все эти дела, оказалась матерью. Ребята из «Ньюз Лидер» уже окрестили ее «Коко-мамой». Думаю, что эта шутка разлетится. Есть у нее, знаешь ли, потенциал чтобы завируситься в интернете. Да и телевидение наверняка не отстанет.

— Скорее всего, — сказала Эми, глядя в экран телевизора и стараясь понять, много ли она уже пропустила. — Но тебе не кажется, что после того, как ты вдоволь натешишься, нужно передать дело федералам? Кокса-то реально много.

Вообще-то не было строго определенного веса наркотиков, из-за которого дело автоматически передавалось в федеральную юрисдикцию. Скорее им стал бы заниматься местный адвокат. Но обычно полкило было более чем достаточно. Большие объемы наркоты указывали на существование крупных торговых сетей, которые почти всегда пересекали государственные границы.

— Знаю, — ответил Дэнсби. — Но я займусь именно этим делом. Думаю, что в конечном итоге на нас станет глазеть туча народу, и я хочу, чтобы наш рейтинг на этом как следует поднялся.

Дэнсби постоянно упоминал о «рейтингах», словно у каждого члена электората было под рукой соответствующее табло. Эми захотелось ударить его сковородкой.

— К тому же, — прибавил он, — она белая.

У Эми просто глаза на лоб полезли.

— И что же это значит?

— Ну, после дела Муки Майерса, врубаешься?

Деметриус «Муки» Майерс был одной из причин взлетевшей карьеры Дэнсби и самым крупным кокаиновым дельцом, которого только видела долина Шенандоа с грязных времен конца восьмидесятых. Сейчас его дело находилось на предварительной стадии апелляции, однако обвинитель поначалу одержал серьезную победу, что очевидно улучшило репутацию молодого Дэнсби.

— Нет, я не в курсе, — сказала Эми.

— Черные братья говорят, что мы только за черными дилерами и гоняемся, — выдал Дэнсби. — А на примере этой мадам я хочу показать, что мы одинаково надрываем задницы в погоне за каждым — равные возможности, усекаешь? Заседание Большого жюри назначено на пятницу, ведь так? Что ты думаешь о том, чтобы предъявить прямое обвинение?

«Прямое обвинение» — это был своеобразный прокурорский эвфемизм. Если подозреваемый был арестован по обычному ордеру, дело сначала направлялось в Общий районный суд для предъявления обвинения, рассмотрения адвокатом и последующего слушания. Два месяца спустя происходило предварительное слушание, на котором судья объявлял решение перед Большим жюри, которое затем и выносило обвинительное заключение.

Прямое же обвинение пропускало все эти стадии. Большое жюри часто сталкивалось с подобным в делах о наркотиках. Обычно при этом сразу оформлялся ордер на арест ответчика.

Единственный риск состоял в том, что до заседания Большого жюри ответчик не находился под стражей. По этой причине Эми предпочитала использовать прямое обвинение только тогда, когда подозреваемые еще не знали, что им инкриминируется нечто конкретное, а не после того, как был применен ордер на обыск.

— А ты уверен, что хочешь дать этой женщине два дня, чтобы снять обвинение? — спросила Эми. — Думаю, что у любого, у которого есть столько кокаина, достаточно денег, чтобы прятаться, сколько потребуется.

— Никуда она не денется, — ответил Дэнсби с присущей ему самоуверенностью. — У нее есть ребенок. Социальные службы уже забрали его. Так что она будет везде его искать.

— Надеюсь, ты прав.

— Не волнуйся. У нас все козыри на руках. Во всяком случае, я сказал Пауэрсу, что ты начнешь работать над этим делом с утра. Если мы собираемся представить это дело перед Большим жюри в пятницу, надо как следует подсуетиться.

Эми почувствовала, как непроизвольно распрямилась ее спина.

— Не могу. На завтрашнее утро у меня беседа с Дафной Хаспер.

— Что еще за Дафна Хаспер?

— Я отправляла тебе сообщение насчет нее, — сказала она. — Это одна из жертв Шептуна.

Шептун был еще одной навязчивой идеей Эми, и эта история действительно стоила того, чтобы обратить на нее внимание: серия нераскрытых изнасилований в долине на протяжении почти двух десятилетий. Связь между ними заключалась в том, что преступник говорил со своими жертвами только шепотом. Было как минимум восемь случаев — а может, и двадцать пять, или того больше. Ясного представления об этом деле не имел никто, так как никто и никогда, кроме Эми, не пытался как следует разобраться с этим делом.

Реакция Дэнсби на слова Эми о деле Шептуна варьировалась в диапазоне от апатии до антипатии, в зависимости от его настроения. На этот раз верх взяла апатия.

— Ах, вон что, — сказал Дэнсби. — Это может и подождать.

— Нет, не может. Пока мы не засадим этого ублюдка в тюрьму.

— То, о чем я говорю, сейчас важнее.

— Значит, ты предпочитаешь помелькать своей лысиной перед телеобъективами и поднять какие-то непонятные рейтинги, которые для тебя так важны, вместо того, чтобы упрятать в тюрьму мужика, который ночью врывается в дома к женщинам и насилует их?

— Не драматизируй.

— А ты не будь таким мудаком.

Он выдержал паузу. Он всегда предпочитал вести разговоры по сценарию и читать речи с телесуфлера.

Сила, с которой Эми произнесла последние слова, заставила Бутча поднять его склонившуюся было голову.

— Мне кажется, — сдержанно произнес Дэнсби, — что Коко-мама приоритетнее.

— Очень рада, что ты так думаешь, но эту беседу я даже не собираюсь отменять.

— Когда ты говоришь — беседа, то на самом деле имеешь в виду повторный диалог, да? Эта женщина ведь уже беседовала с полицией.

— Да, было дело, сразу после происшествия. Но тогда им ничего не было известно о других подобных случаях. Да и с ней никто не говорил целые годы.

— Ну, раз годы, так еще несколько дней это вполне может потерпеть.

— Нет, не может. Эта женщина давно переехала из города. А теперь лишь на несколько дней приехала навестить семью. Мне нужно поговорить с ней, пока еще есть возможность. Ты просто не представляешь, как сложно было ее разыскать, а затем убедить встретиться со мной.

— Уверен, что это дело может полежать на полке еще какое-то время.

— Повторяю в двенадцатый раз: не могу, — сказала Эми. — И не стану.

— Я уже сказал Джейсону, что ты пообщаешься утром с одним из его заместителей.

— Прекрасно. Для заместителя Джейсона у меня найдется время во второй половине дня. А эта женщина важнее. Не стану я откладывать беседу с ней!

Эми уже почти кричала в телефон. Бутч, невольно ставший свидетелем этого конфликта, нервно взглянул на нее.

Наконец Дэнсби пустился во все тяжкие.

— Ты же знаешь, что работаешь в адвокатуре исключительно потому, что на тебя кое-кто благосклонно смотрит? Я могу уволить тебя в любое время, когда захочу. Я… я приказываю тебе начать работу над делом Коко-мамы завтра с утра.

— Ах, ты приказываешь мне, Аарон? Что ж, круто звучит. Серьезно, очень круто. Но позволь мне кое-что у тебя спросить: когда ты в последний раз расследовал дела DUI[2]?

На другом конце линии воцарилась тишина.

— Ах да конечно же, никогда! — сказала Эми. — Ну так вот что: в Генеральном районном суде у нас намечается большой процесс по рассмотрению дел, совершенных лицами в состоянии опьянения. Как минимум три или четыре дела, насколько я помню. Как начет того, чтобы выступить обвинителем там вместо меня? Привлечешь их к ответственности, все дела. А поскольку я думаю, что по крайней мере двое из обвиняемых имеют частных адвокатов, можешь быть уверен, что в тот момент, когда они увидят тебя, то накинутся со всей яростью и будут разбирать по косточкам каждую улику, которую ты им предъявишь, даже если ты будешь уверен в неопровержимости этих улик. И ты профукаешь все имеющиеся у тебя данные алкотестера, хотя и будешь упираться в них рогом. Просрешь все доказательства. Как тебе это нравится, мистер адвокат Содружества?

— Стой… Прекрати…

— Ой, погоди, я же не поделилась с тобой самым вкусным, как ты говоришь. Я обязательно сообщу в «Ньюз Лидер» или — извини — солью в «Ньюз Лидер» наводку, чтобы там обязательно оказался репортер. Эти ребята, знаешь ли, весьма оперативно выкладывают все свои сведения в интернет. И уже к вечеру четверга все узнают, что Аарон Дэнсби позволяет пьяницам разгуливать на свободе. Ну как, звучит?

— Ты не посмеешь.

— Еще как посмею. Вот увидишь. Хочешь проверить меня на прочность?

Эми практически слышала, как Дэнсби хлопнулся задницей о стул, с которого так возбужденно приподнялся.

— Ты позвонишь Джейсону завтра утром. Если его заместитель не сможет встретиться с тобой в ближайшее время, поступай как знаешь, — ответил он, пытаясь сохранить достоинство. — Но к пятнице тебе, черт подери, лучше бы подготовиться как следует. Чтобы быть уверенной во всем.

— Хорошо, — ответила она.

Затем повесила трубку.

Бутч все еще смотрел на нее.

— Я знаю, знаю, что не должна позволять ему расстраивать меня, — издала она. — Но он такой кретин.

Бутч облизал свой нос.

— Мне нужно перестать постоянно спасать его, — сказала она.

Все бы хорошо, да только они оба знали, что подобного никогда не произойдет. Закон для нее был превыше любых удовольствий, даже таких, как удовольствие лицезреть, как Дэнсби облажается.

Бутч опустил голову. Он явно хотел, чтобы его приласкали. Эми посмотрела на телевизор, на экране которого все еще висели застывшие титры, словно зовущие ее сбросить с себя все мирские заботы.

— Извини, мальчик, — сказала она. — Я просто не в настроении.

Она поднялась с дивана, отчего Бутч заскулил, и отправилась в свой кабинет, где материалами упомянутого дела были плотно набиты уже несколько ящиков.

Все началось с опрометчивого комментария молодого заместителя шерифа через несколько месяцев после прибытия Эми в графство Огаста. В пещере Вейерс произошел акт сексуального насилия. На молодую женщину напал вооруженный ножом мужчина в маске. Все, что он говорил, постоянно перемежая свой монолог словами пожалуйста, спасибо и извините, было сказано шепотом.

— Да, странновато, — сказал тогда зам шерифа. — Несколько месяцев назад в Стюартс Драфт какой-то парень тоже постоянно нашептывал девушке. Думаешь, это один и тот же человек?

Эми проверила случай, произошедший в Стюартс Драфт, но не могла с уверенностью сказать, что обнаружила какую-то связь. Тот насильник был старше и массивнее.

Тем не менее Эми припрятала материалы по этому делу. Когда через несколько месяцев снова объявился насильник-шептун, она начала расспросы. Один из старших детективов сказал ей, что на его памяти есть три-четыре подобных случая. Когда же она спросила, почему он не стал проверять, существовала ли между этими делами связь, все, что он ответил, было: «А разве большинство насильников не разговаривают шепотом?»

И Эми с головой погрузилась в расследование. К счастью, Джейсон Пауэрс уже семь лет был шерифом, а его отец Аллен занимал ту же должность двадцать четыре года назад. Все записи сохранились. И вещдоки тоже.

Эми изучала все нераскрытые случаи сексуального насилия, которые только могла обнаружить, одновременно борясь с пылевыми клещами и убирая паутину во время долгих часов, проведенных в кабинете. Она работала по ночам, когда ее мужа, который был шеф-поваром в одном из многочисленных ресторанов Стонтона, так или иначе не было дома. Дело обещало быть долгим. Но, медленно и методично трудясь, она таки сумела нащупать след находившегося в бегах серийного насильника.

Первый обнаруженный ею случай о Шептуне был датирован 1987 годом, но она отмела его, посчитав никак не связанным с нынешними делами. Еще один произошел в 1997 году. И тогда она не была до конца уверена, на верном ли пути находится. В рапорте упоминался — тихий голос, и кто знает, имелся ли в виду шепот.

За следующие пять лет ничего подобного не происходило, зато потом грянули сразу три случая в течение девятимесячного промежутка — с конца 2002 по начало 2003 года. Затем, до 2005 года, опять наступило затишье. Потом один случай в 2007 и еще один — в 2008. Было похоже, что убийца начал набирать обороты, но потом, до 2010 года, он опять затаился.

А затем его нападения участились. Инциденты разделяли уже месяцы, а не годы. За последние семь лет на ее памяти было уже двадцать случаев плюс семь, которые произошли до 2010 года, не считая единичного эпизода в 1987. У всех был идентичный почерк.

Белый мужчина в маске и перчатках. Рассказывали, что ростом он от 177 до 185 сантиметров, а возрастом — где-то от тридцати до сорока. Понятное дело, за годы возраст менялся, но все еще был весьма неопределенным. И вот однажды он вломился в дом одинокой женщины. Свои нападения он, как правило, совершал по утрам. Он угрожал ей ножом или пистолетом до тех пор, пока та не разделась и позволила ему овладеть ей. И он был неизменно вежлив в разговорах со своими жертвами, а его голос описывали как тихий, негромкий или шепчущий. К тому же он ни разу не пустил в ход какое-либо оружие.

Для криминалистов эти дела стали, если такое выражение уместно, классическими. Он был, так сказать, самоутверждающимся насильником; иногда его называли джентльменом-насильником, который считал свои действия в некотором роде романтичными. Преследование жертвы было для него неким извращенным видом ухаживания: видимо, он считал, что так и надо заводить отношения. Если жертва сопротивлялась или как-то нарушала романтическую обстановку — допустим, ее тошнило, или не вовремя расслаблялся мочевой пузырь, или она начинала кричать — этот самоуверенный насильник, как правило, почему-то шел на попятную.

Некоторые слишком уверенные в себе насильники часто попадались, поскольку их неудержимо тянуло к жертве. На их извращенный взгляд, жертва становилась для них не то любовницей, не то подругой.

А этот для подобного оказался слишком хитер.

На данный момент Эми обнаружила восемь случаев, в которых присутствовала одна и та же ДНК. И чтобы узнать это, пришлось попотеть. Забудьте о телевизионных криминальных драмах, где провести анализ ДНК было так же легко, как отовариться в МакДоналдсе. В реальном мире тесты ДНК отнимали уйму времени. Государственная лаборатория в Роаноке, куда Эми отправляла доказательства, обычно присылала результаты через пять или шесть месяцев.

В большинстве ранних случаев результаты анализа ДНК просто отсутствовали, поскольку тогда они были еще в новинку. Но Эми упорно пыталась отыскать их следы.

Были и случаи, когда анализ взять не удавалось. Насильник никогда не пользовался презервативом и, как правило, эякулировал на своих жертв, а не внутрь их. Он был аккуратен до невозможности, тщательно убирал за собой, даже уносил испачканные простыни и одежду. В отдельных случаях жертва просто не могла сопротивляться желанию принять душ после нападения, либо же проходили сутки, а то и больше, прежде чем сообщалось о преступлении, а за это время следы, понятное дело, исчезали.

Еще одним серьезным препятствием было то, что если в полицейской картотеке не находилось соответствующего совпадения, то нечего было и надеяться на какой-нибудь чудо-механизм, который позволил бы идентифицировать подозреваемого в нераскрытых делах. В каждом случае это приходилось делать вручную. Поэтому-то преступник так долго оставался незамеченным.

Исходя из того, что территория, где происходили нападения, была весьма обширной, Эми выработала следующую теорию: насильник поначалу только изредка посещал округ Огаста, но затем решил окончательно перебраться туда. Возможно, он был коммивояжером. Или строителем-подрядчиком. Или дальнобойщиком.

После того как результаты анализа ДНК совпали в третий раз, Эми сообщила об этом Дэнсби, присовокупив, что они должны передать их в СМИ. Если на свободе гулял насильник, граждане округа Огаста имели право знать об этом. Кроме того, огласка могла помочь им раскрыть дело: вдруг кто сообщит ранее неизвестную информацию или даст подробное описание нападавшего.

Дэнсби спокойно выслушивал Эми, пока наконец до него не дошло: она не только сомневается в личности преступника, но не имеет даже подозреваемого. И тогда он повел себя в точности как избалованный и капризный ребенок.

— Ты что, хочешь, чтобы моя карьера полетела к чертовой матери? — спросил он. — Нельзя же сообщать в СМИ непонятно о ком.

То, чего желала Эми, выставило бы в невыгодном свете работу правоохранительных органов, а особенно самого Дэнсби. Только представьте: существует серьезнейшая угроза общественной безопасности, а преступник словно смеется над властями, которые ничего не могут поделать.

После долгих препирательств они, наконец, пришли к компромиссу. Эми собиралась продолжить заниматься этим делом с условием, что оно не будет мешать ее прямым обязанностям, не обращаться в прессу и не сообщать жертвам, что, возможно, они — часть большого плана серийного насильника. Общественность же вовсе не должна подозревать о том, что таковой существует.

Но Эми постоянно грызла мысль: сколько дверей остаются беспечно незапертыми, сколько женщин, сами того не сознавая, подвергаются опасности, насколько она бессильна из-за недостатка доказательств, а все потому, что не может обратиться за помощью к обычным гражданам. И все из-за чертовых политических амбиций Аарона Дэнсби.

Такое могло заставить даже самого ярого фаната забыть о всяких там Танцах со звездами.

Глава 5

Пока я сидела на полу у здания социальной службы долины Шенандоа, мои мысли были подобны лесным дебрям, и главным образом они были о прошлом.

Первое мое столкновение с системой произошло, когда мне было два года. Мой отец в очередном припадке пьяной ярости схватил меня за руку и швырнул через всю комнату; я получила тяжелый перелом.

На самом деле я очень смутно помню те события. Обо всем мне рассказал представитель социальной службы. По крайней мере теперь я понимала, отчего моя рука иногда начинала болеть во время дождя.

Мама однажды сказала мне, что отец не всегда был таким жестоким, но именно отцовство начало, как она выражалась, выводить его из себя. Они встретились, когда он служил во флоте, а их часть в то время квартировала в Норфолке. О том, как проходили первые ее встречи со старшим прапорщиком Уильямом Теодором Керраном — для друзей просто Билли — она рассказывала, словно сказку, героями которой были Билли и Бетси. Они оба родились в маленьких пенсильванских городках. Он был высок, широкоплеч, романтичен, обаятелен и так далее.

Правда, все это несколько противоречило тому, как его с позором уволили из военно-морского флота из-за ряда нарушений, совершенных им в пьяном виде или с похмелья. Мама пыталась совмещать увлечение флотским офицером с воспитанием моей сводной сестры Шарлотты, ребенка, оставшегося от недолгого и неудачного брака с еще одним моряком. Когда она, наконец, прямо сообщила о своих чувствах, папа подал рапорт об уходе со службы и предложил ей пожениться. Она, не раздумывая, согласилась.

Новоиспеченные мистер и миссис Керран переехали в графство Нортумберленд, прятавшееся в сельской глубинке Вирджинии, больше известное под названием Северное горло. Они приобрели небольшой дом, нравившийся им тем, что тот находился прямо в лесу и поблизости практически не было соседей.

Возможно, правда, что больше он понравился папе, чем маме.

Папа занялся коммерческим рыболовством; жизнь их в целом была весьма скромной. Отец часто уходил в длительные плавания, которые иногда продолжались по нескольку недель подряд, а затем возвращался, счастливый и с набитыми деньгами карманами. Жизнь вроде бы наладилась, но потом он начал пить.

В таких случаях он неизбежно срывал на ней свою злость по той или иной причине (а иногда и вовсе без таковой), буквально выбивая из нее дух.

Помню, однажды он пришел в бешенство от того, что нашел в мусорном ведре ползающих муравьев — результат того, что она как попало делала уборку, как он заявил, а еще раз — из-за того, что в его отсутствие она запустила виноградную лозу, и та расползлась по всему дому.

Иногда причиной были деньги. Или, как ему казалось, она заигрывала с каким-нибудь парнем. Или он бил ее еще из-за каких-то, одному ему ведомых, грехов.

На следующее утро он извинялся, клялся перед богом, что больше никогда ничего подобного не сделает. Потом уходил в море. А по возвращении все повторялось по кругу — так же, как неумолимо приходят приливы и отливы с безжалостной неумолимостью прилива.

То, что моя мать — в свое время умная и красивая женщина, вполне достойная хорошей партии — оставалась рядом с таким человеком, говорило о том, как радикально насилие может изменить человеческую психику. Причем она не только продолжала жить с ним; она еще сильнее связала их судьбы, родив меня.

К тому времени, как мне кажется, мама прекрасно понимала, для чего это нужно. Мое второе имя должно было быть Хоуп[3], в честь папиной бабушки. Но когда в больнице у нее спросили, что вписывать в свидетельство о рождении, мама назвала имя Анна, ничего не сказав отцу.

Через девять лет после моего рождения произошла совершенно удивительная, чудесная случайность: на свет появился мой брат Тедди.

Не знаю, почему мама считала, что большее количество детей сможет образумить моего отца или помочь им снова сблизиться. Ничего подобного. В моих самых ранних воспоминаниях мелькают только лица соцработников, беспокойно хмурящих брови во время очередной попытки вытащить из меня подробности последних, как они это называли, — эпизодов.

Все мое детство стало чередой таких эпизодов. Я никогда до конца не понимала логику соцработников: почему, например, из-за одних поступков моего отца меня забирали из дома, а из-за других (на мой взгляд, более тяжких) — нет.

Я стала бояться интернатов, пребывание в которых превращалось в нескончаемую борьбу за выживание между закаленными приемышами, которые научились сражаться за любую возможность урвать скудные порции любви, пищи или внимания взрослых.

Все возможности, которые, казалось, возникали передо мной в агентствах по усыновлению, ни к чему не приводили. Иногда попадались очень приятные люди, и как же я плакала, расставаясь с ними, когда меня вновь отправляли к родителям.

Попадались и хамы, такие, кто интересовался только выплачиваемыми за воспитание деньгами. На мое проживание, еду и одежду штат выделял около 500 долларов в месяц, и надо было только удивляться, насколько малая часть этой суммы действительно тратилась на меня.

У одной из моих приемных матерей был собственный ребенок — девочка, помимо трех приемышей, двух мальчиков и меня. У нее была своя комната. Я жила в одной комнате с мальчиками. Когда мы не ходили в школу, троих приемышей отправляли на улицу с наказом носа дома не показывать до обеда. Нам давали что-то вроде пайка, который у меня обычно заканчивался около половины одиннадцатого утра. До сих пор помню эти долгие дни на заднем дворе, когда я с завистью наблюдала в окно за сестрой, поглощавшей за просмотром телевизора всякие вкусности.

В другом доме я была одной из восьми приемных детей, ютившихся в двух спальнях. Приемная мать любила стравливать нас друг с другом, всячески поощряя стукачество, а затем придумывая наказания для провинившихся. Однажды, после того как одна из моих сестер сдала меня за то, что я припрятала в шкафу немного еды, — мама как попало обкорнала мои волосы. Затем она отвела меня в спальню к мальчикам в одном нижнем белье и заставила меня сказать им, что я — подлая лгунья.

После пребывания в доме приемных родителей я возвращалась домой на срок длиной от нескольких месяцев до года, в зависимости от того, насколько ловко моему отцу удавалось скрывать свои злобные выходки и как долго он мог заставить молчать об этом маму.

А мама любила меня по-своему. Она называла меня тыковкой — именем, от которого у меня до сих пор иногда по коже ползут мурашки, и расчесывала мои волосы так нежно, как никогда бы не смогла ни одна приемная мать. Она всегда следила за тем, чтобы у меня под руками были книги, и позволяла мне читать столько, сколько я хотела, позволяя мне растворяться в воображаемом мире, который был не таким непредсказуемым, как мой собственный.

Но мама так и не сделала того, что действительно было необходимо, чтобы защитить меня: она так и не рассталась с Билли Керраном.

Эта схема — родной дом, потом приемная семья, потом снова дом — катилась как по рельсам, пока мне не исполнилось девять лет. К этому моменту моя мать была полностью зависима от болеутоляющих таблеток, которые ей прописывали всякий раз после вновь полученных от отца побоев. В конце концов она начала заниматься сексом с доктором в обмен на постоянное снабжение викодином, перкосетом или чем-то еще, что он мог достать.

Однажды она впала в настоящий ступор, когда Тедди обнаружили ползающим у шоссе 360, главной магистрали округа Нортумберленд, одетого в один лишь грязный подгузник. Снова, как обычно, нагрянули социальные службы. А тем временем моя сводная сестра Шарлотта произвела настоящий взрыв, сообщив, что мой отец постоянно насиловал ее с тех пор, как у нее едва оформились бедра.

Представительница соцслужб поставила моей погрязшей в наркотиках матери ультиматум:

— Протрезвитесь и оставьте мужа или вы навсегда потеряете детей.

Она предпочла его нам, добровольно отказавшись от родительских прав. И логику ее, похоже, с трудом могли понять даже те, кто работал с тяжело зависимыми людьми.

Это было двадцать два года назад. С тех пор я не общалась ни с одним из моих родителей.

Как только я попала под опеку штата, то оказалась словно потерянной. Я понимала, что отправляться домой бессмысленно: у меня больше не было дома. И я не знала, что готовит мне очередной день. Впрочем, никто особо и не заботился о том, чтобы прояснить мне это.

Может быть, я просто была плохим ребенком? А мои стабильно отличные отметки — недостаточной заслугой? Если бы я была лучше, отправили бы меня в какое-нибудь хорошее место? На кого именно мне больше всего следует сердиться? На последних приемных родителей? На последнего соцработника? На себя?

Затем, уже в колледже, я решила, что пора прекратить переоценки, обвинения, попытки докопаться до истины и достигнуть примирения с реальностью. Да, роль приемного ребенка определяла мое детство. Но если я позволю, она исковеркает мне взрослую жизнь.

Я сумела выжить. Вот что по-настоящему имело значение. И я не желала сдавать свои позиции.

Так что контакт Алекса с миром социальных служб был крайне жестокой мерой: для него это было равносильно землетрясению, толчки которого распространялись на огромное расстояние от эпицентра.

А я продолжала сидеть на полу под дверью, постоянно вздрагивая, словно подо мной действительно тряслась земля.


Наконец я поднялась и, пошатываясь, побрела к своей машине. Бен скоро будет дома. Я хотела быть там, когда он вернется.

Наш дом — аккуратное ранчо в стиле 50-х с тремя спальнями. Он расположен рядом с кошмарной трассой Деспер-Холлоу-роуд, получившей свое название несколько десятков лет назад в честь семьи Деспер; кое-кто из них до сих пор живет там. Наше ранчо находится за пределами городской черты Стонтона, в буквальном смысле слова по другую сторону путей: как только вы сворачиваете с шоссе 250, вам приходится пересекать железнодорожную эстакаду.

Этот дом мы купили, когда узнали, что я беременна. Я сказала Бену, что не смогу позволить ребенку родиться в квартире на первом этаже, где я жила до этого. Только не после тех событий, которые там произошли.

Мне хотелось жить в своем доме, в своих четырех стенах, чтобы вокруг был белый забор, а на фасадных окнах — горшки с веселыми цветами. Вполне возможно, что именно беременность вызывала во мне столь сильное желание свить собственное гнездышко.

Бен, у которого процесс получения докторской степени находился в самом разгаре, несколько раз поднимал шум насчет колоссальной задолженности по студенческим кредитам, под давлением которой мы окажемся сразу после того, как он закончит свое обучение. Он справедливо указывал на то, что мы понятия не имеем, где он в конечном итоге устроится на работу. Правда, были намеки на возможное трудоустройство в Джеймс Мэдисон — подходящее место для темы его диссертации, но, может быть, написание этой диссертации затянется вплоть до его выхода на пенсию, так что никаких твердых гарантий не было. Мы должны были быть готовыми ко всему.

В конечном счете, однако, он сдался. Мы мобилизовали все сбережения, отложенные на черный день, чтобы сделать первоначальный взнос, а потом нам оставалось только надеяться, что этот черный день, черт бы его побрал, никогда не наступит.

Мы оформили покупку в октябре прошлого года, когда я была на седьмом месяце беременности, а затем потратили следующие два месяца на то, чтобы по возможности привести его в порядок, пока не появился Алекс. Как только могли, мы вычистили все внутри, чтобы дом стал привлекательнее. Мой друг Маркус принес свой секатор и подрезал разросшиеся кусты, чтобы в окна проникало больше света. Его жена Келли помогла нам с покраской.

Затем Бен сделал мне на новоселье неожиданный подарок: красивый, новый белый забор. На вопросы, откуда для этого взялись деньги, он застенчиво отмалчивался. Говорил даже в шутку, что для этого ему пришлось продать почку.

И мы повесили под окнами несколько цветочных горшков. Было уже слишком поздно, чтобы что-то в них выращивать, но в конце сезона Бен где-то добыл луковицы тюльпанов, так что мы вместе посадили их.

У человека, обладавшего прошлым сродни моему, вполне могли возникнуть оптимистические мысли вроде того, что они расцветут, пусть даже в самое неурочное время. Ведь наш дом стал для меня первым местом, о котором я могла думать как о постоянном пристанище после тридцати одного года не прекращающихся переездов. И прямо голова кружилась от мысли, что к тому времени, когда цветы распустятся, у нас уже будет ребенок.

На удивление зеленые побеги не заставили себя долго ждать. А то, как мы были полностью поглощены родительскими обязанностями: все эти бессонные ночи, подъем ранним утром, исполнение тиранических требований младенца, — стало постоянным и приятным напоминанием об этих переживаниях.

Сворачивая на Деспер-Холлоу-роуд и пересекая пути, я изо всех сил пыталась успокоиться, твердя себе, что все идет по-прежнему. Я все еще собиралась разглядывать эти цветы вместе с Алексом, наблюдая, как появляется одно крошечное чудо за другим. Все должно закончиться хорошо, твердила я себе.

Затем я добралась до почтового ящика в конце дороги и свернула к нашему дому. Только тогда я поняла, что поперек парадной двери натянута оградительная полицейская лента.

Глава 6

Как только я вышла из машины, то увидела, что эта желтая лента — не единственное, что нарушало гармонию и покой и нашего дома.

Цветочные горшки пропали, а землю из них вывалили вниз прямо там, где они стояли. Как попало валялись разбросанные луковицы. Стебли были погнуты или вовсе сломаны грубыми руками.

Я непроизвольно прижала ладонь ко рту, чувствуя, как внутри меня все сжимается.

Это работа полиции? Наверняка да. Но… почему?

И было ли все это как-то связано с Алексом?

Они рассказали мне все о вас. Надеюсь, этот ребенок окажется от вас как можно дальше.

Я несколько раз останавливалась, словно боясь войти в свой собственный дом. Раз они так безжалостно обошлись с цветочными горшками, что же в таком случае творилось внутри? И я вновь останавливалась, парализуемая неуверенностью и страхом.

Но вскоре я увидела, как по склону скользит луч приближающегося фонарика. Тогда я застыла. Есть множество причин, из-за которых я крайне недолюбливаю являющихся в темноте незнакомцев. Да и вообще не люблю незнакомцев, в какое угодно время, если на то пошло.

Я немного расслабилась, когда услышала знакомый голос, который произнес:

— Привет. Увидел, как ты подъезжаешь.

Это был мой сосед, Бобби Рэй Уолтерс, толстенный мужик, накопивший столько жира, что оставалось только удивляться. Бобби Рэй был одним из последних оставшихся потомков семьи Деспер. Он не видел ничего плохого в том, чтобы вывешивать на своем трейлере флаг Конфедерации, был большим любителем рассусоливать любые теории заговора, про которые вычитывал в интернете, и, в общем, жил он в собственной фантастической альтернативной реальности, будучи совершенно уверенным в том, что правительство в любой момент может нагрянуть и предать его немалый арсенал анафеме.

Он любил потрепаться о том, сколько боеприпасов у него хранится; для тугодумов на его воротах красовался им собственноручно намалеванный предупредительный знак: так поклонник второй поправки выпирал из него всей своей сущностью за пределы трейлера. Помимо этого, свою собственность он защищал с помощью кучи камер, на каждой из которых красовался еще один его рукописный шедевр (часто полный грамматических ошибок), гласивший нечто вроде: — Улэбнись! Тя снемают!

Впрочем, бог с ним, с его отношением к политике: он был из тех, для кого все были своими. Когда он восседал на одном из выставленных на улицу потрепанных шезлонгов, то, если я проезжала мимо, он всегда махал мне той рукой, в которой не держал банку «Будвайзера». После того как мы переехали, он даже подстриг наш газон, когда узнал, что у нас еще нет газонокосилки.

Пару раз во время разговоров с ним он отпускал фразочки, заставлявшие меня задуматься, уж не отсидел ли он в тюрьме. Деталями этих событий я не интересовалась. Зато теперь обнаружила, что отступаю от него шаг за шагом, когда он вторгся в мое личное пространство.

— Тут шериф заявился, — по собственному почину начал он: мол, вдруг я еще не врубилась. — Видал я, как они тут возились, часов около трех. Человек пять-шесть, не меньше. Вломились, как будто они тут хозяева. Не постучали, ни фига такого. А одна парочка сразу начала ковыряться в цветочных горшках, типа искали там чего-то. Выбрасывали все прямо так, на землю, ну вот я подошел и сказал: эй, парни, ну-ка, кончайте! А они: не лезь, мол, не в свое дело, а сами — снова за свое, сукины дети.

Он говорил так, словно мы принадлежали к разным кругам, чего я раньше не замечала. Но догадывалась, почему он так поступил. Тем, кто не знает, в каких условиях я росла, я казалась чуть ли не привилегированной особой. Мое произношение, свойственное янки, выражения, которые я употребляла, мысли, которые высказывала (в большинстве своем почерпнутые из библиотечных книг), заставляли их предполагать, что я от щедрот родителей воспитывалась в частной школе, а на летние каникулы отправлялась в Европу. Им нужно было бы повнимательнее смотреть на мои зубы: тогда они бы поняли, что те и близко не были знакомы с брекетами.

Меня определенно принимали не за ту, кто я есть, особенно после окончания колледжа. Еще не найдя работу — и не имея богатеньких предков, под крылышко которых можно было бы вернуться, как большинство моих сокурсников — три месяца спустя мой арендодатель заявил, что выкинет меня на улицу, если я не сделаю ему минет. Вдобавок он имел наглость предложить себя в мои сутенеры, заявив, что я могла бы заколачивать хорошие деньги, перекрасившись в блондинку и увеличив бюст со второго размера до четвертого.

Так мне пришлось ночевать в машине. Когда же я наконец получила работу в «Старбакс», то готова была благодарить все высшие силы за то, что клиенты не замечали, как я потихоньку таскаю кусочки их порций, и так продолжалось до тех пор, пока я не получила первую зарплату.

Теперь, когда я твердо встала на ноги, я надеялась, что умело скрываю эти застарелые шрамы. И вот как отреагировал Бобби Рэй, когда шерифская бригада устроила мне погром, поступив так же, как и с любым «белым отребьем».

— Они там, когда закончили, заявились ко мне, ну а я им — убирайтесь, мол, с моей собственности! — продолжил он. — Между прочим, они у меня выпытывали, не мелькают ли тут у тебя взад-вперед какие-нибудь типы. Может, ты толкала наркоту и все такое.

— Наркоту? — выпалила я.

— Ага, а я что сказал, — настаивал Бобби Рэй. — Я им, значит, говорю: да ерунда, вы все не так поняли. У нее муж профессор или кто-то там в универе. Шикарная семейка. А они смотрят на меня, как будто я чего скрываю, ну или что-то типа того. Знаешь ведь, как они смотрят, если уже решили, что ты — последний кусок дерьма.

Он резко вдохнул и задержал дыхание, пытаясь избавиться от привязавшейся к нему икоты.

— Да уж, знаю, — ответила я.

Он взглянул на меня так, словно я стала ему еще симпатичнее, чем была.

— Не дрейфь. Шериф делает свою работу, ну на то он и шериф. А пока они ничего не нарыли, так и не парься. Он наклонился и посмотрел на выдранные луковицы. — Может, и цветочки новые заведешь.

— Угу, — сказала я, снова поднося руку ко рту.

Бобби Рэй сунул руки в карманы и снова икнул.

— Вот и ладно. А ты, если что, кричи, — сказал он.

— Спасибо, Бобби Рэй.

Он повернулся, и луч его фонарика протянулся с холма к трейлеру.

Я повернулась лицом к своему дому.

Пока они ничего не нарыли, так и не парься.

Я глубоко вздохнула. У нас в доме не было наркотиков, о которых я бы не знала. Я и близко не позволю Алексу приблизиться хоть к чему-нибудь подобному.

Однако я вовсе не уверена, что могу сказать то же самое о его дядюшке Тедди.


Мальчик, который при рождении получил имя Уильям Теодор Керран-младший, унаследовал его от моего отца. Я могла только предполагать, что его пристрастие ко всяким интересным медикаментам досталось ему от матери.

Он был еще ребенком, когда нас в последний раз забирали из дома наших родителей. Сотрудницей соцслужб в тот раз оказалась весьма проницательная женщина, которая понимала, что я пытаюсь по мере сил исполнять обязанности матери Тедди: меняла ему подгузники, кормила и купала его. Если бы мы остались вместе, я бы продолжила в том же духе, что лишило бы меня детства, а Тедди — настоящей матери.

И она разделила нас. Ей буквально пришлось вырывать его из моих рук.

Она пообещала, что он будет размещен неподалеку от меня и я смогу навещать его, когда захочу. Но она соврала мне. Пока я томилась в приемной семье, Тедди быстренько усыновила какая-то местная пара.

Затем его новые родители переехали в Стонтон. То, что Тедди больше не было со мной, стало для меня большей потерей, чем утрата моими родителями своих прав. К этому моменту Шарлотта уже благополучно сбежала из интерната. А Тедди был для меня настоящей семьей.

Я обманом выманила у соцслужащей его новый адрес, сказав, что хочу написать ему письмо. Затем я на автобусе сбежала в Стонтон из дома очередных приемных родителей. После того как я сделала это в третий раз, та мадам предложила сделку: если она найдет мне место в Стонтоне, я буду паинькой. Вот так я и оказалась в долине Шенандоа.

Для меня Тедди был словно ясный солнечный лучик — творческий, энергичный маленький мальчик. Для всех остальных, в том числе и для его приемной матери, он был проблемным ребенком: явно дислексиком (хотя его мать всячески спорила с этим), злостным прогульщиком занятий, нарушителем спокойствия. За мелким вандализмом последовали сигареты, а за теми — марихуана, после, что уже был совсем неудивительно, более серьезные наркотики и кражи, чтобы обеспечивать свои пагубные привычки.

Я, как могла, поддерживала с ним связь, но все же не могла добиться того, чтобы он встал на путь истинный. Когда ты без гроша в кармане и балансируешь на грани голода, находится не так уж много возможностей помогать ближнему.

Он закрутил роман с девушкой по имени Венди Матая, которая была столь же красива, сколь опасна. Они составили прекрасную пару — Тедди был широкоплеч и красив, как и мой отец — и, учась в старшей школе, главным образом проводили время, ширяясь и затевая вечеринки, тем самым обеспечивая соцслужбы беспрерывным потоком данных.

Когда Тедди исполнилось восемнадцать, я попыталась, как только могла, убедить его, что его образ жизни — кражи и тому подобное — в конце концов приведут его на скамью подсудимых. Мне удалось убедить его приемных родителей, которые, кстати сказать, уже почти отбыли срок воспитательной работы с ним, оплатить его обучение в местной профессиональной школе, где он специализировался по HVAC[4].

К чести Тедди стоит сказать, что он собрал волю в кулак и получил свидетельство об образовании. Затем он нашел работу и переехал в большой дом, где он жил с тремя другими парнями, один из которых, еще очень молодой, уже дослужился до заместителя шерифа, причем никто из его соседей не знал о его делах с наркотиками. Я была в восторге.

Когда родился Алекс, Тедди начал толкать речи о том, каким, дескать, преданным дядюшкой он ему станет. Но, хотя поначалу Тедди действительно частенько появлялся у нас, в последнее время его визиты стали гораздо реже. Даже мой друг Маркус проявил больше интереса к Алексу, нежели Тедди. А может быть, думала я, Тедди стал просто сильно занят?

Интересно, думала я, отодвигая протянутую полицией ленту, что же он задумал? У Тедди был ключ от моего дома. Неужели — поскольку он понимал, как опасно хранить наркотики у себя, по соседству с замом шерифа — он спрятал их у меня?

Войдя через парадную дверь, я оказалась посреди катастрофы. Мой когда-то аккуратный дом попросту разгромили.

В гостиной вся мебель была передвинута, а то и опрокинута. Картины вместе с рамами были сняты со стен. Телевизор лежал, уткнувшись экраном в пол. Джазовые записи Бена — превосходная коллекция блестящих музыкантов, которую он собирал по дворам или отыскивал в лавках среди прочего барахла за полтинник или доллар — были свергнуты с их почетного места на полке возле музыкального центра и валялись на полу беспорядочной кучей. Книги, мои любимые книги, достали с полок и тоже разбросали вокруг.

Все кухонные ящики повытаскивали и опустошили: их содержимое раскидал по всей кухне. Тарелки, миски и стеклянную посуду вытащили из шкафов и оставили на кухонном столе. Кастрюли и сковородки валялись на полу.

В нашей спальне с кровати свернули матрац и оставили его у стены. Ящики комода выдернули и оставили прямо там, где те приземлились. Большая часть нашей одежды валялась в углу безобразной кучей; исключение составляли мои бюстгальтеры и прочее нижнее белье — они лежали посреди комнаты. Похоже, кто-то хотел привлечь мое внимание.

Святилище любви, которое мы так старательно строили, было осквернено. Так и рухнули все воздушные замки, которые я так упорно строила: найти для себя безопасное место, такое, чтобы никакой злодей не добрался бы до меня, пока я в моем доме, моей крепости, за этими четырьмя стенами.

И в то же время, как я отчетливо видела, не было никаких значительных повреждений. Они постарались, чтобы дом после этого набега выглядел почти обычно. Растоптано и разбросано было только то, что не представляло особой ценности.

Ты ведь понимаешь, на что мы способны, казалось, говорила вся эта картина. И ничего не сможешь сделать в ответ.

Обзор этого разгрома я окончила в детской: яростная рука власти и ее не обошла стороной. Кроватка Алекса лежала на боку. Повсюду было разбросано содержимое столика для пеленания. Его маленькие ящички были выпотрошены и свалены в одну кучу вместе с сырыми подгузниками, тюбиками витаминизированной мази и прочими принадлежностями для ухода за ребенком, которые когда-то хранились в идеальном порядке.

В потолке, на месте вентиляционной отдушины, зияла дыра. Крышку от нее бросили возле шкафа, оставив отверстие разинутым, словно пасть.

В углу я заметила плюшевого медведя, подаренного Алексу Маркусом и Келли: небольшой такой медвежонок, которого мы называли мистером Снуггсом. Бедного мистера Снуггса безжалостно выселили с той полки, где он обитал. Я подняла его и положила на пеленальный столик.

Но, несмотря на все произведенные разрушения, совершенно нельзя было понять, обнаружили они наркотики, которые искали, или нет. Но, похоже, что-то они все-таки нашли. Поэтому Алекс и был передан социальным работникам.

Я упала на качалку, в которой часто сидела, держа Алекса на руках. Словно повинуясь павловскому рефлексу, из моих сосков начало проступать молоко. В обычных обстоятельствах я бы покормила Алекса уже несколько часов назад. Теперь мои груди стали твердыми и настолько опухли, что, казалось, вот-вот разорвутся. Нужно было что-то сделать, чтобы избавиться от этого чувства. Мой электрический молокоотсос, предоставленный мне по плану страхования, больше напоминавшему фантастический рассказ, хранился на работе. Оставался ручной насос, который я использовала как запасной. Вообще-то раньше все это мне было не нужно. У меня ведь был Алекс.

Но теперь другого выбора не оставалось. Я пошла в ванную и расстегнула блузку. Потом расстегнула клапан потрепанного бюстгальтера для кормления.

Затем, стараясь не замечать себя в зеркале — я даже не хотела знать, насколько по-идиотски я выглядела в тот момент — я склонилась грудью над раковиной и начала массаж вокруг соска.

Молоко появилось мгновенно, как только я начала, сначала густое, потом — более жидкое.

И я была вынуждена наблюдать, как драгоценная жидкость, которая должна была питать моего ребенка, утекала в канализацию.

Глава 7

После выпитого кофе, принятого душа, съеденного омлета и быстрого прочтения The Washington Post на своем айпаде Эми Кайе подумала, что уже достаточно набездельничалась.

Несмотря на браваду, которую она напустила на себя в разговоре с Аароном Дэнсби, ей действительно нужно было ознакомиться с делом Коко-мамы, раз уж она планировала вынести его на совещание Большого жюри. Беседа с Дафни Хаспер должна была состояться не раньше десяти утра, так что до нее оставалось минимум два часа. Эми подумала, что за это время успеет поговорить с шерифом Джейсоном Пауэрсом.

Пауэрс был завзятым курильщиком и любил слушать записи Рибы Макинтайр[5]: любящий муж, охотник и рыбак, идеал сельского парня. Вопреки стереотипам, у него никогда не было ни малейших предубеждений насчет того, что Эми родилась на Севере или что она была женщиной. Эми очень нравилось, что он был легок на подъем и весьма компетентен в своем деле.

Обладая прекрасной деловой репутацией, шериф Пауэрс мог позволить себе строить рабочий график по своему усмотрению. Он в одно и то же время дня мог находиться в офисе или следить за происходящим на местном поле для гольфа. По части сна он был типичной совой и любил часами бродить по округе. Патрульные офицеры знали, что не стоит слишком долго засиживаться в Шитц, так как внезапное появление босса на личном драндулете могло враз приклеить к любому из них ярлык лоботряса. Иногда письма от Пауэрса приходили к Эми в пять утра, а иногда и в десять вечера.

Она даже не была уверена, спит ли он вообще. Поэтому, когда он был ей нужен, она просто звонила, понимая: может быть, он ответит, а может, и нет.

Так уж случилось, что ей повезло его застать.

— Але, — сказал он.

— Привет, Джейсон, это Эми Кайе.

— И что как? — произнес он с присущим ему спокойствием. В отличие от Дэнсби, которого предстоящее переизбрание превратило в настоящего параноика, Пауэрсу уже дважды приходилось общаться с избирателями, а до этого его отцу — минимум шесть раз. И они всегда были на высоте.

— Я хотела узнать у вас про эту чертовщину на Деспер-Холлоу-роуд.

— А… Значит, теперь, когда Денди Дэнсби перестал возиться со своими камерами, наконец может начаться настоящее дело?

— Вроде того.

— И что бы вы хотели узнать? — поинтересовался Пауэрс.

— Откуда вам стали известны подробности?

— От К. И.

Конфиденциальный информатор. То, что в борьбе с наркотиками всегда было вроде винтовки для пехотинца.

— Он делает для вас контрольные закупки?

— Типа того.

— И вы платите ему?

— Ага. По сто баксов.

Не то чтобы все сказанное имело серьезное значение. Но дело должно было быть раскрыто. Защита, конечно, упорно сопротивлялась подобным сведениям, пытаясь выставить все так, словно обвинитель просто покупал себе улики. Такие аргументы особо не котировались. Впрочем, присяжным было все равно.

— И вы уже пользовались его услугами раньше?

— Ну да. Пару раз.

Это звучало уже лучше. Закон вполне доходчиво определяет разницу между уже проверенными конфиденциальными информаторами и теми, кто впервые предложил свою помощь. Те К. И., кто уже пользовался доверием, признавались надежными, и их имена не фигурировали в ордерах на обыск. Это была еще одна возможность пробить брешь в адвокатской защите: адвокаты, как правило, в первую очередь пытались упирать именно на правомерность оформления ордера.

— Кто исполнял тот ордер? — спросила Эми.

— Кемпе.

Еще одна удача. Лейтенант Питер «Скип» Кемпе имел репутацию одного из самых крутых детективов, которых только можно отыскать в офисе шерифа округа Огаста. Но, хотя он и обладал весомым авторитетом, полномочий по тому делу он не имел. Он прямо предоставил сведения, выглядевшие совершенно неопровержимо. Эми заботливо сберегла его показания по делу «Муки» Майерса и была почти уверена, что по окончании его речи как минимум четверо присяжных хотели зазвать его на ужин.

— А он чисто работает?

— Ага. Если я что-то в чем-то секу, то он сроду не прокалывался.

— Аарон сказал мне, что нашли полкило кокса.

Это пра…

— Пижон Дэнсби накручивает обороты? — сказал, смеясь, Пауэрс. — Да нет, все практически так и есть. Четыреста восемьдесят семь грамм. Почти такими же объемами ворочал «Муки» Майерс. Да и качество очень похоже.

То, что наркодилеры имели представление о качестве продаваемых «продуктов» не хуже, чем руководители PR-отделов на Мэдисон-авеню о своих товарах, нагляднее всего выражалось в том, что любой запрещенный в Америке наркотик носил свое фирменное название. Фишка была в том, что опытные наркоманы охотнее ловились на раскрученные и качественные бренды.

— Король-дракон, так?

— Угу.

— Так что, по-вашему, та женщина теперь вроде как действует вместо Майерса?

— Похоже на то. Мы нашли весы, упаковку и все такое, плюс список имен и телефонных номеров клиентов. Среди них полно тех, кто отоваривался у Муки. Они для нас уже почти как родные.

— Но как белая женщина, у которой маленький ребенок, сумела законтачить с таким типом, как Муки Майерс?

— Откуда я знаю. Может, она сама покупала у него. А какая вообще разница?

Закон Вирджинии о хранении наркотиков с целью распространения был составлен так, что Содружеству не нужно было доказывать факт продажи дилером. Предполагалось, что человек, у которого имелось достаточно товара, планировал именно толкать его.

— Думаю, что никакой, — ответила Эми. — Но можно хотя бы узнать, где ты их нашел?

— В пакете. Он был приклеен скотчем внутри воздуховода кондиционера в детской.

— Детской?

— Ну да. Мне кажется, эта дамочка рассчитывала, что это будет последнее место, куда мы заглянем. Все нужные причиндалы были в шкафу. А вот это вам особенно понравится: в той же коробке, где они хранились, мы нашли ее мобильник. А в нем — ее фотографии, снимки вдвоем с ребенком и все такое.

— Ага, отлично, — сказала Эми.

Дело в том, что недостаточно просто обнаружить наркотики в чьем-то доме, чтобы сразу привлечь его хозяина к ответственности. Необходимо было доказать, что этот человек знал о том, что хранит, то есть осознавал то, что закон именовал «сознательным владением» уликами. Большой удачей было обнаружить вместе с наркотой мобильник — это вам не просто найти в чьем-нибудь хламе случайно затесавшуюся туда газовую горелку. В наши дни мало что является столь личной вещью, как сотовый телефон.

— Хорошо, — сказала Эми. — Может, есть еще что-нибудь интересное?

— Да ничего такого на ум не приходит. По-моему, дело на раз-два-три. Вы хотите, чтобы я попросил Скипа позвонить вам?

— Точно. У меня скоро встреча, но сегодня днем было бы просто замечательно. А он сможет присутствовать на заседании Большого жюри в пятницу? Дэнсби хочет предъявить обвинение.

— Я отпущу его.

— Спасибо, — сказала Эми. — Кстати, а как зовут обвиняемую?

— Мелани Баррик.

Эми чуть не уронила телефон.

— Как?! — резко переспросила она.

— Мелани, обычное имя. А фамилия — Баррик. Б-А-Р-Р-И-К.

У Эми словно отнялся язык. А по ту сторону линии Пауэрс, видимо, даже не подозревал, насколько она ошарашена.

— Еще что-нибудь нужно? — спросил он. — Я вроде как собирался уходить.

— Да нет, ничего, — выдавила она.

— Ладно. Увидимся.

Эми положила трубку, затем минуту тупо взирала на кухонный стол. Она не знала Мелани Баррик лично.

Зато знала ее по профессиональным делам.

Мелани Баррик была одной из последних жертв Шептуна.

Глава 8

Можете обозвать все это настойчиво всплывающими воспоминаниями или, для красного словца, посттравматической стрессовой реакцией.

Что-то, когда я сидела вечером совершенно подавленная в своем почти разрушенном доме, заставило меня вернуться почти на год назад — на меня накатили произошедшие тогда события, которые против воли всплыли в моей памяти.

Это было 8-го марта.

И происходило все в той самой богом проклятой квартире на первом этаже.

Все началось с того, что я почувствовала, как, вырвав меня из крепкого сна, мой рот зажала рука в перчатке.

— Пожалуйста, не кричите, — сказал шепотом кто-то, и шепот этот был одновременно легок, как дуновение ветерка, и в то же время просто кошмарен. — Я не собираюсь делать вам больно.

В тусклом свете стоявшего неподалеку уличного фонаря, еле проникавшего сквозь жалюзи, я увидела нависшего надо мной человека в лыжной маске. Не прикрытые ей края глаз свидетельствовали, что он — белый. Все остальное — руки, ладони, ноги, шея — было укрыто одеждой.

Моей первой мыслью было укусить его за руку, пусть даже он заткнет своей перчаткой мой рот. Я могла бы пнуть его как следует, а потом попыталась бы выцарапать ему глаза…

И тут свободной рукой он поднес к моему лицу мачете. Это был огромный, угрожающе массивный кусок металла длиной не менее восемнадцати дюймов. Лезвие выглядело темным, почти черным. Серебрился только его остро отточенный край, сверкнувший перед моими глазами.

— Я воспользуюсь им, только если вы меня вынудите, — прошептал он. — Понимаете?

Я кивнула.

— Так что, мне нужно сделать вам больно?

Я покачала головой.

— Сейчас я уберу руку с вашего рта. Не могли бы вы помолчать, пожалуйста? — Он убрал руку. — Вы же будете хорошей? Можете ответить?

— Да, — кротко сказала я.

— Спасибо. А теперь не снимете ли блузку?

Я подчинилась, но при этом прибегла к технике выживания, которой научилась в детстве. Я изо всех сил попыталась накрепко запереть самую сокровенную часть себя в своем сердце — там, где до нее не дотянется никакое из зол этого мира. Это был трюк, о котором я иногда рассказывала таким же приемышам, как и я сама. И он снова помог мне при нападении этого странного и отвратительного шептуна.

Впоследствии я долго раздумывала: что случилось бы, если бы я сопротивлялась, пытаясь отбиться? Стоило ли мне кричать в надежде, что это напугает его? Нужно ли было опорожнить на него мочевой пузырь или вызвать в нем раздражение еще каким-нибудь способом? Может быть, стоило пытаться бежать? Но, похоже, я тогда рассудила правильно, несмотря на все эти мысли.

Он взял мои простыни и сброшенную мной одежду; после этого он исчез в том же окне, через которое и пробрался в дом.

Когда я окончательно уверилась, что его больше нет в доме, я надела толстовку и джинсы, затем позвонила Бену и спросила, не сможет ли он заглянуть. Тогда я считала его просто знакомым, мы сравнительно недавно начали встречаться. Была некоторая ирония в том, как настойчиво он пытался убедить меня переехать к нему, а я отказывалась, пытаясь сохранить собственную независимость.

Он пробыл у меня всю ночь, плакал вместе со мной, постоянно говорил, как любит меня, напоминал, что в произошедшем совершенно нет моей вины, что я не могла (или не должна была) поступить иначе.

К утру он убедил меня, что нужно позвонить в полицию. Его «профессорская» часть проанализировала все имеющиеся данные и сделала вывод, что сведений об изнасилованиях в полицию поступало гораздо меньше, чем их совершалось на самом деле; вдобавок он сказал, что преступление никогда не получит того внимания, которого оно заслуживает, до тех пор, пока не станут понятны мотивы преступника.

А как обычный парень он был чертовски зол. Он прямо горел желанием угробить ублюдка, который напал на меня.

Так начались следственные эксперименты, целью которых было восстановить детали нападения: сначала этим занимался шериф и его подручные, затем в дело вступила прокурорша, от вопросов которой в моей памяти надолго сохранился неприятный осадок.

В какой-то момент во время беседы она упомянула о черном мачете, которое насильник подносил к моему лицу.

— Я ведь не говорила вам о том, что мачете был черным, — сказала я. — Откуда вы об этом узнали?

— О, а я думала, что это вы сказали: он был черным, — ответила она.

Зачем же ей было так лгать!

— Я не единственная жертва, так? — спросила я.

Она не ответила. Ей это было ни к чему. Было совершенно очевидно: судя по тому, как этот негодяй поступил со мной, для него подобное было не впервой.

Хотя результаты анализа ДНК напавшего на меня преступника и поступили в офис шерифа, они, разумеется, не совпали ни с одним из имеющихся в базе данных. Поэтому после получения этих так называемых результатов, равно как и моего (похоже, совершенно бесполезного) описания, власти умолкли, а дело было спрятано под сукно, как я и подозревала.

И что потом? Ничего. Пришлось продолжать жить.

Не хочу, чтобы это прозвучало, словно я пыталась делать вид, что ничего не произошло. Все было отнюдь не так. Я просто не могла выкинуть из головы этот ужасный шепот. Он звучал в моем сознании постоянно, целыми днями и, что гораздо хуже — ночами. И это заставляло меня чувствовать, что тот насильник прятался чуть ли не за ближайшим углом, ожидая лишь подходящего момента, чтобы вновь наброситься на меня.

Рассуждая логически, мне пришлось понять, что все эти мысли — только игра моего воспаленного воображения. Однако не стоит недооценивать его силу. Воображение дало нам все: от изменивших мир религий до атомной бомбы. И оно было более чем способно намертво приковать ментальных демонов к девушке весом в жалких сто двадцать фунтов.

Несколько недель я боялась оставаться в своей квартире, равно как и выйти за порог. Любой шаг, казалось, делал меня еще более уязвимой. Хуже постоянно преследующего меня шепота было осознание, что тем ужасным человеком мог оказаться любой повстречавшийся в толпе — тот парень ведь ничем не выделялся из массы. И я постоянно думала: а что же теперь приходит ему в голову? Может, сейчас он представляет меня голой, полностью подчинившейся его желаниям?

Даже друзья вызывали у меня неадекватную реакцию. Когда я после произошедшего впервые увидела Маркуса — причем он вел себя как истинный рыцарь, чего не случалось за все годы нашего знакомства — я пришла в настоящее исступление под давлением паники.

Бен предложил мне обратиться к психологу, но я уже знала, что это не поможет. Терапию мне прописывали и раньше, когда я была еще ребенком. Я не желала рассказывать о своих переживаниях по чьему-то принуждению. В моей полной дерьма жизни просто случилось еще одно говенное событие.

По крайней мере так происходило, пока я не узнала о своей беременности. К такому удару, нанесенному, извините за выражение, прямо в матку, я просто не была готова. В моей жизни, где не так уж много было вещей, подвластных контролю, я даже не могла принять решения, стоит ли давать жизнь новому человечку.

Я всерьез задумывалась об аборте, хотя бы потому, что родить у меня не было особых шансов — собственно говоря, вообще никаких шансов не было — поэтому я подумывала об усыновлении. И дополнительным стимулом к этому служил приобретенный мной опыт в системе социальных служб, не говоря уже о Тедди.

Но кое-что заставило меня отказаться от прерывания беременности. Во-первых, я не была уверена, чей именно это был ребенок. За несколько дней до изнасилования во время любовного акта у Бена порвался презерватив. На всякий случай, конечно, мы держали под рукой спермицид. Но кто ж его знает.

Во-вторых — а может, это и была главная причина? — я чувствовала непреодолимую любовь к растущему во мне живому существу. Когда я впервые отправилась к акушеру-гинекологу, срок беременности уже составлял семь-восемь недель. Мне сделали УЗИ, а потом врач спросила меня, хочу ли я услышать сердце ребенка.

Вопрос застал меня врасплох. Я ведь даже не знала, что у зародыша на такой стадии развития уже может биться сердце. Потом кивнула; акушерка потянула какую-то ручку на своей машине и включила звук.

Тогда у меня и исчезли все сомнения относительно того, была ли я беременна или нет. Этот чудесный звук — ка-чанк, ка-чанк, ка-чанк — казалось, заполонил собой всю процедурную. Честно признаюсь: я никогда не слышала ничего более чудесного, столь прекрасного.

Уже не имело значения, привел ли к беременности акт любви или акт насилия. Ребенок был мой, а не насильника.

Тот факт, что он в свое время овладел мной, не означал, что плод будет тоже принадлежать ему.


Вскоре после этого Бен предложил мне выйти за него замуж. Мы все еще не знали, кем был отец. Но он сказал, что так сильно любит и меня и ребенка, что это не имеет значения.

Когда появился ребенок, беленький и светловолосый (то есть совершенно очевидно не его), Бен не стал поступать так, как свойственно обманутым молодым отцам.

Такова уж была природа Бена. Надежный и спокойный, на такого человека всегда можно положиться. И готовый принять что угодно.

Бен начал ухаживать за мной, когда я работала в «Старбаксе»: это были времена, когда у меня только-только появились деньги, так что я уже не ночевала в машине. Он был симпатичным парнем, немного моложе меня, безупречно темнокожий и жилистый, с мощным V-образным торсом. Всякий раз, когда он заходил в кофейню, у него находился способ рассмешить меня, будь то издевательский комментарий над поступком кого-то из покупателей или уничижительная шутка в свой собственный адрес. Он определенно был яркой натурой.

Но больше всего меня влекло к нему то, что он был способен к эмпатии. В каждом из отпущенных им комментариев я видела, насколько хорошо он воспринимал мир с позиции постороннего человека.

Для парня — любого парня — такая черта характера была большой редкостью.

Позже он признался, что часто проезжал мимо «Старбакса», но зашел внутрь только тогда, когда увидел мою машину. Ему потребовалось три месяца, чтобы набраться смелости и пригласить меня на свидание. К тому времени мне уже было легко на это согласиться.

Маркус, который с близкой дистанции наблюдал за этим неторопливым ухаживанием, как-то раз мягко спросил меня, понимаю ли я, во что ввязываюсь, встречаясь с черным парнем. Не потому, что у него имелись по этому поводу принципиальные возражения. Он просто понимал, что, хотя Стонтон и был прогрессивным городом, он, так или иначе, находился на юге, почти в центре штата, примирившегося с отменой сегрегации только в 1967 году, лишь после распоряжения Верховного суда США.

По правде говоря, над Беном подтрунивали гораздо чаще, чем надо мной. Его друзья дома дразнили его, говоря, что он — просто еще один черный парень, желающий закадрить белую девушку. А кое-кто из старших членов его семьи даже спрашивал, почему это он не может ограничиваться в вопросах любви своим племенем.

Конечно, никакой проблемы с этим на самом деле не было. Я привыкла к тем косым взглядам, которые изредка бросали на нас пожилые белые, особенно когда на свиданиях мы, прижавшись друг к другу, ходили рука об руку. Я познакомилась с его родителями, которые с самого начала отнеслись ко мне просто прекрасно, и их, по всей видимости, вовсе не беспокоил цвет моей кожи. И нам, разумеется, не было никакой нужды представлять его моей семье.

Чем дальше, тем больше мне льстило, насколько предан был мне Бен, но после стольких лет унижений я всерьез сомневалась в себе. Я перестала думать о себе как о человеке, обладающем приличным интеллектом — в смысле, действительно ли меня можно было назвать умной? Я же работала в «Старбаксе», верно? И не вспоминала ни о чем подобном, пока не явился Бен и не всколыхнул во мне эти мысли. Потому что, будьте уверены, он со всех сторон был просто великолепен: чего стоило хотя бы то, что он с честью преодолел и расовые проблемы, и тяготы бедности и взросления в семье, ни один из членов которой даже мечтать не смел о колледже. Он же получил полную академическую стипендию в колледже Мидлбери, а затем был принят в «Фи Бета Каппа[6]».

Если в меня смог влюбиться кто-то настолько умный, значит, и я не была такой уж тупой, правда ведь?

Научный руководитель Бена в «Джеймс Мэдисон», Ричард Кремер, был одним из ведущих американских ученых, занимавшихся исследованием эпохи реконструкции[7]. Бен был его любимым — и подававшим самые большие надежды — учеником. Под руководством Кремера Бенджамин Дж. Баррик уже опубликовал несколько статей в журналах. Кремер даже подумывал о том, что Бен сможет опубликовать свою диссертацию в виде книги, что вознесет его на Олипм блестящих молодых историков.

Время от времени мы предавались мечтам о том, как он защитит докторскую диссертацию и займет вакансию, которая, как мы надеялись, откроется в Университете Джеймса Мэдисона как раз в нужное время. Это будет бессрочный контракт, тем более что Кремер говорил, что сделает все возможное для того, чтобы Бен его получил. И нам больше никогда не придется беспокоиться о деньгах.

Кроме того, Бен прекрасно подготовлен к самостоятельной жизни. Долго взрослеть ему не пришлось: его родители работали за почасовую оплату на самых непрестижных местах, а до этого многие поколения его предков и вовсе собирали хлопок на плантациях, но его семья, невзирая на все трудности, продолжала оставаться сплоченной и целеустремленной, настоящим приером для общества.

Главной (и довольно быстро обнаружившейся) проблемой в наших отношениях было то, что у меня было неспокойное настоящее и испорченное прошлое. А у него — нет. И он замечательно помог мне справиться с этим.

Единственным недостатком в данном случае было то, что он, как правило, был не лучшим собеседником, когда разговор заходил о его собственных проблемах. Было похоже, что чем серьезнее эти проблемы, тем меньше он был склонен их обсуждать.

Но и эту неизведанную территорию мы теперь освоили: мои трудности стали и его трудностями. После того, как Бен вернулся домой, мы всю ночь обсуждали произошедшее. Он согласился со мной, что все найденное в нашем доме бригадой шерифа наверняка принадлежало моему брату. Я и звонила, и писала Тедди, но не получила никакого ответа. Бен, побывав у себя, тоже спросил о нем, но его соседи сказали, что и близко не видели Тедди.

Мы планировали убедить Тедди признаться, что найденные наркотики принадлежали ему. Если это означало, что у него проблемы с законом, пусть так и будет. Только одним я не могла пожертвовать во имя спасения Тедди: Алексом.

Более того, нам придется обратиться в социальную службу и дать им понять, что мы не наркоманы и не издеваемся над детьми.

Чтобы выяснить все необходимое для этого, Бен стал рыться в интернете. Вскоре он нашел справочник для родителей, у которых есть дети на иждивении, и мы стали внимательно изучать его. В течение двадцати четырех часов после изъятия ребенка социальные службы должны были подать ходатайство в Суд по делам несовершеннолетних и по семейным делам для вынесения постановления о принудительном отчуждении.

Насколько я могла судить, вряд ли мы могли что-нибудь противопоставить этому постановлению. Адвокат службы социального обеспечения наверняка все уши прожужжал судье рассказами о том, какие мы ужасные родители.

Если судья разделит его точку зрения, нам, в свою очередь, тоже назначат адвоката. В течение пяти рабочих дней будет проведено предварительное слушание касательно лишения родительских прав, в ходе которого судья наверняка станет распространяться о злоупотреблениях и ненадлежащем уходе за ребенком. Тридцать дней спустя состоится судебное слушание, на котором этот первоначальный вывод наверняка будет подтвержден. Затем состоится слушание по делу, на котором судья утвердит воспитательную программу в приемных семьях.

И так далее, и так далее.

Изучаемый нами документ оканчивался забранной в рамку и выделенной жирным шрифтом сентенцией.

«Если не подчиниться требованиям Суда, можно навсегда утратить родительские права, — говорилось там. — «Немедленно начните работать над этим».

Я понимала, что сейчас главное для нас — не давать соцслужбам ни малейшей зацепки, и первое, что нужно было предпринять, — это убедить их не выносить решения о принудительном отчуждении.

Именно это и подвигло нас на капитальную уборку: три часа подряд мы лихорадочно прибирались, расставляя по местам все, что было разбросано, лишь бы придать всему благопристойный вид на тот случай, если кто-то захочет посетить наш дом.

Все это время я практически слышала, как в дверь стучится «система». Людоеды собирались атаковать. И они изрядно проголодались.

Глава 9

Мы прибыли в Социальную службу долины Шенандоа за несколько минут до ее официального открытия в 8:30 утра. Днем, кстати, ее здание выглядело ничуть не привлекательнее, чем вчера вечером.

Хотя мы чертовски устали, все же попытались привести себя в божеский вид. Я надела платье с коротким рукавом и вырезом на горле. С волосами мало что можно было поделать: у меня просто не было времени принять душ. Так что я собрала их в пучок и застегнула заколкой. Оставалось лишь надеяться, что свеженанесенный макияж не позволит мне окончательно сойти за зомби.

Бен же изо всех сил старался выглядеть респектабельным молодым ученым. На нем были брюки и пиджак, который, благодаря декоративным заплатам на локтях, делал его почти профессором. Его очки в толстой оправе — иногда он в шутку называл их «очки Икс-Малькольма» — окончательно дополняли имидж. Его рубашка была хорошо выглажена и аккуратно заправлена в брюки. Как-то он рассказал мне, что столь болезненное отношение к своему внешнему виду возникло у него из-за нежелания дать миру белых даже самый ничтожный повод навесить на него любой присущий молодым афроамериканцам ярлык.

В целом, как мне казалось, мы выглядели как вполне ответственные родители.

— Ну что, мы готовы? — спросила я.

Он ободряюще похлопал меня по руке.

— Все у нас будет хорошо, — сказал он. — Ведь нам нужно просто говорить правду, так?

Он сказал это с уверенностью, обычно свойственной людям, которым никогда не внушали: катастрофа всегда ближе, чем ты думаешь. Он полагал, что ситуация находится у него под контролем; а поскольку моральная правота была на нашей стороне, «система» должна была прореагировать соответственно.

Я-то лучше все понимала. Сразу после того, как будет издан приказ о принудительном отчуждении, наша семья станет очередным мелким камешком в бурном потоке, вспухшем от весеннего паводка.

Тем не менее я улыбнулась, хотя и нервно.

— Да, конечно. Пойдем.

Мы вышли из машины и пересекли парковку. Добравшись до зоны ожидания внутри здания, мы сунули водительские права в толстое стеклянное окошко конторки. Сидевшая за ним женщина едва взглянула на нас, но затем все-таки предложила занять места на синих псевдокожаных креслах.

Чего она и не подумала нам сообщить, так это то, долго ли нам придется просидеть в этих самых креслах. С этим аспектом сферы социальных услуг я еще не познакомилась. А между тем это был один из приемчиков, с помощью которых «система» как бы заставляет вас постепенно утрачивать человечность, постоянно напоминая о том, сколь ничтожно для нее ваше время.

Немного погодя даже Бен стал терять терпение и нахмурился, взглянув на часы в телефоне: такой жест был для него весьма показателен.

А я просто цепенела, снова переживая те многочисленные случаи, когда мне доводилось оказываться в этом офисе: здешняя мебель изменилась, но я готова была поклясться, что сваленные в углу игрушки были теми же. Я была до крайности перепугана этим ожиданием: что же произойдет, когда эти чинуши наконец закончат вопрошать свой хрустальный шар?

Через полтора часа дверь, располагавшаяся рядом со стеклянным окошком, наконец открылась. Женщина в квадратных очках, с волосами, намертво стянутыми в хвост, спросила:

— Баррик?

Я вскочила; мне показалось, что внутри меня затрепетал каждый нерв.

— Да?

— Я Тина Андерсон. Специалист по семейным услугам, назначенный вести дело вашего сына. Пройдемте со мной, пожалуйста.

Пока мы шли по лабиринту присутственных помещений, лицо Тины Андерсон не выражало совершенно ничего. Я думала, что в итоге мы попадем в один из крошечных офисов, попадавшихся нам по пути. Вместо этого она привела нас в самую глубь здания, к двери, на которой было написано «Директор».

Когда она постучала, у меня внутри словно все перевернулось. Директор? С какого боку тут директор? За долгие годы контактов с социальными службами мне ни разу не приходилось иметь дело с их руководством.

— Входите, — произнес женский голос.

Женщина, сидевшая за столом в комнате, была пожилой; у нее были светлые завитые волосы. Ее мясистое лицо было обильно накрашено. Дряблая шея была щедро усыпана кожными бляшками. Ее костюм вышел из моды давным-давно и сидел на ней ужасно.

Я сразу же прониклась к ней презрением. Причем вовсе не потому, что она была некрасива или плохо одета. В детстве по отношению к работникам социальных служб у меня выработалось некое шестое чувство. Я всегда могла точно сказать, кто из них еще сохранил остатки человечности, а кто уже полностью ее лишился. Обычно на это у меня уходило не больше пяти секунд.

Эта мадам провалила тест на третьей секунде. Насколько я понимала, человечностью здесь и не пахло. Когда мы вошли, она встала и указала на круглый стол в углу.

— Здравствуйте, миссис Баррик, — надменно сказала она, причем голос ее звучал так, словно исходил не из связок, а откуда-то из челюстей. — Садитесь, пожалуйста.

Мы сели. Бен по-прежнему не терял спокойствия и самообладания. Он до сих пор не понимал, насколько мы теперь зависимы от людей, сидящих в этих стенах.

Обе женщины тоже сели за стол, протянув нам свои визитки. Директрису звали Нэнси Демент.

— Я знаю, что вы были здесь вчера вечером, когда искали своего сына, — сказала она. — Я хотела бы начать с того, чтобы заверить вас: он в безопасности и о нем хорошо заботятся в одобренной законом приемной семье.

— Спасибо, — сказала я.

— Надеюсь, вы обратились к шерифу?

— Нет. Пока нет.

Мои слова, похоже, слегка удивили ее.

— Итак, первое, что вам следует понять: хотя наши ведомства и сотрудничают, каждое из них действует самостоятельно. То, как пойдет дело с обвинением вас в хранении наркотиков, зависит исключительно от решения прокуратуры Содружества. Мы к этому не имеем никакого отношения. Наша единственная забота — ваш ребенок.

— Понимаю.

— Я также хочу, чтобы вы знали, что нашей первоочередной целью является воссоединение детей со своей биологической семьей. И каждый из нас желает вам того же, но, перед тем как добиться результатов, предстоит еще очень многое. У нас, кстати, есть кое-что, с чем вам следует ознакомиться.

Она открыла простую папку, в которой лежало несколько распечаток и какие-то глянцевые листочки. Я тут же поняла, что это — выдержки из того самого справочника, который Бен нашел в сети. Это сразу же придало мне сил. Борясь с одолевавшей меня нервозностью, я завела разговор, который репетировала еще в приемной.

— Все это мне знакомо, — сказала я. — Именно поэтому мы здесь. Уверяю вас, нет никакой необходимости подавать заявку на принудительное отчуждение. Алекс никогда, подчеркиваю — никогда не подвергался насилию. Мисс Андерсон или любой другой, кому приходилось его осматривать, могут засвидетельствовать это. Он здоровый, счастливый мальчик, который хорошо питается и развивается в соответствии с возрастом. Если угодно, придите к нам домой и убедитесь: Алексу там абсолютно ничего не угрожает.

Глядя на Нэнси Демент, можно было подумать, что она только что проглотила какую-то кислятину. Впрочем, было похоже, что подобными делами она занималась далеко не в первый раз. Но, вероятно, ей никогда не приходилось слышать, как несправедливо опороченная мать говорит о возрастных этапах развития ребенка.

Я продолжила:

— Я еще не общалась с представителями правоохранительных органов, но, когда я наконец потолкую с ними, то обязательно сообщу все то, о чем собираюсь рассказать и вам. Предполагаю, что полиция обнаружила в моем доме наркотики, и… Вынуждена признать: у моего брата несколько лет были проблемы с наркозависимостью. Он был вхож в наш дом, поэтому мы считаем, что он вместе со своей подругой пользовался им, чтобы прятать там что-то незаконное. И как только я его найду, то непременно притащу сюда, так что он сам расскажет вам обо всем, что шерифу удалось найти у нас в доме. А пока вы разлучаете младенца с матерью без всякой причины. Пожалуйста, умоляю вас, не нужно оформлять приказ о принудительном отчуждении!

Когда я закончила, то подумала: «Неужели моя речь таки произвела впечатление на Тину Андерсон?» Теперь она, пожалуй, выдержала бы и весь пятисекундный тест. Видимо, под жестким шлемом «конского хвостика» у нее еще оставались крохи сочувствия.

Другое дело — Нэнси Демент.

— Все не так просто, — сказала она. — Насколько я понимаю, против вас будут выдвинуты очень серьезные обвинения. Вам уже назначили адвоката? Думаю, что после того, как это произойдет, вы поймете, что дело более чем серьезное. Весьма серьезное.

Она читала мне мораль невыносимо высокомерным тоном, словно я была матерью-малолеткой, завалившей экзамен не только по гражданскому праву, но и по материнству в целом. Так что сказанная мной трижды фраза «я очень тревожусь из-за того, что у меня отобрали ребенка» наверняка пролетела мимо ее ушей.

— Я вас понимаю, — медленно сказала я. — Прекрасно понимаю: у вас есть работа, и вы исполняете предписанные правилами процедуры. Но прошу вас: хоть на секунду забудьте о процедурах и взгляните на нас. На нашего ребенка. Мы же не…

Она предупреждающе подняла руку.

— Меня это не касается.

— Зато от вас многое зависит. Неужели вам это не ясно? Не прячьтесь за корпоративными нормами. От вас зависит, подавать ли запрос на оформление отчуждения, или нет. Я знаю, что у вас есть эти полномочия.

Мои аргументы, похоже, не произвели на Нэнси Демент ни малейшего впечатления. С тем же успехом я могла разговаривать со столом.

— Если в ходе разбирательства вам удастся доказать собственную невиновность, то можно потихоньку начать процесс объединения семьи, — изрекла она. — Но кое-что мы должны закончить прямо сейчас.

Я непроизвольно глубоко вздохнула, выдав тем самым свое настроение всем окружающим, но Бен тут же обхватил мою руку своей ладонью, прося глазами, чтобы я умолкла. Затем перевел взгляд на директрису социальной службы.

— Миссис Демент, — спокойно сказал он. — А вы — мать?

Вопрос, казалось, поразил ее, как и мягкость, звучавшая в голосе Бена. Похоже, в ее программе что-то ненадолго засбоило, но она быстро пришла в себя.

— Да, у меня два сына.

— Тогда, я уверен, вы прекрасно понимаете, отчего так расстроена моя жена. Вчера она отправилась забрать нашего сына от няньки, и вдруг ей сообщили, что он был изъят. Она вернулась в наш дом и обнаружила, что представители шерифа перевернули там все вверх дном. Представьте, какое возмущение испытали бы вы, случись подобное, и поставьте себя на наше место. Мы законопослушные граждане. Для нас это стало тяжелым испытанием. Прошлой ночью мы едва смогли заснуть.

Я была почти шокирована, услышав от Нэнси Демент слова:

— Мне очень жаль.

Я вдруг почувствовала надежду. Бен, похоже, сумел пробить броню этой невозмутимой женщины. Он поправил на носу «очки Икс-Малькольма», что придало ему окончательно профессорский вид.

— Я очень ценю ваше отношение к нам, — сказал он. — Но, конечно, все это несущественно. Все, что сейчас имеет значение, это Алекс. Мы прочли все составленное вами дело и внимательно ознакомились с сопутствующим ему законодательством. Но вот что никак не дает мне покоя: эта ваша фраза — наилучшее соответствие интересам ребенка. Вы сами-то как думаете, что для Алекса самое лучшее? Мы ведь для этого тут беседуем, не так ли?

— Да, конечно, — сказала она, очевидно, поддавшись тому очарованию, с которым он это произнес.

— В таком случае не думаю, что у вас возникнут еще какие-либо вопросы. Алекс пока младенец. И пока находится на грудном кормлении. Я уверен, что вы знаете, как это полезно для здоровья ребенка, равно как и уверен в том, что вам прекрасно известно, что такое родственные отношения. Для нашей семьи сейчас настали трудные времена. И я не думаю, что есть какие-то хоть сколько-нибудь серьезные препятствия, мешающие Алексу вернуться к родной матери и своему отцу. Пожалуйста, испытывайте нас как угодно. Мы — разумные люди, и я уверен, что вы тоже из таких. Я уверен: есть способ, который вам позволит исполнить свой гражданский долг, а нам — вернуть своего ребенка. Пожалуйста. Давайте будем работать ради обоюдной пользы.

И снова во мне вспыхнула надежда. Нэнси Демент сложила руки на столе.

— Мистер… Баррик, верно? — сказала она.

— Точно так.

— Вы — биологический отец ребенка?

Бен и я обменялись настороженными взглядами.

Его кожа цвета мокко давала очевидный ответ: нет. Я пыталась убедить себя, что это не имеет никакого значения, ведь он сам неоднократно убеждал меня в том же. И вдруг ему пришлось это сделать.

— М-да, я… Ну да, не в смысле биологии, — наконец признался Бен. — Но во всем остальном…

— Вы были назначены судом в качестве законного опекуна ребенка?

— Нет, — ровным тоном ответил он.

Об этом мы и не подумали.

— Что ж, тогда, боюсь, от вас мало что зависит. Мы не можем признать вас временным опекуном, поскольку в вашем доме были обнаружены незаконные наркотики. Я рада, что вы пытаетесь поддержать жену, и уверена, что она благодарна вам за это. Но законных прав у вас нет.

Из комнаты, казалось, за секунду выкачали весь воздух. Решение Нэнси Демент отличалось необыкновенным коварством и жестокостью: меня словно еще раз изнасиловали. Словно одного раза было недостаточно.

Я почувствовала, как мои внутренности скручиваются в узел.

— Где… где сейчас Алекс? — спросила я.

— Как я и говорила, он находится в определенной законом приемной семье, — ответила Нэнси Демент.

— Когда я смогу его увидеть?

— Сейчас это невозможно.

— Но я подумала… Я же могу навестить его под вашим наблюдением, не так ли?

— Простите, но это невозможно.

— Но почему нет?

— Миссис Баррик, я буду с вами откровенна. Нас поставили в известность… — начала было она, но прервалась, словно подбирала подходящие слова. — У нас есть сведения о том, что вы собирались продать ребенка на черном рынке.

Глава 10

Что-то словно подсказало Эми Кайе: нужный ей дом находится на полпути к вершине большого холма.

В долине Шенандоа, как и во многих других долинах, жилье на возвышенности указывало на завидное социальное положение владельцев. На холмах жили богатые. Бедняки же ютились у подножия.

Дом, адрес которого дала Эми Дафна Хаспер, имел промежуточный статус, весьма неплохой, но не из лучших: это была многоэтажка, расположенная неподалеку от школы «Новая надежда».

Хаспер была одной из самых ранних жертв: она подверглась насилию в 2005 году. В то время ей было двадцать четыре, она преподавала во вторых классах уже упомянутой школы. Сама она жила недалеко от городской черты Стонтона, на первом этаже квартиры в частном секторе.

В рапорте, где описывалось нападение на нее, имелось много знакомых ей общих деталей, но были и свои особенности. Вечером она с друзьями пошла на концерт в «Джипси Хилл Парк», потом все вместе отправились в бар. Около полуночи ее отвез домой коллега-преподаватель.

Вскоре после возвращения она пошла спать. Через час ее разбудил некто в лыжной маске, сдернувший с нее одеяло. Нападавшего она описывала как мужчину ростом около пяти футов и десяти дюймов, возраст — порядка двадцати пяти.

Он набросился на нее прежде, чем она успела отреагировать. Показал ей нож, а затем прошептал, что не хотел бы им воспользоваться.

«Жертва заявила, что закрыла глаза и сказала: “Просто покончим с этим” — сообщалось в рапорте. — Подозреваемый приступил к сексуальному насилию над жертвой. Пострадавшая заявила, что нападение длилось примерно три минуты».

После оргазма он забрал ее трусики и простыни. Но сперму как следует не вытер. Ее следы остались на теле Хаспер, которая сразу после нападения позвонила властям, и в течение часа в соседней больнице специалисты провели экспертизу на предмет изнасилования.

Те, кто расследовал это дело, первым долгом вцепились в отвозившего ее домой коллегу. Кое-кто из учителей намекал, что между ним и Хаспер что-то было. Впрочем, ее описание преступника мало соответствовало внешности того человека. Однако она не могла с полной уверенностью сказать, что напал на нее не он. Было темно. Она накрепко зажмурилась. И все закончилось так быстро.

У ее коллеги алиби на время нападения не было. Он утверждал, что отправился домой и собирался спать, однако его соседи, все еще сидевшие в баре, не могли подтвердить этого.

Сотрудники шерифа округа Огаста прочесали все окрестности, держа при себе снимок этого человека, пытаясь найти хоть кого-то, кто мог бы повстречать его после того, как он высадил Хаспер. А может, он прятался в кустах поблизости и ждал, пока она погасит свет. Да хоть что-нибудь. Но — ничего.

Затем пришли результаты анализа ДНК. Они не соответствовали образцу, который добровольно предоставил главный подозреваемый. Так что ввиду отсутствия других улик дело потихоньку заглохло.

Хаспер закончила учебный год, а затем переехала в Орегон. Поначалу ее досье пополнялось сообщениями о звонках шерифу округа Огаста: она интересовалась, появилась ли свежая информация по ее делу, либо же хотела сообщить о новом месте жительства, чтобы они могли связаться с ней, если вдруг что-нибудь обнаружится. Последний звонок был датирован восемью годами назад.

Сейчас ей было тридцать семь. Когда Эми вышла на ее след (спасибо родителям Хаспер), та поначалу наотрез отказывалась общаться. Она объяснила, что после нескольких мучительных лет и долгой психотерапии наконец нашла в себе силы двигаться дальше. Теперь она была замужем, у нее было трое детей. Она не видела смысла заново раскапывать прошлую грязь. Того парня не поймали и, как считала Хаспер, уже никогда не поймают.

Эми объяснила, что как раз и занимается проверкой нераскрытых дел — именно на этом настаивал Аарон Дэнсби — поэтому была бы очень благодарна за помощь. Поначалу Хаспер отказывалась, но Эми наконец смогла ее уговорить, соблазнив новостями о том, насколько продвинулись исследования в области экспертизы ДНК с 2005 года.

Наконец Хаспер согласилась поговорить. Но не по телефону. Она сказала, что только что забронировала билет на самолет домой, чтобы преподнести матери сюрприз к шестидесятилетию. Может быть, там они могли бы встретиться и побеседовать тет-а-тет? Эми пришлось буквально выколачивать из нее дату и время.

Это было два месяца назад. С тех пор Эми написала ей несколько электронных писем и не получила ответа ни на одно из них. Теперь Эми стучалась в парадную дверь родительского дома Хаспер.

Открывшая дверь женщина сказала:

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Миссис Хаспер? — сказала Эми.

— Да, — ответила та с ничего не выражающим лицом.

— Здравствуйте, меня зовут Эми Кайе, я из прокуратуры Содружества округа Огаста.

Хаспер наконец поняла, кто перед ней. И нельзя было сказать, что она пришла в восторг от этого понимания.

— О боже, мне так жаль. Я… я совершенно забыла о нашей встрече.

— Ничего страшного. Я очень рада, что застала вас. Можно мне войти?

Хаспер оглянулась назад и вышла на крыльцо, закрыв за собой дверь.

— Послушайте, извините, но сейчас не лучшее время, — тихо сказала она.

— Понимаю. Хотите, я зайду попозже? Может быть, завтра, или…

Хаспер покачала головой.

— Я просто не… Оказывается, у моего отца завтра операция. Это так неожиданно и… Я просто не хочу, чтобы ему пришлось переживать все заново. Он сейчас завтракает, и мне очень не хотелось бы, чтобы он узнал о вашем визите. Прошу прощения, что понапрасну потратила ваше время. Но, думаю, вы меня поймете.

Эми Кайе выдала слабую улыбку в знак признательности, но не удержалась.

— Я вас прекрасно понимаю. Но по-прежнему очень хочу поговорить. Мы можем прогуляться или прокатиться, так, чтобы ваш отец ни о чем не узнал. Или скажите ему, что к вам заглянула старая школьная подруга.

Хаспер поморщилась. Симпатичная женщина, учительница начальных классов, она старается избежать конфликта.

— Извините, я просто… Я просто не вижу в этом смысла. Не хотите же вы сказать, что появились какие-то новые улики, доказательства или что-то в этом роде?

— Нет, но…

— Тогда я смогу сэкономить нам время и избавить от ненужных проблем, — уже тверже произнесла она. — Все, что я могла, я рассказала полиции тринадцать лет назад и с тех пор стараюсь не вспоминать об этом.

— Я понимаю, но…

— В эти выходные у моей мамы день рождения, а отец серьезно болен. Скорее всего, он уже думает, куда это я пропала. Извините, но для меня все это слишком. Слишком.

— Миссис Хаспер, я была бы крайне признательна, если бы вы уделили мне всего несколько минут.

— Уверена, что это так, — сказала она, шагнув к входной двери. — И все же я вернусь в дом прямо сейчас. Можете считать, что поговорили со мной и не узнали ничего нового.

— Нет, пожалуйста, подождите!

Но Хаспер уже открыла дверь. И явно собиралась исчезнуть внутри дома.

И тут Эми пробормотала:

— Вы не единственная.

Не стоило ей говорить ничего подобного. Она помнила правила. Аарон Дэнсби выйдет из себя, если узнает об этом.

Движение Хаспер в сторону дома приостановилось. — Что вы хотите этим сказать? — спросила она.

Отступать было поздно.

— Вы — не единственная женщина, на которую напал этот парень, — сказала Эми. — Были и другие. Множество других.

— Сколько?

— По крайней мере восемь, у которых совпали результаты анализа ДНК, но по факту их наверняка больше. Свыше двадцати. Может быть, даже больше тридцати. Пока я не уверена. Эти дела лежали в канцелярии очень долго, но никто никогда не пытался связать их вместе. За последние три года мне пришлось изрядно поработать, чтобы получить ту информацию, которой я теперь владею. Я работала по ночам и выходным, пытаясь прижать к ногтю этого ублюдка, и мне очень пригодилась бы ваша помощь. В моих исследованиях есть пробел. И, насколько я понимаю, вы могли бы восполнить его.

Хаспер все еще колебалась. Эми не прекращала давить.

— Он продолжает. Последнее нападение было совершено четыре месяца назад. Судя по его почерку, вскоре это произойдет снова. Я думаю, что он нападает на кого-то, потом наступает непродолжительный период удовлетворения, а затем он начинает преследовать новую жертву. Он очень осторожен и никогда не суетится. Между нападениями, как правило, проходит от трех до пяти месяцев. И так он действует годами. Вам не стоит об этом распространяться, но я всерьез опасаюсь, что вы — одна из многих его жертв.

Все сказанное Хаспер восприняла, можно сказать, стоически. По крайней мере внешне она выглядела спокойной. Эми оставалось только предполагать, что творится у нее внутри.

— А почему мне не стоит об этом рассказывать?

— Потому что, честно говоря, мой мудак-начальник считает, что это уронит его в глазах электората, вот он и приказал мне хранить все в тайне, пока у нас не появится подозреваемый. Но как же найти подозреваемого, если я не могу официально обратиться к общественности или хотя бы поговорить с жертвами?

Хаспер в последний раз оглянулась на дом. Затем она вышла на крыльцо и тихо закрыла за собой дверь.

— Хорошо, — сказала она, — давайте прогуляемся.


Когда они поднялись на холм, в богатый район, Хаспер рассказала в подробностях, как на нее напали.

По ее словам, ничего из этого она не сообщила властям. К тому времени, как она закончила говорить, они отошли от ее дома уже на полмили.

— Похоже, все расследование крутилось вокруг того человека, который отвез вас домой, — сказала Эми. — Интересно, они пытались обращать внимание на кого-нибудь еще?

— Я рассказываю вам то, что мне известно. С самого начала насели исключительно на него. Мне приводили кучу статистики насчет того, что большинство преступлений на сексуальной почве совершаются знакомыми жертв. И надо же такому случиться: стоило паре моих подружек шепнуть мне, что он имеет на меня виды, все враз закончилось.

— Но вы предполагали, что это мог быть он?

— Я даже не знаю, что и думать. Но нет… на самом деле нет. Я знала, что он интересовался мной. Причем делал это, не особо шифруясь. Но он не был назойлив, как большинство парней, понимаете? Когда я узнала, что он добровольно сдал ДНК на анализ, то поняла: это не он.

Они уже дошли до того участка холма, с которого открывался вид на горы Голубого хребта, окружавшего долину подобно величественной фиолетовой чаше. Хаспер, теперь говорившая почти без передышки, замедлила шаг, чтобы полюбоваться этой картиной.

Эми подумала: «Самое время устроить небольшой перерыв». Было что-то в местах, подобных тому, где они были сейчас, что поднимало настроение. Она не знала, есть ли этому научное объяснение «А может быть, — подумала она, — наука здесь и вовсе ни при чем».

Через некоторое время Хаспер повернулась к Эми.

— Все это время меня мучил вопрос: были ли еще такие, как я? Я насчет того, как обошелся со мной тот парень… Меня это в каком-то смысле поразило. Похоже, для него подобное было не впервой. А потом я много читала о таких вещах в сети. Я знаю, что сексуальные маньяки не ограничиваются одним нападением. А что, если… Можно узнать, кем были другие жертвы?

— Во многом они были похожи на вас. Они были молоды и либо жили одни, либо оставались в одиночестве во время нападения. Если вы пообещаете молчать, я могу сообщить вам кое-какие имена. Мне хотелось бы выяснить, преследовал ли тот парень женщин, которых знал, или же выбирал случайные жертвы. Если окажется, что среди них есть ваши знакомые, это поможет мне дополнить характеристики злоумышленника.

Несмотря на заранее приданную своему лицу бесстрастную прокурорскую маску, Эми ужасно волновалась. Наконец в расследовании наступил период, когда она действительно могла предпринять что-то серьезное: например, по душам поговорить с пострадавшей, не чувствуя связывающего ее по рукам и ногам политического расчета Аарона Дэнсби. Видимо, ей давным-давно было пора начать действовать, не оглядываясь на него.

— А, типа, не заходили ли мы в магазин, где он работал, так?

— Вроде того. Хотя, если принять во внимание территорию, на которой он действовал, вряд ли стоит считать, что именно он и насильничал все это время поблизости. Вы стали одной из ранних его жертв. Возможно, шестой, хотя я пока не уверена, с кого начинать этот список.

— А когда он впервые…?

— Вероятно, в тысяча девятьсот девяносто седьмом. Сложно сказать, так как тогда анализ ДНК был редкостью. В течение девяти месяцев с две тысячи второго по две тысячи третий год было три случая. В одном из них результаты анализа совпали. Потом — в две тысячи пятом году. И после этого все происходило, можно сказать, в случайном порядке. Вплоть до последних семи-восьми лет такие инциденты происходили достаточно редко. Я часто думала, что, возможно, этот парень — дальнобойщик, часто проезжавший по этим краям, а может быть, торговец, у которого здесь были свои дела. Потом он, скорее всего, решил окончательно перебраться в Огасту. Как-то так.

Лицо Хаспер внезапно обмякло.

— В чем дело? — спросила Эми.

— Дальнобойщик, — произнесла Хаспер внезапно осипшим голосом.

— Да, возможно. А что?

Хаспер долго молчала. Она перевела взгляд на вздымавшиеся вдалеке горы и, казалось, внутри нее шла борьба. Эми не собиралась торопить ее.

— Я никогда ничего об этом не говорила, — наконец сказала Хаспер. — Следователи были настолько уверены в том, что их подозрения правильны, а я… Я лишь интуитивно чувствовала что-то. Даже слово «догадка» для этого чувства было бы слишком громким. Но… я действительно что-то почувствовала.

— Дело в том, что я видела, через какой ад пришлось пройти моему другу. Я имею в виду, что мы четыре месяца ожидали результатов анализа ДНК, и все это время к нему относились не иначе как к террористу. Руководство школы вынудило его оформить отпуск. Он потерял всех друзей. По сей день есть люди, которые смотрят на него так, словно он действительно это сделал, даже после того, как экспертиза доказала обратное. А я ничего не могла предпринять… И мне очень не хотелось ломать чужую жизнь ложным обвинением.

— Но не вы же его обвиняли, — заметила Эми. — Обвинение выдвигали представители шерифа.

Взгляд Хаспер по-прежнему оставался прикованным к какой-то далекой точке.

— Знаю, — наконец сказала она. — Но я не могла отделаться от ощущения того, что какая-то доля моей вины в этом тоже есть. А четыре месяца спустя было уже слишком поздно начинать все сначала. Мне просто хотелось двигаться дальше.

— Никогда не бывает слишком поздно, — сказала Эми. — Этот парень все еще делает с другими женщинами то же, что он сделал с вами. Попытайтесь вспомнить как можно больше подробностей, пусть даже они будут очень смутными. А я буду крайне осторожна. Ведь у этого преступника на счету немало жертв, так что если ваш знакомый — не тот, кто совершил все эти преступления, скоро он автоматически исчезнет из списка подозреваемых. Но если окажется, что это он…

Последняя сказанная Эми фраза повисла в воздухе.

Хаспер глубоко вздохнула и прерывисто выдохнула. Потом положила ладони на сердце.

— Боже мой, — сказала она. — Не могу поверить, что все это вновь возвращается. Я… Вы понятия не имеете, что мне пришлось испытать, чтобы наконец похоронить эти воспоминания и… Да что там. Больше всего я хотела именно похоронить их.

— Понимаю, понимаю, — ответила Эми. — И, честно говоря, я даже не представляю, насколько это было сложно.

Хаспер отерла уголки глаз.

— Я ведь правда ничего точно не знаю, слышите? Но было что-то в том, как тот парень двигался. Это напомнило мне об одном типе, учившемся вместе со мной в старшей школе. Он был… Подонок он был, вот что. После того как закончилась учеба в школе, он пошел работать дальнобойщиком в контору своего отца. Это была еще одна причина, по которой я не хотела никому рассказывать о нем. Да он наверняка потом даже и близко ко мне не подходил. Но я вроде как следила за ним после того нападения, потому что я всегда… В общем, было у меня какое-то предчувствие. Последнее, что я слышала о нем — он вроде как попал в серьезную аварию и теперь продолжает работать на своего отца уже в диспетчерской.

— Как его зовут?

Хаспер снова глубоко вздохнула и сказала:

— Уоррен Плотц.

Глава 11

Казалось, на какое-то мгновение время остановилось. Моя челюсть просто отвалилась.

Эти слова — «продать своего ребенка на черном рынке» — повисли надо мной в облачке словно в каком-то отвратительном комиксе.

Бен дернулся в мою сторону, словно бы действительно в это поверил. Или, по крайней мере, счел возможным в те несколько секунд.

Я наконец поняла, почему оказалась в кабинете директора и почему они не рассматривали мой случай как обычное дело. Это также объясняло, почему никто не заходил к нам вплоть до того, как забрали Алекса, почему мне прошлым вечером не открыли дверь и отчего нам сегодня пришлось прождать в приемной полтора часа. Если они всерьез верили в только что сказанное мне директрисой, то немудрено, что Алекса пытались спрятать как можно дальше от меня. Я попала в число тех, о ком здешние сотрудники будут еще долго судачить, может, даже выйдя на пенсию: Помнишь ту телку, которая пыталась продать своего ребенка?

— Это… это же совершенно… это же неправда, — запинаясь, сказала я. — Это же попросту нелепо. Я бы никогда…

Голос подводил меня. Меня бросило в жар. К тому же снова заболела переполнившаяся грудь.

Из моих глаз потекли слезы. А из носа — сопли. Все это придало мне окончательно виновный вид.

Я хотела отмести это абсурдное обвинение с твердым видом и уверенным взглядом. Но не могла остановить льющийся из меня поток, более того — не могла даже связно выражаться.

Тина Андерсон уставилась на меня. Лицо Нэнси Демент превратилось в маску.

— В сложившихся обстоятельствах я поняла, что у меня нет иного выбора, кроме как прекратить любые контакты между вами и вашим ребенком, — сказала директриса. — Соответственно, нет возможности даже рассматривать вопрос о том, чтобы отправить ребенка к родственникам или в любое другое место, где вы могли бы увидеться с ним. Распоряжение о принудительном отчуждении будет оформлено примерно к часу дня. Вы имеете право присутствовать во время этого, но я должна предупредить вас о том, что слушание по вопросу принудительного отчуждения проводится в одностороннем порядке. Это означает, что Департамент социальных служб является единственным источником, который вправе предъявлять доказательства. Возможно, у вас будет возможность лично переговорить с судьей во вторник, во время предварительного слушания.

И в это самое время мой сын находился в чужих руках. За год, прошедший с момента его зачатия, Алекс, когда-то ставший моей частью, занял прочное место в моей душе. То, что связывало нас, не носило лишь плотский характер. Я бы скорее отдала на отсечение руку, чем рассталась бы с ним.

И все же эти женщины, в которых, казалось, не было ни капли сострадания, отобрали его у меня.

— Подождите, подождите, — лепетала я. — Это… эти слова о продаже ребенка. В смысле… Это полная ерун… Откуда вообще взялось такое обвинение?

— Честно говоря, миссис Баррик, сейчас это далеко не самый важный вопрос. На вашем месте я бы больше беспокоилась насчет обвинения в хранении наркотиков. Если вас осудят, вам грозит длительное тюремное заключение, и вы автоматически лишитесь родительских прав. Вот ваша главная проблема, понимаете?

— Нет. Нет, я не понимаю, — воскликнула я. — Кто сказал вам, что я собиралась продать своего ребенка?

— Миссис Баррик, замолчите. Иначе мне придется попросить вас уйти.

Я впилась в нее взглядом, и с каждой секундой во мне все сильнее закипала ненависть. Да это же настоящий бюрократический робот, который моментально забудет о случившемся и отправится домой к своей семье ровно в четыре тридцать, в то время как моя жизнь катится под откос.

Я стиснула зубы и повторила:

— Кто утверждает, что я хотела продать своего ребенка?

— Сейчас я не могу вам этого сказать.

— Не можете сказать? — закричала я, окончательно утратив над собой контроль. — Мадам, мы тут не в игрушки играем. И не спорим из-за ведерка в песочнице. Я пытаюсь выяснить, кому пришло в голову выдвинуть против меня самое ужасное обвинение, которое только можно представить; из-за него вы не позволяете мне повидаться с моим ребенком, а я даже не могу узнать, кому пришла в голову такая чертовщина?! Да это же…

— Думаю, вам пора, — произнесла Нэнси Демент, вставая из-за стола.

— Я никуда не пойду, пока мне не ответят.

— Пожалуйста, сбавьте тон.

— Ничего я не сбавлю! — уже кричала я.

— Тем не менее вам придется уйти.

Тина Андерсон отошла в угол, явно убедив себя в том, что перед ней — полностью спятившая мамаша, вытащила свой сотовый телефон и теперь тихо говорила с кем-то.

Бен все еще пытался придать беседе разумный толк.

— Миссис Демент, — начал он. — Думаю, будет справедливо, если вы…

Но я уже не воспринимала его попытки оставаться в рамках приличий.

— Кто сказал, что я хочу продать своего ребенка? — потребовала я.

— Миссис Баррик, разговор окончен, — отрезала Нэнси Демент.

— Он не закончится, пока вы мне не ответите. Это был анонимный звонок? Или это сделал кто-то из офиса шерифа? Как я могу убедить вас в том, что это полный абсурд, если вы даже не говорите мне, кто оказался способен на подобное?

— Вам придется поговорить со своим адвокатом.

— У меня НЕТ адвоката. У меня есть двенадцать центов на моем банковском счете и ипотека. А на адвоката не хватает.

— Тогда сегодня днем вам его назначат. А сейчас вам придется уйти.

— Это еще почему? Может, потому, что я — белое отребье, торгующее наркотой и желающее продать родного ребенка? Так вы обо мне думаете?

— Неважно, что я думаю, — сказала Нэнси Демент. — Об этом вы никогда не узнаете.

— Понятно. Поверьте мне, я прекрасно понимаю, что тут творится. С такими, как вы, я имею дело лет с двух. Единственное, что вас действительно волнует, — как бы сохранить работу до выхода на пенсию. Сейчас вы начнете твердить, что пытаетесь действовать в интересах ребенка, но эти слова будут произносить только ваши губы, а не рассудок. Вы даже не представляете себе, что на самом деле означают такие слова. Поэтому если вы…

Раздался короткий стук, а затем дверь в ее кабинет открылась. Двое выглядевших крайне нахально заместителей шерифа округа Огаста, облаченные в кевларовые жилеты, словно ожидая как минимум атаки Супермена, с бряцающим на поясах оружием, чуть ли не перебежкой пересекли комнату по направлению ко мне. Один был дылдой под два метра ростом. В другом было на пару дюймов меньше. А весили они явно больше ста килограммов.

Тот, который был повыше, коротко взглянул на Нэнси Демент. Меньший сфокусировался на мне.

— Мэм, почему бы вам не выйти с нами? — сказал он.

— Я никуда не пойду, — раздраженно заявила я.

— Пожалуйста, мэм, просто проследуйте за нами, — повторил он.

— Офицер, это совершенно ни к чему, — сказал Бен, поднимаясь со стула и пытаясь встать между мной и полицейским.

— Сэр, вас это не касается, — прорычал тот.

— Я ее муж. Так что наверняка меня это касается.

Здоровенным предплечьем полицейский легко отшвырнул в сторону Бена, который весил минимум на тридцать килограммов меньше, и потянулся к моей руке.

— Не трогайте меня! — закричала я, отмахиваясь и пытаясь отодвинуться.

Он агрессивно дернулся вперед, словно заполнив собой все пространство перед моими глазами. — А ну, быстро, — сказал он, пытаясь схватить меня за плечи.

Я попыталась отмахнуться от него тыльной стороной ладони, лишь бы не дать ему прикоснуться ко мне. Моя рука, ударившись о его ладонь, чисто случайно отскочила по направлению к его щеке.

— Черт возьми, — сказал он.

Потом прикоснулся к лицу и отступил на пару шагов. Мое обручальное кольцо с невзрачным бриллиантом в полкарата без оправы слегка порезало ему челюсть.

— Мэм, это нападение на офицера при исполнении, — сказал тот, что был крупнее. — Теперь нам придется арестовать вас.

— Какое это нападение! Это же просто… несчастный случай!

— Офицер, пожалуйста, не нужно, — сказал Бен, снова пытаясь встать между мной и меньшим копом. — Дорогая, давай просто…

— Сэр, мне придется попросить вас встать там, — напряженно произнес старший полицейский.

— Офицер, — сказал Бен, все еще пытаясь загородить меня. — Было бы действительно лучше, если бы…

— Сэр! Отойдите! Быстро! — приказал здоровяк, угрожающе потянувшись к своему тазеру[8].

Бен, который еще подростком не раз попадал в стычки с правоохранительными органами, вскинул руки и остановился. Меньший полицейский двинулся вперед.

— Мэм, вы принимаете наркотики? — спросил он.

— Я не… Да конечно, я не под наркотой. Господи, да что с вами такое, люди? Я просто хочу вернуть своего ребенка. Что в этом непонятного?

Они подталкивали меня в угол. Словно меня прессовала стена, сложенная из полицейской униформы.

— Мэм, нам сообщили, что вы нарушаете общественное спокойствие, а теперь вы еще и напали на офицера полиции. Вы что, хотите ко всему добавить еще и сопротивление властям? — сказал меньший. — Вам придется пойти с нами. Хотите по-хорошему или по-плохому?

— Никуда я с вами не пойду. Пока вот эта мадам не ответит на мои вопросы.

— Ну хорошо. Поехали, — сказал меньший. Но не мне.

Точными движениями они зажали меня с обеих сторон. Силы им было не занимать, а рук у них, казалось, было гораздо больше четырех. Могучие были, как гориллы. Вконец разозлившись, я стала отбиваться и даже зарычала на них, словно раненое животное, но особого эффекта это не произвело. Я слышала, как протестовал Бен, но вид тазера удерживал его на почтительном расстоянии.

Лицо Нэнси Демент светилось от самодовольного триумфа, когда меня вытаскивали из кабинета: с каждого боку по полицейскому, вцепившемуся в руку, а мои ноги просто волочились по ковру.

— Отпустите меня! Отпустите! Мне больно! — кричала я, но все безрезультатно: меня уже тащили через зал ожидания, сидевшие в котором шарахались от меня, как от прокаженной.

Они вытащили меня за дверь, в главный коридор. Я продолжала пытаться упираться пятками, выставляя ноги вперед. Потом услышала, как рвется по швам мое платье, когда я в очередной раз попыталась взбрыкнуть.

Сопротивляться я не уставала, словно это лишь придавало мне еще большую энергию. Когда меня подтащили к входной двери, я по-прежнему боролась, пытаясь как можно больше усложнить копам их задачу. И даже не могла понять, зачем я это делаю. Логика, похоже, покинула пределы моего сознания.

Когда мы вышли, тот, подбородок которого сочился кровью, сказал:

— Ладно, с меня хватит. Трамбуй ее.

Похоже, его партнер понял, о чем идет речь. Они подтащили меня к окружавшей здание ограде и бросили на мостившие ее камни.

Я совершенно не понимала, отчего вдруг им пришло в голову отпустить меня. Просто стояла на коленях, тяжело дыша. Один и без того короткий рукав моего платья был почти совсем оторван. Прядь волос выбилась из-под заколки.

Меньший потянулся к поясу и извлек оттуда черный баллончик. Скупым движением он направил его в мою сторону, затем нажал кнопку сверху, брызнув мне прямо в лицо какой-то беловатой жидкостью.

Мои глаза, нос и рот мгновенно были охвачены огнем. Я взвыла и упала, полностью лишившись сил, тщетно пытаясь стереть с лица этот обжигающий кошмар.

Перцовый спрей — вот что было в том баллончике. Какая-то еще сохранившаяся часть моего рассудка поняла, что мне прыснули в лицо «черемухой».

Все остальное — и тело, и душа — пребывали в настоящей агонии. А эти деятели спокойно наблюдали, как я корчилась, лежа на камнях, и задыхалась от собственных слюней и соплей, пытаясь избавиться от этой жгучей дряни. Попробовать бы ее им самим, мелькнуло у меня в голове.

Как только они поняли, что я больше не представляю угрозы, скрутили мои запястья за спиной, а потом надели на меня наручники. Теперь я уже не могла сопротивляться, даже если бы очень этого хотела. Боль напрочь лишила меня сил, не говоря уже о застилавших мои глаза потоках слез.

Я смутно осознавала: Бен все еще где-то рядом, целится в них камерой мобильника, тем самым выражая свой молчаливый протест. Но те, похоже, даже не заметили его, подтащив меня к патрульной машине и заперев на заднем сиденье.

И тогда я вновь стала перебирать в уме все то, что пришлось пережить: моего ребенка забрали, мой дом изуродовали, меня обвинили в том, что я хотела продать своего ребенка, а затем брызнули в глаза перцовкой лишь за то, что я хотела узнать, кто посмел предъявить мне такое обвинение. Наказать меня еще сильнее было, пожалуй, невозможно.

Я ошибалась: в течение ближайших предстоящих часов мне пришлось вытерпеть еще большие унижения. Представители шерифа отвезли меня в отделение — всего несколько минут езды.

Там я предстала перед судьей. С обожженными глазами и носом, из которого по-прежнему текло, словно из крана, вряд ли я произвела на этого достойного гражданина благоприятное впечатление. Он обвинил меня в нападении, нарушении общественного порядка и в сопротивлении аресту. На его взгляд то, что я вынудила милейших работников соцслужб обратиться за помощью к шерифу, а затем, вроде как превратившись в фурию (весьма мелкую фурию, надо сказать), опять же вынудила добрых бугаечков из полиции воспользоваться «черемухой», однозначно означало, что я — настолько серьезная угроза для общества, что меня необходимо засадить не за одну, а сразу за несколько решеток.

Вот его точные слова, сказанные им после того, как с меня сняли наручники: «Полагаю, миссис Баррик, вам нужно немного времени, чтобы слегка остыть».

Он сказал, что на следующий день за меня могут внести залог. А пока все, что мне было позволено — сделать телефонный звонок. Я воспользовалась этим, чтобы дать знать «Даймонд Тракинг» о том, что в ближайшие сутки не выйду на работу.

Потом меня допросили, сняли отпечатки пальцев и доставили в региональную тюрьму Мидл-Ривер, где все пошло еще хуже. Мне приходилось читать о том, как там проводились обыски под прикрытием конституционных норм: эти господа желали убедиться в том, что новые заключенные не занимаются контрабандой наркотиков и тому подобное. Но до тех пор, пока вы не ощутите это на своей шкуре, вы не сможете понять всю степень унижения, когда вас раздевают догола, как заставляют приседать и кашлять и как совершенно незнакомый вам человек лезет пальцами в ваш анус и гениталии.

В конце концов меня одели в мешковатую оранжевую робу, и я стала одной из заключенных. Все было донельзя похоже на то, как я в качестве приемыша попадала в новый дом, только теперь меня оценивали сокамерницы, пытаясь вычислить мои слабости.

Я подумала: «А вдруг поможет та техника выживания, которой я когда-то научилась среди приемных семей?» Но нет, подобные приемчики здесь не работали. К тому же я не могла избавиться от мысли, что Алекса по-прежнему держали непонятно где.

Но разве я уже не знала об этом? И мог ли изменить хоть что-то тот факт, что я была его настоящей матерью?

Не так давно я прочла в газете об эксперименте, в ходе которого группе женщин было проведено МРТ-сканирование. Одни из них потом забеременели, другие — нет. Дальнейшие результаты продемонстрировали ощутимые различия между мозгом беременной женщины и той, которая не ждала ребенка. Будущее материнство провоцировало физические изменения в структуре мозга как минимум в одиннадцати различных его участках.

Я могла бы рассказать этим умникам то же самое, причем не пользуясь никакими хитрыми приборчиками. На третьем десятке лет мое мироощущение оставалось, как у подростка. То есть я постоянно действовала под влиянием момента, не заботясь о последствиях: шла и напивалась в пятницу вечером, ела на ужин мороженое, в общем, поступала как хотела — и не замечала каких-нибудь серьезных последствий. Кроме себя самой вреда я не причиняла никому.

Даже тогда, когда моей единственной крышей над головой оказалась крыша машины, мне не казалось, что я в чем-то перед кем-то виновата: ведь страдала от всего этого опять же только я сама.

Беременность положила этому — как и многим другим моим заморочкам — конец. Даже тогда, когда Алекс еще не родился, во мне уже возникло чувство ответственности, пронзавшее меня вплоть до самых отдаленных уголков сознания. То, что происходит со мной, думалось мне, уже происходит и с новым человеком. Теперь я уже была не просто Мелани Баррик. Я стала матерью.

Хотя на данный момент — по крайней мере с юридической точки зрения — я уже ей не являлась.

Пока меня пинали из одной полицейской инстанции в другую, я одновременно лишалась и возможности быть с Алексом. А всего в нескольких милях от тюрьмы, в располагавшемся в центре города Стонтона здании суда принималось решение о его отчуждении.

Господин судья, облеченный доверием Содружества Вирджинии и наделенный полномочиями отбирать у граждан их детей, постановил, что Александра Баррика, находящегося на моем попечении, преднамеренно подвергали насилию и не обеспечивали ему должного ухода.

Теперь мой ребенок всецело находился в руках соцслужб долины Шенандоа. Прямо как в детстве, только тогда под опекой находилась я.

Порочный круг, сложившийся уже давным-давно, когда моя мама впервые повстречалась с отцом, сделал еще один оборот.

Глава 12

Она отказывалась в это верить. Младенец плакал. Снова.

Да не просто плакал. Она всегда думала, что ребенок может издавать только приятные, нежные звуки, оповещающие мир о новой человеческой жизни.

Назвать это плачем было слишком слабо. Казалось, у ребенка была не пара, а с полдесятка легких, его вопли заставили бы сконфузиться даже оперную певицу и звучали они не просто громко, а очень громко, вдобавок еще и на такой частоте, которая, казалось, была специально предназначена для того, чтобы свести ее с ума.

Мало того: он ревел практически без остановки с тех пор, как его привезли накануне. В то время, когда он не спал и не ел, он производил это… эту какофонию.

Последнее извержение этого крошечного вулкана началось, когда он проснулся, и лицо его моментально покраснело от ярости. После долгой, практически бессонной ночи она надеялась урвать хоть кусочек сна, и теперь просто молилась, чтобы хоть кто-нибудь сумел что-то поделать с этими воплями.

Потом она вспомнила, что в доме, кроме нее, никого нет.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала она, поднимаясь с постели. — Иду.

Она двинулась в сторону детской, туда, откуда доносились эти сводящие с ума звуки. Когда-то аккуратно сложенная стопка подгузников оказалась перевернутой. Коробка детских салфеток была открыта, причем верхняя из них напоминала скорее наждачную бумагу. На одной пеленке было пятно из какашек, которое она забыла вытереть, а другая была в стирке — младенец уже успел испачкать и ее.

Когда она наклонилась над кроваткой, ребенок вновь начал заводиться.

— Пожалуйста, просто… просто… заткнись! — простонала она.

Она наклонилась и вытащила младенца из кроватки. На несколько секунд она обхватила его, и, казалось, единственное, чего ей хотелось в тот момент — так это трясти эту чертову куклу, пока она не замолкнет.

Нет, ты не можешь так поступить, напомнила она себе.

Но ей реально этого хотелось.

Наконец, она прижала его к себе и стала поглаживать по спине: вроде бы именно так поступали с маленькими детьми на протяжении всей истории вида Homo Sapiens.

Но этот ребенок был каким-то зловредным исключением. Попытки укачать его ни к чему не приводили.

Было просто поразительно, как сильно это маленькое существо требовало ее внимания и каким недовольным выглядело, добившись его. И она понятия не имела, как ей себя вести.

Главным образом они готовились к самой процедуре усыновления. Они наносили последние штрихи в попытке не просто соответствовать стандартам, но превзойти их с большим отрывом. Для них это почти превратилось в игру: насколько нам удастся впечатлить сотрудников социальных служб? Насколько идеальной парой мы сможем выглядеть?

Если говорить откровенно, она считала, что все это было напрасно, или, по крайней мере, должно было пройти немало времени, прежде чем их дело сдвинется с места.

И вдруг, через несколько дней после получения сертификата кандидатов в приемные родители, позвонила специалист по семейным услугам Тина Андерсон. «Не поверите, — сказала она, — но только что появился ребенок, которого можно усыновить. Готовы ли вы к тому, чтобы стать приемными родителями?» — спросила она.

«Да, — немедленно ответила женщина. — Да, да, да, конечно, мы хотим ребенка!»

Это произошло менее двадцати четырех часов тому назад. А казалось, что с тех пор прошли годы.

Ей снова не удалось успокоить этого невыносимого младенца, и она стала обдумывать, что же еще предпринять. Он не был голоден. Поправка: он просто не ел. И продолжал упорно отвергать смесь, которой она пыталась его кормить.

Поменять пеленки. Вдруг это поможет, надо попробовать. Она почти бросила его на пеленальный столик, расстегнула его пижаму, сняла подгузник, свернула его и бросила в ведро для грязных пеленок.

И благополучно пропустила тот момент, когда свежий воздух коснулся пениса ребенка, из которого незамедлительно вырвалась струя мочи. Она взмыла высоко в воздух, а потом осела на его лице и частично — в его рту, от чего он заорал еще громче.

— О господи! — вскричала женщина. — Да прекрати, прекрати же!

Схватив тряпку, она кое-как вытерла младенца, потом — пол рядом с пеленальным столиком. Когда в комнату вошел ее муж, она выпрямилась.

И сразу заплакала.

— Что случилось? — спросил он, видя, что и ребенок, и женщина балансируют на грани апоплексического удара.

— У меня ничего не получается, — отчаянно ответила женщина. — Я была матерью меньше суток и уже готова сдаться.

Он взял ее за руки.

— Ты прекрасная мать, — сказал он. — Вам двоим просто нужно время, чтобы как следует познакомиться.

— Ты… ты думаешь? — сказала она, всхлипывая.

— Да. И у тебя будет столько времени, сколько потребуется. Это наш ребенок. И он навсегда останется нашим.

Глава 13

Имя. У Эми Кайе наконец появилось имя.

Она буквально подпрыгивала на водительском сиденье, когда возвращалась из дома Дафны Хаспер: полученная новость то и дело будоражила ее сознание.

Так много раз она сидела в архиве, листая дела, забытые всеми, кроме жертв, и мечтала, мечтала о том, как она найдет что-то, кроме невнятного описания внешности Шептуна.

Имя изменило все. Оно принадлежало конкретному человеку, которым можно было заняться; теперь у нее были сведения, кого можно сопоставить с имеющимися фактами; теперь она могла изучить конкретику поступков этого человека, особенно тех, что он совершал по утрам, когда происходило большинство нападений.

А лучше всего было то, что человек с конкретным именем обладал совершенно конкретной ДНК.

Конечно, она пока не могла добиться судебного постановления, чтобы как следует проверить Уоррена Плотца. Одна жертва, тринадцать лет спустя, рассказала о возникшем у нее смутном ощущении, что это мог быть какой-то жуткий тип, вместе с которым она ходила в старшую школу? Перед судьей нельзя показаться с «сырым» делом.

Больше всего, разумеется, она боялась того, что судья из своего высокого кресла просто посмеется над ней. Другое дело, если она сумеет добиться постановления: ведь Уоррен Плотц, после того, как получил царапину на внутренней стороне щеки, запросто сможет нырнуть в поток, вечно текущий по шоссе между штатами, и в округе Огаста его больше никто и никогда не увидит.

Она искала способ прищучить его так, чтобы взять образец ДНК.

В описании Плотца уже было многое, что, по крайней мере косвенно, соответствовало той информации, которая уже была у нее. Он окончил среднюю школу в 1999 году, в том же году, что и Дафна Хаспер, и теперь ему было тридцать семь.

Это означало, что на момент изнасилования в 1997 году ему было всего шестнадцать. Маловато, и у Эми недоставало уверенности: голос преступника часто характеризовали как низкий, а ведь это далеко не всегда то же самое, что шепот. Может, это действительно был не он. А может, он тогда был слишком молод и не думал, что его могут опознать по голосу, хотя впоследствии и перешел на шепот.

Хаспер сказала, что, насколько она помнит, вскоре после окончания школы Плотц стал работать водителем одной из фур, принадлежащих конторе его отца. Получалось вполне резонно, что в те годы территория, на которой происходили нападения, была весьма обширной.

Эми часто спрашивала себя, как добиться содействия представителей тех юрисдикций, по которым путешествовал Плотц, поскольку там количество характерных сексуальных посягательств было весьма незначительным. Мог он облюбовать какие-то конкретные места или же ждал, что случай подвернется, когда он свернет на стоянку во время рейса?

Возможно, как только они получат данные Плотца из CODIS (так называлась система комбинированного анализа ДНК, курируемая ФБР), в городах и поселках по всей территории американских штатов возобновят расследования давно нераскрытых дел. Сколько было молодых женщин, терзающихся вопросами: кто же он, их собственный демон, и ответит ли он когда-нибудь перед законом? А сколько есть еще женщин, пострадавших от Плотца и ни словом никому не обмолвившихся?

Неважно, сколько их оказалось в конечном итоге: так или иначе, многим женщинам округа Огаста выпало на долю едва ли не самое худшее. Во время серии нападений, произошедших в 2002–2003 годах, Плотцу было двадцать один или двадцать два года. В портрет преступника, который составляла Эми, это вписывалось весьма удачно. Самоутверждающиеся насильники получают такое наименование за то, что им необходимо убедиться в своем сексуальном доминировании. В двадцать два года Плотц как раз достиг соответствующего возраста, и эта потребность — если, конечно, она у него была — должна была проявляться особенно ярко.

Эми спрашивала себя, получится ли у нее в судебном порядке затребовать у компании, где он работал, необходимые документы, чтобы сопоставить время, в которое совершались нападения, со временем, когда он находился в рейсе или был дома. Но это могло потерпеть до тех пор, пока она добудет серьезные улики, свидетельствующие против Плотца.

То, что окончательно убеждало Эми в виновности Плотца — уверенность Хаспер в том, что тот вернулся к офисной работе. Больше никаких скитаний. Только его родной штат и его извращенные потребности. Вот почему атаки не прекращались с тех пор.

Как только Эми вернулась к себе, то сразу же включила компьютер, чтобы свериться с данными, которые она собирала много лет: действительно ли это был тот самый подозреваемый, которого она так долго искала?

Он не был судим. По крайней мере в архивах Содружества Вирджинии таких данных не было. Даже в LexisNexis[9] не было никакой информации о нем. И федералы тоже никогда не имели к нему претензий.

Впрочем, даже это имело определенный смысл. Объясняло, почему сведений о его ДНК не было в архиве.

Тогда Эми, получив эти данные, начала копать с другой стороны. Многим кажется, что прокуроры и прочие представители правоохранительных органов имеют доступ к некоей всезнающей базе данных типа «Большого брата» Оруэлла[10], однозначно недоступного общественности.

А вдруг сюда вмешалось АНБ? Или главный заместитель прокурора Содружества, начальник Эми Кайе? Нет, обычно она пыталась исследовать частную жизнь обычных граждан менее экзотическими способами.

А может, стоит покопаться в Фейсбуке. В Линкедин. В инстаграме. Эми уже давно поняла, что в соцсетях можно нарыть множество улик.

Оказалось, что у нее и Уоррена Плотца был общий друг на Фейсбуке, с которым Эми играла в софтбол, так что теперь у нее была возможность подробнее изучить профиль Плотца.

На фотографиях оказался ничем не примечательный человек в возрасте от 25 до 30 лет. Он был тяжеловат, но это скорее были мышцы, чем избыточный вес. У него были каштановые волосы, которые он носил расчесанными на пробор. Он предпочитал авиаторские очки-«консервы», которые, как считала Эми, делали его полным придурком. На левой руке он носил часы с увесистым браслетом. Часы выглядели дорого.

Если судить по отпускным фотографиям, в финансовом смысле он не бедствовал. Выглядел более респектабельно, чем обычный дальнобойщик. Хотя надо было учитывать и то, что он работал на компанию своего отца.

А вот то, какого он роста, было указать весьма сложно. Но по всему выходило, что рост этот средний. Также имелись фото, на которых он выпивал с друзьями в баре. Детей у него, по всей видимости, не было.

Если верить страничке с личными сведениями, он был женат на Дейдре Плотц. Это оказалось немного неожиданным. Самоутверждающиеся насильники, как правило, обретались в каких-нибудь мрачных подвалах под пятой матери или, во всяком случае, вели почти отшельнический образ жизни. А преследующие их неудачи — семейные, рабочие и особенно связанные с отношениями — лишь подпитывали их сексуальную неадекватность.

Но даже не это стало тем, что сильнее всего привлекло внимание Эми. Главным был его работодатель. «Даймонд Тракинг». Это название было ей знакомо. Эми просто не могла его не вспомнить.

Пока она размышляла обо всем этом, в дверь ее кабинета постучали.

— Войдите, — сказала она.

И перед ней предстал Аарон Дэнсби, со своей темно-каштановой шевелюрой и голубыми глазками. Впрочем, если быть объективным, в физическом смысле непривлекательным его назвать было нельзя. Он выглядел так, как мог бы выглядеть Мэтью МакКонахи, если бы тот вырос в бедной семье. И, нужно сказать, подобно МакКонахи, Дэнсби весьма неплохо удавалось играть роль потомка аристократов с Юга.

Но сегодня он выглядел попросту глупо: на нем был новый светло-синий костюм, тщательно выглаженная рубашка и галстук-бабочка. Сколько раз она говорила ему не надевать галстук во время заседаний суда присяжных — так он выглядел самодовольным и претенциозным. А он сказал, что она неправа, поскольку галстуки нравились его бывшей. Можно подумать, что весь состав жюри был из одних моделей Эсте Лаудер.

Денсби редко заявлялся к ней в кабинет. Обычно он приглашал ее к себе.

— Привет, — сказал он.

— Здравствуй.

— Как прошла беседа?

— Хорошо, — коротко ответила она, вовсе не забыв о том, как он угрожал ей тем вечером.

— Отлично, отлично, — сказал он. — Ну и как, вспомнила она что-нибудь полезное?

Эми чувствовала, как он буквально из кожи вон лезет, чтобы их беседа звучала пристойно. Старый-добрый Аарон Дэнсби, который пытался запугать ее прошлой ночью. А она отбивалась. Как и большинство хулиганов, он немедленно отступил. И сейчас нацепил на себя личину добрячка, притворяясь, что никакого конфликта между ними не было.

— Она сообщила мне, как зовут потенциального подозреваемого, — сказала Эми. — Правда, по ее словам, это скорее предчувствие, но следователям она ничего об этом не рассказывала.

— Да ну? И что за имя? — спросил Дэнсби, неумело притворяясь, что его это действительно заинтересовало.

— Уоррен Плотц. Его семья владеет компанией, занимающейся грузоперевозками. Не суетись, возможно, это ложный и никуда не ведущий след. Но проверить эту информацию однозначно стоит.

— Плотц, значит? Неплохо. Обязательно займись им, — рассеянно произнес он. А затем крайне неловко перевел разговор в действительно интересовавшее его русло. — Ты вчера вечером смотрела новости? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

Она знала, что он хотел, чтобы она спросила, как все прошло. Но вовсе не собиралась доставлять ему такое удовольствие.

— Знаешь, Клер сказала, что все прошло просто прекрасно.

Клер Дэнсби была его женой. И не скупилась на комплименты для мужа.

— Что ж… замечательно, — сказала Эми.

— Вот и я так считаю. Значит, с пятницей никаких проблем? Ты сможешь добиться обвинительного акта?

— Конечно. Я говорила с Джейсоном сегодня утром. Не думаю, что нам есть о чем беспокоиться. Дело чистое. Есть вполне очевидная и здорово наследившая подозреваемая. Нашли мобильник, однозначно принадлежащий ей. Верняк, в общем.

— Хорошо, хорошо, — кивнул он. — Ты только обороты не сбавляй. Я хочу, чтобы эту дамочку засадили крепко и надолго. Чтоб с ней обошлись даже похлеще, чем с Муки Майерсом.

— Скорее всего, не выйдет. Ведь разговоры Майерса записывались. А этой дамочки — нет.

Дэнсби скрестил на груди руки.

— Я не хочу, чтобы потом болтали о том, что мы привязались к Коко-маме только из-за того, что она белая.

— Но пять лет ей точно светит, — заверила его Эми. — Доказательства более чем убедительные.

Это, казалось, удовлетворило Дэнсби.

— Ладно. Думаю, в свое время мы передадим все эти сведения в СМИ.

Словно для того, чтобы сосредоточиться, он постучал костяшками пальцев о дверной косяк, а затем удалился, чтобы вновь заняться тем, что в его понимании считалось работой.

Эми снова взглянула на экран. «Даймонд Тракинг». Уоррен Плотц работал в компании «Даймонд Тракинг». А потом…

Ну конечно. Ведь там же работала и Мелани Баррик.

Эми взлохматила волосы и почувствовала, как ее пронизывает холод. Ей всегда казалось: как только у нее появится имя, она начнет находить связи между преступником и жертвами, и между самими жертвами — тоже.

И весьма неожиданным поворотом для нее стало то, что одной из жертв того самого насильника было предъявлено обвинение в хранении наркотиков. Это усложняло дело, поскольку значило: Эми не удастся самостоятельно допросить миссис Баррик.

Но всему свое время. Сейчас главным было то, что она успешно вышла на Уоррена Плотца. Через три года после того, как она начала свое расследование, работа наконец-то дала плоды.

Глава 14

Моя первая ночь в тюрьме напомнила мне пребывание в приюте: тонкий матрац, запах человеческих выделений, шум по ночам, неизбежный, когда в тесном пространстве собирается большая группа людей.

Когда-то подобный саундтрек меня в самом деле успокаивал: кашель и храп, стон дешевых пружинных матрасов, чье-то бормотание во сне. Но сейчас все эти звуки были просто напоминанием о трудно забывающемся прошлом.

Если я все же засыпала, это происходило лишь на мгновение, да и то больше напоминало наркоз. А сердце продолжало томиться. Я не переставала думать об Алексе: где же он сейчас? Все ли с ним хорошо? Как мне вернуть его?

Я так хотела пройтись рукой по его мягким волосам, почувствовать его сладкий детский запах, услышать его прекрасный смех. Он только что научился смеяться, с тех пор прошла максимум пара недель. Смех шел, казалось, из самого его живота, и это был самый совершенный, самый радостный звук в мире. Бен был в восторге от этого и даже пытался сделать запись смеха нашего сына своим рингтоном.

Услышу ли я когда-нибудь еще этот смех?

Затем всплыл еще более сложный, еще более запутанный вопрос: кто сказал социальным службам, что я пытаюсь продать своего ребенка? Кто мог додуматься до такого бреда? Кто мог настолько ненавидеть меня? И почему? Все эти детали упрямо не хотели собираться в более или менее связную картину.

Утром я проснулась — хотя таким словом вряд ли можно было это назвать — около пяти часов. Вскоре я уже сидела перед представителем службы суда Блю Ридж: он должен был дать рекомендацию об освобождении под залог судье, встреча с которым предстояла мне позже в тот же день. И после того, как меня как следует потиранили… Водилось ли за мной ранее что-нибудь криминальное? Как долго я жила в своем районе? Была ли у меня семья? Работа? После этого меня вернули к остальным заключенным.

На тот момент стрелки часов перевалили за шесть; мои сокамерницы суетились, ходили в ванную, хихикали друг над другом, ссорились по тем или иным причинам.

Никто не говорил, как мне следует себя вести, но подобный ритм жизни — словно в тех же приютах — был мне хорошо знаком. Я слилась с массой заключенных и весьма преуспела в том, чтобы не пялиться в чужие глаза, а также не общаться с сокамерницами вплоть до завтрака. Но сразу после того, как я нашла местечко за столом, поставив перед собой поднос с водянистой овсянкой и резиновыми яйцами, ко мне подошли три молодые темнокожие женщины.

— Говорила же я вам: это она, — сказала одна из них, словно гордясь своими словами.

— Тебя сегодня утром в новостях показывали, — сказала другая. — Ты прямо знаменитость.

— Тебя кличут Коко-мамой, — издала третья. — Говорят, у тебя нашли кучу кокса. А твою фотку постоянно показывают по телеку и все такое.

Я, хотя и впитывала все сказанное, как губка, пыталась не подавать виду, что меня это всерьез интересует. Если все сказанное ими было правдой — а я и мысли не допускала, что они это выдумали — то к позору, уже пережитому мной, добавились новые штрихи. Наверняка сейчас все в Стонтоне, с кем мне только приходилось сталкиваться начиная с тринадцати лет, от учителей до бывших работодателей (и нынешнего тоже, кстати сказать), мелют языками на тему, какой паскудой оказалась эта Мелани Баррик.

Лицо второй вдруг просветлело.

— Эй — сказала она. — Если ты Коко-мама, может, я стану Коко-дочкой, как думаешь? Мы могли бы поработать на пару, когда откинемся.

Две ее товарки, услышав это, засмеялись, добродушно подталкивая друг друга локтями.

— Ага-ага, а я буду Коко-кузиной, — сказала третья. — А ты — Коко-тетушкой. И все мы станем одной большой счастливой Коко-семейкой.

Они засмеялись еще громче. Я же не произнесла ни слова.

— Ой, да ладно, — сказала третья. — Мы просто прикалываемся.

Я снова взялась за яйца, которые даже и близко не напоминали натуральные. Поднесла вилку ко рту. Мне просто хотелось, чтобы они отстали от меня.

— Эй!.. Ты что, думаешь, что ты лучше нас? — сказала одна из них, толкнув на меня поднос.

Я поймала его как раз перед тем, как он упал мне на колени. Часть овсяной каши выплеснулась из неглубокой пластиковой миски на стол.

— Ну как? Думаешь, ты тут самая важная персона, потому что засветилась по ящику? — сказала она.

Мое молчание, похоже, не приносило ожидаемых результатов, так что пришлось вопросительно посмотреть на нее.

— Мне нечего тебе сказать, — тихо произнесла я. — Оставьте меня в покое, пожалуйста.

— О, да Коко-мама хочет уединиться? — насмехалась та. — Думаешь, сука, что можешь приказывать мне?

— Не думаю. Зато думаю, что имею полное право на то, чтобы от меня отстали.

Та уже собиралась выдать что-то в ответ, но тут подошла одна из сотрудниц этой исправиловки. Она была афроамериканкой, ростом около шести футов, с большой грудью и внушительным задом. Ее волосы были заплетены в дреды — возможно, нарощенные — и стянуты в узел, чтобы не мешать работе. А ее выдвинувшаяся челюсть не оставляла сомнений в том, что возникшую ситуацию она ни разу не одобряет.

— Ладно, Дадли, хорош уже, — сказала она. — Иди и сядь где-нибудь. Подальше.

— Я просто говорю с…

— Тебе что, отдать приказ в письменном виде? Хочешь посидеть в карцере? Тогда валяй, трепись дальше.

— Черт возьми, да мы просто развлекаемся, — сказала Дадли. Потом, надувшись, отвела подружек прочь.

Как только они удалились на почтительное расстояние, служащая сказала:

— Извините за все это.

— Ничего страшного. Спасибо за помощь, офицер. Я буду просто сидеть и завтракать, ничего такого.

Я коротко улыбнулась ей, полагая, что на этом разговор будет закончен. Но она осталась на месте, глядя на меня со странным выражением лица.

— Ты меня не помнишь? — тихо сказала она.

Вздрогнув от удивления, я пристально посмотрела ей в лицо: я была практически уверена, что до этих пор никогда ее не видела.

— О… Извините, но я…

Я взглянула на ее бейджик, где коричневыми буквами было проставлено имя. Может, мы вместе работали в «Старбаксе»? Или посещали одну и ту же школу? Я была больше чем уверена, что женщину такого роста вспомнила бы наверняка. Но в голову ничего не приходило.

— Не волнуйся, — сказала она.

Я уже хотела спросить ее, как, когда и почему мы могли познакомиться. Уж кто-кто, а друг в этих стенах мне очень пригодился бы.

Но что-то подсказывало мне, что не время сейчас выяснять это. Да и место тоже не совсем подходящее. К тому же вряд ли офицер Браун хотела, чтобы ее услышал кто-либо из заключенных.

— Еще раз спасибо за помощь, — сказала я, кивая в сторону издевавшихся надо мной, которые уже присели за один из столиков.

— Да не переживай ты из-за них. Эти ничего страшного тебе не сделают, — сказала она. — Но есть тут и кое-кто покруче. Им лучше не переходить дорогу.

— Понимаю.

— Береги себя, — сказала она. — Еще увидимся.

До самого конца утра я не поднимала головы. Зная, что скоро я предстану перед судьей, я старалась не корчить из себя крутую заключенную, а наоборот, пыталась походить на женщину, смирившуюся со сложившимися обстоятельствами.

Однако оранжевая роба не очень-то способствовала этому. А с волосами без расчески вообще мало что можно поделать.

Вскоре после обеда меня привели в комнату, где уже сидели шестеро других заключенных: две женщины, одна из которых была беременна, и четверо мужчин. Всем нам велели спокойно сидеть на скамейке и ждать. Настало время для слушания по залогу.

Мне показалось странным, что в тюрьму вошел судья. Ведь обычно заключенных приводят к судьям, а не наоборот?

В любом случае, я сильно занервничала. Это было что-то вроде того состояния, в котором я ожидала приглашения в офис директора соцслужбы, с той лишь разницей, что последствия здешнего визита будут гораздо серьезнее.

Моих сокамерников вызывали одного за другим. Когда процедура заканчивалась, они тихо выходили. Ну, кроме беременной женщины. Она плакала.

Когда подошла моя очередь, меня отвели в какую-то бетонную подсобку. Судьи не было, только телевизор с плоским экраном устаревшей модели. На телевизоре стояла камера. Она смотрела на стоящий внизу, прислоненный к стене стул.

Так справедливость торжествовала посредством телеконференций. Какая честь для человеческого фактора.

Я уселась в кресло. Смотревший на меня с телеэкрана судья, похоже, находился в каком-то скучном, тесном зале заседаний. Глядя сквозь сидевшие на носу очки, он изучал что-то, лежащее перед ним на столе.

В верхнем правом углу экрана была картинка в картинке: маленькая я в своей оранжевой робе, сидевшая у бетонной стены. Меня словно телепортировали в здание суда.

Ничего, кроме лица судьи и нескольких футов пространства перед его столом я не видела, поэтому не могла понять, был ли еще кто-нибудь в галерее. Я спрашивала себя, находится ли там молчаливо поддерживающий меня Бен. Он преподавал по четвергам после обеда в большом подготовительном классе вместе со своим научным руководителем, профессором Кремером. Но ведь появление в суде его жены было важнее занятий, верно? Или он не мог заставить себя сказать профессору Кремеру, что женат на той, кто оказывает сопротивление полиции?

Судья поднял на меня взгляд, снимая очки.

— Мелани Энн Баррик?

— Да.

— Миссис Баррик, вы обвиняетесь в нарушении общественного порядка, в сопротивлении при аресте и в нападении на офицера, что является уголовным преступлением шестого класса и наказывается лишением свободы на срок от одного до пяти лет. Вам понятны предъявленные обвинения?

От одного до пяти лет? За одну царапину? Он что, шутит?

— Нет… не совсем.

— Что именно вам непонятно?

— Я… я едва коснулась его. И то только потому, что он…

— Миссис Баррик, — сказал он, подняв руку, словно едва терпел меня. — Сейчас мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваше дело. Мне просто нужно знать, что сказанное мной понятно вам и переводчик при этом не требуется. Вы понимаете предъявленные вам обвинения? Это довольно простой вопрос: да или нет?

Для него я была просто еще одной простоволосой бабой в оранжевом комбинезоне, которой явно не хватало ума, чтобы понять его высокопарную речь.

— Да, — сказала я, пытаясь собрать в кулак все остававшееся у меня достоинство.

— Спасибо. Итак, вы совершили преступление, за которое, в случае победы стороны обвинения, вы получите соответствующий срок в тюрьме. Вследствие этого вы имеете право на адвоката. Если вы не можете себе этого позволить, суд назначит его вам бесплатно. Желаете ли вы, чтобы я назначил вам адвоката?

— Да, пожалуйста.

— Поднимите правую руку.

Я подчинилась.

— Клянетесь ли вы в том, что показания, которые вы собираетесь дать, правда?

— Да.

— Миссис Баррик, у вас есть работа?

— Да, сэр.

— Сколько вы получаете?

— Восемнадцать долларов в час.

— А сколько часов в неделю вы работаете?

— Сорок.

— Есть ли среди ваших сожителей те, кто находится на вашем попечении?

— Да, сэр, — сказала я. — У меня есть сын. А мой муж еще учится.

Судья на мгновение взглянул на секретаршу. Та кивнула ему.

— Хорошо, мисс Баррик. Насколько я понимаю, мистер Ханиуэлл представляет вас по делу социальной службы, верно?

— Вообще-то, я ничего об этом не знаю.

Похоже, судью это вовсе не смутило.

— Тогда позвольте мне быть первым, кто скажет вам об этом. Обычно я назначаю кого-то из Государственной адвокатуры, чтобы представлять интересы таких, как вы. Но поскольку мистер Ханиуэлл уже собирается работать с вами по другому вопросу, я предоставлю ему полномочия и по данному делу. Для вас это приемлемо?

Куда уж там. Я знала о том, какие юристы назначаются по делам социальных служб. За редкими исключениями, они подбирали лишь крохи с законодательного стола. Я помню, как один из них сказал моей матери, что не отвечал на ее телефонные звонки потому, что ему платили всего 100 долларов за то, чтобы представлять ее в суде, а ему такие «услуги» ни к черту не нужны. «Вам повезло, что за эту сотню я хотя бы встаю с кровати», — высказался он тогда.

Это было двадцать лет назад. И я сильно сомневалась в том, что размер вознаграждения у государственных адвокатов за это время увеличился. Результат, которого мог добиться этот неизвестный мне Ханиуэлл, равнялся бы его зарплате, то есть практически нулю. Но на данный момент у меня не было других вариантов.

— Хорошо, — сказала я.

Теперь нижнюю левую сторону экрана занял низкорослый кругленький седоволосый мужчина в помятом сером костюме. Галстук для него был слишком длинным. Под его глазами были тяжелые, неестественно выпирающие мешки.

Он выглядел так, словно уже понял, насколько я разочарована доставшимся мне законным защитником.

— Миссис Баррик, вы хорошо меня видите? — произнес он с печальным, тягучим южным акцентом.

— Да, сэр.

— У меня здесь отчет из Блю Риджа, — сказал он, указав правой рукой на бумаги, и заставил меня повторить большую часть сказанного сотруднику судебных служб тем утром.

В заключение он сказал:

— Ваша честь, в Блю Ридж рекомендовали сумму залога в две тысячи долларов. Но, учитывая сложившиеся обстоятельства, думаю, что миссис Баррик можно отпустить под подписку о невыезде. Ранее она не привлекалась к ответственности, поэтому никогда не представала перед судом. Но если она работает в одном и том же месте в течение четырех лет, это позволяет сделать вывод, что она неплохо справляется со своим делом.

Судья повернулся налево и спросил:

— Есть ли у стороны обвинения какие-либо мысли по этому поводу?

И тогда в правом нижнем углу экрана появилась прокурорша. Я узнала в ней женщину, которая беседовала со мной после совершенного мной «нападения». Я не могла вспомнить ее имени и решила, что меня она тоже наверняка не помнит. Оказывается, я даже не представляла, как много изнасилований совершается в округе Огаста.

Но если она меня и узнала, то не подала виду. Она смотрела прямо на судью.

— Да, ваша честь. Похоже, не так давно у миссис Баррик обнаружился талант к противозаконным делам. В дополнение к этим обвинениям, офис шерифа недавно выписал ордер на обыск ее дома, в котором обнаружили большое количество кокаина.

Впервые кто-то официально объявил, что в нашем доме нашли кокаин. Должно быть, пристрастия Тедди изменились. Раньше он баловался героином.

Судья повернулся ко мне.

Я не могла поверить, что прокурорша станет использовать эти проклятые наркотики — те же самые наркотики, которые послужили поводом для изъятия у меня ребенка — для того, чтобы максимально затруднить его возвращение в семью. Едва ли соцслужбы могли привести более весомые аргументы, чтобы выставить меня никчемной мамашей, которой только и остается, что гнить в тюрьме.

В отчаянии я придвинулась к камере.

— Это не моя вина, ваша честь. Наркотики принадлежали моему брату.

— Миссис Баррик, — резко ответил судья, — если я захочу что-то услышать от вас, то сам спрошу об этом. Во всех остальных случаях прошу вас держать рот на замке. Надеюсь, вы понимаете меня?

— Да, ваша честь, — ответила я.

— Хорошо. Теперь что там насчет того кокаина?

— Почти полкило, — сказала прокурорша. — Уверена, что вы и так в курсе, ваша честь, но все-таки хочу напомнить, что за хранение такого количества грозит пятилетнее заключение. А когда присуждаются такие сроки, подсудимые нередко предпринимают попытки к бегству.

Даже не знаю, что больше меня ошеломило: то ли длительность срока заключения по предъявленному обвинению, то ли дикое количество якобы обнаруженной ими наркоты.

Пять лет.

Полкило.

Черт подери. Я общалась с Тедди достаточно долго, чтобы понимать: речь шла о таком громадном объеме, который бы на месяц обеспечил кайфом небольшую армию наркоманов. Где он умудрился раздобыть столько кокса? Похоже, он плотно взялся за старое, причем настолько плотно, что все его прежние делишки на эту тему выглядели весьма бледно.

— Ее арестовали по этому обвинению?

— Пока нет, ваша честь. Однако ее агрессивное поведение по отношению к офицеру Мартину доказывает, что она опасна. И такое большое количество наркотиков явно представляет угрозу обществу. И мы думаем, что чем раньше эта угроза будет устранена, тем лучше.

— Кроме того, мы знаем, что люди, которые продают наркотики в таких больших количествах, обычно владеют солидными деньгами и имеют контакты на обширной территории. Эти факторы еще сильнее усугубляют возможный риск того, что она попытается сбежать. Во время обыска было обнаружено порядка четырех тысяч долларов наличными, и, возможно, она успела припрятать еще. Содружество хотело бы, чтобы эти сведения тоже были учтены.

— Так что вы рекомендуете, советник?

— Я полностью уверена, ваша честь, что в освобождении под залог должно быть отказано. Это сэкономит нам время, чтобы еще раз не отвлекаться на подробное рассмотрение обвинения в хранении наркотиков.

Я изо всех сил пыталась не закричать. И если бы судья не предупредил меня прямым текстом, я бы наверняка так и сделала.

Судья откинулся назад и вновь нацепил на нос очки для чтения.

— Мистер Ханиуэлл, у вас есть что сказать в пользу своей подзащитной?

Тот все это время стоял поблизости, как столб. Я пыталась хоть чем-то побудить своего никчемного адвоката сказать что-нибудь, что могло сделать происходящее хоть чуточку менее абсурдным.

— Ну… — наконец произнес он, причем из-за его южного акцента это прозвучало как «ноу». Затем выдал: — Ваша честь, как вам известно, я еще не имел возможности лично переговорить со своей клиенткой, а потому не владею информацией о произведенном нападении с ее слов. Но она еще ни за что не была осуждена. Я просто прошу вас иметь это в виду.

Каким же жалким он при этом выглядел, этот человечек.

— Хорошо, мистер Ханиуэлл, я вас понял, — сказал судья, еще раз поправив на носу очки. — Должен сказать, я понимаю озабоченность Содружества подобными вопросами, но думаю, что прямой отказ от возможности освобождения под залог на данном этапе будет выглядеть чрезмерной мерой. Предлагаю действовать методически; посмотрим, какой вердикт вынесет Большое жюри. Тем временем я продумаю подходящую сумму. Для начала пусть будет двадцать тысяч долларов. Миссис Баррик, если вы решите обратиться к поручителю, вам придется заплатить десять процентов от этой суммы.

Я вся осела в своем оранжевом комбинезоне. Две тысячи долларов значили для меня столько же, сколько два миллиона. Даже в мечтах я не могла увидеть столь крупную сумму на своем банковском счете, ведь мы совсем недавно купили дом.

— Спасибо, судья, — сказал мистер Ханиуэлл с таким видом, словно только что оказал мне огромную услугу.

Затем он посмотрел на меня.

— Миссис Баррик, у вас есть кто-нибудь, кто может за вас поручиться? Кто-то из семьи? Может быть, ваш муж?

— Я не… Я так не думаю. У нас действительно нет таких денег.

— Жаль слышать подобное, — сказал он и вновь повернулся к судье. — Ваша честь, в сложившихся обстоятельствах мы отказываемся от предварительного слушания и обратимся прямо к суду. Не думаю, что мисс Баррик захочет оставаться в Мидл-Ривер дольше, чем это действительно необходимо.

Судья снова посмотрел на что-то, лежащее на его столе.

— Хорошо. Как насчет того, чтобы назначить дату заседания на восемнадцатое мая?

18 мая? Меня собирались держать в тюрьме до 18 мая? Мистер Ханиуэлл на мгновение исчез с экрана. Когда он вернулся, то сказал:

— Хорошо, ваша честь.

— Хорошо, тогда, я думаю, мы договорились, — сказал судья. — Миссис Баррик, вы предстанете перед заседанием окружного суда восемнадцатого мая. Вам нужно будет переговорить со своим адвокатом, чтобы подготовиться к судебному разбирательству. Он сможет проконсультировать вас по этому поводу. Есть ли лично у вас вопросы?

Вопросов были тонны. Но ни один из них не мог спасти меня.

— Нет, ваша честь, — ответила я.

— Хорошо. Удачи вам, мэм. Мистер Ханиуэлл, есть ли у вас еще информация для вашей подзащитной?

— Я навещу вас на следующей неделе, чтобы мы могли все обсудить, — сказал тот. — Скорее всего, меня также назначат защищать вас по обвинению в хранении наркотиков, так что у нас, похоже, очень даже будет о чем поговорить.

— А вы можете… Вы можете помешать им предъявить обвинение в хранении наркотиков?

— Не совсем так, миссис Баррик. Извините, но все выглядит немного иначе.

— Но эти наркотики не мои, — в очередной раз сказала я.

Все это он уже слышал раньше.

Глава 15

Когда я более или менее освоилась с бытом тюрьмы, жизнь стала для меня обыденностью, реальность постепенно стала оседать на мне густым, деморализующим туманом.

До 18 мая оставалось больше двух месяцев. К тому времени Алексу должно будет исполниться пять месяцев, и как же сильно он будет отличаться от того ребенка, которым помнила его я! Я видела, как это происходит с детьми моих друзей. Младенцы претерпевают неудержимые метаморфозы в течение четвертого и пятого месяцев жизни, отбрасывая последние кусочки присущей новорожденным непонятности и быстро превращаясь в маленьких, но совершенно настоящих людей.

Через два месяца половина его прожитой жизни будет мной пропущена. При этом предполагалось, что я смогу разобраться с обвинениями в нападении, хранении наркотиков и в абсурдном желании продать моего ребенка: из тюремной камеры выполнить хоть что-то из подобного было более чем непросто.

Мне едва удавалось сохранять самообладание, когда я находилась в обществе других заключенных. Чтобы хоть как-то отвлечься, я раздобыла книгу Норы Робертс[11] в мягкой обложке, и притулилась в углу, уткнув в нее свой нос так глубоко, словно передо мной была реинкарнация романа «Убить пересмешника».

Наверное, целый час я просидела там, погруженная в свои страдания. Я даже не понимала, что происходит, когда ко мне подошел один из охранников.

— Баррик? — сказал он.

— Да.

— Пошли со мной.

— Что… куда? — спросила я, готовясь к самому худшему. Что меня бросят в карцер, что мне опять устроят внеочередной допрос, что меня отправят куда подальше на зону.

— Тебя отпускают, — сказал он, открывая мне дверь и позволяя мне пройти вперед. — Давай.

Вскоре я подписала форму, где говорилось, что я получила обратно все свое имущество, которое в данном случае состояло только из разорванного платья и туфель, что были на мне в день ареста. Я переоделась в ванной, нетерпеливо выбираясь из кошмарной оранжевой робы.

Вскоре меня провели в приемную: по-видимому, я уже почти стала свободной женщиной, а там, среди прочих посетителей, меня ждал Тедди. Он встал и подошел ко мне, как обычно, широкоплечий и красивый.

Я даже не знала, прийти ли мне в ярость или просто растеряться.

— Что… что ты тут делаешь? — спросила я. — Где Бен?

— У него занятия. Вот я и сказал, что смогу заменить его.

Как бы я ни была благодарна ему, в тот момент мне до ужаса хотелось одного: трясти его до потери пульса. Ведь всего этого не было бы, если бы не он.

— Да ладно, после всего того, что ты для меня сделала? Не хотелось бы мне терять свой шанс вытащить мою старшую сестренку из тюрьмы, — добавил он, и его губы тронула легкая и очень красивая улыбка.

— Но откуда у тебя взялись две тысячи долларов?

— Не беспокойся об этом, — сказал он, бросая взгляд на пожилую пару, которая тоже ждала вновь освобожденного преступника. — Поехали. Тут просто отстойно.

— Нет, Тедди, я серьезно. Где ты взял эти деньги?

— Накопил, — сказал он. — Подумаешь, большое дело. Давай.

Он пересек зал ожидания и исчез в проеме двери. Я стояла на месте, уперев руки в бока. Я не хотела идти вместе с ним. Я слишком на него злилась.

В углу висел таксофон. Я могла бы позвонить Бену, где бы он ни был, и подождать, пока он не приедет и не отвезет меня. Единственное, что заставляло меня двинуться за Тедди — это то, что я хотела получить ответы. Кроме того, ему нужно было понять, что мне придется сделать все возможное, чтобы вернуть Алекса, даже если это означало, что он сам отправится в тюрьму.

Я догнала его на парковке, когда он находился еще в добрых трех четвертях пути от своего насквозь проржавевшего пикапа.

— Эй, — сказала я, хлопая его по плечу, чтобы привлечь к себе внимание. — Я же не идиотка. И знаю, что ты опять взялся за старое. Ребята шерифа нашли у нас в доме полкилограмма кокса. Где, черт возьми, ты взял его? Ты работаешь на картель или что-то в подобном духе?

Он обернулся.

— Да ладно? Господи, я пришел сюда, чтобы помочь тебе, можно сказать, сделал тебе одолжение, а ты собираешься обвинить во всем меня? Ты что, не рада, что тебя освободили?

— Рада? Алекса забрали работники службы социального обеспечения, а мне, возможно, придется отсидеть пять лет в тюрьме за то, что поцарапала копа — не говоря уже о том, что мне предъявлено обвинение в хранении наркотиков — и ты спрашиваешь, отчего я не радуюсь?

— Ладно, неудачно выразился. Давай так: просто садись в машину. Я не изготовлял и не продавал наркоту, вообще ничего подобного. Я работал и сумел сэкономить, понятно? Просто удивительно, как быстро растет банковский счет, если его регулярно не обчищать.

Я скрестила на груди руки и уставилась на него. Будучи подростком, Тедди сумел разбить немало девичьих сердец, одно за другим. Но если и было что-то, что мешало мне отвернуться от него — кроме родственных связей, конечно — так это то, что он почти никогда не врал мне. Даже когда он крал у меня, чтобы удовлетворить свои наркотические аппетиты, или когда его ломало, или когда он в очередной раз нарушал одно из своих многочисленных обещаний начать жизнь с чистого листа, он всегда был способен образумиться, трезвея и чувствуя себя неловко из-за своих недавних поступков. Такое поведение и помогло сохранить наши отношения в лихие времена. Однажды он сказал, что слишком уважает меня, чтобы лгать мне.

— Ты утверждаешь, что ни разу не срывался? — требовательным тоном спросила я.

Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Клянусь, я чист на сто процентов. Я бы пописал в стаканчик для тестов прямо сейчас, если тебе так захотелось бы.

— И это была не твоя наркота? Ты не продавал ее, не припрятывал для Венди, ничего такого?

— Сестренка, я знаю, нам вместе пришлось хлебнуть немало дерьма. Но повторяю: я к этому не имею никакого отношения.

— А с Венди ты снова встречаешься?

— Нет! Клянусь! — ответил он.

Я изучала его так, словно была ожившим детектором лжи. Но он просто стоял, глядя мне в глаза.

— А Бен уже решил совсем спалить меня на этой теме? — продолжил он. — Я было подумал, что он вот-вот врежет мне. Но мне удалось убедить его, что это не моих рук дело.

— Как? — спросила я.

Тедди пожал плечами. — Может, потому что это правда? Не знаю. Но думаю об этом. Я никогда не связывался с коксом. Он, мать его, чертовски дорогой. Обычно я глотал колеса или торчал на героине. Ты же в курсе.

— Так откуда же взялась та наркота? — спросила я. — Полкило кокаина не появляется из ниоткуда.

Тедди подошел поближе.

— Сестренка, то, что я сейчас скажу, прозвучит как бред сумасшедшего, но… Бен рассказал мне всю эту чушь насчет того, что ты типа собиралась продать Алекса… В смысле, это же полное безумие, но… Ты не думала, что за всем этим кто-то стоит?

— Что ты имеешь в виду?

Он вздохнул.

— Знаешь, ты, конечно, умница, но иногда бываешь такой глупенькой. Мне кажется, тут все ясно как божий день. Кто-то подбросил наркотики в ваш дом, а потом настучал об этом шерифу. Затем тот же тип накапал в соцслужбу, что вы, мол, хотите продать своего ребенка. За всем этим стопудово кто-то кроется и хочет тебя подставить.

Было поразительно слышать, с какой простотой и уверенностью он все это выложил… неужели он прав?

— Но кто мог бы пойти на такое?

— Я не знаю, — сказал он. — Но вам лучше с этим разобраться. Потому что если вы этого не сделаете, тот хрен продолжит в том же духе.

У меня сжалось сердце. Я даже и не думала об этом.

— Давай, — сказал он. — Садись в машину.


Ехали мы в молчании. По дороге домой мы с Тедди прогулялись по «Уолл-марту», потом я одолжила у него денег на покупку ручного молокоотсоса. Электрический я хотела оставить на работе.

Когда мы подъехали к Деспер-Холлоу-роуд, я поняла, что изо всех сил сжимаю ручку двери его фургона.

Несмотря на правдоподобие того, что сказал Тедди, мне было трудно убедить себя, что кто-то действительно сможет меня спасти. Я просто не понимала, чего ради это кому-то стоит делать. Что бы ни говорили о миллениалах и о нынешних избалованных детишках, я вовсе не считала себя особенной. Все подростковые иллюзии из меня давно выветрились.

Настоящая правда моей жизни заключалась в том, что я в свой тридцать один год работала диспетчером в транспортной компании и вела совершенно обычную жизнь вместе с мужем и ребенком.

Кроме того, мне обычно казалось, что большинство людей в этом мире слишком поглощены своими собственными драмами, чтобы тратить время, делая пакости другим. Еще ребенком, которого методично уродовала «система», я пришла к выводу, что ее представители, общавшиеся со мной, были просто сборной солянкой и каждый из них, хотя и возился со мной, как мог, по-настоящему не был заинтересован в моей судьбе: их работа напоминала случайные всплески альтруизма, без которых я бы просто растворилась в общей массе детей, попавших под опеку.

Думать же, что среди них был некто, тщательно спланировавший замысел против меня, окончательно подрывало мое доверие к «системе». И слишком уж подобная мысль была похожа на теории заговора, столь любимые Бобби Рэем Уолтерсом.

И все же не было никаких сомнений в том, что слова Тедди имели смысл. Ведь не упало же с неба в наш дом такое дикое количество наркоты. И когда мы только покупали дом, никаких наркотиков там однозначно не было. Последней его владелицей была пожилая вдова священника, которая никак не подходила на роль наркоманки.

Но ведь каким-то образом наркотики все же попали в наш дом. Да и то, что я якобы хотела продать Алекса, тоже не могло возникнуть на пустом месте. Директриса социальной службы, как бы я ее ни невзлюбила, все же должна была опираться на информацию, которая, по ее мнению, заслуживала доверия.

Но откуда же взялась эта чудовищная ложь?

Я по-прежнему была совершенно сбита с толку, как и тогда, в ее офисе.

Мы свернули на Деспер Холлоу-роуд, затем проехали мимо хозяйства Бобби Рэя — выставленного на улицу дивана, поднятого флага Конфедерации и знака — Улэбнись! Тя снемают!

Тедди свернул с дороги и остановил свой фургон. Затем повернулся и серьезно посмотрел на меня.

— Что? — спросила я.

— Ничего, просто… Не хотел поднимать эту тему, потому что… Не знаю, в общем, просто не хотелось бы волновать тебя еще сильнее. Но не кажется ли тебе странным, что тебя до сих пор не арестовали по обвинению в хранении наркотиков?

— Да не знаю я, понимаешь? Прокурорша что-то толковала о том, как она может поступить со мной, чуть ли не сходя с места, но как-то бестолково. Да и особого опыта в таких делах у меня нет.

— А у меня есть. Законники обычно не вламываются просто так в дома, а если находят кучу наркоты, то уж никак не позволяют тебе болтаться где угодно, словно ничего не произошло. Тебя арестовывают, а потом либо отпускают под залог, либо нет, — сказал он. — Все это очень странно. Есть у меня приятельница, у нее мама в суде работает. Я хочу спросить у нее обо всем этом, потому что не думаю…

Тут он запнулся. Похоже, ему вовсе не улыбалось сообщить своей старшей сестре, что ей придется вернуться в тюрьму.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо, что вытащил меня. Даже не знаю, как тебя и благодарить. Это просто…

Внезапно слова застряли у меня в горле. Я отчетливо поняла, как по-доброму поступил мой брат. Тедди не рос в такой же бедности, как я, но и у него были свои проблемы, частью возникшие из-за него самого, частью — нет. Он боролся с ними и только сейчас, похоже, сошел с кривой дорожки.

Вероятно, впервые за всю жизнь ему удалось накопить сумму в 2000 долларов. У него явно были планы на эти деньги. И все же он без колебаний потратил их на меня, на свою старшую сестру, которая когда-то отвечала за него; тоже мне, квази-мать: это я должна была спасать его, а не наоборот.

— Эй, да ничего страшного, — сказал он, наклоняясь и обнимая меня. — Я все равно должен тебе и буду должен еще тысячу раз.

— Ничего ты не должен, и еще раз огромное тебе спасибо, — ответила я.

Мне едва удалось выскочить из его фургона, прежде чем мои слезы намочили его одежду. Я добралась до входной двери и потянулась было за ключами, когда вспомнила, что у меня их нет. В последний раз, когда я уходила из дома, со мной был Бен, и я предполагала, что вернемся мы тоже вместе. Я бегом вернулась к фургончику Тедди, когда он уже съезжал с дороги, и помахала, чтобы привлечь его внимание. Он опустил окно.

— Слушай, — сказала я. — Могу я одолжить твой ключ? Своего при мне нет.

— Извини, у меня тоже. Я понятия не имею, куда он делся. Кстати, это одна из причин, по которой Бен понял, что кокс был не моим. Я бы даже не смог попасть в твой дом, если бы захотел. Хочешь поехать со мной?

— Нет, нет, — сказала я. — Я просто подожду Бена. Ничего страшного. Серьезно.

— Хорошо.

— Спасибо, — сказала я, похлопав по борту его грузовичка. — Люблю тебя.

— И я тебя люблю, сестренка.

Я вернулась на переднюю ступеньку крыльца, глядя на вырванные луковицы, которые мы еще успели посадить.

Для начала марта было необычно тепло. Я могла бы запросто свернуться калачиком на крыльце и подремать, пока не вернется Бен.

Вместо этого я присела. Мой взгляд снова упал на трейлер Бобби Рэя. Я никогда не обращала особого внимания на его камеры. Подумаешь, еще одна странность и без того странного парня. И, конечно, я никогда не задавалась вопросом, что попадает в «поле зрения» их линз, а что нет. Иногда чем меньше знаешь, тем лучше для тебя.

Но теперь я заинтересовалась: а вдруг паранойю Бобби Рэя мне удастся обратить в свою пользу? Дорога к нашему дому в любом случае проходила мимо его трейлера. Если бы кто-нибудь решился забраться туда и подбросить наркотики, возможно, камеры могли заснять хоть что-то из этого.

Я никогда не бывала в трейлере Бобби Рэя. Мы общались либо на его лужайке, либо на нашей — на открытых, безопасных местах. Так что мне, скорее всего, следовало подождать, а не сразу бросаться к нему. Подождать, пока не вернется Бен. Пока мой мозг вновь не заработает как следует. Пока я не переодену это изодранное платье.

Если бы я пошла туда и со мной что-нибудь случилось, со всех сторон сразу раздались бы обвиняющие голоса. Она входила в его трейлер одна. Кому, как не ей, было известно, куда она направляется? Что, по ее мнению, должно было там произойти?

Но нет. Я не могла позволить этому беспочвенному страху захватить власть над моей жизнью. Если хоть одна из тех камер запечатлела что-то, имеющее для меня значение, это могло бы помочь вернуть Алекса. И для меня это было гораздо важнее, чем для Бобби Рэя — любая надуманная им угроза.

Эта мысль сначала заставила меня встать на ноги, а затем — двинуться вниз по склону. Всего лишь символический рубеж между нашим участком и землей Бобби Рэя. Ведь не все же люди подобны хищникам, хотя среди них и немало таких.

Я миновала выставленный на улицу диван, а затем постучала в его шаткую сетчатую дверь.

— Секунду! — крикнул он.

Я слышала, как внутри под его весом скрипит пол. Бобби Рэй появился в дверях в белых гольфах, камуфляжных шортах грузчика и футболке с надписью «Потребкорзина». На рисунке, располагавшемся под этой надписью, эта самая корзина была завернута во флаг Конфедерации, а рядом с ней красовалась группа парней, выглядевших так, словно они соскочили прямо с экрана во время показа «Утиной династии[12]». За пресловутой корзиной были выстроены в ряд винтовки всех размеров и калибров, в основном весьма крупных.

Меня поразило, и не в первый раз, насколько большим был Бобби Рэй — ростом больше метра восьмидесяти и весом наверняка больше ста. Его сердечно-сосудистая система явно была не в лучшей форме, но мощные руки, плечи и шея явно говорили о том, что со своим концом бревна при случае он справится один.

Он весит три сотни, а я, что называется, тяну на доллар двадцать. Да если надо будет, он меня прихлопнет как муху.

— Привет, — сказал он. — Видел тебя в новостях. Думал, что какое-то время тебе придется побыть в отлучке.

— Меня выручил брат.

— Молодец парень.

— Да, он классный.

— И что… В смысле, тебя ждет суд, или…

Он позволил своему вопросу повиснуть в воздухе. Не помню, сколько вопросов юридического характера я уже обсудила с Бобби Рэем Уолтерсом? И действительно ли он пытался помочь мне?

— Да, что-то в этом роде, — сказала я. — Мне бы хотелось узнать, не можешь ли ты помочь мне в моем деле.

— Конечно. Давай толкуй.

— Ты же в курсе, что ребята шерифа нашли у нас в доме кокаин?

— Да уж.

— Он был не мой. И не Бена. Мой брат клянется, что тоже не имеет к нему никакого отношения. Мы на самом деле не знаем, как он туда попал.

Бобби Рэй фыркнул и проглотил мокроту.

— Въехал. По ходу, шериф притаранил их с собой. У них один незаметно залезает куда-нить и подкидывает, чтобы остальные следаки, значит, были в курсе, куда глядеть. Так что тот парень, который по итогу все это дело нарывает, может потом преспокойно пойти под присягу и сказать: «Да, ваша честь, готов поклясться на целой стопке библий, что никогда раньше не видел этого дерьма». Но все это туфта.

Такой вариант мне как-то даже не приходил в голову.

— Они что, в самом деле так поступают? — спросила я.

— Да будьте-нате. Постоянно. С одним моим корешем они как раз так и обошлись. Пошел, значит, он как-то на работу, а когда вернулся, бац — сюрприз: распотрошили ему дом и нарыли, значит, кучу наркоты. Потом вытаскивают еще вдобавок пакеты да весы и говорят: ты, мол, хотел всем этим делом барыжить. Вот так они и химичат.

Могло ли быть, что со мной поступили так же? Не приходил в голову ни один человек, который мог бы иметь на меня такой огромный зуб.

— Знаешь, думаю, что это возможно. Поэтому я и пришла. Я тут подумала… — начала было я, но затем остановилась. Я просто не знала, как спросить его об этом, а мой мозг из-за жуткого недосыпа отказывался помогать мне. — У тебя же тут стоит несколько камер, так?

— Кое-какие из них ты фиг вычислишь, — гордо ответил он.

— А могла какая-нибудь из них заснять то, что происходит на дороге возле моего дома или рядом с ним?

Он посмотрел направо, в направлении, ведущем к моему дому.

— Может быть. А что?

— А вдруг кто-то другой, вовсе не из офиса шерифа, подбросил мне наркоту? А потом настучал, чтобы те организовали рейд?

Если и был человек, которого не приходилось долго убеждать, когда речь идет о заговоре, то это был Бобби Рэй.

— Ага, — сказал он. — Да, думаю, такое запросто возможно. Хочешь посмотреть?

— Было бы просто здорово.

— Заходи, — сказал он, отступая от двери.

Я сделала несколько робких шагов внутрь. Кругом лежали тени. Ни одна лампа не горела. Маленький кухонный стол был завален предметами неряшливой холостяцкой жизни: коробка из-под пиццы, остатки от замороженного полуфабриката, груда нераспечатанных писем, смятые банки из-под пива.

— Прости за беспорядок, — сказал Бобби Рэй. — Горничная обещала зайти на недельке.

— Нет проблем, — сказала я, хотя эта картина только усилила мое беспокойство.

Она вошла в маленький грязный трейлер, на ней было порванное платье, вокруг наверняка полно оружия… Ей что, жить надоело?

Я последовала за Бобби Рэем через небольшую гостиную в его спальню, которую тоже окутывал мрак. Я подумала, что, может быть, увижу оружейную стойку, или висящий на стене дробовик, или еще хоть какие-то признаки его увлечения оружием, но ничего подобного не заметила.

Он тяжело уселся перед своим компьютером. Я окончательно оказалась не в своей тарелке, когда увидела заставку с обнаженной женщиной, на лице которой играла призывная улыбка. На тот случай, если у джентльменов недоставало воображения, она широко расставила ноги, а пышные груди похотливо сжимала в руках.

Ей нужно было выбежать сразу же, как только она увидела порнуху. Ее рассудок буквально молил об этом.

— Прости за эту штуку. Это подружка моя там, — сказал он явно в шутку, потом двинул мышкой, и картинка исчезла.

— Может, купишь ей кое-что из одежды? — ответила я, тоже пытаясь пошутить.

Он продолжал тыкать мышкой.

— Хорошо, что я сам все это барахло настроил. Все пишется на жесткий диск и хранится там в течение двух месяцев, а потом стирается. Так что любой деятель, который попытается тебе что-то подбросить, мигом попадет в Честную камеру[13], сечешь, о чем я?

Бобби Рэй развернул окошко программы, которое представляло собой разделенный на шесть секторов экран, показывавший вид снаружи из шести различный мест, и продолжил рассказывать. — Значит, есть две внутри, четыре снаружи и… Ага, вот этот съезд.

Он нацелил мышь на один из секторов наблюдения и щелкнул по нему, развернув на весь экран. Теперь я в реальном времени наблюдала за его задним двором; в кадр вверху попадала и часть подъезда к моему дому.

— Да, — сказал он. — Камера три. Погоди.

Он отключил прямую трансляцию и вскоре открыл папку, в которой должны были храниться архивные съемки.

В течение следующих двадцати минут мы потихоньку перематывали записи четверга, среды, а потом — вторника, дня, когда в офисе шерифа был назначен рейд. И все мотали, мотали назад.

Во вторник не произошло ничего подозрительного. Тем утром Бен, как обычно, отправлялся в школу, я — на работу. У меня слегка сперло в горле, когда я увидела свою машину. Это был один из последних моментов, когда Алекс был со мной рядом, прежде чем я высадила его у дома миссис Фернклифф. Как жаль, что я не удосужилась тогда искренне насладиться этим временем.

Бобби Рэй прокрутил запись еще дальше назад. Ночь понедельника прошла без происшествий. Бен вернулся из университета, а потом домой приехала и я со своей работы в «Даймонд Тракинг», мы просто два человеческих существа, выполняющие обыденные ритуалы.

Затем в 1:17 ночи понедельника перед моими глазами что-то вспыхнуло: какой-то светлый, быстрый, размытый кадр, никак не соответствующий вышеупомянутым ритуалам. Это был какой-то автомобиль. Но этот автомобиль не принадлежал нам.

— Постой, постой, притормози, — сказала я. — Назад можешь отмотать?

— Ага, погодь.

Бобби Рэй перебирал отснятый материал, пока не добрался до нужного места, а затем включил воспроизведение в обычном режиме. Та размытость оказалась фургоном с наклейкой на боку, катившимся по дороге рядом с моим домом.

— Что там написано? — спросила я.

— А черт знает. Дай гляну, вдруг получится поймать его в кадр, когда он только въезжать будет.

Он продолжал крутить запись, пока не добрался до времени 1:01 вечера — времени появления этого грузовика.

— Опаньки, — сказал он. — А вот тут мы сделаем паузу.

Он вернул фургон обратно на экран, затем опять нажал паузу, и я сумела разобрать то, что было на борту.


Сантехнические работы долины Шенандоа А1.

Официальные. Лицензированные. Оценка стоимости работ — бесплатно.

«У вас протечка? Мы летим к вам»

Телефон: 1–800-GET-VALLEY

Фургончик этот выглядел, как и все прочие, и, казалось бы, ничего в его появлении не было особенного, за исключением одной малюсенькой детали.

Я не обращалась к сантехникам.

Глава 16

Мысль эта не давала покоя Эми Кайе с тех пор, как впервые пришла ей в голову в самое беспокойное время суток — после двух часов ночи.

Она не давала ей покоя во время заседания общего районного суда, пока рассматривали дела, касающиеся любителей превысить скорость и пьяниц. Все это по-прежнему крутилось у нее в голове, когда она увидела имя Мелани Баррик в списке дел для слушания по вопросам о совершённых нападениях.

Теперь ей предстоял разговор, к которому она мысленно готовилась весь день.

— Итак, Эми, — сказал заместитель шерифа. — Уоррен Плотц ждет вас в конференц-зале.

— Отлично, — сказала Эми, уже уходя из КПЗ офиса шерифа округа Огаста, где она небезуспешно подшучивала над одним из следователей. — Были у тебя с ним проблемы?

— Да почти нет. Мы ему: давай, мол, по доброй воле, ну и он, можно сказать, прямо прыгнул в машину. Хотя выглядел весьма встревоженно.

— Прекрасно, — сказала она.

Среди ночи она устроила мозговой штурм: в итоге она не собиралась атаковать Плотца в лоб насчет двух десятилетий неразрешенных случаев сексуального насилия, в которых он теперь был главным подозреваемым. Слишком велик был шанс, что он попытается удрать.

Но она по-прежнему хотела встретиться с ним лицом к лицу, посмотреть ему в глаза и попытаться понять, с кем же она имеет дело. Может быть, ей пару раз удастся подловить его на чем-нибудь, а потом использовать это против него. А может, ей обломится и кое-что посерьезнее, если только он угодит в ловушку, которую она расставила.

И Мелани Баррик — единственная из всех — дала ей идеальный повод для атаки: не в лоб, а сбоку.

— Мистер Плотц, — сказала она, входя в конференц-зал. — Большое спасибо за то, что пришли. Я Эми Кайе из прокуратуры Содружества.

Да, это был тот самый коренастый парень, которого она видела в фейсбуке. Очки-консервы и капюшон лежали на его каштановых волосах. На его левом запястье были надеты часы с увесистым браслетом.

Теперь она понимала, почему ему не приходилось опасаться, что пострадавшие женщины дадут его точное описание. У него не было ни шрамов, ни татуировок, его никто не отличил бы от сотен других людей. Было похоже, что он как бы нарочно старался не выделяться из общей массы.

Она одарила его тем, что про себя называла искренне профессиональной улыбкой, и крепким рукопожатием.

— Приятно познакомиться, — свободно сказал он.

— Присядьте, пожалуйста, где-нибудь, — небрежно сказала она. Ей хотелось, чтобы обстановка была как можно более неформальной. Он присел в конце стола. Она села напротив него и положила перед собой блокнот, открытый на чистой странице. Потом откинулась на спинку стула.

Стоп, поправочка. О цифровом записывающем устройстве, которое она только что включила, ему, согласно законам штата Вирджиния, знать было не надо.

— Итак, я полагаю, вы слышали о рейде, произведенном в дом Мелани Баррик и о том, что было обнаружено в ее доме?

— Думаю, каждый житель долины об этом слышал, — подтвердил он.

— Хорошо. Итак, как вы, наверное, уже догадались, мы пытаемся понять, какую роль миссис Баррик, возможно, играет в подозреваемой нами крупной сети по распространению наркотиков. На данный момент мы пытаемся получить полное представление о ее деятельности. Я была бы очень благодарна вам за сотрудничество.

— Конечно.

Тут Эми кашлянула. Один раз. Так она пыталась обозначить ключевые точки ведущейся на диктофон записи.

— Так или иначе, сколько времени миссис Баррик работает в «Даймонд Тракинг»?

— Э-э, думаю, три-четыре года. Нужно уточнить у моего бухгалтера.

Эми записала это в блокнот. То, что она не записала — но, несомненно, отметила в уме, — он не сказал — бухгалтер или — наш бухгалтер. Было сказано — мой бухгалтер.

Он явно нервничал, но изо всех сил старался выглядеть уверенным в себе. В точности так, как поступал самоутверждающийся насильник.

— И какую должность она занимает? — спросила она.

— Она диспетчер.

— То есть… она сообщает водителям грузовиков направление поездки, места, где нужно забирать грузы, в общем, что-то в этом роде?

— Ага. Что-то в таком роде.

— Это означает, что она много общается со всеми вашими водителями. Похоже, она их всех хорошо знает, поскольку регулярно с ними разговаривает?

— Наверняка.

— Хорошо, — сказала Эми, кивнув. Затем добавила, словно эта мысль только что пришла ей в голову: — Да, мне также нужно узнать, какую должность в «Даймонд Тракинг» занимаете вы сами.

— Ну, полагаю, меня стоит называть вице-президентом.

Эми была уверена, что никто его так не называл. Но опять же, это стоило отметить.

— И сколько вы там работаете?

— Это компания моей семьи, так что можно сказать — с детства.

— Значит, долго, — сказала она.

— Да уж.

— Вы всегда работали в административном секторе?

— Нет, много лет я сам водил грузовик. Мне думалось, что этот бизнес стоит изучить с самых его основ, понимаете?

— Весьма умно, — сказала Эми. — Так, когда вы перебрались в офис?

— Скажем, в две тысячи одиннадцатом — две тысячи двенадцатом, где-то так, — сказал он.

Бинго! Все было именно так, как сказала Дафна Хаспер: Уоррен Плотц перестал заниматься вождением примерно в то же время, когда участились атаки шепчущего насильника. И теперь ей удалось вынудить его сказать об этом, так что его слова оказались записанными на диктофон.

Эми снова кашлянула. На этот раз дважды. Ей не хотелось, чтобы эти слова были недооценены.

— Извините, — сказала она. Затем начала снова: — Вы могли бы сказать, что миссис Баррик была хорошим работником? Она была пунктуальной? На нее можно было положиться?

— Полагаю, да.

— Что значит — вы полагаете?

— То есть, точно не знаю. В смысле, не поймите меня неправильно, она всегда добросовестно выполняла свою работу. Но она всегда вела себя так, словно была лучше всех остальных; типа, знаете, она как будто делала одолжение всем, что соизволила снизойти до этой работы. Отец ради нее был готов на все, ведь она даже училась в UVA… Думаю, можно даже сказать, что мой старик в нее влюбился.

— Могу его понять, — сказала Эми, пытаясь казаться объективной. Затем она подбросила ему приманку, чтобы посмотреть, клюнет ли он. — Она ведь красивая девушка, не так ли?

Плотц не клюнул.

— Она не в моем вкусе. Мне нравится, когда у женщины на костях побольше мяса.

Он улыбнулся ей. Его глаза обшаривали сверху донизу весьма пышное тело Эми. Она усилием воли подавила возникшую дрожь.

Ей пришлось признать: этот тип оказался достаточно ловок, чтобы не расколоться в том, что одна из жертв привлекала его. И разговаривал он по-прежнему свободно, хотя сидел в конференц-зале офиса шерифа, а его собеседницей была главный заместитель адвоката Содружества.

— Значит, вашему отцу она нравилась, — сказала Эми. — А вам — нет.

— Ага. Если честно, меня не удивляет то, что произошло. Я всегда думал, что она что-то скрывает.

— Что, например?

— А кто ее знает. В смысле, это же были наркотики, да?

После этих слов Эми уже основательно закашлялась, да так, что даже покраснела — она была уверена в этом.

— Извините. Знаете что, мне не помешала бы газировка или еще что-нибудь, — сказала она, а затем небрежно бросила: — Хотите стаканчик?

— Да нет, не надо.

Вот дерьмо.

— Уверены? Я угощаю. Ладно вам, я не каждый день предлагаю парню выпить, — подмигнула она ему.

Эми, у которой на костях было явно достаточно мяса на его вкус, не могла поверить, что заигрывает с подозреваемым насильником. Выходит, она что угодно сделает, лишь бы раскрутить его.

Но ее предложение таки сработало.

— Ну ладно, — сказал он.

— Чего бы вам хотелось?

— Тут есть спрайт?

— Конечно. Я скоро вернусь.

Эми поднялась со своего места и вышла из зала. Когда она подошла к торговому автомату, ее дыхание стало слегка затрудненным. Дело подошло к тому этапу, о котором она думала с самого утра. И все пока складывалось так, как она надеялась.

Она взяла для него спрайт, для себя — диетическую колу. Затем вернулась в конференц-зал и поставила перед ним банку. Мол, все нормально, не суетись.

— Ухх, — выдала она, глотнув. — Самое оно.

Плотц не трогал свой напиток.

Черт. Она поставила свою диет-колу рядом с блокнотом, а затем продолжила.

— Значит, вы решили, что миссис Баррик что-то скрывает?

— Точно.

— Она когда-нибудь пыталась продать вам наркотики?

— Нет, ничего подобного.

— Она когда-нибудь пыталась продать наркотики кому-нибудь из ваших сотрудников?

— Ничего такого я не знаю. Но обязательно спрошу.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь вот какой вопрос… Я знаю, что для вас он может быть слегка затруднительным, все-таки у вас семейный бизнес. Но, как вы знаете, восемнадцатиколесный автомобиль — довольно большая штуковина. Было зарегистрировано множество случаев, когда водители грузовиков использовали свои машины для контрабанды наркотиков по всей стране. Мы тут разрабатываем кое-какую теорию. Как вы думаете, мог один из ваших водителей быть поставщиком миссис Баррик?

На самом деле никакая это была не теория. Просто она хотела спровоцировать у Плотца жажду.

Он поморщился.

— Не знаю. Наши ребята в грязные дела не лезут. По большей части они семейные мужчины. Многие работают у нас по десять, двадцать, тридцать лет. Они не из тех, кто занимается подобными вещами.

— Тем не менее, подумайте. У вас ведь много водителей, не так ли?

— Ага.

— Может быть, среди них есть такие, кто подрабатывает на стороне? Может, кто-нибудь не отсюда, у кого могут быть связи в других местах, особенно в Техасе или Флориде. Через эти штаты в страну поступает особенно много кокаина.

На мгновение его взгляд уперся в стену. А потом Эми, наконец, дождалась того, что ей было так нужно. Он потянулся к банке спрайта, вскрыл ее и сделал большой глоток.

Когда он отнял ее ото рта, Эми увидела тянущуюся от его губ к краю банки ниточку слюны. И эта ниточка была битком набита его ДНК.

Глава 17

После того как он загрузил для меня на флэшку нужный файл, Бобби Рэй спросил, не хочу ли я остаться на пиво.

Я вежливо отказалась, сославшись на то, что мне нужно как следует прибраться в доме после разгрома, учиненного в нем подручными шерифа.

Что мне по-настоящему хотелось сделать, так это выяснить, кто стоит за Сантехнической службой A1 и что побудило этого человека отравить все мое существование.

Бобби Рэй продолжал настаивать, но мои отговорки, что все это, мол, грязные происки правительства, в конце концов возымели успех. Он проводил меня, всячески заверяя: если мне снова понадобятся его услуги, все, что мне нужно сделать, это попросить.

Теперь я чувствовала себя глупо, потому что Бобби Рэй тоже стал для меня своего рода угрозой. Да, он был чокнутый, домашнее хозяйство вел как попало, баловался порнушкой, а также, похоже, обладал неслабым огнестрельным арсеналом: вряд ли кому захочется, чтобы такой человек назойливо предлагал вам свои услуги. Но он был вполне дружелюбным, и, как оказалось, даже готовым прийти на выручку соседям. Так что эта его потребкорзина, похоже, была не таким уж бессмысленным символом.

Возвращаясь домой, я вспомнила, что там все еще заперто. Прежде чем вернулся Бен, миновало еще несколько часов. Но это время дало мне прекрасную возможность попытаться представить себе первое препятствие, которое должно было встать на пути — мистера сантехника A1 после того, как он подъехал к нашему дому.

Насколько сложно было пробраться туда? Дом был построен в 1950-х годах, в то время, когда двери и окна не были такими неприступными, как принято сейчас. Да и сигнализацию мы не устанавливали.

Но ведь передняя дверь все же была заперта. Открыть ее мог только человек, у которого под рукой были подходящие инструменты. Однако мы закрывали ее еще и на засов. Как-то мне не очень верилось, что сантехник из A1 мог взломать ее, не оставив серьезных повреждений.

Затем я подошла к окну слева от входной двери и прямо оторопела.

Оно не было заперто. Как такое могло произойти? Неужели мы действительно были так небрежны? Или таинственный сантехник вскрыл его, а потом оставил так, на случай, если ему захочется вернуться?

Я не знала, как ответить на эти вопросы. Открыла окно и забралась в дом, что означало: кто угодно мог проделать то же самое, если у него не совсем кривые руки. Потом закрыла окно и заперла его за собой.

Из любопытства и страха решила взглянуть на остальные окна. Все они были заперты. Очевидно, открытым было только одно.

Как только я покончила с уборкой, то села на диван со своим стареньким ноутбуком и набрала в Гугле: «Сантехнические работы долины Шенандоа».

Первым в списке оказался водопроводчик из Огайо, но его контора называлась иначе. В Калифорнии нашлась служба под названием — «Сантехника A1», но кто его знает, работала она сейчас или нет.

Затем я ввела в строку поиска: «A1 Сантехнические работы, Стонтон, Вирджиния». Передо мной возникло множество страниц, предлагающих мне любые сантехнические услуги, но большинство из них были просто перекрестными ссылками либо ими управляли боты, неуклюже имитирующие, что за всем этим стоят реальные люди.

Затем я попыталась порыться в Списке Энджи[14]. Потом — на Йелпе. Потом порыскала в доменном реестре. Затем — на сайте Госкомиссии. Я использовала различные комбинации слов, даже разные варианты их написания. Но ни в одном из случаев конкретной информации я не получила.

Получалось, что среди всех сведений, хранящихся во всемирной паутине, не было ничего, что касалось бы предприятия, называющегося — Сантехнические работы долины Шенандоа А1. Эта гипотетическая контора нигде не вела никаких дел, а уж в штате Вирджиния — однозначно.

Это было явное мошенничество, а сама компания, похоже, существовала только на стикере, приклеенном к борту того фургона.

Чтобы окончательно утвердиться в своих подозрениях, я набрала начинающийся на 800 телефонный номер, который был указан на том же стикере. И попала на службу секса по телефону.

Так я поняла, что дело тут явно нечисто. Или, выражаясь словами Тедди, кто-то определенно пытался меня подставить.

Это настолько засело в моем мозгу, что невольно наводило на мысль, что я страдаю от какой-то параноидальной фантазии. А во время учебы в UVA на кафедре психологии я узнала, что люди с комплексом преследования обычно страдают либо шизофренией, либо крайней степенью нарциссизма.

Это было, конечно, странно, но запись же — вот она, перед моими глазами.

Размышления об увиденном пробудили у меня желание еще раз просмотреть запись. Я воткнула флешку Бобби Рэя в свой ноут и сохранила файл на рабочем столе. Потом кликнула по иконке, и вот уже тот фургон вновь катит вверх по нашей подъездной дороге. Через шестнадцать минут — я в основном проматывала это время — он вернулся по той же дороге назад.

Вперед и назад. Вперед и назад. Я вновь и вновь просматривала эти фрагменты, как в режиме реального времени, так и в замедленном воспроизведении. Потом поставила на паузу, чтобы как следует изучить подробности кадра. Доморощенная система наблюдения Бобби Рэя обладала не особо высоким разрешением. Когда я увеличила масштаб, все, что предстало передо мной — это огромные размытые пиксели, которые никак не походили на конкретные изображения, будь то линии или рисунки.

Снятое угловой камерой мне тоже не помогло. Бобби Рэй расположил ее так, что в поле обзора оказывалась его лужайка, а подъездная дорога к нашему дому была еле видна. Мне не удалось рассмотреть ни верх, ни перед, ни зад этого чертова фургона.

Не увидела я и номерного знака. А единственное изображение водителя выглядело как мимолетный взгляд со стороны. В крайнем случае можно было сказать, что это угловатый белый мужчина со стрижкой ежиком.

Но у него была одна отличительная черта: шрам на голове. Вряд ли можно было с уверенностью сказать, откуда он начинался, но в месте, где он пересекал его скальп, вместо отказывавшихся расти там волос была тонкая, яркая белая линия.

Кто это был? И почему он так настойчиво хотел разрушить мою жизнь?

И как мне его найти? Конечно, человека с таким шрамом трудно забыть. Но что, если он нездешний и уже успел вернуться туда, откуда явился?

Я гоняла запись взад и вперед, пока не нашла самый качественный кадр, который только смогла, затем сделала скриншот и отправила его Тедди по электронной почте. Вдруг этот так называемый сантехник был связан с торговцами наркотиками — а ведь это должно быть так, раз он смог раздобыть полкилограмма кокаина, верно?

Кто знает? Если вдруг окажется, что этот человек находится в розыске, может быть, мистер Ханисикл — или как там его зовут — смог бы по-настоящему начать защищать меня.

— Ты знаешь этого человека? — написала я Тедди. — Думаю, этот тип влез в мой дом и подбросил наркоту.

Я просмотрела запись еще несколько раз, пока не решила, что насмотрелась уже достаточно, чтобы ничего не пропустить. Надо было как-то взбодриться. К тому же после трех долгих дней, проведенных в поту и грязи, мне совершенно необходимо было принять душ.

Как и многим другим людям, в душе мне лучше думалось. Что-то такое есть в ритуале мытья: бьющие о кожу струйки, влажные клубы пара, да и то, что ты просто очищаешься, — все это помогает абстрагироваться от царящей снаружи суеты и сосредоточиться на внутренних ощущениях, пытающихся пробиться сквозь шум.

Именно в этой успокаивающей обстановке я снова задала себе вопрос: зачем? Почему этот гнусный водопроводчик со шрамом на голове встал у меня на пути? Что во мне такого важного, что он так старался очернить меня?

Эти раздумья ставили меня в тупик. Я не представляла ни для кого угрозы. То, что меня обвинили в хранении наркотиков и посадили в тюрьму, никому не принесло выгоды. Так кто же столь настойчиво хотел испортить мне жизнь? Что с меня можно было взять?

Вода лилась на меня из душа. Мыльная пена уносила с собой грязь. Пар делал свое дело, стирая с моего лица морщины, которые там недавно появились.

А потом прозвучал ответ, громом раздавшийся в моем сознании.

Алекс.

Значит, тот, кто пытался меня подставить, хотел, чтобы я потеряла право на ребенка. И в этом, пусть и временно, он преуспел. Но, похоже, собирался продолжать гнуть свою линию, пока не добьется, чего хотел.

Все потихоньку начинало приобретать смысл. Алекс для меня был единственной настоящей ценностью. Но, как здоровый белый ребенок мужского пола, он явно представлял огромную ценность для кого-то еще. Сколько за него могли заплатить? Двадцать тысяч долларов? Сорок? Сотню? А может, и вовсе собирались выставить на аукцион?

Какой бы ни была эта гипотетическая сумма, я была уверена: у того, кто затеял всю эту мерзость, было достаточно средств, чтобы подкупить работников социальной сферы. Хотя, может быть, этот кто-то нашел и другие рычаги, которые помогли ему манипулировать системой. А то, как сложились обстоятельства, понемногу помогло мне понять, почему все произошло именно так, а не иначе.

Я считала себя главной мишенью в этой афере, а Алекс был случайной жертвой. Но что, если все было наоборот? Что, если изъятие Алекса и было главной целью все это время?

А может, я тут вообще сбоку припека?

Глава 18

Я едва помнила, как забралась в тот вечер под одеяло. И даже не пошевелилась, когда Бен вернулся домой и залез в кровать.

Спала я глубоко и спокойно, что само по себе было новостью. Между беременностью и кормлением по ночам я не могла крепко заснуть, разве что во втором триместре.

В утреннем свете я выглядела по-прежнему неопрятной. Но мысли начали возникать в моем мозгу еще до момента полного пробуждения, когда я еще находилась в полусне. Первым чувством, возникшим у меня, когда мой центральный процессор раскрутился как следует, была паника. Похоже, я спала слишком крепко и не слышала криков Алекса. А он уже наверняка здорово проголодался.

Я выпрямилась. Реальность снова нахлынула на меня, словно ударив острым ножом в сердце.

На пару минут я снова улеглась. Но мне уже не спалось. Я взглянула на свернувшегося рядом Бена, все еще дремлющего. Чтобы хоть как-то почувствовать себя ближе к Алексу, я вылезла из кровати и тихо пробралась в детскую.

Там все было так же, как и двумя днями ранее, когда я в спешке пыталась хоть как-то привести все в порядок. В потолке по-прежнему зияла дыра. И мне еще предстояло поставить на место крышку кондиционера.

Я взяла мистера Снуггса с пеленального столика, просто чтобы что-то держать в руках. Затем подошла туда, где должен был сейчас находиться Алекс, и уставилась на натянутую, словно барабан, простыню — делалось такое для того, чтобы ребенок не смог задохнуться, случайно ухватив торчащий конец ртом. На пеленке белели частички детской присыпки. Я раньше не замечала их, а Бен, видимо, из либеральных соображений, не тыкал меня в них носом. Маленькое одеяло было разложено и готово укутать в себя ребенка, но ребенка не было.

В этот самый момент я должна была наклониться, подхватить Алекса, расстегнуть его, чтобы он мог двигать своими ручонками, а потом посадить на его специальный стульчик.

По утрам он был таким мягким, теплым, уютным. И как же мне было холодно, когда его не было рядом.

В моей памяти всплыли строчки знаменитого рассказа из шести слов, обычно приписываемого Хемингуэю: «Продается детская обувь. Никогда не надевалась». Мне же это представлялось так: «Утро. Грудь болит, а кроватка пуста».

Я воспользовалась ручным молокоотсосом, присев на ковер, устилавший середину комнаты. После кормления я часто шлепала Алекса по животику, чтобы он срыгнул. А еще тут был коврик с вделанным в него пластиковым зеркалом. Он любил смотреть на себя и пускать слюни, изо всех сил пытаясь поднять головку, которая, казалось, составляла чуть не половину всего тела. А я его подбадривала.

И что же мне делать? Появление на свет Алекса не только позволило мне обрести цель в жизни, но наполнило смыслом каждую секунду прожитых мной дней и ночей. Если я не работала и не спала, то обязательно была с ним. Черт, как я проводила время до того, как появился Алекс?

Я тупо уставилась на стену, словно там был написан ответ. Но ответа не было.

Пока я сидела, отрешенно погрузившись в раздумья, в дверях возник Бен. Первое, что я увидела, были его темные, худые ноги, торчащие из его боксерских трусов. Потом я подняла взгляд к его лицу, которое за стеклами очков выглядело опухшим.

— Доброе утро, — сказал он.

— Привет, — ответила я.

— Что делаешь?

— Понятия не имею, — честно ответила я. Собственный голос даже для меня звучал глухо.

— Составить тебе компанию?

— Конечно, — сказала я.

Он вошел в комнату и сел рядом со мной, близко, но не прикасаясь.

— Ты сильно замерзла, когда я вернулся вчера вечером, — сказал он.

— Да, я просто отключилась.

На это он ничего не ответил.

— Я вчера пару раз пытался тебе звонить.

— Я до сих пор не знаю, где мой телефон.

— Нужно просто купить тебе новый, — сказал он. — Уж на это ты имеешь полное право, причем на современную модель. Нельзя же в наше время ходить без мобильника. Сейчас есть возможность получить новую трубку бесплатно, если подписаться на новый контракт. Я загляну сегодня в салон связи и посмотрю, что можно сделать.

Секунду я смотрела на него, вытянув шею. На фоне всего происходящего мне казалось абсолютно нелепым то, что мой замечательный, проницательный, чуткий муж говорит со мной о планах по покупке нового мобильника.

— Да ради бога, — наконец сказала я и вновь уставилась взглядом в стену.

Затем, не глядя на него, я спросила о том, что меня действительно интересовало.

— Где ты был вчера?

Этот вопрос прозвучал словно обвинение.

— Слушай, мне очень жаль. Я не смог найти никого, кто подменил бы меня. Ты же знаешь, на кого становится похож Кремер, если кто-то решает вдруг что-то отменить. Тедди убедил меня, что справится. Он сказал, что, вероятно, будет просто назначена дата судебного заседания и тебя сразу отпустят. Говорил, мол, ничего страшного тут нет. Я… я имею в виду, что в этих вещах он разбирается лучше меня.

А я-то надеялась, что мой муж все время находился рядом.

— Как все прошло? — спросил он.

— Оказывается, нападение на офицера — серьезное преступление, наказуемое лишением свободы на срок до пяти лет.

— Боже мой! Ты ведь даже не собиралась трогать его!

— Не думаю, что мои действия сочтут за самооборону.

— И что… что ты собираешься предпринять?

Наверное, хорошее знание английского языка сделало меня слишком чувствительной к употреблению местоимений: меня крайне раздражало то, как он постоянно использует единственное число второго лица. В моей голове возникла отвратительная мысль: если бы я была матерью его биологического ребенка, стал бы он употреблять множественное число первого лица? И был ли он вообще вчера в суде?

— Заседание суда запланировано на восемнадцатое мая. Мне назначили адвоката. Мистер Хани-что-то-там.

— Но он хоть дело свое знает?

— Не могу сказать, что я от него в восторге.

Бен поправил очки.

— Я вчера немного потолковал с Тедди, — сказал он. — И уверен, что наркотики были не его.

— Я тоже.

— Но… Я уверен, что и ты об этом подумала… Не по волшебству же у нас в доме оказалось полкило кокаина?

— Конечно.

— Но откуда тогда он взялся?

Я лишь покачала головой.

— Как думаешь, можно как-нибудь, ну не знаю, отследить источник, что ли? — спросил он. — Может быть, если понять, кто был первоначальным дилером, то можно будет выяснить, кто его купил, а значит, и подбросил?

— И как это сделать?

— Понятия не имею, — признался он. — Но всякий раз, когда возникает необходимость разобраться в хронологии каких-то событий, обычно приходится возвращаться к их началу. Мне кажется, и в этой ситуации нужно действовать подобным образом.

Мы сидели в тишине, по-прежнему не прикасаясь друг к другу.

— А что насчет обвинения в хранении наркотиков? — спросил он. — Как-то странно, что об этом, похоже, никто и речи не вел.

— Прокурорша говорила что-то о предъявлении мне обвинения, но…

— Да, но разве тебя не должны были арестовать с самого начала? И обвинить? Хоть что-нибудь?

— Не знаю, — отрезала я.

Я понимала, что Бен хочет помочь, но его вопросы меня раздражали. Мне не хотелось пережевывать все заново, особенно в разговоре с ним. Даже если мне бы удалось выкрутиться из всей этой истории с хранением наркотиков и нападением на полицейского, один факт по-прежнему оставался фактом: я не могла убедить социальные службы, что я хорошая мать, а за решетку попала по ошибке. Здесь была нужна настоящая юридическая стратегия.

И ни Бен, ни мистер Хани-неважно-как-его-там не могли помочь мне в этом. Мне был нужен настоящий адвокат. Интересно, смогу ли я достать деньги, чтобы оплатить услуги человека, не назначенного судом? Может, поговорить в банке о снижении сумм платежей по ипотеке на несколько месяцев? Или продать дом, который я успела полюбить, надеясь, что сделанный нами ремонт хоть немного поднимет его стоимость?

Бен наконец-то смирился с моим раздражительным тоном и положил свою ладонь поверх моей.

— Извини за то, что не был рядом с тобой вчера, хорошо? Я здорово сглупил. Не надо мне было слушать Тедди и… Дело даже не в этом. Тедди тут ни при чем. Все это моя вина. Я должен был быть там. И я пытаюсь помочь, понимаешь? Не смотри так холодно.

Я встала.

— Мне нужно быть готовой к работе. Давай поговорим об этом позже?

— Да, конечно.

— Какое у тебя расписание на сегодня?

— Как обычно. Утром я собирался немного поработать над диссертацией. Потом групповые занятия днем. Похоже, я буду занят до восьми.

— Хорошо, — сказала я. — Значит, дома ты будешь после восьми.

Он все еще сидел на полу, когда я выходила из комнаты.

Глава 19

Мое утро — обычно я девяносто процентов времени уделяла Алексу и десять себе — теперь упростилось до предела, равно как и поездка на работу. Уже не надо было заезжать к миссис Фернклифф, уже не о ком было волноваться.

Так что на стоянке у «Даймонд Тракинг» я оказалась на пятнадцать минут раньше обычного. В каком-то смысле это было хорошо. Мне действительно очень хотелось пораньше оказаться на работе. На данный момент восемь часов игры в судоку, где вместо цифр были восемнадцатиколесные грузовики — а именно в этом и заключается работа диспетчера — казались отпуском.

Когда я вошла внутрь, меня тепло приветствовал парень, только что оттрубивший собачью вахту, бывший дальнобойщик по кличке Вилли: его так прозвали из-за изрядного сходства с Вилли Нельсоном[15].

Вилли только что успел рассказать мне обо всем, что мне необходимо было знать, и тут открылась входная дверь. Явно нервничающая девушка в бирюзовом свитере, сжимая в руках сумочку того же оттенка, осмотревшись, вошла в помещение.

— Привет? Я Аманда? Пришла на стажировку? — сказала она писклявым голосом, причем к концу предложений ее тон почему-то вопросительно повышался.

Вилли и я обменялись непонимающими взглядами.

— Какую стажировку? — спросила я.

— Э… менеджера по логистике? — ответила она еще более неуверенно.

— О, — сказала я. — Тогда, думаю, вы пришли по адресу. Я Мелани. Это Вилли.

За последние четыре года я обучила нескольких диспетчеров, включая и Вилли. Обычно я получала электронное письмо, в котором говорилось, что ко мне скоро явится новый стажер. Я вполне могла бы простить отсутствие такого письма, если бы подготовка Аманды означала, что она займет место этого лоботряса Уоррена Плотца во вторую смену.

— Но по телефону я говорила с Уорреном? — сказала Аманда.

Уоррен? С каких это пор Уоррен начал заниматься наймом диспетчеров?

— Уоррен — сын владельца, — сказала я. — Он не… Впрочем, как угодно. Первое, что вам нужно, это гарнитура. Всю смену вам придется сидеть на телефоне, а свободные руки понадобятся для набора текста. Я сейчас посмотрю, может, найдется новый комплект в кладовке. Есть у нас такое правило среди диспетчеров: не пользоваться чужой гарнитурой.

— Ага, — вмешался Вилли. — Уж поверь, мою ты точно не захочешь. Она у меня в ушах торчит всю смену.

Добро пожаловать в «Даймонд Тракинг», Аманда.

Я вошла в кладовую, располагавшуюся в соседней комнате, и начала копаться в поисках гарнитуры. Вернувшись, я практически рефлекторно нахмурилась.

Уоррен Плотц только что вошел. На нем были солнцезащитные очки-консервы за 250 долларов, в которых, по его собственному убеждению, он выглядел настоящим Джастином Тимберлейком, но я по-прежнему думала, что выглядит он в них полным придурком.

— Что ты здесь делаешь? — требовательным тоном спросил он.

— Хм, работаю. А что?

— Разве ты не должна быть в тюрьме или типа того?

Я почувствовала, как вспыхнуло мое лицо. Аманда широко раскрыла глаза и еще крепче вцепилась в свою сумочку.

— Не должна, — сказала я. — Меня освободили под залог.

— Ну, ты нам здесь больше не нужна.

— О чем это ты?

— Тебя уволили.

Земля дрогнула у меня под ногами.

— Что? — воскликнула я.

— Уволили, вот что. Ты здесь больше не работаешь. Тебя заменит вот эта девушка. Давай, собирай манатки. А последний чек я отправлю тебе по почте.

Стараясь сохранять спокойствие, я положила коробку с гарнитурой на стол рядом с телефоном. Враждовать с Уорреном мы начали после одного случая, произошедшего, когда я едва отработала в этом офисе пару недель. Он весьма неуклюже попытался подкатить ко мне, а я резко отшила его. Может, даже слишком резко. С тех пор он искал возможность отомстить.

Прищурившись, я взглянула на него. — Я работаю в компании «Даймонд Тракинг» уже четыре года. У тебя нет абсолютно никаких оснований увольнять меня.

— А вот и есть. Ты вчера не явилась на работу.

— Да тебя постоянно нет на рабочем месте! — взорвалась я. — И в отличие от тебя, кстати, я звонила и предупреждала, что не появлюсь, так что я никого не подвела.

— Сейчас это неважно. Вчера ко мне домой явились ребята из офиса шерифа и много про тебя расспрашивали. Кончилось тем, что мне пришлось поехать с ними в контору. Мне все рассказали про тебя. Говорили, что ты, мол, получала наркоту от одного из наших водил. Дальше они наверняка станут здесь все разнюхивать и со всеми беседовать. А мне оно не надо.

— Те. Наркотики. Были. Не. Мои, — отчеканила я.

— Ну конечно, не твои. Слышь, у нас тут семейный бизнес. У нас крутая репутация, и мы стараемся ее поддерживать. Не могу допустить, чтобы те, кто ходит в церковь, думали, что мы нанимаем на работу наркоторговцев.

— А не мог бы ты заткнуться? Ради всего святого, Уоррен, ты знаешь меня четыре года. Неужели ты всерьез считаешь, что я могла торговать наркотиками?

— Я всерьез считаю, что представители шерифа нашли у тебя дома целую кучу кокса, а еще эти ребята говорят, что ты им барыжила. Для меня этого вполне достаточно.

— Это же абсурд, — сказала я. — Это… Сейчас это просто обвинение. Пока моя вина не доказана, я невиновна. И, кроме того, ты не можешь уволить меня. Я работаю не на тебя. Я работаю на твоего отца.

На губах Уоррена заиграла злобная усмешка.

— Да ну? Думаешь, я не говорил с ним насчет всего этого? Давай, давай. Позвони ему, если хочешь. Он тебе скажет то же, что и я.

Я оцепенела. Я считала, что могу при любых раскладах справиться с Уорреном Плотцем, как бы противен мне он ни был. Но его отец был совершенно другим человеком. Он был неизменно добр со мной, можно сказать, присматривал и заботился обо мне — правда, иногда мне казалось, что заботился он больше, чем о простой служащей.

Заставить его предположить обо мне худшее, подумать, что я могла сделать то, в чем меня обвиняли, разочароваться в себе и во мне — все это выглядело просто сокрушительно.

— О… — задохнулась я.

— Вот так-то. Так что собирай манатки, — сказал Уоррен, явно насмехаясь надо мной, зная, что он уже победил. В таких обстоятельствах закон о трудоустройстве штата Вирджиния выглядел издевательской шуткой. Частный работодатель в принципе мог уволить любого по любой причине, а то и вовсе без таковой.

Бороться с этим было бессмысленно. И слишком много сил я уже потеряла в борьбе на других фронтах.

Мне нужно было куда-то деться. В любой момент я могла заплакать. Не хватало еще, чтобы мои слезы усилили торжество Уоррена. Я зашла в женский туалет, где хранила мои молокоотсосы, и схватила оба.

Затем вернулась в кабинет и огляделась, чтобы понять, не забыла ли я чего-нибудь. Нет, не забыла.

Я потратила четыре года своей жизни на работу в «Даймонд Тракинг» и прощалась с ней без всякого сожаления.

Не зная, что еще делать, я поехала домой. Я надеялась, что Бен еще будет там, когда я приеду. Как бы ни была сурова я с ним этим утром, сейчас мне не терпелось упасть в его объятия.

Но он уже ушел. Дома никого не было — совсем никого.

Я не могла оставаться там. Этот дом был предназначен для семьи, а не для угрюмой, бездетной, безработной женщины.

Перестав спорить с собой на тему, стоит ли беспокоить Бена на работе, я вернулась в машину и отправилась на север, в сторону Харрисонбурга, туда, где находился университет Джеймса Мэдисона и, соответственно, Бен. Может быть, я вела себя эгоистично, но не забывайте: я находилась на грани нервного срыва. И отчаянно нуждалась в муже.

Во время пути я старалась не думать, к чему приведет то, что только что случилось со мной. Но все напрасно. Я чувствовала себя маленьким голландцем, который пытался удержать море, заткнув пальцем дыру в дамбе[16]. Проблема была в том, что дыр в моей ситуации было больше, чем у меня пальцев. И потоп стремительно приближался.

Как я буду жить без заработка? 18 долларов в час, может быть, и не делали меня принцессой, особенно если сравнивать этот доход с тем, которого добилось большинство моих сокурсников по UVA, но именно они и делали меня главной кормилицей семьи.

Мне нужно было найти другую работу. Причем быстро.

В регионе были и другие автотранспортные компании, но в каждой из них обязательно поинтересовались бы причинами моего ухода с прежнего места. Также я знала, что в сфере грузоперевозок у «Даймонд Тракинг» были неоспоримые преимущества. Люди уходили из других контор, чтобы попасть туда, а не наоборот. И не было никакой возможности скрыть то, что меня уволили.

Кого я пытаюсь обмануть? Скрыть информацию о себе просто невозможно. Даже если бы вся долина Шенандоа ничего обо мне не знала, достаточно было ввести в «Гугл» мое имя, и вуаля: полным-полно сообщений из СМИ, где я фигурировала не иначе как — Коко-мама. Кто бы нанял меня, зная о нависшем над моей головой обвинением в уголовном преступлении?

Даже запасной вариант — вернее, то, что раньше было запасным вариантом — уже не годился: Маркус оставил работу в «Старбаксе» два года назад и теперь служил в какой-то компании по управлению доходами.

Словом, катастрофа как она есть. Более или менее приличной денежной заначки у нас не было. Большую часть имевшихся денег мы потратили на первоначальный взнос за дом, а остальное — на мелкие ремонтные работы, которые могли себе позволить. На моем текущем счете сейчас лежало около 900 долларов. На сберегательном счете — 50 долларов, минимальная сумма, необходимая для того, чтобы счет оставался открытым.

У Бена могло оставаться немного больше. Мы все еще вели счета по отдельности. Все, что привело к появлению Алекса: изнасилование, моя беременность, наша скоропалительная свадьба, покупка дома, рождение ребенка, — не способствовало укреплению нашего финансового положения.

С другой стороны, у него могло быть и меньше. И, разумеется, никаких ценных бумаг, которые можно было бы продать в трудной ситуации, у нас отродясь не водилось. Никаких внятных материальных ценностей, если не считать коллекцию виниловых пластинок Бена, тоже не было. Скорее всего, денег оставалось только на то, чтобы купить продуктов на пару недель. Или заплатить очередной взнос по ипотеке.

Не было никого, к кому мы могли бы обратиться за помощью. Отец Бена служил уборщиком в средней школе. Его мать работала в продуктовом магазине. У них тоже не было сбережений, так что просить у них в долг было бессмысленно. Они сами считали дни до получения социального пособия, чтобы хоть как-то протянуть.

А мои родители? Ха. Я даже не могла представить, в какой яме они сейчас пребывают. Если только вообще живы. Проще простого было представить, как один из них убивает другого либо себя.

Так что во всех смыслах мы были предоставлены сами себе.

Одно можно было сказать наверняка: никакой финансовой лазейки, позволявшей нанять частного адвоката, у нас не оставалось. Еще повезет, если мы сумеем сохранить дом.

Медицинскую страховку нашей семьи я тоже только что потеряла. По идее от «Даймонд Тракинг» мне полагался план, COBRA[17], но я сомневалась, что теперь нас станут по нему обслуживать.

А самой большой проблемой было вот что: как мне убедить судью вернуть Алекса, если я теперь не могла удовлетворить даже его основные потребности?

До меня вдруг дошло, как чувствуют себя люди, живущие в странах третьего мира, где вечно идет война, а земля усеяна минами. Всякий раз, когда я планировала какой-то новый шаг, под моими ногами, казалось, происходил взрыв.

К тому времени, когда я добралась до кампуса, я уже отчаялась найти Бена. И как же я была рада, что сейчас у него не было занятий. Это значило, что мы сможем хоть немного поговорить.

Я могла бы позвонить и спросить, где он находится, но у меня все еще не было телефона. Может быть, в конце концов, Бен был прав, когда так настойчиво говорил об этом утром. Меня уже сильно достало то, что в плане коммуникаций я нахожусь в мрачном средневековье.

Неважно. Придется искать его по старинке. Я припарковалась и направилась в библиотеку, где ему предстояло вести кружок.

Все бы хорошо, но его там не было. Крошечная комната была темной и запертой.

На всякий случай я все же постучала. Никаких признаков Бена.

Единственным другим местом, где он мог быть, была кафедра истории. У него и других кандидатов в доктора наук были рабочие места в комнате без окон, которую они называли «кладовкой для веников».

Исторический факультет находился на втором этаже Джексон-холла, через дорогу от библиотеки. Я шла так быстро, как только могла, минуя замечтавшихся студентов, каждый из которых, казалось, блаженствовал в своем маленьком студенческом коконе.

Я поднялась по лестнице, пройдя через небольшую приемную кафедры, затем по длинному коридору кабинетов, где работала профессура, один из которых, как я надеялась, когда-нибудь будет принадлежать моему мужу.

Когда я добралась до «кладовки для веников», меня снова постигло разочарование. Бена не было и там. Маленькие столы, как и всегда, были забиты книгами и бумагами, но за ними не было никого.

Я направилась в приемную, где сидела пожилая женщина и смотрела на экран своего компьютера. «Должно быть, — подумала я, — это секретарь кафедры».

— Извините, — сказала я, и она подняла глаза от экрана. — Я пытаюсь найти Бена Баррика. Вы видели его?

Она наклонила голову.

— Бен Баррик?

Должно быть, она недавно здесь работает.

— Он аспирант. У него есть рабочее место в холле.

— Я знаю, о ком вы говорите, — сказала она. — Но его здесь нет. Бен больше не участвует в программе.

Я покачала головой, отказываясь верить словам, которые слышала.

— Вы уверены, что мы говорим об одном и том же человеке? Мой Бен Баррик ростом пять и девять, у него очки, он темнокожий. Он… в этом семестре он готовит класс профессора Кремера.

— Да, это тот самый Бен Баррик, — сказала она. — И я могу заверить вас, что никого для профессора Кремера он не готовит. Профессор Кремер уволился прошлой весной. Сейчас он работает в университете Темпл в Филадельфии. Разве вы не в курсе?

Глава 20

Эми Кайе могла обойтись с банкой спрайта, на которой в изобилии осталась ДНК Уоррена Плотца, двумя различными способами.

Первый способ состоял в том, чтобы положить ее в конверт с вещественными доказательствами и отправить его по почте в Западную лабораторию Департамента судебной экспертизы Вирджинии, государственное учреждение, расположенное в Роаноке.

Там этот конверт занял бы последнее место в очереди огромного количества улик, стекавшихся со всей западной части Вирджинии. Убийства, правда, были в приоритете. Все остальное обрабатывалось «в порядке поступления». Среднее время ожидания ответа, согласно последнему докладу Департамента криминалистики, составляло 156 дней.

А можно поступить с этой баночкой и не совсем традиционным способом, который включает в себя вождение автомобиля и попрошайничество.

И она предпочла сесть за руль. С банкой из-под спрайта, лежащей в запечатанном пакете для хранения улик на переднем сиденье, она добралась до шоссе 81. Затем продолжила путь на юг через горы Голубого хребта, наслаждаясь пейзажем, когда приходилось ехать за медленно движущимися грузовиками.

Она была уже на полпути, к югу от Лексингтона, когда зазвонил ее телефон. Она почти застонала, когда увидела, что звонит Аарон Дэнсби.

— Эми Кайе.

— Эми, это Аарон.

— Привет.

— Ты где?

Адвокат Содружества редко проявлял интерес к тому, где она находится или что сейчас делает. В работе Аарона Дэнсби это был один из многих приятных моментов. Он, правда, был не из тех боссов, которые постоянно дышали кому-то в затылок — главным образом потому, что его ничего не волновало, но тем не менее. Если она не присутствовала в суде, Эми могла распоряжаться своим рабочим графиком как угодно.

— Э-э, везу кое-какие вещдоки в Роанок. А что такое?

— Я думал, ты сегодня представляешь Большому жюри Коко-маму.

— Ну да, — ответила она.

— О’кей. Я хочу сделать это вместе с тобой.

Лицо Эми превратилось в один сплошной знак вопроса.

— Не уверена, что я тебя поняла.

— Без обид, но я думаю, что на Большое жюри произвело бы реальное впечатление, если бы перед ними предстал адвокат Содружества, парень, которого уже фактически избрали, а не его первый заместитель. Я немного поговорю с ними, произнесу пламенную речь, скажу им, насколько важно это дело. А там — по обстоятельствам.

Как же Эми хотелось записать этот разговор, чтобы потом проиграть эту запись на следующем заседании Исполнительной конференции адвокатов Содружества. В противном случае никто бы ей не поверил.

— Аарон, — сказала она, осторожно подбирая слова, — Большое жюри собирается за закрытыми дверями.

— Ага, знаю.

— Значит, мы туда не вхожи.

Несколько секунд Эми слушала только мертвую тишину на линии связи. Даже отбыв три года из четырехлетнего срока на своей службе, Аарон Дэнсби по-прежнему не понимал большинства основных принципов.

— О, — выдал он наконец.

— Они могут задавать вопросы следователю или свидетелям, которых захотят услышать, но мы фактически лишены права находиться там, если только мы не выступаем в качестве свидетелей или если секретарю не понадобится наша консультация.

— О, — снова сказал он.

Она уже наслаждалась этим, поэтому добавила:

А если даже ты или я войдем в зал суда без приглашения и начнем говорить, это лишит законной силы любое доказательство, которое мы смогли отыскать.

— Хорошо. Я понял, — сказал Дэнсби.

— Я дам тебе знать, когда секретарь оформит ордер на арест. Уж я-то в курсе, какой ты охотник до этого.

— Ну хорошо. Спасибо, — он неожиданно заговорил своим политическим голосом, который больше напоминал командирский — и звучал, кстати сказать, весьма фальшиво. Впрочем, его обычный голос был фальшивым по природе. — С нетерпением жду информации о… об оформлении ордера на арест. Хотелось бы слить это…

Затем, что было удивительно, он постарался исправиться.

— Я хотел бы сообщить средствам массовой информации, как только у нас появится обвинительное заключение.

— Конечно, Аарон.

— Поговорим позже.

— Договорились.

Она повесила трубку. А потом, впервые за несколько дней, засмеялась.


«Вестерн Лаборатори» и в начале своей деятельности не была старым зданием, а благодаря недавней реконструкции, в которую были вложены многие миллионы, теперь стала еще более модерновой: здесь производилась любая передовая электроника, от суперсовременных гаджетов до сертифицированных систем LEED[18].

Эми вошла в кабинет ее директора, человека с густыми белыми бровями, которого звали Чап Берлсон.

Сумку с вещдоками она держала в левой руке.

Протянула правую руку через стол, когда Берлсон встал.

— Доктор Берлсон, я — Эми Кайе из прокуратуры Содружества округа Огаста, — сказала она.

— Округ Огаста, — сказал он. — Это же у черта на куличках.

— Всего лишь час езды, — сказала Эми. — Не такие уж и кулички.

— Садитесь, садитесь, — дружелюбно сказал он, указывая на стоящие у стола стулья. Эми выбрала тот, что слева. — Так чем могу быть полезен, мисс Кайе?

— Вы можете помочь мне поймать насильника, — размеренно произнесла она.

— Рад слышать. Этим мы здесь тоже занимаемся.

— Отлично, — сказала она, продемонстрировав свой пакет и аккуратно положив его на стол. — А можете ли вы в порядке исключения заняться этим срочно?

Его брови на мгновение поднялись, а затем снова опустились. — Как вам сказать, мисс Кайе. Со срочностью всегда проблемы, разве нет? Позвольте мне объяснить, как у нас все устроено тут, на западе. Может быть, вы не в курсе, но у нас…

Эми скороговоркой прервала его:

— Очередь из двенадцати сотен дел, и все они очень важны для кого-то из штата; каждый считает свой вопрос самым серьезным из всех; вам приходится соблюдать правомерность действий по отношению ко всем юрисдикциям, представители которых рассчитывают на вас в отношении судебно-медицинских услуг. Да, сэр. Я очень даже в курсе.

Быстрая усмешка промелькнула по лицу Берлсона, но потом к нему вернулась обычная маска безразличия. — Вы прямо процитировали меня, мисс Кайе.

— Знаю. Поэтому и пытаюсь убедить вас в том, что мое дело важнее любых других. Мне пришлось пренебречь заседанием Большого жюри в округе Огаста, чтобы приехать сюда и убедить вас в этом.

— Ладно. Так в чем же дело?

Вкратце, но весьма выразительно, Эми рассказала ему о человеке, который терроризировал ее округ в течение двух десятилетий, и о том, что его до сих пор не обнаружили. Затем она описала, как тщательно, по крупицам, составляла историю его преступлений и как долго ей всякий раз приходилось дожидаться результатов анализа ДНК.

— Почему я не слышал об этом? — спросил Берлсон, и его брови слились в одну белую линию.

— Потому что мой начальник боится негативной огласки, которая почти неизбежно возникает вокруг нераскрытых дел, поэтому приказал мне держать все в тайне.

— Понимаю.

— И, честно говоря, я бы не стала обращаться к вам ни по какому другому вопросу, хотя знаю, что дело об этом насильнике почти замято, и я не могу с полным основанием утверждать, что оно приоритетнее других, хотя и немаловажных расследований, которыми вы занимаетесь, — сказала Эми, позволив этому весьма разумному заявлению на секунду повиснуть в воздухе, прежде чем озвучить свои требования. — Но теперь все иначе. У меня есть человек, который удивительно подходит под все смутные описания преступника. А еще у меня есть банка газировки со следами его ДНК. У нас есть ключевое доказательство, чтобы накрыть этого ублюдка, почти не отходя от кассы.

Она пододвинула пакет с банкой спрайта поближе к нему.

— Его почерк вполне очевиден, — сказала она. — Он атакует каждые три-пять месяцев. Прошло четыре месяца со времени последнего нападения. Можно сказать, я играю с огнем.

— И если вам придется ждать пять или шесть месяцев, чтобы получить результаты, он может напасть еще на двух женщин, прежде чем вы сможете обвинить его, — сказал Берлсон.

— А теперь вы цитируете меня. Но — да, каждый упущенный день…

— Понятно, — сказал он, придвигая пакет с банкой к себе. — Посмотрим, что можно сделать.

Глава 21

Я уехала из Университета, полная слепой ярости вперемежку с тотальной депрессией.

Стало очевидно: Бен лгал мне. Уже несколько месяцев. Почти обо всем.

Я припомнила все разговоры, которые казались такими откровенными; весь обман, нагороженный им в попытках убедить меня, что он еще учится в аспирантуре; то, как усердно он продумывал эту грандиозную ложь.

Столь сложная проработка обмана просто потрясла меня. Потому что, когда я спрашивала его, как прошел день, он не просто врал, как дошкольник. Нет, он врал, как олимпийский чемпион по лжи.

Кремер в этом семестре поручил мне отличную группу студентов. Они действительно умеют находить связь между прочитанным в книгах и тем, что говорят им на лекциях.

А потом он немного потолковал о каком-то эзотерическом аспекте историографии, на который они наткнулись по ошибке.

Или как он рассказывал о том, насколько отвратительно подготовлены репетиторами некоторые из его подопечных, которые занимались чем-то, только с виду напоминающим настоящие исследования; как местные школы в течение четырех лет не смогли научить их ничему большему, чем тупо отвечать на вопросы тестов вместо реальной подготовки; как студенты не могли справиться ни с одним вопросом, ответ на который нельзя было найти в «Гугле»…

Я вспоминала сотни таких разговоров, и все они, по-видимому, были враньем. Неужели он выдумывал все это для того, чтобы я испытывала за него гордость? Чтобы поверила, что замужем за подающим надежды молодым ученым? Но если он хотел покончить с наукой, то почему просто не сказал мне? Неужели думал, что я не пойму? Или попытаюсь отговорить его от этого?

А потом возник другой вопрос.

Если Бен не работал в университете, то чем, черт возьми, он вообще занимался?

Единственное, что я знала точно: каждое утро он куда-то отправлялся после моего ухода, его не было, когда я возвращалась после работы с Алексом, и приходил он вечером около половины девятого или девяти. Неужели все это время он бродил где-то рядом, придумывая всю эту страшную чушь, чтобы потом мне ее втюхать? Неужели у него была какая-то странная вторая жизнь, о которой он ни разу не заикнулся мне?

Это ошеломляло. И бесило.

Но больше всего меня ранило — хотите, зовите меня эгоисткой после этого — то, что, оказывается, и моя жизнь тоже была ложью. На протяжении наших отношений, особенно после мучительных последствий изнасилования, Бен был единственным моим якорем, единственным человеком, на которого я всегда могла положиться.

А теперь выяснилось, что «якорь» был насквозь проржавевшим.

Вернувшись в Стонтон, я направилась прямо к магазину нашего провайдера беспроводной связи, где мне бесплатно предоставили двухлетний поддельный айфон, и все же мне по-прежнему казалось, что это больше, чем я могу себе позволить.

Когда я вернулась на парковку, то села в машину и принялась бороться с очередной дилеммой: что же мне делать со вновь обретенным, но таким ужасным знанием? Попытаться противостоять ему? Написать эсэмэс? Позвонить ему и подловить на лжи?

Или подождать, пока он вернется под вечер домой, и сделать это лично?

И что потом? Попытается ли он что-нибудь объяснить? Будет ли мне все равно, отчего все это произошло? Бывают ли такие ошибки, которые невозможно простить?

Какая-то часть меня думала, что это слишком серьезное нарушение доверия, чтобы мы могли продолжать отношения и дальше. Возможно, брак не рухнул бы от одной, непреднамеренной лжи: скажем, от единичного случая неверности, рожденной похотью, алкоголем или глупостью.

Но этот обман представлял собой гораздо большее, ведь он был так тщательно продуман и мой муж так долго был двуличным. Как я теперь могла поверить хоть одному сказанному им предложению?

Другая часть меня понимала, что теперь мне придется столкнуться с более серьезными проблемами. На данный момент мне грозит обвинение в совершении уголовного преступления по двум различным причинам. У меня не было работы, практически не было денег, а шансы хоть как-то разрулить эту ситуацию стремились к нулю. Без Бена я не смогу сохранить дом. Кто знает, смогу ли я хотя бы покупать продукты.

К тому же — и это было важнее всего — мой ребенок сейчас находится в руках Департамента социальных служб, который с гораздо большей вероятностью предоставит его под опеку стабильной семье из двух родителей, нежели отдаст его матери-одиночке, пережившей развод.

Но могу ли я действительно простить Бена только потому, что это было бы целесообразно? Сможет ли человеческое сердце вынести подобное?

Ответов не было. И я сидела на парковке, уставившись на свой новый телефон. С помощью этого орудия я могла бы одним махом уничтожить нашу семью, если бы мне достало смелости им воспользоваться.


Я не стала звонить. Слишком страшно было запустить эту цепь событий.

Потрясенная, пораженная, я в конце концов заставила себя выехать с парковки и вернуться на Деспер Холлоу-роуд.

Когда я вернулась домой, то изо всех сил сопротивлялась желанию забраться под одеяло и умереть — как же мне этого хотелось! — но вместо этого взяла молокоотсос.

Я была почти уверена (или мне только так казалось?), что молока стало меньше. По крайней мере его было не так много, как было раньше.

Когда я покончила с этим, то пролистала текстовые сообщения за последние несколько дней. Некоторые из них были от Маркуса, и каждое последующее было все тревожнее. Я быстро ответила ему, сказав, что потеряла телефон и что в целом все в порядке. Он был настоящим другом, таким, который готов справиться с любой правдой, как бы тяжела она ни была.

Что же до остальных, то я даже не могла в них разобраться. Многие пришли от друзей, которых я давно не видела: со времен работы в «Старбаксе», от знакомых по колледжу, даже по средней школе. Все они, очевидно, видели, как меня показывали по ТВ, и хотели узнать, как я себя чувствую. Некоторые даже осторожно выражали поддержку. Но большинство этих сообщений не отличались разнообразием и сводились примерно к — Эй, как ты там?

И что я должна была отвечать на это?

Было также голосовое сообщение от моего адвоката.

— Миссис Баррик, это Билл Ханиуэлл, — говорил он своим низким, неторопливым голосом. — Я слышал, что вас в итоге выпустили, и это… это очень хорошо. Почему бы вам не позвонить мне, когда будет возможность?

Он так же неторопливо продиктовал свой номер, повторил его и повесил трубку. Перезвонив, я прождала минуты три, а затем услышала, как мистер Ханиуэлл, тяжело дыша, взял трубку. Он рассказал, что мое дело в Службе социального обеспечения продолжается, и ему хотелось объяснить мне дальнейший порядок действий.

Теперь, когда был подписан приказ о принудительном отчуждении, наступил этап предварительного слушания о высылке: обычно его называли пятидневным слушанием, поскольку, согласно требованиям закона, решение по нему должно быть принято в течение пяти рабочих дней с момента, когда ребенок изымался из семьи.

Во время этого слушания мы привели бы формальные возражения против обвинения в жестоком обращении и ненадлежащем отношении, то есть, по сути, пытались отрицать мою вину, хотя в делах об опеке фигурировала иная терминология. Затем адвокат Социальной службы устроил бы допрос свидетелей (скорее всего, единственным свидетелем окажется ведущий это дело соцработник).

Приглашать своих свидетелей нам запретили. По крайней мере до судебного слушания, которое состоится через тридцать дней. Но по крайней мере я смогу рассказать судье всю историю со своей точки зрения.

Мистер Ханиуэлл сделал небольшую паузу, сообщив мне все это, и я воспользовалась представившейся возможностью, чтобы все как следует выяснить.

— В общем, как я уже говорила в суде на днях, наркотики, найденные в моем доме представителями шерифа, не мои, — сказала я. — Клянусь вам, я понятия не имею, откуда они взялись.

Он неуверенно хмыкнул.

— А в вашем доме живет кто-нибудь, кроме вашего мужа?

— Нет, сэр.

— Ну, — сказал он, и вновь это прозвучало как ноу, — тогда, как ваш адвокат, я должен быть честен с вами: вам будет непросто убедить хоть кого-то, что эти наркотики не ваши. Разве что вы скажете, что они принадлежали вашему мужу?

— Нет. Он тоже ни при чем.

— Есть ли кто-то еще, вхожий в ваш дом?

— Я хотела сказать вам совсем другое. Послушайте, я понимаю, что, скорее всего, это прозвучит безумно, но я думаю, что кто-то пытается подставить меня, чтобы соцслужбы могли забрать моего ребенка.

— Понятно, — сказал он.

В его голосе отчетливо слышался скептицизм, и трудно было винить его за это. Ведь и мои слова звучали как бред сумасшедшего.

— У меня есть видео с камеры наблюдения, — продолжила я. — За день до того, как представители шерифа провели рейд в моем доме, туда на фургоне с фальшивой наклейкой о сантехнических работах подъехал какой-то мужчина, пробрался внутрь, пробыл там около пятнадцати минут, а затем уехал. А я не звонила никаким сантехникам. И уверена, что именно тот человек подбросил мне наркотики.

— Удалось ли вам опознать этого загадочного субъекта?

— Нет.

Я слышала, как он с присвистом вдохнул воздух сквозь зубы.

— Ну, если вы сможете выяснить, кто этот парень, я вызову его, и тогда ему придется явиться в суд и объяснить, чем он занимался на вашей дороге. Проблема в том, что, если у него есть судимость, связанная с наркотиками, наши оппоненты могут попытаться доказать, что он оказался в вашем доме с целью их покупки.

Я чувствовала, как во мне растет раздражение.

— Выходит, все безнадежно?

— На данный момент ничего безнадежного нет, миссис Баррик. И подобным отношением вы вряд ли сможете себе помочь. Просто процесс очень длительный. Поверите вы или нет в то, что я вам сейчас скажу, но судья действительно хочет вернуть вам вашего ребенка. Вам просто нужно выслушать его и дать понять, что вы готовы поступать так, как он приказывает. Как думаете, вы на это способны?

— Разумеется, — сказала я. — Но что, если… В смысле, что, если меня осудят по обвинению в хранении наркотиков? Прокурор говорила что-то о пятилетнем заключении. Они что… будут ждать, пока я выйду из тюрьмы, и только потом разбираться?

Голос адвоката стал тише.

— Вообще-то нет. Такого… такого не произойдет. Для лишения родительских прав необходим минимум год. Но большинство судей не хотят, чтобы дела слишком затягивались. Они могут подождать несколько месяцев, если узнают, что вас собираются отпустить. Но пять лет никто ждать не будет. Простите.

Эти его слова легли на мою грудь тяжелым, разрывающим сердце грузом. И наверняка мистер Ханиуэлл на другом конце линии услышал глубокий вздох, который я при этом издала.

— Давайте будем действовать поэтапно, миссис Баррик, — сказал он, весьма неудачно пытаясь звучать оптимистично. — Первый шаг — вторник. На эту дату назначено ваше пятидневное слушание. Рассмотрение начнется в десять тридцать. Очень важно найти общий язык с судьей. Вы появитесь пораньше, наденете красивое платье, красиво причешетесь, словно собрались на ужин или что-то в этом роде. Вы сможете это сделать?

— Конечно.

— Вот и хорошо. У вас правильное отношение. Теперь я должен бежать в суд по другому вопросу, так что увидимся во вторник, договорились?

Я заверила его, что так и будет, потом невнятно пробормотала слова благодарности.

В каком-то смысле мне не требовалось, чтобы он так разжевывал мне всю ситуацию. Контуры моего будущего уже прояснялись. Если бы я оказалась в тюрьме, то уже наверняка не смогла бы убедить судью в том, что могу быть для Алекса достойной матерью.

Достаточно неприятным было и дело о моем нападении на офицера полиции. У меня как-то в голове не укладывалось, что из-за какой-то царапины меня реально могли посадить на год или больше.

Вопрос о наркотиках стоял гораздо серьезнее. Он возвышался словно гора, которую невозможно было ни обойти, ни прорыть под ней туннель. Я должна была как-то преодолеть ее, но понятия не имела, с чего начать.

Я уже видела, насколько бесполезны были мои протесты. Можно было сколько угодно кричать, что те наркотики были не мои.

Никто, даже мой адвокат, не верил мне.

Мне нужно было найти реальные, неопровержимые доказательства моей невиновности.

Если я этого не сделаю, то потеряю сына.

Проще некуда.

Глава 22

Несколько часов спустя я все еще размышляла, как же со всем этим справиться, и тут с подъездной дорожки раздался рев ржавого пикапа Тедди.

Он выпрыгнул наружу, подбежал к входной двери и буквально ворвался в дом, слегка задыхаясь.

— Слушай, это прозвучит странно, но надень на себя кучу нижнего белья, — сказал он. — Четыре, пять, шесть комплектов. Все, что только влезет под одежду.

— Ты о чем?

— Помнишь ту мою знакомую, мама которой работает в суде? Она только что звонила. Большое жюри заседало сегодня утром. Тебе предъявлено обвинение в хранении с целью распространения. А это грозит крупным сроком. Дело было лишь в оформлении ордера на твой арест. Сюда собирается нагрянуть шериф и забрать тебя. И скорее всего, долго ждать его не придется.

— Хорошо, но… зачем нижнее белье?

— Потому что в Мидл-Ривер забирают одежду, но позволяют хранить у себя нижнее белье. Если у тебя будет свое, ни к чему будет пользоваться тюремным. И можешь мне поверить: тюремное бельишко продувается насквозь.

Я по-прежнему стояла, ошеломленно глядя на него. Похоже, он заметил, как туго я въезжаю, поэтому осторожно обнял меня за плечи.

— Извини, сестренка. На этот раз дело с залогом, похоже, не прокатит. Теперь я не смогу тебе помочь. Сдаюсь. Придется тебе побыть там какое-то время.

— Ладно, — сказала я и, повинуясь воле брата, пошла в спальню и напялила на себя столько пар бюстгальтеров и нижнего белья, сколько смогла. Затем надела мешковатые старые джинсы и толстовку. Под ними все прекрасно поместилось.

Я вернулась в гостиную и стала смотреть, чем занят Тедди. Мой новый телефон все еще лежал на кофейном столике, где я его оставила. Теперь я уже окончательно не была уверена, стоит ли что-нибудь писать Бену, а для того, чтобы придумать что-то внятное, у меня просто не было времени.

— Ты скажешь Бену, что меня арестовали, так? — спросила я.

— Ага, конечно.

Следующие слова почти самопроизвольно вырвались из моего рта:

— А ты можешь сказать ему, что я сегодня ездила в университет, чтобы найти его?

— Ну, разумеется. А зачем?

— Просто скажи ему, — попросила я. Мне казалось, этого будет достаточно, чтобы дать понять Бену, что я знаю правду, при этом не превращая Тедди в соучастника. Я не знала, как объяснить моему младшему брату, что мой муж уже несколько месяцев обманывает меня самым вопиющим образом.

— Не могу поверить, что все это происходит со мной, — сказала я.

— Я тоже, — ответил он.

Через полминуты он произнес:

— У тебя все будет хорошо.

И похлопал меня по руке.

— Не надо, — сказала я. — А то я сейчас заплачу.

Минута прошла в молчании. Потом я сказала:

— Кстати, ты получил мой и-мейл?

— Ты отправила его на мой джимейл или на рабочий адрес?

— На джимейл.

— Черт. Давно не залезал в тот аккаунт.

— Может, проверишь все-таки?

— Конечно, а что такое? — спросил он.

— Я послала тебе фото одного парня, который попал под обзор камер Бобби Рэя, пока ехал по нашей дороге. Это было за день до того, как у нас нашли наркоту.

Тедди сразу понял.

— Думаешь, это тот тип, который подбросил тебе кокаин?

— Да. Просто посмотри на него. Если окажется, что ты его знаешь — прекрасно. Если же нет — просто забудь про этот снимок, хорошо?

— Ладно.

Мы снова погрузились в молчание и уставились на дорогу.

Долго ждать не пришлось. За мной отправили целых три машины, мне показалось — перебор. Хотя, если верить той прокурорше, я представляла для общества изрядную угрозу.

Чтобы не затруднять работу законников, я вышла на крыльцо с поднятыми руками. Я понимала, что представители шерифа вряд ли станут избивать белую женщину, но было совершенно ни к чему вынуждать их взламывать дверь. Мне хотелось, чтобы они понимали: я сдаюсь добровольно.

По правде говоря, у меня даже не было сил сопротивляться.


Мне действительно позволили оставить нижнее белье, как и сказал Тедди.

С другой стороны, все было тем же самым: меня пинали и толкали, досматривали и всячески унижали. Мировой судья снова отказал мне в освобождении под залог — в конце концов, я ведь в его глазах была закоренелой преступницей, что означало: мне придется ждать до понедельника, пока не назначат сумму залога, которую я все равно не смогу себе позволить. Понимание того, что я застряла тут надолго, до 18 мая или еще дольше, делало ситуацию еще более удручающей.

Единственным оптимистичным поступком с моей стороны было то, что каждые несколько часов я заходила в ванную, становилась на колени перед унитазом и доила себя. Я была полна решимости сохранить молоко и способность кормить ребенка. А то, что такие действия классифицировались как обнадеживающие, прекрасно характеризовало, насколько затруднительным стало мое положение.

После ночи с ее еще непривычными звуками я едва смогла проглотить почти несъедобный завтрак и попыталась освоиться в этом «общежитии». Я как раз старалась отыскать какое-нибудь подходящее чтиво, когда ко мне подошла офицер Браун, до этого не появлявшаяся. Не подавая виду, что мы с ней уже общались, она сказала мне, чтобы я встала у стены с остальными заключенными.

— В чем дело? — спросила я.

— Субботнее утро — часы посещения, — сказала она. — Кое-кто пришел повидать тебя.

— Кто? — спросила я.

Но она уже перешла к другой заключенной, оставив меня в полном удивлении. Вскоре нас ввели в коридор и опять же выстроили в очередь. Потихоньку до меня начинало доходить: тюрьма — это одно сплошное ожидание. И времени для этого у нас, заключенных, было хоть отбавляй.

Когда, наконец, настал мой черед пройти в комнату для посетителей, кто-то из охранников (не офицер Браун) сказал:

— Мелани Баррик?

— Да?

— У тебя тридцать минут. Вперед.

Затем он открыл мне дверь. За столом у стены сидел Бен.

Когда я вошла, он встал. На мгновение он показался мне таким чужим. Я даже не знала, броситься ли к нему навстречу или бежать обратно в камеру. Но по его лицу было ясно: он прекрасно понял те слова, которые я просила передать ему Тедди. Его стыд был так очевиден.

Даже после ночи, проведенной в тюрьме — а в такое время не остается ничего другого, кроме как думать — я не знала, как поступить. Я сразу возненавидела первое возникшее у меня чувство: какое облегчение, это он, Бен, жилетка, в которую всегда можно поплакаться, он пришел спасти меня, как и раньше.

Но в то же время я продолжала ненавидеть его ложь, а еще больше ненавидела за то, что поймала его на этом. Как он мог подумать, что все сойдет ему с рук? Неужели он не понимал, что все в конечном итоге выйдет наружу?

Даже не знаю, что подвигло меня подойти к нему. Возможно, это было любопытство: у меня было множество вопросов, ответить на которые мог только он. Возможно, я хотела наказать его, причинить ему хоть какую-то часть той боли, которую он заставил почувствовать меня. А может быть, поводом было элементарное одиночество — самая жалкая причина из всех.

Как бы то ни было, мои ноги в конце концов понесли меня к нему. Когда я приблизилась, он двинулся навстречу, словно хотел обнять меня. Ничего больше я не желала так, как этого. Мне просто не хотелось, чтобы он об этом знал.

Он находился футах в пяти от меня, когда я слегка, почти незаметно покачала головой. Он немедленно отступил. Вот что, черт побери, я так любила в нем. Он почти всегда умел понимать мои поступки с полуслова.

Я села за стол.

Он опустился напротив меня.

— Мне нужно многое сказать, — произнес он мягко, серьезно. — Не возражаешь, если я начну?

— Наверное, нет.

— Первое, что я хочу сказать — прости. Я лгал тебе и понимаю, что… Не могу даже описать, как ужасно я себя чувствую. Может быть, в том, что я скажу, будет не слишком много рационального, но на самом деле я делал то, что делал, потому что считал, что так будет лучше для тебя. И это было… Было ошибкой. Которую я однажды совершил… Мне пришлось. Скопилось столько всего, о чем я не мог сказать тебе правду… И от этого говорить ее становится еще сложнее.

— В том, что ты говоришь сейчас, пока нет никакого смысла, — ответила я.

— Знаю, знаю. Мне так жаль.

— Почему бы тебе, хотя бы ради экономии времени, не рассказать мне честно, что вообще происходит и чем ты занимался все это время? — спросила я. Даже мне самой не очень понравилось то, что я пытаюсь замаскироваться сарказмом, но иногда средства защиты выбирать попросту не из чего.

— Да, так будет… будет честно.

Он глубоко вздохнул.

— Думаю, это началось, когда Кремер прошлой весной объявил, что уходит, — сказал он.

— В Темпл. Да, я слышала об этом.

— Я просто пытаюсь объяснить, в чем дело… Черт возьми, это же случилось в конце апреля! Учитывая то, что тебе пришлось пережить, мне не удалось… Не знаю, как сказать, но все равно это будет выглядеть эгоистично. В смысле, для меня случился настоящий академический и профессиональный кризис, но это казалось… Казалось таким незначительным по сравнению с тем, что…

В конце апреля я узнала, что беременна.

— Ты мог бы сказать мне, — настаивала я. — Ты должен был это сделать. Я же не фарфоровая чашка, не разбилась бы.

— Я знаю, просто… Я не хотел, чтобы все рухнуло, когда ты… Ты ведь нуждалась в моей помощи. Всю эту огромную кучу паршивых новостей мне нужно было как-то проглотить. А Кремер был… Чисто объективно, он крышевал меня. Ты же знаешь, какие настроения у нас на кафедре, так что без Кремера, который выступал в мою защиту… Я уже знал, что мне придется попрощаться со своей должностью, хотя тогда я еще и занимал ее.

— Так ты просто ушел?

— Нет. Кремер действительно хотел, чтобы я продолжал работать с ним, но я сказал ему, что это невозможно. Наступало лето, а я все еще тянул с диссертацией, думая, что потом надо будет просто поднапрячься — и я ее закончу. Первой упавшей костяшкой домино в цепи стало то, что Портман, завкафедрой, назначил Скотта Итона моим новым научным руководителем. Тот в это время находился в творческом отпуске до осени и вовсе не торопился изучать те материалы, которые я ему посылал. Когда я наконец встретился с ним, это было так… Короче, это было ужасно. Он хотел, чтобы я добавил несколько новых глав, и напрочь разгромил многое из того, что я написал. Он сказал, что рассматривать мою писанину… В общем, по его словам, это было просто невозможно. Типа, я опираюсь на несуществующие документы. Его речь главным образом сводилась к тому, что мне стоит начать сначала. И еще два года после этого я пытался работать по-своему. Но я… Я просто не смог с ним договориться. И впадал в депрессию от одной мысли об этом.

— Как-то раз я подошел к Портману и спросил, можно ли мне сменить научных консультантов, а он, обернувшись, бросил, что Кремер, дескать, всегда баловал меня, а тут вам реальная жизнь, так что если мне что-то не нравится — дверь вон там. По его словам, дело обстояло так: или Итон, или ничего.

Бен покачал головой.

— И что, ждать… до октября? Я все время общался с Кремером, а у него неожиданно открылась позиция для кандидата в доктора наук, работа которого должна была начаться в январе. Мне нужно было быстро ему ответить. Сроку — неделя. А ты тогда была на седьмом месяце беременности, мы только что купили дом, а в Темпле… Я в том смысле, что для Кремера это была настоящая удача, они заплатили ему кучу денег. Но это же не Пенн, понимаешь? Я рассказал ему о твоем положении, а он прочитал мне целую лекцию о том, какой у меня большой потенциал, но мне, мол, нужно представлять картину в целом и быть готовым пойти на жертвы ради своей карьеры. Говорил, что если я не воспользуюсь этой возможностью, он больше не сможет мне помочь… В общем, просто паршиво все это было. Словно каждый указатель на дороге говорил мне: нет, парень, докторская степень тебе не светит.

— Господи, Бен. Не могу поверить, что ты молчал об этом.

С другой стороны, я очень даже могла поверить в подобное. Это было так типично: и для моего мужа, который скорее замнет, чем решит проблему, сколь бы велика она ни была, и для наших отношений, в которых проблемы всегда возникали у меня, но не у него.

— Я знаю, — сказал он. — Но я чувствовал, как много перемен произошло в нашей жизни, и не мог бросить вас тогда. У нас родился ребенок, мы купили дом, и…

— А ты думал, что это твой ребенок — неожиданно вырвалось у меня.

Бен глядел в стол. Когда я сказала это, он вздрогнул.

— Нет, — настаивал он. — Нет, это вообще не нужно принимать в расчет. Я думал о тебе. О нас. В смысле, был Алекс моим или нет… Он мой. Мой сын.

Я не знала, верить ли ему. Какой мужчина не сочтет, что появившийся на свет ребенок хоть немного принадлежит ему в биологическом смысле?

Он продолжил:

— В любом случае Университет Джеймса Мэдисона оставался тупиком. Я думал о том, чтобы начать сначала, но… при этом нам пришлось бы переехать, а мне — искать новую работу, чтобы обеспечить ребенка. Это выглядело слишком страшно. Не так уж много образовательных программ, ради которых можно бросить обычную школу. Даже если бы не отменили все мои занятия, сколько все это могло продлиться? Три, четыре, пять лет? Ни за что на свете. Итак, в середине октября я уволился. Сказал Портману, что все на мази, тот отвесил несколько гадостей в ответ, и на этом все.

Он положил руки на стол: его история была окончена. Хотя, конечно, это было не так. Именно тогда его выдумки превратились из простого бездействия в нечто гораздо большее.

— И что ты предпринял? — спросила я.

— Я нашел работу.

— Где?

— В магазине по продаже матрасов. Я работаю с полудня до закрытия.

— Ты продавал матрасы? — недоверчиво сказала я. — О, Бен…

В продаже матрасов не было ничего плохого. Для кого-то еще. Но не для Бена. Он же попросту разбазаривал свой талант.

— Семь двадцать пять в час, плюс семь процентов комиссионных за все, что я продал, — сказал он, и на лице его на полсекунды появилась улыбка, а потом он снова уставился в стол.

— Так что вся моя репетиторская работа сводилась к продаже матрасов. Насчет забора та же история. Вот откуда у нас иногда появлялись лишние деньги.

— Но, ты знаешь, поначалу были и по-настоящему хорошие периоды. Парень, который меня нанял, утверждал, что его продавцы зарабатывают сорок, а то и пятьдесят тысяч в год только на комиссионных. Может, в других местах так оно и есть. Мне кажется, что это — одна из самых важных причин моего молчания. Мой план заключался в том, что, как только я наскребу денег на уютное гнездышко, тогда и расскажу тебе обо всем, ведь тогда на моем банковском счету будет около десяти или двадцати тысяч долларов, и это немного смягчит удар.

Он издал странный горловой звук.

— На деле так: я продаю что-то около одного матраса в неделю. В случае удачи. При таких раскладах я получаю четыреста баксов в неделю. Иногда меньше. Я пытался найти другую работу. Но, похоже, степень в гуманитарном колледже в Вермонте и то, что я на три четверти доктор философии, мало что значат для людей, живущих здесь. Я понимаю, мы смеемся над тем, чем занимаешься ты, но ты даже не представляешь, как сложно найти более высокооплачиваемую работу. Никогда не думал, что скажу это, но все-таки скажу: спасибо Господу за «Даймонд Тракинг».

Я не стала скрывать от него:

— Вчера меня уволили.

Мгновение он смотрел на меня, а потом снова опустил глаза.

— Прости, — сказал он.

— Ты в этом не виноват.

— И мне жаль, что я врал тебе. Прости, что подвел вас. Подвел, как только это было возможно.

Мой гнев, мое праведное негодование по поводу того, что меня обманули, уже уступили место чему-то другому. Я жалела его. И мне было грустно понимать, сколь многое он потерял.

И как много потеряли мы оба. Ведь мечты Бена были и моими мечтами. Сколько раз — до того, как все пошло кувырком — мы на пустой желудок выпивали здоровенный пакет вина и искренне верили в светлое будущее миссис и мистера-профессора Бенджамина Дж. Баррика.

Теперь все это закончилось. По крайней мере для меня.

А для него, может быть, и нет. Глядя на него, я поражалась мыслью, как ему было страшно продолжать жить со мной. Бена можно было сравнить с прекрасной птицей, но эта птица, когда мы были вместе, каждый день жертвовала одним своим пером. И скоро эта птица просто не сможет летать.

Я не могла допустить этого. Я схватила его за руки и опустила глаза, пытаясь встретиться с ним взглядом — ведь он по-прежнему сидел, повесив голову.

— Бен, но почему бы тебе в самом деле не обратиться в Темпл! Позвони Кремеру. Прошу, нет — умоляю. Скажи ему, что ты совершил ужасную ошибку, что наконец прозрел и готов пойти на любые жертвы, которые только понадобятся. И он примет тебя. Он любит тебя. Он позволит тебе продолжить свою работу с того места, на котором вы остановились, и вы закончите ее в кратчайшие сроки. Ведь кто знает? Вдруг ты вернешься к возможности иметь светлое будущее.

Он по-прежнему не смотрел на меня, и я продолжала:

— Ведь это то, что тебе нужно. Я желаю тебе того же. У нас тут черт знает что происходит… Слушай, сейчас у меня нет ни времени, ни энергии на то, чтобы оставаться женой. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы справиться с этим обвинением в хранении наркотиков и вернуть Алекса: я уже знаю, чего можно добиться от представителей соцслужб. Не пытайся меня остановить: этим ты сделаешь хуже нам обоим. Можешь в понедельник подать на развод. Я не буду оспаривать. Видит бог, нам нечего делить. Просто возьми из дома все, что захочешь, и уйди отсюда как можно дальше, хорошо? Не могу я жить, зная, что являюсь кандалами, которые сковывают тебя по рукам и ногам, не дают развиться твоему потенциалу. Просто уйди. А потом как-нибудь напиши мне письмо и расскажи, какое выгодное местечко ты нашел. Может, построишь там неплохую карьеру. Вот самое лучшее, что ты можешь для меня сделать.

А напоследок — и я действительно хотела ему это сказать — я добавила:

— Я всегда буду любить тебя. Прощай.

С этими словами я встала из-за стола и побежала к выходу, пока он не успел заметить слезы в моих глазах.

— Мел, подожди…

Но я уже была за дверью, направляясь назад по коридору к камерам, направляясь туда, где не могла бы слышать, как он зовет меня; туда, где я могла бы остаться наедине со своими муками; туда, куда — как бы дерьмово все ни было — я бы никого с собой не взяла.

Разве что кроме Алекса.

Хотя для нас, похоже, было слишком поздно.

Глава 23

Все выходные тяжесть на душе у Эми Кайе никак не проходила.

Прошло четыре месяца с тех пор, как Уоррен Плотц совершил очередное нападение на женщину. К настоящему моменту он должен превратиться в один сплошной сгусток скопившейся сексуальной энергии, и этот сгусток вот-вот взорвется. Эми практически слышала, как тикает детонатор.

И понимание того, насколько она была близка к получению настоящих доказательств, с помощью которых его наконец-то можно было бы привлечь к ответственности, превратило ожидание в какой-то изощренный вид пытки. Вроде китайской пытки водой.

Она всерьез задумывалась над тем, чтобы поймать его на месте преступления или по крайней мере помешать его очередному нападению. Затем она отвергла эту идею, справедливо сочтя ее смесью глупости и безрассудства. Она была юристом, а не полицейским. Она боролась с преступностью в зале суда, а не на улицах.

Но все равно. Он был где-то там. И наверняка уже преследовал очередную жертву.

Сможет ли она его арестовать? Как же заманчиво это звучало. Давняя жертва много лет спустя выдвигает догадку… тот факт, что Плотц нападал и на других… то, как образ действий Плотца вписывался во временну́ю схему нападений…

На суде все это выглядело бы просто прекрасно. Но Эми должна была быть честна перед собой: далеко не все в этом деле аккуратно клеилось друг к другу. Опасность заключалась в том, что, если она арестует его, а судья позднее постановит, что у нее нет объективной причины, обвинительный приговор может попросту рухнуть. Все жалуются на то, что реальный преступник может быть освобожден из-за какой-то мелкой ошибки в процессе, какой-то формальности. Но они, кажется, забывают простую истину: закон и есть чистая формальность.

Она просто должна быть терпеливой.

Но это заставило ее пронервничать все выходные. Обычно Эми не контактировала с офисом шерифа в субботу или воскресенье. Джейсон Пауэрс должен позвонить ей, если что-то случится. В противном случае она понимала: придется ждать понедельника.

В эти выходные она четыре раза звонила диспетчеру, чтобы спросить, не произошло ли какого-либо серьезного преступления. В промежутках между звонками она так волновалась, что то и дело таскала Бутча на прогулки, пытаясь успокоиться. Собака же просто выбилась из сил.

Но, когда она проснулась утром в понедельник, все еще ничего не произошло.

«Ничего не поделаешь» — всякий раз говорили ей в таких случаях.

На работу в то утро она шла очень медленно. Ночью над долиной Шенандоа повис густой, плотный туман: было похоже, что ему потребуется весь день, чтобы рассеяться. А то и целого дня не хватит.

Но обычно Эми нравилась такая погода по утрам. Именно она делала жизнь в долине интересной, непредсказуемой. И, казалось, она лучше понимала горы, именно когда они возникали из рассеивающейся пелены.

Но сейчас эта пелена выглядела зловеще.

Она могла выдохнуть: днем было безопасно. Плотц предпочитал темноту раннего утра.

Поэтому Эми с нетерпением ждала именно наступления дня, чтобы попытаться отвлечься, сосредоточившись на другой работе, которая давно ждала ее. Вместо этого, прибыв в офис, где работали адвокаты Содружества, она с удивлением обнаружила написанную от руки записку от Аарона Дэнсби.

Эми,

Пожалуйста, зайди ко мне как можно скорее. Это важно.

А.Г.Д.

То, что Дэнсби оказался в офисе в понедельник утром, было уже само по себе необычно. Для него утром понедельника обычно являлась середина среды.

Желая поскорее покончить с этим, она убрала все со стола и отправилась в его красиво обставленный угловой кабинет, который специально украшала его жена Клер; в результате он стал выглядеть так, словно сошел со страниц Южной жизни[19].

— Привет, — сказала она, просунув голову в приоткрытую дверь. — Ты меня искал?

— Да, заходи.

Под глазами у него темнели мешки. Он все еще слегка походил на Мэтью МакКонахи, но теперь казалось, что этот МакКонахи тронулся умом.

— Ты в порядке? — спросила Эми, проявляя обычно не свойственную ей заботу о благополучии своего босса. — Выглядишь сильно усталым.

— Да, да, я в порядке, — сказал он, отмахиваясь, когда Эми подошла к его столу. — Мне нужно поговорить с тобой о Коко-маме.

— Знаешь ли, у нее есть имя. Мелани Баррик.

— Какая разница.

Эми нахмурилась. — Ну и что там насчет нее?

— Ты видела субботнюю газету?

— Да. И?

— Партия тоже ее видела.

Когда Аарон говорил о партии, он имел в виду местную политическую партию, к которой и сам принадлежал. Для Эми ее состав представлял загадку: не то это была сравнительно большая группа законопослушных граждан, не то лишь босс и группа его сопящих осведомителей, заседающих в прокуренной комнате. В любом случае сомнений в важности поддержки этой партии не было никаких. Она понимала, что без этой поддержки Дэнсби никогда бы не выиграл выборы. И его предстоящее переизбрание зависело тоже от нее.

— Та-а-ак, — сказала Эми. — И что дальше?

— Они беседовали об этом на собрании вчера вечером. Потом заговорили о планах на ноябрь. В основном речь шла о государственных офисах, но в разговоре прозвучало и имя адвоката Содружества. И мне, честно говоря, этот разговор не совсем понятен. Все звучало как-то смутно.

— Смутно… насчет чего?

— Линия! — взорвался Дэнсби. — Партийная линия! Моя кандидатура под сомнением!

Эми вдруг поняла, почему Дэнсби выглядел таким уставшим. Похоже, он, будучи слишком взволнованным, не спал всю ночь. В округе Огаста на протяжении нескольких поколений действовала однопартийная система. И если найдется кто-то, как следует разбирающийся в этой самой партийной линии, велики были шансы, что Дэнсби останется без работы. А это никак не способствовало его карьере, которую он так старательно строил. Вундеркиндам не полагалось терять голоса во время переизбрания.

— Извини, тебе придется еще кое-что прояснить мне, — сказала Эми. — Какое отношение партия имеет к Мелани Баррик?

— Прямого отношения она не имеет. Но это засело у них в головах. Я думал, что после Муки Майерса я показал им, что могу справиться с этой работой. Но слышала бы ты, что они говорят о Коко-маме. Типа, как это: женщина и мать, торгующая наркотиками? Это же… моральная деградация… попрание законности и порядка…

«Оставь эти фразочки для присяжных», — подумала Эми.

— Разве адвокат Содружества позволил бы произойти подобному, находясь на посту? — продолжал Дэнсби. — Когда мы прижали Муки, то прижали как следует. Майерс провел минимум десять лет в качестве почетного гостя Содружества Вирджинии, и вряд ли недавно поданная им апелляция хоть что-то изменит. Я уверен: крайне важно не давать никакого спуску и этой Коко-маме. Это покажет партии, каков я на деле. Когда суд? Мы можем перенести дату?

— Дата еще не определена. Ее даже пока не привлекали к суду.

— Давай сделаем все, чтобы ускорить ход событий. Партия заканчивает сессию в середине апреля. Я хочу, чтобы к тому времени Коко-мама была осуждена.

— Аарон, уже март, — она остановилась, чтобы посмотреть на телефон, — двенадцатое число. Сомневаюсь, что до середины апреля мы сумеем хотя бы отыскать судью, у которого найдется время для разбирательства подобного масштаба.

— Да ладно, — бодро сказал он. — Я думаю, что четвертая поправка гарантирует ей право на экстренное судебное разбирательство.

— Вообще-то шестая поправка, Аарон.

— Без разницы. Ты же поняла.

— Заседание по делу о ее нападении на офицера полиции назначено на восемнадцатое мая. До этого по делу о наркотиках не планируется ничего.

— Нападение на офицера? — произнес он. — Когда она это сделала?

— На прошлой неделе в соцслужбах кое-что случилось. Ситуация слегка вышла из-под контроля.

Он задумчиво посмотрел на нее.

— И на какой срок мы можем задержать ее в связи с этим?

— Это преступление шестого класса. Но она раньше не привлекалась, а полицейский, насколько я понимаю, практически не пострадал. Если честно, дело это дутое. Я никогда не обращусь с ним к присяжным, поскольку они могут решить, что мы передергиваем. Я было собиралась заявить об этом, но потом разрешила ей пройти досудебную программу по замене уголовного наказания на альтернативное. Но даже если бы получилось, скорее всего, судья назначил бы ей посещение курсов по управлению гневом, а затем на шесть месяцев оставил бы под контролем. Или что-то в том же духе. Но как бы ни повернулось дело, ей, по всей видимости, разрешат подать апелляцию как по обвинению в нападении, так и касательно хранения или торговли наркотиками.

Дэнсби, не колеблясь, сказал:

— Это «nolle prosequi», точно говорю.

— Да ну? Ты уверен?

Nolle Prosequi на судебном сленге означало, что обвинитель не намерен осуществлять уголовное преследование. В принципе, Эми только этим и занималась, превратив это в некую сделку: она согласилась отменить все обвинения, лишь бы получить признание вины по одному интересующему ее делу.

— Да. Не желаю, чтобы хоть что-то мешало рассмотрению дела о хранении наркотиков. Именно оно главным образом интересует партию, — сказал он. — По сути… У нее ведь по обоим делам один и тот же адвокат, верно?

— Насчет дела о наркотиках адвоката ей пока не назначили. Но да, обычно так и происходит.

— И кому досталось такое счастье?

— Биллу Ханиуэллу.

— Это такой тип с выпученными глазами?

— Да, он.

— Ведь он простой топорник, верно?

«Да он в большей степени адвокат, чем ты когда-нибудь сумеешь стать», — подумала Эми.

— Я бы не стала его недооценивать, — сказала она вслух.

— Думаешь, он разберется?

— Полагаю, да, если все обстоит так, как мы считаем.

— Хорошо, тогда вот что мы сделаем. Почему бы тебе не предложить подвинуть вопрос о нападении на офицера в пользу ускорения рассмотрения дела о наркотиках? Как думаешь, сработает?

Эми поджала губы.

— Не знаю. Может быть. Во-первых, мы должны найти судью, график которого позволил бы этим заняться.

— У тебя все получится, — сказал Дэнсби, решительно кивнув. — И еще подумай: без меня ты в этом месиве окончательно потеряешься.

Он одарил ее очаровательной (по крайней мере, он так считал) улыбкой. Эми старалась изо всех сил не закатить глаза.

— От тебя со смеху помрешь, — сказала она.

Он еще раз широко улыбнулся. Да, адвокатом он был паршивым, но таки у него имелись задатки политикана.

— Спасибо за помощь, — сказал он. — Дай мне знать, если будут новости, хорошо?

— Конечно, — сказала она.

По правде говоря, несмотря на все недостатки Дэнсби и неприятные черты его характера, Эми вовсе не хотелось, чтобы над ней воцарился новый босс. Сейчас у них было идеальное дело. Она продолжала выступать в роли адвоката Содружества по тем вопросам, которые имели для нее значение; она рассматривала дела и вершила правосудие так, как считала нужным, без всякой там политической чепухи.

А на замену Дэнсби вполне мог прийти мелкий царек со своими представлениями о том, как ей необходимо поступать. Чего доброго, придется спрашивать у такого типа разрешения отлучиться в туалет.

И ты это прекрасно понимаешь, черт возьми.

Глава 24

Я чувствовала, что меня выжимают снова и снова, когда рано утром в понедельник меня разбудили и заставили отвечать на все те же вопросы в суде Блю Ридж. Смогу ли я вытерпеть подобное еще раз?

Если бы это было так просто.

К полудню понедельника я вновь сидела на жесткой скамейке в оранжевой робе, один вид которой не оставлял сомнений в том, что перед вами — преступница, и ждала вместе с другими заключенными перед камерой, транслирующей судье наши лица.

Когда наконец настала моя очередь, вид у судьи был еще более скучающим, чем на прошлой неделе. Пока я заходила в комнату и устраивалась на стуле, он дважды зевнул.

Он сообщил, что мне предъявлено обвинение в хранении наркотиков с целью дальнейшего распространения, согласно Списку II, а затем задал мне все те же вопросы: понятны ли мне обвинения и есть ли у меня адвокат. Затем он сказал, что, поскольку мистер Ханиуэлл защищает меня по прочим обвинениям, он будет представлять меня и по этому делу.

«А разве у меня есть выбор?» — хотела спросить я. Но вместо этого сказала: «Благодарю, ваша честь».

В нижней части экрана появился мистер Ханиуэлл, одетый в тот же мятый серый костюм, который был на нем в прошлый раз — возможно, это было нечто вроде профессионального факсимиле.

— Ваша честь, если позволите, я хотел бы посоветоваться с моей клиенткой пару минут, прежде чем начать слушание по нашему делу.

— Приступайте.

— Доброе утро, миссис Баррик, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — У госпожи Кайе, прокурора, есть для вас необычное предложение, и мне хотелось бы обсудить его с вами, прежде чем принять его от вашего имени.

— Хорошо, — сказала я, присаживаясь.

— Содружество согласилось снять с вас обвинение в нападении на офицера полиции. Но в обмен на это они попросили обратиться в суд с обвинением в хранении наркотиков гораздо раньше, чем мне было бы удобно.

— И как скоро это случится?

— Мы проверили список заседаний судьи Роббинса в Окружном суде, и у него есть возможность на один день взяться за процесс девятого апреля.

Как говорится, и к гадалке не ходи: 9 апреля было стопудово раньше, чем 18 мая! Возможность вернуть Алекса на месяц раньше превосходила все мои ожидания. Я почти вскочила со стула.

— Я готова, — быстро ответила я.

— Стоп, стоп, подождите минутку, — сказал мой всегда-так-медленно-говорящий адвокат. — Я хочу все обдумать. Я понимаю, как приятно сознавать освобождение от обвинения в нападении, но обвинение в хранении наркотиков — вещь гораздо более серьезная. Будем тянуть четыре недели, чтобы как следует подготовить защиту. Не так уж это много времени. Мой дедушка всегда говорил: «Тише едешь, дальше будешь».

Похоже, этот человек считал, что ему принадлежит все время на свете. Апрель, май или июнь — какая ему разница. Он не мог понять, что внутри меня тикают часы, и каждая отбитая секунда сопровождается взрывом. Этих месяцев жизни Алекса мне уже никогда не вернуть. Они были так драгоценны. Я читала книги о воспитании детей. Все они подчеркивали, насколько важна каждая фаза развития, особенно в первый год жизни. Имел значение каждый месяц. Каждый день.

Может, с моей стороны и было глупо спешить с судом. Но в отличие от мистера Ханиуэлла — а также прокурора, и судьи, и всех остальных — я по-прежнему верила в свою невиновность. Именно поэтому я и сказала все то, что сказала.

— Все будет хорошо, — произнесла я. — Я согласна на эту сделку.

Мистер Ханиуэлл посмотрел на меня так, словно я внезапно нанесла ему сокрушительный удар.

— Хорошо. Значит, девятое апреля, — сказал он, затем кивнул в сторону прокуратуры.

За этим последовала длительная дискуссия о подходящей сумме залога по делу о хранении наркотиков. В конце концов мистер Ханиуэлл заставил Содружество согласиться на 40 000 долларов. Возможно, мне бы удалось взять кредит в 20 000 долларов, под обеспечение, но кому-то так или иначе придется откуда-то взять десять процентов от других 20 000 долларов.

Я знала, что у Тедди столько нет. У Бена тоже — если, конечно, он еще не успел сбежать на Север — даже если его карта обслуживалась по специальному плану, предусматривавшему расторжение брака.

После того как это было улажено, судья объявил об окончании трансляции из главного окружного суда. Как только он встал, камера в здании суда начала поворачиваться вправо, и судья пропал из кадра. Я продолжала смотреть на экран, пока его весь не занял стол клерка; потом фон сменился стеной, потом — прокурорским столом.

К тому времени, когда камера остановилась, она была направлена назад на галерею, которая была почти пуста: там сидел лишь один человек.

Это был Маркус Петерсон. Я почувствовала огромный прилив благодарности за это неожиданное проявление доброты. Увидеть его даже мельком было все равно что на заброшенном пустыре обнаружить прекрасный розовый куст.

— Маркус! — крикнула я. — Спасибо! Спасибо что пришел! Ты лучший!

Однако было очевидно, что Маркус меня не слышит. Скорее всего, трансляция уже была отключена.

— Хорошо, Баррик, давай, — сказал охранник. — Пошли.

— Это же Маркус! — сказала я, как будто это имя могло ему о чем-то сказать.

— Угу-угу, — ответил он. — Пошли.

К тому времени экран уже совершенно опустел.


Воспоминание о том, что я видела моего друга всего два часа назад, продолжало греть мне душу. Тут подошел тот же самый охранник.

— Давай, Баррик, — сказал он. — Собирай вещи.

— Меня выпускают под залог? — спросила я.

Он кивнул.

Маркус. Это должен быть он. Маркус никогда не выставлял это напоказ, но у его семьи водились кое-какие деньги — по крайней мере, достаточные для того, чтобы ему не нужно было считать копейки, как нам.

Я поспешно собрала бюстгальтеры и нижнее белье, свернула их в клубок, потом расписалась за получение джинсов и толстовки. Быстро переодевшись и попытавшись придать волосам сколько-нибудь презентабельный вид, я вышла в зал ожидания.

И, конечно же, он был там. Когда мы впервые встретились пятью годами ранее, мне было двадцать шесть лет, а Маркусу — тридцать четыре: это заставляло меня думать, что он на целую половину поколения старше меня. Но как только мы стали друзьями, я уже никогда не замечала этой разницы в возрасте. То ли я была старовата душой, то ли он ей слишком молод, но мы, что называется, нашли друг друга. Не думаю, что у нас хоть раз был неприятный разговор или возникал неловкий момент.

С тех пор как на моем горизонте появился Бен, он божился, что щедрость Маркуса по отношению ко мне была мотивирована чувствами, которые заходили далеко за пределы обычной дружбы. Как-то Бен заметил, что Маркус обладает магической способностью материализовываться всякий раз, как только у меня возникает желание потусоваться.

Я была готова поклясться, что все это абсолютная чепуха. Маркус, конечно, в своем роде воздвиг мне памятник. Но он просто был рубаха-парень, и все тут. И теперь снова доказал это.

— Привет тебе, — тихо сказал Маркус.

Маркус был среднего роста и телосложения, русоволосый и голубоглазый. Сейчас ему было тридцать девять, но с его мальчишечьим лицом он выглядел лет на десять моложе.

— Не могу передать, до чего я рада тебя видеть! — сказала я, идя навстречу ему по комнате.

Мы обнялись. По части обнимашек он был что надо — не из тех, кто сдерживает себя. Бен всегда воспринимал наши объятия как еще один признак того, что у Маркуса ко мне чувства, как бы смешно это ни звучало. Маркус почти ни слова не упоминал о своем неудавшемся браке; а главное, в отличие от Уоррена Плотца, Маркус никогда не пытался меня трогать, даже когда мы вместе выпивали. В смысле, он не носил обручальное кольцо, хотя и его в наши времена нельзя считать доказательством стопроцентной гетеросексуальности. И когда он упомянул имя Келли, я понимала, что имя это запросто может принадлежать мужчине. Только когда я познакомилась с Келли, перестала удивляться.

— Я так волновался за тебя, — сказал он, по-прежнему не выпуская меня из объятий.

— Спасибо, — сказала я. И отпустила его. Он держал руки еще пару секунд, а затем тоже отпустил меня.

Я глубоко вдохнула и резко выдохнула.

— Маркус, с твоей стороны это просто замечательный поступок, но я не… Я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь рассчитаться с тобой.

— А тебе и не нужно. Я не выступал как поручитель. Просто отправил куда нужно двадцать тысяч и получу их назад, как только ты предстанешь перед судом.

— О боже, Маркус, это… Это восхитительно!

— Да ничего такого, — сказал он, покачав головой, словно не сделал ничего важнее, чем одолжить мне ручку. — Просто окажи мне маленькую услугу: не говори Келли об этом, ладно?

— Угу, конечно.

Мне не хотелось становиться для него проблемой — да и могла ли я позволить себе стать ей после того, как он спас меня от шести недель отвратительного сна и не менее отвратительной еды, но раньше он никогда не просил скрывать что-либо от его жены. Они были из тех пар, которые имели общую страницу на Фейсбуке и знали пароли электронной почты друг друга. Насколько я знала, у них не было секретов.

— Просто я продал кое-какие акции, которые оставили мне дедушка и бабушка, и…

— Боже мой, Маркус, ты не можешь…

— Не принимай так близко к сердцу. На самом деле все гораздо прозаичнее. Мне кажется, что эти акции скоро упадут. А находиться в склепе под названием здание суда как-то безопаснее, чем на рынке. Потом я скажу Келли, что решил их продать. Все будет хорошо. Это почти что самый настоящий беспроцентный займ.

— Хорошо, — осторожно сказала я. Может, я и поступала эгоистично, но у меня сейчас было гораздо больше других поводов для беспокойства, чем переживать из-за невинной лжи Маркуса.

Затем я добавила:

— Спасибо.

— Пойдем, — сказал он.

Мы вышли из здания в окутанный туманом день: Погода идеально мне подходила в метафорическом плане, ведь мое будущее было столь же туманным.

Считая, что мне необходимо развлечься общением, Маркус трещал всю дорогу обратно на Деспер-Холлоу-роуд.

Когда мы приехали, машины Бена на подъездной дорожке не было. Оставался ли он в магазине матрасов? Или он уже в Филадельфии?

Маркус остановился.

— Давай закажем чего-нибудь поесть или типа того? — спросил он. — Келли сегодня работает допоздна, так что мне пофиг, где быть.

— Спасибо, не надо. Мне, — тут я взглянула на место, где Бен обычно парковал свою машину, — есть о чем позаботиться.

— Хорошо, — сказал он.

Я схватила с пола грязный клубок нижнего белья и посмотрела ему в глаза.

— Еще раз спасибо за все.

— Не напоминай, — сказал он, затем слегка ухмыльнулся. — Серьезно, не вспоминай больше об этом.

— Хорошо, хорошо, поняла, — сказала я.

Мы обнялись в последний раз, и я ушла, помахав ему на прощание, прежде чем подняться по ступенькам к входной двери.

Прошло не больше трех секунд, когда я поняла: что-то здесь неладно.

Но обстояло все не так, как несколько дней назад, когда весь дом был перевернут вверх дном.

Сейчас было что-то другое. В доме образовались какие-то пробелы. Чего-то не хватало, хотя я и не могла с ходу сказать, чего именно.

Мебель вроде бы стояла там, где и должна. И телевизор на том же месте. А музыкальный центр…

Вот оно что. Музыкальный центр.

Там, где раньше стояли виниловые пластинки Бена, зияла пустота.

Глава 25

На пару мгновений я замерла.

Наш музыкальный центр стоял в нише из ДСП, отделанной поверх черным ламинатом — дизайнерский ход от ИКЕЯ — и она уже начала проседать. Записи Бена неплохо отвлекали от житейской обыденности своими всплесками полифонического восторга, а конверты пластинок создавали на полке яркую мозаику из вертикальных линий.

Теперь на этом месте была просто черная дыра, словно от выбитого зуба.

Я быстро осмотрела остальную часть дома. Первое, что я заметила в кухне — пропал Витамикс[20]. Эту суперсильную соковыжималку мы подарили друг другу на прошлое рождество, поклявшись сделать свое питание здоровее, поскольку у нас появился ребенок. И, даже будучи поддержанной и после ремонта, стоила она все равно прилично.

«Не может быть! — с негодованием подумала я. — Мало того, что ты собрался бросить меня, так еще и забираешь то немногое, что осталось?»

Затем я пошла наверх. Разумеется, в его половине нашего общего шкафа вещей стало гораздо меньше. Хотя, как ни странно, его лучшая одежда — все эти профессорские штучки — по-прежнему оставалась там. Отсутствовали только повседневные вещи.

Комод также привлек мое внимание. Исчезла большая часть носков и нижнего белья. Как и его старые джинсы, про которые я всегда шутила, что они — единственное, что осталось от его хип-хопового прошлого, плюс большинство футболок. Остались только те, которые он носил, когда косил газон или рисовал.

Он словно готовился к длительной поездке. Но что это могла быть за поездка, я не представляла. Если он убегал, чтобы присоединиться к профессору Кремеру в Темпле, то почему не взял свои пиджаки, брюки?

Бежал он или нет?

Еще одной странностью, заставившей меня подумать, что он по-прежнему где-то рядом, было то, что он не потрудился оставить записку. А если бы бежал, то наверняка черкнул бы несколько последних слов женщине, с которой провел пять в общем-то неплохих лет — вежливость не была ему чужда.

Но он не написал мне, потому что, скорее всего, никуда он не делся. Не зная, что меня выпустили под залог, он, скорее всего, доработал свою смену в магазине матрасов, а потом отправился по комиссионкам, распродавая все, что у нас было: свои записи, Витамикс, — пытаясь собрать деньги для того, чтобы вытащить меня из тюрьмы. Хип-хоп-джинсы, похоже, имели для него личную, а не коллекционную ценность, о которой такой белой девчонке, как я, было знать не надо.

Может быть, Бен прямо сейчас на работе, отчаянно пытается продать еще один-два матраса, считая каждый цент, приближающий его к необходимой сумме залога.

А может, он потратил все на бензин и все-таки слинял.

В любом случае мне нужно было узнать это точно. Магазин был всего в нескольких минутах ходьбы. Вскоре я въехала на узкую парковку, которая выходила на торговый центр, где и размещался салон матрасов.

Я прошла через стеклянные двери в большой выставочный зал, затем приблизилась к худому молодому человеку, на несколько лет моложе меня, сидевшему в одиночестве за столом. Он встал, когда увидел меня.

— Добро пожаловать в салон матрасов, — сказал он. — Вы хотите просто осмотреться или я могу…

— Привет. Вообще-то я ищу Бена Баррика.

— Его сейчас нет. Но я был бы рад помочь вам. Вы ищете пожестче, или…

— Я не покупатель, — сказала я. — Я его жена.

Продавец неумело попытался скрыть удивление. Похоже, он не ожидал услышать такое от белой женщины.

— Эм-м… — затянул он.

— Он где-то там? — спросила я, уже двигаясь в глубь зала, словно знала, куда иду.

— Он… в общем, его нет, — сказал он.

— Он на перерыве или как?

Парень просто смотрел на меня. Его кадык ходил вверх-вниз.

— А он… разве он не сказал вам?

— Не сказал мне что?

— Он покинул нас в субботу утром. Просто пришел, сказал, что закончил свои дела, и ушел насовсем.


Уже не помню, ответила ли я ему что-нибудь. Зато точно знаю, что уходила из магазина, едва ли не шатаясь.

Стофутовая волна эмоций, захлестнувшая меня — смущение, стыд, ярость — мешала даже таким привычным вещам, как ходьба и дыхание.

Я подошла к машине и едва сумела отыскать ключ зажигания. Мне просто нужно было выбраться с парковки, подальше от этого тощего недоросля и его озадаченного взгляда.

Значит, Бен действительно исчез.

Как я ни старалась убедить себя в том, что я — уверенная в себе взрослая женщина, которой удалось пережить весьма паршивое детство, внутри меня всегда пряталась маленькая девочка, брошенная двумя людьми, которые должны были любить ее больше всего на свете.

Эта маленькая девочка всегда ожидала чего-то подобного. Эта маленькая девочка знала, что в любви и людях, которые утверждают, что любят, нет ничего постоянного. Любовь продолжалась лишь до тех пор, пока оставалась удобной. Это касалось и моей семьи, и всех приемных родителей, появлявшихся и исчезавших.

Теперь к ним присоединился и Бен.

Мой будущий экс-муж, похоже не озаботился даже тем, чтобы переспать с мыслью бросить меня. На принятие решения ему потребовалась не больше часа. Когда он вышел из тюрьмы в субботу? В десять утра? В десять тридцать? А потом либо сразу отправился в тот матрасник, чтобы заявить о своем уходе, либо заглянул туда по пути из города, после того как в спешке собрал свое барахло. Удивительно, что я не увидела горелых следов от шин, когда он газовал, чтобы выехать с подъездной дорожки.

Хотя выбор этот наверняка был сделан им не в спешке. Скорее всего, он принял решение удрать после того, как в нашем доме побывали люди шерифа. А может быть, еще раньше — в тот момент, когда он впервые увидел белого ребенка, к рождению которого не имел никакого отношения.

И когда я предложила ему какой-никакой выход, он не просто ушел. Он прямо сорвался с места.

Я должна была выбросить его из головы. Не будет никакого проку в том, чтобы оплакивать его отъезд — только нервы зря тратить. Теперь шокирующий поступок Бена стал для меня еще одной частью прошлого, еще одной раной, которая будет медленно, но заживать. Я словно возвращалась в свое естественное состояние: сама по себе, и нет никого, от кого я бы зависела.

Но я не была одинока. Что бы Содружество Вирджинии ни утверждало, Алекс оставался моим ребенком. А я все еще была его матерью.

Ради Алекса я должна была оставаться сильной, чтобы ему не выпало такого же детства, как мне, чтобы спасти его от системы. Я не собиралась отказываться от него, как это сделали со мной мои собственные родители.

9 апреля приближалось. Забудь Бена. Забудь об Уоррене Плотце и «Даймонд Тракинг». Алекс и предстоящий суд, в ходе которого я могла бы отвоевать его, — вот что должно было находиться в центре моего внимания.

Интересно, Тедди удалось что-нибудь обнаружить на той картинке, которую я отправила ему?

Вроде бы он уже должен вернуться с работы. Я позвонила ему. Ответа не было.

Приближался поворот на Деспер Холлоу, но я уже знала, что не поеду туда. Я решила отправиться к Тедди. Может быть, вместе мы могли бы выяснить, кем был этот человек со шрамом на видео.

Дом, в котором жил Тедди, был огромным, уродливым, асимметричным выкидышем викторианской эпохи и находился в противоположном конце города, на одной из самых отдаленных улиц, навевая мысли о том, что здесь впору жить какому-нибудь безумцу из третьесортного ужастика.

Я припарковалась и поднялась по бетонным ступенькам рядом с тротуаром, затем по деревянным ступенькам, которые вели к крыльцу. Тедди всегда говорил мне, что я могу запросто заходить, что его соседи знают: я его сестра, — и не будут беспокоиться. Но мне всегда казалось странным входить без предупреждения, поэтому я нажала на кнопку звонка.

После непродолжительного ожидания один из его соседей, тот, который работал в офисе шерифа, подошел к двери, выглядя гораздо менее официальным в джинсах и без обуви, чем в униформе заместителя.

— Привет, — сказал он, широко открывая дверь, чтобы впустить меня.

— Привет, спасибо, — сказала я, быстро улыбнувшись в ответ, прежде чем подняться по лестнице в комнату Тедди на третьем этаже.

Но он остановил меня, не успела я сделать хоть пару шагов в том направлении.

— Если вы ищете Тедди, то его здесь нет, — сказал он. — Вы с ним разминулись.

— О, — ответила я. — А он случайно не сказал, куда пошел?

— Нет. Он был с этой цыпочкой.

— Какой цыпочкой? — спросила я. Моему двадцатитрехлетнему брату, конечно, не стоило спрашивать у меня на этот счет разрешений, но я не знала, что у него появилась новая подруга.

— Ну, с той, с которой он обычно встречается.

Мне сразу стало плохо.

— Венди? — пересохшими губами спросила я.

— Да, вроде бы так ее зовут. Темноволосая, рост примерно по сих пор, — сказал он, поднимая руку почти до уровня моей макушки. — Горячая штучка, но, похоже, столь же опасная.

— Да, это она.

— Она жила у него последние несколько дней, — сказал он. — Они уехали минут пятнадцать-двадцать назад.

Должно быть, он увидел, как поникли мои плечи, потому что добавил:

— Конечно, это не мое дело, но… это из-за нее вы так беспокоитесь? Все так плохо?

— Хуже некуда.

— Я просто хотел… ну, немного помочь. Хотя, как я уже сказал, это не мое дело. Если он вернется, передать ему, что вы заходили?

— Нет, — твердо сказала я. — Не нужно.

Я спустилась по ступенькам и села в машину. Мне вспомнился наш разговор на парковке, когда он меня выручил и когда я — его старшая сестра-всезнайка — подумала, что, наконец, мы стали до конца откровенны друг с другом.

— Ты еще видишься с Венди? — спросила я тогда.

— Нет! — горячо ответил он.

И я действительно поверила ему. А теперь понимала, что передо мной встал вопрос, который крайне меня беспокоил.

О чем еще он солгал?

Глава 26

Чья-то рука слегка сжимала ее бедро.

В зыбкие секунды между сном и бодрствованием Эми Кайе не могла с полной уверенностью сказать, то ли ей снится, то ли ее муж действительно сидит на краю кровати.

— Эм… Эми… — позвал он.

Она смотрела на него непонимающим взглядом, потом, наконец, в ее голове что-то щелкнуло: да, это действительно был ее муж. Униформы шеф-повара на нем не было, но луком от него пахло по-прежнему. Можно ли было почувствовать этот запах во сне? Нет. Значит, она не спала.

— У тебя звонил телефон, и я увидел, что это был Джейсон Пауэрс, поэтому взял трубку, — тихо сказал он.

Он продолжал прикрывать пальцем отверстие микрофона, но уже протягивал телефон ей. Эми схватила его, садясь: теперь она по крайней мере наполовину проснулась. Часы у ее кровати показывали 2:58.

Если бы она проснулась окончательно, то наверняка поняла бы, о чем пойдет речь.

— Алло, это Эми.

— Ага, привет. Извини, что разбудил, — сказал голос в трубке. Тон шерифа был просто похоронным, в нем не было и тени присущей ему сердечности.

— Нет проблем. В чем дело?

— У нас тут изнасилование. Думаю, что это твой парень.

Эми выругалась, пнув лежащую рядом с ней подушку.

— Я объезжал окрестности, когда мне позвонили, — сказал он. — Полной картины пока нет, но жертва сообщила, что это был парень в маске, который все время шептал. Мы собираемся отвезти ее в больницу для экспертизы, но мне хотелось дать тебе шанс первой побеседовать с ней.

— Где ты сейчас?

Пауэрс продиктовал адрес: это было где-то на горе Солон. Находилась она в северной части округа Огаста, по крайней мере, в тридцати минутах езды от Стонтона. Эми не хотелось, чтобы ее опередили врачи, которые будут устанавливать факт изнасилования. Надо было брать ноги в руки.

— Думаешь, найдутся вещественные доказательства? — спросила она. Ей не нужно было объяснять Пауэрсу, о чем шла речь.

— Возможно.

— Тогда ей нужно в больницу. Отвезешь ее в Огаста Хелс?

— Я так и собирался.

— Тогда порядок. Отправляй ее. А я поговорю с ней после того, как подготовят комплект для экспертизы.

— Действуй, — сказал он и затем добавил: — Думаю, разговор с ней тебе понравится.

— Ты это о чем? — спросила Эми.

— Поймешь, когда увидишь ее, — ответил он и повесил трубку.

Огаста Хелс, районная больница, находилась всего в пятнадцати минутах езды от того места, где жила Эми. Среди ее сотрудников были и такие, кого можно было с полным правом считать экспертами в области изнасилований. И хотя Эми могла приехать туда позже, во вторник, сейчас первоочередное значение имел сбор доказательств.

Эми почувствовала себя неважно, облачаясь в брючный костюм и проводя расческой по волосам. Произошло то, чего она боялась все выходные, с того самого момента, когда почти вынудила Уоррена Плотца расцеловаться с баночкой спрайта.

Вина Плотца была очевидной — даже слишком очевидной, пожалуй. Сидя напротив него, она буквально чувствовала, как его переполняет зло.

Сейчас она перебирала в уме события последних дней. Может быть, стоило до самого упора давить на директора лаборатории Чапа Берлсона? Надо было засесть у него в кабинете и не уходить, пока не будут готовы результаты анализа.

Все же она могла арестовать Плотца. Хотя действительно веских оснований для этого у нее еще не было. Но как только станет понятно, что обнаруженная ДНК принадлежит ему, то ни один судья, находящийся в здравом уме — и уж точно ни один судья в консервативно настроенном округе Огаста, штат Вирджиния — не станет к ней придираться.

Она ведь могла столько сделать для того, чтобы нового нападения не произошло. Она просто должна была что-то сделать. Теперь Эми понимала, что совершенные ошибки навсегда врежутся в ее память. А сейчас оставалось только позволить совести медленно грызть ее, в то время как память услужливо напоминала о ее прошлых неудачах.

Бросившись к двери, она мысленно дала обещание пострадавшей, всем будущим возможным жертвам и себе самой: она не успокоится, пока Уоррен Плотц не окажется под стражей, пока его не посадят под замок, чтобы он уже никогда не смог причинить вреда ни одной женщине.

Последние ее слова мужу были:

— Не жди меня.


Лилли Притчетт. Так звали молодую женщину, и этого имени Эми уже никогда не забыть.

Ей был двадцать один год, она училась в расположенном неподалеку колледже Бриджуотер. Жила она в маленьком арендованном коттеджике, больше напоминавшем дачу. Он принадлежал пожилым супругам, которые, естественно, ничего не слышали и не видели из того дома, где жили сами. Все происходило в такой глухомани, что искать свидетелей было просто бессмысленно.

Вот что сообщил Эми заместитель шерифа, пока они ждали подготовки комплекта для экспертизы, чтобы подтвердить факт изнасилования Лилли. Полной картины нападения пока не получалось. Прибыв на место происшествия, шериф Пауэрс решил, что хотя бы разок, но попытается провести здесь вместе с жертвой следственный эксперимент. Эми была наиболее подходящим человеком, с которым можно было поделиться подобными мыслями.

Пауэрс все еще оставался на горе Солон, собирая улики, пока Эми и его помощник ожидали возле палаты, где находилась жертва. В больничном коридоре царил такой стерильный, такой антисептический аромат, что было невозможно представить: вот тут, рядом, лежит пострадавшая от изнасилования.

Медперсонал закончил свои дела только после шести. Когда все они ушли, в палату вошла Эми.

Лилли сидела на кровати, натянув на себя простынь. На ней был надет не больничный халат, а ее собственная чистая пижама, так что было понятно: в Огаста Хелс свое дело знают. Со сна ее соломенные волосы спутались. Но в ее зеленых глазах было нечто вдохновившее Эми: в них оставался свет, хотя и эти его проблески могли легко угаснуть.

— Привет, Лилли, меня зовут Эми Кайе. Я из прокуратуры Содружества.

— Лилли Притчетт.

Эми пожала ее протянутую руку. И рукопожатие было твердым.

— Как вы? — спросила Эми.

— Очень устала.

— Держу пари. Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Может быть, вы предпочитаете, чтобы я вернулась после того, как вы отдохнете?

— Нет. Давайте покончим с этим.

— Хорошо. Тогда, может быть, расскажете обо всем с самого начала?

— Хорошо, — сказала Лилли, еще выше натянув на себя простынь. — По-моему, я пошла спать в одиннадцать или около того. Помню, что замерзла, когда тот парень вошел в мою комнату.

— Как вы думаете, каким образом он смог проникнуть туда?

— Входная дверь была заперта, если вы об этом. Правда, есть еще задняя дверь, которая откроется, если нажать посильнее, но… В общем, не могу точно сказать, как он попал внутрь.

— Хорошо, продолжайте, — сказала Эми.

— Дверь в мою комнату была закрыта, но дом-то старый. Открываешь ее, и она скрипит: уррр… а я сплю чутко. Вот это меня и разбудило. А потом он стал… шептать. Это было страшно.

— И что он говорил?

— Начал с того, что зашептал: «Тсс, тсс, не кричи, не надо… Я пришел не для того, чтобы сделать тебе больно». А потом поднял ту штуку, вроде меча. И говорит: «Я воспользуюсь этим только при необходимости». Тогда уже я заметила, что на нем были перчатки и темная одежда, и эта черная лыжная маска, и… Мне показалось, что я съезжаю с катушек.

Фразу я воспользуюсь этим только при необходимости упоминало больше десятка жертв. Теперь любой вопрос о том, есть ли связь между только что совершенным нападением и известными ей другими, звучал бы по меньшей мере глупо.

— Значит, он был в маске, — сказала Эми. — А что еще вы можете сказать о нем? Может, заметили рост, вес, или еще что-нибудь?

— Постараюсь вспомнить. Я так и думала, что когда-нибудь мне придется давать показания насчет этого парня. Я… когда я училась в старшей школе, то много раз смотрела передачу «Закон и порядок», вот и подумала: «Вдруг Маришка Харгитей когда-нибудь приедет, чтобы побеседовать со мной: у меня бы многое нашлось, что ей порассказать». Я, наверно, глупости говорю?

— Вовсе нет, — заверила ее Эми. — На самом деле это нам весьма пригодится. Это значит, что голова у вас соображала хорошо и сознания вы не теряли. Когда мы поймаем этого парня, думаю, что ваши показания прозвучат просто бомбой.

Лилли слегка улыбнулась.

— Вы правда так думаете?

— Думаю, у вас есть все шансы. Но давайте не будем забегать вперед. Продолжим. Мы говорили о росте и весе.

— Ну, вроде… Я бы сказала, сто семьдесят… может чуть выше — в общем, средний рост. А вес… Я не очень хорошо угадываю вес парней. Но не сказать, что он был толстый или типа того. Может быть, восемьдесят? Это нормально для парня?

Эми знала, что вес Плотца скорее составлял девяносто килограмм. Но около восьмидесяти — определенно допустимая погрешность.

— Не могли бы вы сказать, какой он был расы? Белый.

— Нет… не могу сказать точно. Мне жаль. В смысле, было темно, и…

— Понимаю. Не волнуйтесь, вы держитесь прекрасно, — сказала Эми. — Мы добрались до того, как он вошел в комнату. Что было дальше?

— Я уже рассказывала: он стал шептать мне в ухо, говорил, чтобы я не боялась, что он не причинит мне вреда, если я подчинюсь. И все время твердил: «Пожалуйстаспасибо» — в общем… Какой-то слишком вежливый он был для насильника, понимаете?

Эми кивнула.

— Ну, в общем, я заплакала, потому что так испугалась, и… Он как бы и правда пытался меня успокоить. Говорил: «Тсс, не плачь, не плачь». Сказал, что сожалеет насчет того, что делает со мной. А я ему: «Раз ты сожалеешь, почему же ты этим занимаешься? Почему бы тебе просто не остановиться? Не делай этого». А он и говорит: «Я делаю это, потому что должен». Потом снова сказал, что сожалеет, и велел мне снять одежду. Я ему в ответ: «Не буду» — а он поднимает тот меч и говорит что-то типа: «Я устыдился бы, порезав столь красивое лицо».

Для Эми это было доказательством того, что насильник тем самым стимулировал свою самоуверенность: его мания росла, он уже становился тем, кого спецы называли самоутверждающимся посредством власти. Иллюзия романтики еще продолжала немного волновать его, — а может, только она пока и волновала — но жажда овладения силой очевидно начинала брать верх. И это делало его гораздо более опасным.

— И как вы поступили? — спросила Эми.

— По-моему, я… Я понимала, что он сделает то, что собирался. То есть, у меня и раньше несколько раз был секс с парнями, когда я этого не очень хотела, так что, сказала я себе: «Думай, что это просто еще один случай такого неудачного секса». И это помогло мне успокоиться.

— А потом… Не знаю, в общем. Просто в голове постоянно сидела мысль о том, что меня изнасилуют, несмотря ни на что, так что мне чертовски хотелось потом поймать этого неудачника, когда все закончится. Вот я и подумала: «Может, стоит попробовать получше разглядеть этого парня, чтобы потом суметь опознать?» На нем же была эта маска и все такое… Короче, я сказала ему, что меня смущает оставаться обнаженной в одиночку, так что я могу раздеться, только если и он тоже разденется.

— Ничего себе, — сказала Эми, пораженная тем, насколько сообразительной оказалась эта девица. — И он это сделал?

— Он сказал, что не прокатит. И настоял, чтобы я сняла одежду. Но я все еще думала про «Закон и порядок», про то, чего бы от меня хотела Маришка Харгитей. И я думала о том, как ей понадобится ДНК или отпечатки пальцев. Поэтому я сказала: «Хорошо» — разделась и позволила ему… ну, вы понимаете… проникнуть внутрь меня. А потом… Вы, наверно, подумаете, что я натуральная шлюха, но…

— Никакая вы не шлюха, — оборвала ее Эми. — Немедленно прекратите эти разговоры. Вы сумели выжить и оказались чертовски умны.

— Ну, в общем, я стала вести себя так, как будто действительно на него повелась, понимаете? Чтобы как-то его отвлечь. Вела себя, короче, как натуральная порнозвезда: «О да, малыш, мне так хорошо…» Хотя тогда мне скорее постоянно хотелось блевануть, но я не хотела упустить подходящий момент.

— Какой же?

— Чтобы сорвать с него перчатки, — ответила она. — Сначала он опустил руки на кровать, так, что я не могла за них схватиться. Но потом он положил руку мне на грудь, так что перчатку мне таки удалось содрать. А он такой: «Что?» Ну а я по-прежнему, как порнозвездочка, хриплю ему: «Я хочу почувствовать твою руку на своей коже». А тот: «Отдайте мне перчатку». А я все в том же духе, словно аж кончаю: «Не останавливайся! Давай, большой мальчик. Сильнее! Глубже!» И это вроде как сбило его с толку. Он зачем-то коснулся кровати. А на ней лежало несколько книжек — я иногда читала перед сном. Их он тоже коснулся.

Почти за тридцать совершенных нападений не удалось обнаружить отпечатки пальцев. А эта девчонка сумела его перехитрить.

— Вы ужасно, невероятно смелая, — сказала Эми. — У вас вполне достаточно показаний, чтобы мы могли схватить этого парня. Я хочу позвонить шерифу, поставить его в курс дела. Один быстрый звоночек, не возражаете?

— Валяйте.

Эми вышла в коридор и набрала номер Пауэрса.

Как только он снял трубку, Эми выпалила:

— Ты никогда не поверишь, но я думаю, что этот мудак оставил отпечатки.

Пауэрс ответил:

— Ну, а ты, скорее всего, не поверишь в то, что, когда твою жертву направили в палату, она сказала, что в ее комнате этих отпечатков, как в аду углей. И мы вроде бы уже кое-что обнаружили.

Глава 27

В ту ночь я спала посреди нашей кровати.

Так я пыталась — пусть и настолько жалким путем — взять ситуацию под контроль и хоть как-то уложить в голове оставившего меня мужа, брата, который вновь завел шашни с подружкой-наркоманкой, и людей, которые пытались отнять у меня ребенка.

Так я пыталась самоутверждаться (а вернее — заниматься самообманом) вплоть до утра. Слушание по моему делу не начнется раньше 10:30, а потому я в очередной раз откачала молоко, потом приняла душ и надела самое подходящее для суда платье, которое у меня было, — модель макси с длинными рукавами и поясом. Я обнаружила его в комиссионке и купила, несмотря на то, что каждый, кому не лень, утверждал: в нем я выгляжу вылитой Кейт Миддлтон[21]. Потом я разорилась на кофейню в центре Стонтона и теперь сидела за чаем с булочкой, держа в руках телефон и делая вид, что, как и любая женщина моего возраста, всецело поглощена этим замечательным аксессуаром.

Делала я все это просто потому, что прекрасно знала, куда направляюсь. В моих детских воспоминаниях слишком часто фигурировали судебные процессы по делам несовершеннолетних. И ни одно из этих воспоминаний не было приятным.

Больше всего я запомнила женщин. Все они выглядели грустно. Причем не просто из-за того, что утратили гордость, перестали заботиться о внешности — в общем, самооценка у них упала ниже плинтуса. И не потому, что у некоторых из них были синяки или шрамы; и даже не потому, что каждая из них уже успела почувствовать на своем горле руку системы.

Дело было скорее в том, что каждая из них продолжала по-своему удивляться: как это, я — и вдруг в одной комнате со всеми этими несчастными? А еще они осознавали когда-то сделанный выбор, который и привел их в эти стены: парень, за которого они никогда не должны были выходить замуж, наркотики, которые им никогда не следовало принимать, бедность, при которой приходилось крутиться изо всех сил, чтобы оставаться на плаву. Но все это не могло объяснить им, кем они были на самом деле. Или почему они стали теми, кем не должны были стать.

Я вспоминала, как злилась на своего отца за то, что он превратил мою мать в одну из таких женщин.

А теперь я сидела в кафе, изредка откусывая от булочки и делая вид, что сама не стала такой же.

Чтобы взбодриться, я стала думать об Алексе: может, это вернуло бы мне хорошее настроение, в котором я так отчаянно нуждалась. И все, что мне пришло на ум, было воспоминание о том, когда Алексу было не больше семи недель.

Тогда прошло дней шесть-семь с момента моего возвращения на работу, и мы все еще разбирались с переездом в новый дом. Долгие дни сменялись длинными ночами. Волнение от того, что у нас только что родился ребенок, практически улеглось. На смену ему пришла действительность, в которой ничего нельзя предугадать заранее, а воспитание ребенка превратилось в тяжкую повинность.

Я забрала Алекса у миссис Фернклифф и вовремя покормила его вечером. Скоро он должен был заснуть, и, в случае удачи, я тоже могла поспать до часу или двух ночи.

Алекс еще не умел смотреть на что-то конкретное — вы же знаете этот взгляд новорожденного, немного рассеянный и в никуда — но он вдруг сфокусировал свой взгляд прямо на мне. Его глаза были все еще того неопределенного цвета, который бывает только у самых маленьких детей, но давали надежду, что скоро они приобретут очаровательный сине-серый оттенок. В таких глазах запросто можно было утонуть.

И я просто смотрела на него в ответ, когда произошло чудо: словно его осенила какая-то невероятная идея — и по всему его личику разлилась широкая-преширокая улыбка.

Я думала, что, возможно, он улыбался и до этого. Правда, трудно было сказать, была это настоящая улыбка или он просто отрыгивал. Но то был первый раз, когда он явно понимал, что делает.

Это был один из тех моментов, которые навсегда остаются в сердце, которое я уже считала полным — но, как выяснилось, ошибалась: оно могло наполниться еще больше.

И вот я здесь, в кафе; и как же мне нужно вновь видеть этот взгляд и улыбаться ему в ответ. Почти так же нужно, как дышать.


Я заставила себя прождать до двадцати минут одиннадцатого, прежде чем войти в здание суда, хотя бы потому, что мне не хотелось выглядеть слишком взволнованной перед судьей, который должен был решать мою судьбу.

Пройдя мимо охраны, я преодолела знакомый переход к Суду по делам несовершеннолетних и семейным делам, который почти не изменился с тех пор, как я была подростком. Это была узкая «комната» с низким потолком и семью рядами скамей, немного смахивавших на церковные, за исключением того — и меня всегда это поражало — что здешнее место было дальше от Бога, чем только можно себе представить.

Там уже находился мистер Ханиуэлл, о чем-то перешучивавшийся с женщиной, которая, похоже, тоже была адвокатом.

Я впервые увидела его лично. Он выглядел старше, чем в телевизоре: ему было по меньшей мере шестьдесят пять лет, хотя из-за своего изнуренного вида он тянул на все семьдесят пять. Его нос был покрыт тонкой паучьей сеткой прожилок, указывающей на то, что он часто искал утешения на дне бутылки. Свой мятый костюм он сегодня сменил на синий пиджак и серые брюки. Галстук вверху почти горизонтально лежал на внушительном животе, а его конец торчал вниз по крайней мере на фут.

Когда он увидел меня, то начал пристально вглядываться, словно удивившись моему присутствию. Потом быстро извинился перед собеседницей и подошел ко мне. Оказывается, он прихрамывал, — то чего в телевизоре было не заметно, и припадал на левую ногу.

Он посмотрел на меня так, словно к моим щекам прилипли остатки еды, а он раздумывал, сказать мне об этом или нет. Затем его губы сложились в усталую улыбку.

— Миссис Баррик, могу сказать, что этим утром вы выглядите просто прекрасно, — сказал он, и при этом из неряшливого старика словно превратился в доброго дедушку. Думаю, дело было в его искренне теплой улыбке. А может быть, и в зрительном контакте.

Я вспомнила, что и он ни разу не видел меня воочию. До этих пор я для него была только телевизионным изображением заключенной, одетой в оранжевую робу.

— Спасибо, — сказала я.

Он на несколько секунд задержался на мне взглядом, а потом сел рядом, так, чтобы наш разговор не был слышен сидящим впереди.

— Все дела, запланированные на это утро, уже закончены, так что судья Стоун вроде как отдыхает, — сказал он.

Затем он перечислил мне людей, собравшихся в зале: Донна Фелл, адвокат, представляющая Социальные службы, привлекательная темноволосая женщина, которой на вид было около сорока лет; Тина Андерсон, специалист по семейным делам, с которой я уже встречалась; назначенный судом опекун, который будет выступать от имени Алекса; представитель назначенных судом специальных адвокатов и так далее.

Затем мне показалось, что глаза мистера Ханиуэлла выпучились еще сильнее, чем обычно. Я проследила за его взглядом, направленным к передней части зала, где в это время появилась директриса департамента социальных услуг долины Шенандоа Нэнси Демент. На ней был пиджак крикливой расцветки, а на плечах — эполеты. Лицо ее, казалось, было полностью зашпаклевано косметикой.

— Что она здесь делает? — пробормотал он как бы про себя. Затем, уже не смотря в ту часть зала, начал: — А это…

— Нэнси Демент. Я знаю. Разве в том, что она здесь, есть что-то необычное?

— Давно она тут не появлялась. По крайней мере с тех пор, как получила управленческую должность, — сказал он. Морщины на его лице, казалось, стали глубже.

— Тогда что она здесь делает?

— Понятия не имею, — сказал он. — Нам пора вон к тому столу. Думаю, мы скоро начнем.

Мы только что уселись, когда в зал целеустремленным шагом вошел заместитель шерифа и объявил:

— Всем встать!

Я встала, и тут появился судья Стоун. Это был высокий афроамериканец с изрядной проседью в черных густых волосах.

— Прошу всех сесть, — сказал он глубоким голосом, которым запросто мог бы исполнять басовые партии в церковном хоре. — Объявляется предварительное слушание по делу департамента социальных служб против Баррик. Мистер Ханиуэлл, полагаю, это миссис Баррик?

— Да, ваша честь.

— Здесь все, кто будет участвовать в процессе?

Головы сидящих в зале закивали.

— Хорошо, тогда давайте начнем. Мисс Фелл, прошу.

— Благодарю, ваша честь, — сказала Донна Фелл. — Мне хотелось бы для начала вызвать Тину Андерсон, специалиста по семейным делам Социальной службы долины Шенандоа.

В течение следующих двадцати минут Фелл беседовала с Андерсон. Вначале вопросы были в основном формальное: как долго она работала в социальной службе, какова ее квалификация и тому подобное. Затем они перешли к сути вопроса. Андерсон рассказала, как Управление шерифа уведомило социальную службу о проведении обыска в моем доме, что там, по всей видимости, находился ребенок и где она была во время проведения рейда.

— Вы стояли снаружи на лужайке, верно? — спросила Фелл.

— Да, мэм.

— И что вы заметили?

— Представители шерифа вышли наружу, держа в руках упаковки для расфасовки наркотиков: по их словам, кто-то явно готовился обслужить широкий круг покупателей. Кроме этого, они показали мне коробку с весами, список телефонных номеров, которые, по их словам, принадлежали известным в округе наркоманам, и мобильный телефон миссис Баррик.

Мобильный телефон миссис Баррик? Вот почему я не смогла его найти? Но как он попал в ту же коробку, где лежали все эти штуки, которых я до этого и в глаза не видела?

Но я быстро все поняла. Тот, кто подставил меня, должно быть, украл его со стола у входной двери — он лежал на самом видном месте — а потом подбросил его вместе с другими доказательствами, чтобы выставить меня окончательно виновной. Не могла же я утверждать, что никогда не видела содержимого той коробки, когда в ней же лежал мой телефон.

— И где, по словам представителей шерифа, они обнаружили это коробку? — спросила Фелл.

— В шкафу в детской.

Господи боже.

— Вы говорите — детская. Это комната, где спал ребенок? — спросила Фелл, не желая, чтобы судья хоть что-то упустил.

— Да.

— Представители шерифа вынесли оттуда что-нибудь еще?

— Да. После того как они нашли упаковку, весы и прочее, они обнаружили сами наркотики. Они показали мне несколько пакетов белого порошка, который, по их словам, был кокаином.

— И где, по их словам, он был обнаружен?

— Также в детской, пакеты были приклеены скотчем внутри воздуховода.

Это объясняло, почему была снята сменная крышка кондиционера. И также означало, что Алекс проспал всю ночь в нескольких футах от половины килограмма кокаина.

Затем Андерсон рассказала, как выяснила, что за Алексом присматривала Ида Фернклифф, имеющая лицензию социальной службы долины Шенандоа в качестве поставщика услуг по уходу за детьми, и как отправилась туда, чтобы забрать Алекса.

— А не могли бы вы описать состояние Алекса на тот момент? — спросила Фелл.

Я внутренне сжалась.

— Он был в отличном состоянии, — ответила Андерсон. — Он казался здоровым во всех отношениях, реагировал на все адекватно. Развит мальчик прекрасно, о нем явно хорошо заботились.

— Вы расспрашивали воспитательницу о ее наблюдениях за ребенком?

— Да. Она сказала мне, что, по ее мнению, мать очень любила своего сына и прекрасно ухаживала за ним. Поначалу она не хотела отдавать ребенка, поскольку очень сомневалась, что он подвергался хоть какому-то насилию.

На меня накатила теплая волна благодарности к миссис Фернклифф, такая сильная, что я едва не заплакала.

Затем Фелл спросила:

— И что вы предприняли, чтобы убедить ее в необходимости ваших действий?

— Я рассказала ей о том, что представители шерифа обнаружили в доме миссис Баррик.

— О кокаине?

— Да.

Это объясняло, почему миссис Фернклифф так резко дала мне от ворот поворот.

— Что вы делали дальше?

— Я отвезла ребенка в наш офис в Вероне, где мы провели более тщательное обследование.

— И что вы обнаружили?

— Ребенок оказался вполне здоровым. На теле не было никаких синяков или других признаков физического насилия. Но, учитывая, что в доме был обнаружен кокаин, мы были вынуждены провести стандартную процедуру проверки ребенка на наркотики.

— Какие тесты вы проводили?

— Мы сделали анализ крови, тест на проверку волосяных фолликул и анализ кожи.

Все это я выслушала с облегчением: наконец в дело вступила сухая наука, а не просто анонимные обвинения и самоуверенно говорящие представители шерифа. Тот или те, кто так обошелся со мной, могли подбросить в мой дом наркотики, но напичкать ими моего ребенка — более чем вряд ли.

Это могло стать решающим шагом на пути к доказательству моей невиновности. Я навалилась грудью на стол, а дача показаний между тем продолжалась.

— Вы проходили обучение, как проводить подобные тесты?

— Да, мэм. Причем не единожды.

— Вы уже получили их результаты?

— По анализу крови и тесту волосяных фолликул — пока нет. Для этого требуется время. Однако у нас есть результаты кожного анализа.

— Тогда давайте поговорим о нем. Не могли бы вы описать суду, как проводится этот тест?

— Это довольно просто. С кожи ребенка берется мазок, причем главное внимание уделяется рукам, поскольку это наиболее вероятное место в случае таких подозрений, если, конечно, в доме на самом деле были наркотики. Затем тампон запечатывается в пробирке, на пломбе проставляется имя проводившего анализ, чтобы впоследствии не возникло прецедента обвинить кого-либо в подделке. Потом пробирка отправляется на анализ в лабораторию Стонтона.

— Вы уже получили результаты?

— Да, мэм. Анализ кожи рук ребенка дал положительный результат на кокаин.

Я даже не успела понять, что делаю, когда вскочила. Все звучало крайне странно, так что я не могла усидеть на месте ни единой секунды.

— Нет, — выпалила я. — Нет, это невозможно. Тест был проведен некорректно.

— Достаточно, миссис Баррик, — судья Стоун окинул меня хмурым взглядом.

— Либо тест был проведен некорректно, либо результаты были фальсифицированы!

— Миссис Баррик, держите себя в руках, или я прикажу удалить вас из зала суда.

— Но, судья, вы не понимаете, здесь какая-то ошибка. Алекс никогда…

И тут я запнулась. Потому что кое-что вспомнила. Кое-что, произошедшее утром того дня, когда меня в первый раз выпустили под залог.

Я вошла в детскую, поражаясь, как она опустела, вспоминала высказывание Хемингуэя и заглянула в детскую кроватку. И на пеленке я увидела тонкую белую пыль.

Значит, это была вовсе не детская присыпка.

Глава 28

Компьютер, которым пользовались в офисе шерифа округа Огаста для снятия отпечатков пальцев, когда-то был лэптопом последней модели. Правда, было это аж в 2003 году.

Через полтора десятка лет он стал крайне капризным прибором, болезненно реагирующим на любое другое электронное устройство, находящееся в радиусе двенадцати футов, и работал так медленно, что Эми иногда казалось: не иначе его блоком питания служила белка в колесе.

Человеком, кому досталась незавидная работа по считыванию результатов этой кое-как работающей системы, был заместитель шерифа Джастин Херцог — мощного сложения мужчина, бывший чемпион по кикбоксингу, чьи коротко подстриженные волосы выглядели так, словно сошли со страниц полицейского каталога. Создавалось впечатление, что сражения с тормознутым и упорно сопротивляющимся компьютером были для него чем-то вроде избиения боксерской груши.

Работал он в небольшой комнатке, которая была насквозь пропитана запахом химикатов. Пока Эми наблюдала за ним, он медленно сканировал отпечатки, вводил результаты в компьютер, а затем долго подчищал полученное цифровое изображение, чтобы окончательно убедиться, совпадают результаты или нет. В конце концов его достало то, что Эми постоянно торчала у него за спиной, поэтому он зло сказал: «Может, я сам позвоню, когда закончу?»

Его звонок раздался около полудня. В ожидании Эми пыталась убивать время в беседах с детективами и едва не уронила телефон, чтобы успеть ответить.

— Ну и что у тебя есть? — возбужденно спросила она, словно это не ей пришлось бодрствовать с трех часов ночи.

— Боюсь, что ничем особым порадовать не смогу, — ответил Херцог. — Детективы вернулись с большим количеством отпечатков, и я, конечно, не успел обработать все. Но мы же ищем отпечатки двух конкретных людей.

— Жертва и преступник, — сказала Эми.

— Я назвал их субъектом А и субъектом Б. Набор отпечатков, полученных от жертвы, — это субъект А, и, понятное дело, они были повсюду. Сейчас я работаю над фрагментами отпечатков субъекта Б: он, понимаешь, не был так любезен, чтобы прямо положить свои пальчики на наш сканер. Как-то так.

— Понимаю.

— Я выбрал два лучших, а потом пропустил через нашу систему, так что получилось три вполне вероятных совпадения, — в принципе, ничего необычного в этом не было, Эми даже не нужно было об этом упоминать. — Но как только я взглянул на них, то сразу понял: кина не будет.

— Уверен?

— Я могу до бесконечности твердить тебе об особенностях арок, оборотов и петель этих отпечатков, если захочешь, но можешь поверить мне на слово. Мы не отхватили гран-при, получив их. Субъект Б нам по-прежнему неизвестен.

— Хорошо, — сказала Эми. — И что теперь?

— Дело твое, — сказал Херцог. — Можно отправить их в Роанок, если хочешь.

Она решила этого не делать. Конечно, результаты анализа отпечатков пальцев приходили из государственной криминалистической лаборатории быстрее, чем результаты анализа ДНК. Но все равно для этого потребуются целые месяцы.

— А ты можешь проверить, есть в системе человек по имени Уоррен Плотц?

— Да ради бога. Произнеси по буквам.

Она произнесла, наблюдая, как он, водя старой грязной мышкой, заполняет необходимые поля. Он нажал «поиск», и Эми ждала, пока закончит крутиться колесико на экране.

— Извини, — наконец сказал Херцог. — Никаких Уорренов Плотцев.

Эми скрестила руки и уставилась на экран, глубоко вдыхая переполненный химикалиями воздух. Ведь она подобралась к Уоррену Плотцу. Близко, ужасно близко. Но, как выяснилось, недостаточно.

Вполне возможно, что результаты анализа ДНК придут из государственной лаборатории в любой день, и отпечатки пальцев станут ненужными. Хотя на банке спрайта тоже могли остаться отпечатки Плотца. Как-то она не удосужилась проверить их наличие: возможно, потому, что ее насильник никогда не прокалывался на тему оставления отпечатков.

Но в любом случае придется ждать. Может, попробовать умолить директора лаборатории ускорить получение результатов: пусть это будет тридцать, ну, шестьдесят дней, но не ждать же все 156?

Раньше дело Плотца она не выставляла на всеобщее обозрение. Она была так терпелива, размеренна, осторожна…

Но кое-чего она больше делать не собиралась. Она думала о Лилли Притчетт, которую не смогла защитить от нападения; о Дафне Хаспер и других жертвах; даже о Мелани Баррик, которая заслуживала того, чтобы напавшего на нее насильника отправили в тюрьму, независимо от того, торговала она наркотиками или нет.

И Эми думала о женщине, с которой ей, возможно, и не придется встречаться: о той, кто сможет не стать жертвой, если только будет действовать решительно.

— Когда заканчивается твоя смена? — спросила она Херцога.

— Не раньше шести.

— Хорошо. Ты быстро не убегай. Думаю, у меня получится презентовать тебе отпечатки, которые совпадут с субъектом Б, где-нибудь к середине дня.

Она вновь отправилась в приемную, где убедила одного из детективов на пару минут одолжить ей компьютер с доступом к принтеру. Она зашла на страницу Уоррена Плотца в Фейсбуке, выбрала одну из фотографий, где он был без очков-консервов, и нажала кнопку «Печать».

Затем ненадолго уставилась в экран. Она знала, что юридическая характеристика личности преступника, имеющая право на существование, должна была включать в себя ряд определенным образом подобранных фотографий. Их должно быть минимум шесть, одинакового размера, внешнего вида и цвета. Даже обстановка должна была быть схожей: к примеру, нельзя было к пяти фотопортретам добавить один снимок откровенного содержания.

Регулирующее данный вопрос прецедентное право наплодило по этому поводу столько бумаг, что на их производство не хватило бы и целого леса. Верховный суд, как правило, иногда пересматривал этот вопрос в той или иной связи, что приводило к гибели сотен других ни в чем не повинных деревьев. Рекомендации Генерального прокурора по данному вопросу занимают не один том и постоянно обновляются.

Чтобы сотворить столь желанный им фотоальбом, потребуется много времени.

А свое время Эми больше не могла позволить себе тратить.

Пытаясь не думать обо всем этом, она распечатала еще пять фотографий Уоррена Плотца с Фейсбука. Она положила их в ту же папку, где уже лежал один снимок, а затем вернулась в Огаста Хелс. Она остановилась у двери в комнату Лилли — вдруг та спит, но оказалось, что молодая женщина сидела так, словно ожидала компании.

— Привет, — сказала та.

— Привет, Лилли. Как вы?

— Такая же усталая, как и раньше.

— У меня есть фотоотчет, не угодно ли взглянуть? Как думаете, сможете с этим справиться?

Лилли кивнула.

— Я собираюсь показать вам несколько снимков, один за другим, — сказала Эми. — Смотрите столько, сколько сочтете нужным. Искомого человека может на этих фото и не быть. Даже если окажется, что это так, ничего страшного. Просто попытайтесь сделать все возможное.

Эми передала первую фотографию Лилли, которая смотрела на нее в течение десяти секунд или около того, затем положила снимок лицом вниз на кровать перед собой и взяла следующий.

После третьего она сказала:

— Это… это ведь один и тот же парень, так?

— Нет, — твердо сказала Эми. — Очень даже не один.

Три года в юридической школе. Четырнадцать лет попыток разобраться с сотнями дел в Фэйрфаксе. Три года и другие сотни дел в Стонтоне. Никогда еще она сознательно не нарушала закон.

А сейчас она это сделала, ни на йоту не запнувшись.

Лилли вновь посмотрела на фотографии. Снова перебрала их одну за другой, затем вернулась к двум, примерно посередине. Еще немного поразглядывала их, и, наконец, выбрала четвертую.

— Это может быть он, — сказала она. — Он больше похож на того типа, чем любой другой.

— Хорошо, спасибо, — сказала Эми.

Свидетель положительно опознал подозреваемого из показанной серии фотографий. Мысленно Эми уже сочиняла обвинительные документы. Она запросто сможет оформить ордер за пару часов.

Ей некогда было заниматься должной подборкой снимков в досье. К тому времени, когда дело дойдет до участия в нем адвоката Уоррена Плотца, оно уже будет мало походить на то, которое только что листала Лилли Притчетт.

И к черту Верховный Суд.

Глава 29

Трудно описать, каково это: сидеть в зале суда, когда над тобой стоят и пристально следят уважаемые, рациональные, порядочные люди. Стоят и думают: «Во дает мамаша, позволила своему ребеночку покататься в кокаинчике».

У секретарши было такое лицо, словно ей было неприятно дышать со мной одним воздухом.

Судебный пристав взирал на меня с открытым презрением. Он явно не мог дождаться того, чтобы вернуться домой и рассказать жене о таракане в человеческом облике, который заполз в суд, где он заседал.

Судья Стоун, который едва не выгнал меня из зала после моей эскапады, продолжал искоса смотреть на меня. Для него, видимо, я уже не просто была женщиной, которая утратила контроль над собой. Я была воплощением зла.

И как же я боялась за здоровье Алекса! Оставались ли на нем просто следы, или он все же сумел проглотить достаточно? И какие могут быть последствия, если он все-таки это сделал?

Но больше всего меня мучил один вопрос: какому кретину могло прийти в голову поставить под угрозу жизнь ребенка? И чего вообще мог хотеть подобный субъект?

Эти мысли настойчиво бились у меня в голове, так что последняя часть показаний Тины Андерсон прошла для меня как в тумане.

Вновь мне удалось собраться только тогда, когда на трибуну для свидетелей поднялась Нэнси Демент со своими эполетами. Своим вечно радостным голосом она назвалась и подтвердила суду свои полномочия.

Донна Фелл потихоньку начинала понимать, зачем тут появилась Демент.

— Миссис Демент, не могли бы вы рассказать суду, как мисс Баррик и ее ребенок впервые привлекли ваше внимание? — задала вопрос Фелл.

— По данному вопросу меня попросила вас проконсультировать Андерсон, — ответила Демент. — Она сказала мне, что ей позвонил лейтенант Питер Кемпе из офиса шерифа округа Огаста, и хотела, чтобы я поговорила с лейтенантом Кемпе о кое-каких аспектах этого дела.

— И что же вы обсуждали с лейтенантом Кемпе? — спросила Фелл таким тоном, словно уже знала ответ.

— Он сказал мне, что работал с конфиденциальным информатором, связанным с уголовным делом против г-жи Баррик, и что конфиденциальный информатор поделился определенными сведениями с канцелярией шерифа, которые могут представлять для нас интерес.

— И что это были за сведения?

— Информатор сказал лейтенанту Кемпе, что миссис Баррик хотела продать своего ребенка.

— Продать ребенка?! — загремел судья Стоун.

Одно высказанное вслух предположение так сильно его оскорбило, что он даже отвернулся от Демент. Потом поворотился всем телом ко мне. Едва ли на его лице могло отразиться еще большее отвращение.

По крайней мере на данный момент мне было все равно. Откровение для меня уже произошло. Вот почему Демент ничего не сказала мне тогда, на прошлой неделе, в ее офисе. И хотя вроде бы становилось понятно, с какой стороны пришло это ужасное обвинение, сразу же возникал следующий вопрос: кем был этот — конфиденциальный информатор?

Как я ни убеждала себя, что все это плод воспаленного воображения Нэнси Демент, все напрасно. Не стала бы она втирать лейтенанту полиции заведомый вымысел.

Так что этим информатором должен быть реальный человек, сообщивший им ложные данные.

Я тихо и быстро заговорила с мистером Ханиуэллом.

— Все это неправда. Неправда. Я не знаю, кто этот конфиденциальный информатор, но он лжет. Я никогда никому не говорила, что хочу продать своего ребенка.

Донна Фелл подождала, пока судья в очередной раз справится с шоком, затем продолжила:

— И как вы на это отреагировали?

— Меня это просто ошеломило, как и остальных, — сказала Демент. — Как я уже говорила, я работаю в этом агентстве тридцать три года и никогда не сталкивалась с подобной ситуацией.

— Что вы делали дальше?

— Я запросила у лейтенанта Кемпе подробности, но он ничем не смог поделиться со мной. Мне кажется, лейтенанта Кемпе больше беспокоил тот факт, что мисс Баррик продавала наркотики, а все, что касается возможной продажи ребенка, он собирался оставить нам. Я сказала лейтенанту Кемпе, что мне нужно больше сведений, и спросила, могу ли я сама поговорить с конфиденциальным информатором.

— Что ответил лейтенант Кемпе?

— Он колебался. И сказал, что Управление шерифа скрывает личности своих осведомителей — я, безусловно, это понимаю. Он спросил, может ли он передать некоторые мои вопросы конфиденциальному информатору, а затем передать мне ответы. Я сказала ему, что, учитывая суть проблемы, мне нужно поговорить с информатором лично. Мы муссировали этот вопрос до тех пор, пока не решили, что лейтенант Кемпе приведет информатора в свой кабинет и попросит его позвонить мне оттуда.

В этот момент мистер Ханиуэлл выпрямился с такой силой, которой я в нем даже не подозревала. И впервые с тех пор, как он вошел в мою жизнь, он начал вести себя так, будто защищал невинную женщину.

— Ваша честь, я должен возразить. Похоже, миссис Фелл хочет, чтобы миссис Демент вспомнила подробности разговора, который, как утверждает этот конфиденциальный информатор, он вел с миссис Баррик. Я знаю, что миссис Баррик — сторонница партии, поэтому то, что она говорит, нельзя принимать за слухи. Но то, что сообщила вам миссис Фелл — совершенно определенно слухи. Если представители социальной службы желают, чтобы разговор конфиденциального информатора и миссис Баррик подтвердился, давайте вызовем его и приведем к присяге. В противном случае я не понимаю, как суд может позволить г-же Демент приводить ее разговор с информатором в качестве доказательства.

Даже не знаю, что это вдруг на него нашло. Но когда он закончил, я обнаружила, что аплодирую ему стоя и вот-вот поцелую его пухлую морщинистую щеку.

Наконец-то за меня вступился кто-то, к чьим словам здесь прислушиваются.

Даже лучше: сам судья Стоун, похоже, задумался над доводами моего адвоката.

— Миссис Фелл? — сказал он. — Что вы можете сказать по этому поводу?

Адвокат истца выпрямилась, отчего стала казаться еще выше.

— Ваша честь, мне ничего так не хотелось бы, как пригласить этого конфиденциального информатора и попросить его дать показания. Но в данных обстоятельствах это просто невозможно. Однако я также думаю, что нельзя сбрасывать со счетов полученные от него сведения, а другого способа их продемонстрировать, кроме как воспроизвести запись, не существует.

— Мне бы хотелось напомнить, что суды давно признали важность для закона сведений, получаемых от конфиденциальных осведомителей; особенно это касается дел о наркотиках. Мы доверяем сотрудникам правоохранительных органов, которые выступают в качестве присяжных, выносить собственные суждения о достоверности данных, полученных от своих информаторов, и мне кажется вполне разумным, что в делах подобного рода суд доверяет лейтенанту Кемпе. Он не подобрал своего осведомителя где-то на улице. Его услугами лейтенант Кемпе пользовался и в других случаях, поскольку считал этого человека надежным.

Судья снова повернулся в нашу сторону.

— М-р Ханиуэлл?

— Ваша честь, я согласен, что суды признали важность осведомителей в уголовных делах. Но мы имеем дело не с уголовным, а с гражданским правонарушением. И любой суд признает полученную от осведомителя информацию не более чем слухом, возможно, даже из третьих рук. Я бы попросил вас полностью игнорировать показания миссис Демент. Сейчас речь идет об основных судебных процедурах.

Судья Стоун сжал пальцы, что сделало его просто воплощением справедливости. В зале воцарилось молчание.

Не могу сказать, что до меня полностью дошел смысл этого только что произошедшего словесного поединка. На занятиях по литературе меня не учили, как разбираться со слухами. Но последствия того, что собирался высказать судья, были мне, безусловно, понятны.

По сути, так для меня определится возможность повидаться с сыном, если дело затянется. Если отбросить показания Нэнси Демент — весь этот абсурд, которым снабдил ее загадочный информатор — у социальных служб не было бы оснований отказывать мне в посещениях своего ребенка, пусть и под надзором.

На короткий миг я представила, как снова обнимаю Алекса, как его мягкие, пушистые волосы касаются моей щеки; как его теплое маленькое тельце прижимается ко мне. Потеря всего этого была настоящей болью, пусть даже и фантомной.

Судья Стоун всем своим немалым весом вновь опустился на место, затем скрестил руки, глядя в противоположный конец зала. Затем он посмотрел на мистера Ханиуэлла и произнес фразу, которая буквально разбила мне сердце.

— Извините, мистер Ханиуэлл, но я не могу принять ваше возражение, — сказал он. — Если бы это был суд присяжных, я был бы полностью на вашей стороне. Но, как вы знаете, закон признает, что судья может в деталях оценивать подобные доказательства, дабы они имели должный вес. В конце дня я должен решить, что необходимо предпринять в интересах этого ребенка. А для принятия этого решения мне необходимо использовать все имеющиеся в моем распоряжении доказательства. Заверяю вас: я учту возможность того, что часть имеющейся информации может оказаться просто слухами. С этой оговоркой я и принимаю ее.

Мистер Ханиуэлл снова сел. На меня он не смотрел. Возможно, он даже не понимал, как последние слова судьи опустошили меня.

А может быть, он знал это наверняка.

Фелл вновь продолжила с того, на чем остановилась.

— Итак, миссис Демент, вы приняли предложение лейтенанта Кемпе поговорить с конфиденциальным информатором?

— Да.

— И когда вы позвонили ему?

— Позже в тот же день. Информатор позвонил сам и подтвердил, что миссис Баррик спрашивала его, знаком ли ему кто-нибудь заинтересованный в покупке ребенка. Информатор, помня о том, что его принимают за человека, знакомого с криминальным миром, сказал, что может ей помочь разобраться с этим. Миссис Баррик сказала ему, что хочет минимум пятьдесят тысяч долларов.

Когда она назвала сумму, судья Стоун, прищурившись, взглянул мне прямо в лицо. И в тот момент я почему-то поняла: я могу полностью игнорировать все эти судейские разговорчики насчет того, какой вес может быть придан тем или другим доказательствам.

Когда Нэнси Демент закончила, по виду судьи можно было практически предсказать, какое решение он примет по делу Мелани Энн Баррик. Мои собственные показания, на протяжении дачи которых мистер Ханиуэлл изо всех сил пытался вернуть суду хоть какие-то крохи доверия ко мне, похоже, только упрочили его в своем мнении.

Потом судья Стоун, причем весьма желчно, произнес несколько фраз. Он начал с озвучивания предварительного решения об изъятии ребенка, тем самым подтвердив приказ об экстренном отчуждении, который он издал на прошлой неделе. Он сказал, что мне нужно устроиться на работу и избегать тюрьмы, если я хочу оставить хоть какую-то надежду на то, что смогу вновь жить в одном доме с Алексом.

Также он озвучил охранный судебный ордер против меня, упомянув, что я, будучи в сознании, не имею права приближаться к Алексу на расстояние менее пятисот футов, не имею права предпринимать попытки отыскать его и не могу общаться с приемной семьей, которая будет опекать ребенка.

Видимо, моя нижняя челюсть расстроилась вместе со мной, потому что все время отвисала. Я, конечно же, могла сколько угодно говорить себе: «Меня подставили, кто-то действовал за моей спиной, мастерски манипулируя законодательными рычагами в собственных целях», — но все это почти никак не отражало объективную реальность.

Факт же был в том, что закон — вместе со всей королевской конницей и всей королевской ратью — только что изрек свое слово.

И слово это гласило, что меня признали такой матерью, от которой следует держать подальше ее собственных детей.

Глава 30

Покидая здание суда, я была так поражена и ошеломлена, будто меня последние два часа лупили пыльным мешком по голове.

Мне нужно было как можно дальше убраться от этого ужасного здания с его затхлым воздухом и нелепыми обвинениями, поэтому, выбравшись на улицу, я резко бросилась к своей машине.

На мгновение мне показалось, что я слышу, как кто-то зовет меня по имени. Но я отбросила эту мысль. Здесь меня искать никто бы не стал.

Однако потом призыв раздался снова:

— Миссис Баррик! Миссис Баррик!

Я обернулась и увидела мистера Ханиуэлла. Похоже, всю дорогу из зала суда он следовал за мной.

— Погодите немного, — сказал он.

— Я… мне нечего вам сказать, — бросила я в его сторону, затем ускорила шаг.

— Вы забыли свою сумочку, — сказал он.

И он помахал этой самой сумочкой, а затем, отчаянно хромая, двинулся ко мне так быстро, как только мог.

— Подождите, — попросил он. — Я ведь старик. Мои времена беготни за девушками давно прошли.

Я двинулась ему навстречу, чтобы хоть как-то сгладить грубость своих слов: эдакий извиняющийся жест за то, что ему пришлось догонять меня.

— Спасибо, — сказала я, когда он вручил мне мою сумочку. — Я вам очень благодарна.

Я было снова повернулась к своей машине, и тут выяснилось, что мистер Ханиуэлл еще не закончил.

— Пожалуйста, подождите секунду. Просто подождите, — задыхаясь, произнес он. — Мне нужно немного поговорить с вами.

— О чем тут говорить? — раздраженно ответила я, кивнув в сторону здания суда. — Судья меня ненавидит и сделает все возможное, чтобы мне не вернули сына.

— Погодите, погодите. Судья Стоун просто… В общем, он впервые вас видит, так что ему пришлось задать свой тон во время разбирательства. Просто некоторые женщины не воспринимают суд достаточно серьезно, вот он и слегка давит на них поначалу.

— Слегка давит, значит, — сказала я.

— Миссис Баррик, — произнес он, все еще не отдышавшись.

А затем удивил меня следующей фразой:

— Пожалуйста, давайте присядем?

Он указал на каменную скамью, стоявшую под деревом перед зданием суда.

— Да ради бога, — ответила я.

Пока он хромал к скамейке, я, можно сказать, фактически вела его под руку. Я бы предложила ему как следует опереться на меня, если бы не думала, что могу его этим обидеть.

— Ух. Так гораздо лучше, — сказал он, садясь.

Он похлопал ладонью рядом с собой. Когда я села, он вытащил носовой платок и промокнул им лицо.

— Знаете, я постараюсь быть с вами абсолютно откровенным: это было черт знает что такое, — сказал он. — Не уверен, что мне когда-либо доводилось участвовать в подобном пятидневном слушании… да тут надо скорее употреблять слово «поединок». Так что, если вы чувствуете себя растерянной, я вас не виню. Потому что сам чувствую себя так же.

— Спасибо, — сказала я. И я действительно была ему искренне благодарна.

— Жаль, что мне так и не удалось задвинуть куда подальше всю эту чушь с показаниями конфиденциального информатора, — продолжил он, качая головой и запихивая в карман носовой платок.

— Я очень ценю вашу попытку, — сказала я. — Но кто этот конфиденциальный информатор? Вы можете как-то это выяснить?

— Мы могли бы, — ответил он.

— Но как?

— В общем, я подумал над этим, и мне кажется, что все эти так называемые адвокаты, которые там сидели, могут по-настоящему пригодиться. Ордер на обыск регистрируется в официальном реестре, так что поднять его — не проблема. Проблема в том, что в документах будет указан только номер, но не имя этого информатора. Единственный способ, с помощью которого мы можем, так сказать, разоблачить его — оспорить сам ордер.

— И вы можете сделать это?

— Разумеется. В любом случае эти сведения имеют отношение к заведенному на вас уголовному делу, а слушание по нему будет происходить в окружном суде. Я могу подать ходатайство об отмене ордера на том основании, что конфиденциальный информатор дал представителям шерифа заведомо ложную информацию. В итоге судья неизбежно потребует представления этого самого информатора. Тогда начнется так называемое слушание по ходатайству. В зависимости от того, как все пойдет, ваше дело даже может решиться одним махом.

— Что вы хотите этим сказать?

— Когда я приведу этого типа к присяге, надеюсь, что смогу сбить его с толку и уличить во лжи. Может, даже не в одной. Как только судья поймет, что конфиденциальный информатор пытается выкрутиться, ему не останется иного выбора, кроме как аннулировать ордер. А если властные структуры утрачивают ордер, то все доказательства, найденные в результате обыска по этому ордеру, теряют силу, и становятся, как мы говорим, — гнилыми яблочками. И тогда дело лопнет.

— Лопнет, в смысле…

— Сдуется, — сказал он. — Без доказательств никакого дела быть не может. Прокурор должен будет снять обвинения.

Я глубоко вздохнула. Было так заманчиво выслушивать стратегию мистера Ханиуэлла — простую, понятную и, казалось бы, такую реальную — что во мне зародилась надежда.

Но разве я не знала, насколько опасными могут быть такие эмоции?

Я посмотрела на дерево, нависшее над нами. Его почки были готовы лопнуть, и под их тяжестью уже сгибались ветви. Это был один из предвестников весны, времени перерождения. И я вновь вспомнила о тюльпанах перед моим домом.

Когда-то их вид тоже наполнял меня оптимизмом, и посмотрите, что произошло в итоге.

— Вы действительно думаете, что это сработает? — спросила я.

— Мы не узнаем, пока не попытаемся.

Мы. Теперь я снова раздумывала над местоимениями и переосмысливала их; услышав же, как первое лицо множественного числа сорвалось с его губ, я действительно воодушевилась. И когда я по-новому взглянула на своего морщинистого защитника, то задумалась, что же на него нашло. До недавнего времени он относился ко мне так же скептически, как и все остальные. Что-то явно изменило его образ мыслей.

— Мистер Ханиуэлл, спасибо, но… Позвольте спросить, отчего вы так настойчиво пытаетесь мне помочь?

Этот вопрос, казалось, развеселил его.

— Миссис Баррик, я понимаю, что выгляжу не ахти, но все же я ваш адвокат.

— Нет… Я знаю, но… Я не наивная дурочка. Вам за ваши услуги платит суд. И у вас, вероятно, был миллион клиентов, певших те же песни, что и я, что они, мол, совершенно невиновны. И вы… Не будете же вы говорить, что верили им всем. Я уверена, что поначалу вы совершенно не верили и мне. Но сейчас, в суде, вы действовали, ну, я не знаю… как-то иначе.

Он слегка усмехнулся.

— На это… так сразу и не ответишь.

— Пожалуйста, попытайтесь.

Некоторое время мы сидели молча, пока он подбирал подходящие слова. Когда он наконец начал, его голос — говорил он все так же медленно, словно его рот был набит мраморными шариками — зазвучал одновременно как-то глубже и печальнее.

— Миссис Баррик, я не первый день занимаюсь такими вещами. Может быть, мне не всегда это хорошо удается, и, безусловно, особой выгоды тут не получишь, но тем не менее я варюсь в этой кухне уже очень много времени. Если бы вы просидели на моем месте сорок лет, то поняли бы: хорошие и плохие люди — понятия абстрактные. Все мы балансируем где-то посередине, так что место, на котором человек сидит в суде, часто зависит только от постановки вопроса. Вы следите за моей мыслью?

— Конечно.

— Я не обманываю себя насчет того, кем могут оказаться мои подзащитные. Возможно, они действительно совершали плохие поступки, тут вы правы. Но на самом деле многие из них — вовсе не плохие люди, хотя кое-кто в системе правосудия очень хотел бы выставить их в дурном свете. Моя работа — представлять всех одинаково. И, разумеется, я должен быть убежден в том, что суд относится к ним справедливо. В удачные дни я даже могу заставить тех, кто облечен властью, взглянуть на моих клиентов так, как это делаю я сам: увидеть, что в этих людях сочетается хорошее и плохое, как и в каждом из нас. Вероятно, это лучшее, что я могу сделать для большинства из них, так что могу спокойно спать по ночам, потому что знаю: я старался изо всех сил.

Он остановился и тяжело вздохнул.

— Но иногда, время от времени, появляется клиент…

Мистер Ханиуэлл молча смотрел на дерево, под которым мы сидели.

— Когда я увидел вас сегодня утром в зале суда, я был действительно поражен…

Слова из него выходили с трудом, он почти задыхался от них.

— Знаете, вы мне кое-кого напомнили. А когда я увидел на вас это платье, я, похоже, понял, когда заметил вас впервые.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Я вижу вас, миссис Баррик, — сказал он загадочно. — Я вас вижу.

— Не понимаю.

— Не думаю, что смогу это объяснить, — сказал он. — В любом случае это не имеет значения.

Он медленно поднялся со скамейки. К моему удивлению, на его глазах выступили слезы. Он снова вытащил свой платок и промокнул лицо.

— Я вижу вас, миссис Баррик, — сказал он в последний раз. — И, если честно, это пугает меня до смерти.

— Что вы имеете в виду? — спросила я. — Мистер Ханиуэлл, подождите!

Но он уже хромал прочь.

Глава 31

В колонне было четыре машины, направлявшихся к резиденции Уоррена Плотца: три форда с горчично-желто-коричневыми знаками шерифа округа Огаста и субару без опознавательных знаков, за исключением наклейки Coexist[22] на заднем бампере.

Странноватый квартет, что и говорить, но вполне уместный. Для Эми Кайе, сидевшей за рулем субару, все происходящее отнюдь не было чем-то обыденным. С арестами она, как правило, сталкивалась, только читая их описания.

Но жалеть об этом ей не приходилось. Все-таки на это дело она потратила три года в целом, плюс множество часов личного времени.

Представители шерифа, как правило, возражали против того, чтобы адвокат наблюдал за ними, пока они выполняли свою работу, но сейчас, когда Эми сказала, что хочет присоединиться к ним, не стали протестовать.

Она торжествовала. Даже если ей и не придется собственноручно надевать браслеты на Плотца, все они и так знали, что она эта заслужила.

Кроме чувства выполненного долга, которым она искренне наслаждалась, пока кавалькада подъезжала к обиталищу Плотца, ее переполняло справедливое и жестокое предвкушение возмездия, которое она, похоже, разделяла с его жертвами. Она встречалась почти со всеми, кое с кем даже неоднократно. Она видела, как боль наполняет их глаза, когда они рассказывали о самых мучительных переживаниях в жизни.

Как же она желала разделить возможность поделиться этим моментом со всеми ними: показать, как выглядел их мучитель, когда понял, что пойман; что больше ни единой минуты ему не быть свободным; что одна из его жертв сумела взять над ним верх.

Эми надеялась, что он будет рыдать, стенать и просить прощения. Поистине поэтическая справедливость для всех женщин, проливших из-за него столько слез.

Дом Плотца находился в районе новостроек, где дома громоздились один на другой; по счастью, подъездная дорога туда оставалась пока в целости. Наверняка местные жители не ожидали увидеть быстро бегущую по их тихим улицам фалангу шерифских машин. Кавалькада наконец подъехала к дому Плотца, заблокировав выезд Доджу Рэм 2500, присутствие которого свидетельствовало о том, что владелец дома и, возможно, даже наблюдает за происходящим изнутри.

Впрочем, все это было уже неважно. Они не собирались скрываться. Напротив, хотели продемонстрировать свою силу.

Всего представителей шерифа было шестеро, каждый в пуленепробиваемом жилете. Раскопки архивов помогли установить, что у Плотца было разрешение на скрытое ношение оружия. Им не хотелось рисковать.

Двое полисменов отошли назад, на случай, если Плотц попытается бежать. Остальные четверо поднялись по ступенькам. Эми держалась поблизости. Она буквально чувствовала, как ее переполняют эмоции его бывших жертв.

Постучать представители власти не удосужились. Плотц, конечно, никогда не оказывал такой чести своим жертвам. Так что они просто вынесли его дверь портативным тараном.

Сержант вошел внутрь.

— Полиция! Уоррен Плотц, с вами говорит представитель шерифа округа Огаста, и у нас есть ордер на ваш арест! — крикнул он. — Не пытайтесь сопротивляться. Вы окружены.

Следом за ним, взяв наизготовку табельное оружие, ворвались остальные полисмены. Обследовав комнату на первом этаже, они начали методично обходить другие.

Ни в одной из них его не было. Законники сгрудились у начала покрытой ковровой дорожкой лестницы и стали тихо подниматься вверх. Впереди опять был сержант.

Остановившись у двери в главную спальню, он посмотрел в глаза каждому из своих подчиненных, чтобы убедиться, готовы ли они. Возможно, Плотц, поняв, что за люди оказались у него в доме, теперь скрывался в спальне, готовясь дать последний бой.

Пока оружие у четырех представителей шерифа стояло на предохранителях. Впрочем, если Плотц окажет сопротивление, долго это не продлится. Но так ли он хотел умереть? Отойти в мир иной от рук полицейского?

Эми спустилась на две ступеньки вниз, по-прежнему заглядывая за угол.

Сержант произнес: «Раз… два… три…» — и на «три» распахнул дверь.

В комнате было темно, как в склепе, что было совершенно неестественно в три часа пополудни для ясного мартовского дня. Благодаря хоть какому-то освещению из коридора, Эми видела застилавшую окно тень, которая намертво блокировала любые попытки солнца проникнуть вовнутрь. Полицейские же просто растворились в этом мраке.

— Уоррен Плотц, не двигайся, ты арестован.

Это был сержант. Кто-то из полисменов включил свет.

Теперь Эми увидела, что один полицейский держит под прицелом пистолета Плотца, сидевшего на большой двуспальной кровати в центре комнаты и всем своим видом выражавшего: какого, собственно, дьявола меня будят четверо вооруженных людей? Он был раздет до пояса. Все, что ниже торса, скрывалось в клубке намотанных на его тело одеял.

— Что за… — начал было Плотц, но оборвал себя вульгарной бранью.

Эми вошла в комнату, когда Плотц выдирал из своих ушей две восковых затычки. Беруши, значит. Вот почему он не слышал, как офицеры ломали входную дверь и заходили внутрь. Перед ней был человек, глубоко уснувший после отработки ночной смены.

Когда Плотц увидел Эми, то слегка отшатнулся.

— Да что за… — снова сказал он, а потом еще раз выругался. — Это из-за этой суки Мелани Баррик? Что эта манда натрепала про меня? Что бы она ни говорила, это ложь. Она лживая сука!

— Мистер Плотц, повернитесь и лягте на живот, — приказал сержант.

Плотц, казалось, ничего не слышал. Он тыкал пальцем в направлении Эми, а его лицо, покрытое со сна складками, покраснело от ярости.

— Мелани Баррик — лживая сука. Она на меня долго зуб точила. Я уволил ее на прошлой неделе за то, что она, оказывается, наркоту толкала. И что бы она про меня ни говорила, все ложь. А если вы меня арестуете, я подам на вас в суд. На всех вас подам.

— Заткнись, Плотц, — сказал сержант. — Перевернись и ляг на живот сам, а то будет по-плохому.

Плотц выдал еще пару высказываний насчет Мелани Баррик, прежде чем подчиниться. Сержант прижал запястья Плотца друг к другу за его спиной и надел на них черные наручники.

— Поехали, — сказал сержант. — Отвезем этого говнюка куда следует.


Если раньше ожидание результатов на совпадение отпечатков пальцев было просто долгим, то теперь оно казалось ей бесконечным.

Правда, на этот раз дело было скорее в человеческом, нежели техническом факторе. Вначале Плотц должен был предстать перед судьей. Бюрократам ведь некуда спешить.

Наступит момент, когда Плотцу объявят, что он вправе воспользоваться телефоном. А его жена, отец и адвокат уже наверняка толкутся в офисе шерифа, разоряясь почем зря.

Кто знает, может, они тоже его в чем-то таком подозревали. Особенно жена. Конечно, Плотц терпеливо выслеживал свои жертвы, прежде чем по-настоящему атаковать. Ведь не случайным же было то, что женщины, на которых он нападал, были одиноки. И как могла жена не придать значения тому, что ее муж ночь за ночью отсутствовал дома?

К родственникам Плотца Эми даже чувствовала определенную симпатию. Они должны были стать еще двумя его жертвами, поскольку их судьбы были тесно связаны с самым страшным серийным насильником, которого когда-либо знала долина Шенандоа. И теперь они будут известны в округе не иначе как его жена и отец.

Короче говоря, топчась на почтительном расстоянии, Эми прилагала все возможные усилия, чтобы не стоять над душой заместителя шерифа Джастина Херцога, пока тот обрабатывает отпечатки пальцев. Всему, как говорится, свое время.

Добиться какого-либо признания Эми рассчитывала приблизительно к обеду. Она спрашивала себя, начнёт ли он с рассказа о Лилли Притчетт, а потом постепенно признается и во всем остальном, после того, как она прижмет его результатами ДНК-тестов, либо же сразу уйдет в глухую несознанку.

Одно можно было сказать наверняка: в тот вечер она собиралась начать оповещение всех его жертв. Сначала Лилли, потом Дафна Хаспер. Следующей, возможно, будет Мелани Баррик. Может, с ней ничего и не получится. Но, несмотря на обвинение в хранении наркотиков, эта Баррик заслуживала, чтобы о ней заботились так же, как и о других пострадавших.

Эми надеялась достучаться до них всех, если только это возможно. Ведь ей не под силу вечно сдерживать желание Аарона Дэнсби — слить туда или сюда очередной жареный факт, попавший ему в руки. Поэтому она всеми силами стремилась добиться того, чтобы жертва услышала обо всем своими ушами, а не читала несвежие репортажи в газетах.

Примерно об этом она и думала, когда, наконец, позвонил Херцог. Маэстро по поединкам с системой сопоставления отпечатков пальцев был готов дать информацию.

Ее икры, казалось, кололо иголками, пока она пробиралась к той насквозь пропахшей комнате. Ее нервы были на пределе.

— Эй, — сказала она, входя.

Херцог оторвал взгляд от монитора. Она обошла вокруг него. Он разместил два отпечатка рядом на экране.

— Ну ладно, вот это — часть оставленных субъектом Б, — сказал он, показывая на тот, что был справа. Потом указал пальцем влево. — А вот это — парень, которого вы сюда притащили.

Прищурившись, Эми взглянула на изображения. Что-то в них не совпадало, хотя что именно, она не могла сказать. В свое время ей довелось повидать немало отпечатков пальцев, но что было не так с этими, она никак не могла понять.

А вот Херцог, похоже, мог.

Уж будьте-нате, как мог.

— Это два разных человека, — сказал он. — Извини.

— А ты… Ты уверен, что не… В смысле, может, ты их перепутал или…

— Извини, — еще раз сказал он.

Она пристально посмотрела на изображение еще раз: конечно же, у субъекта Б недоставало характерного завитка, который был у Уоррена Плотца.

Отпечатки не совпадали.

Значит, Уоррен Плотц не был Шептуном. И Эми нужно было признать две крайне болезненные истины.

Во-первых, она арестовала не того человека.

А во-вторых, вернулась в своем расследовании на две недели назад.

То есть в никуда.

Глава 32

Ребенок, оказывается, любил, когда его держали лицом вперед.

Вот вам и все. Весь фокус был в этом. В этом, спасибо Господи.

Прижимай этого младенчика к груди или плечу — не добьешься желаемого, с равным успехом его можно совать в раскаленные угли. В такие моменты он продолжал орать, корчась и дергаясь.

Но просто переверни его — и все, словно щелкнуть выключателем. И сразу все спокойно.

Счастливый ребенок.

Счастливая приемная мать.

И да, ей потребовалось около пяти дней, чтобы дойти до этого. Пять адски долгих дней, в течение которых она всерьез подумывала о самоубийстве (может, проткнуть барабанные перепонки отверткой или еще что-нибудь: все это не могло сравниться с тем, какую боль ей доставлял этот вечно орущий ребенок).

Но сейчас? Сейчас он был доволен настолько, насколько вообще может быть доволен младенец. Естественно, у него были свои потребности. Иногда он плакал. И капризничал, когда уставал.

Так что главное, что ей нужно было сделать — это накормить его, привести в порядок, придать милый вид, пока он опять не уснет.

— Просто ты хочешь посмотреть на мир, — сказала она ему. — Держу пари, когда вырастешь, ты станешь путешественником.

Еще она обнаружила, что пока возила его в коляске по окрестностям, ребенок, сидя к ней спиной, казалось, становился еще счастливее.

Как-то один из соседей попросил подержать его. И, конечно же, в тот момент, когда повернул его лицом к себе — так ведь обычно поступают люди, когда берут на руки ребенка — тот просто взвыл. Правда, сейчас для нее это выглядело почти комично. Или, может быть, дело было в том, что теперь она знала его секрет.

— Понимаете, — объясняла она, — он из тех детей, которые любят смотреть на окружающий мир.

После того как на нее снизошло это хоть и маленькое, но все-таки озарение, в их доме наконец вновь воцарился порядок. Она даже кое-как наловчилась прибираться одной рукой, при этом держа второй ребенка так, чтобы он мог наблюдать за происходящим.

Она даже умудрялась пользоваться пылесосом. И было похоже, что эта чудо-машина буквально заворожила мальчика.

Так что теперь их дом вновь стал относительно спокойным, относительно чистым и относительно нормальным, когда ее муж однажды вернулся с работы.

Он вошел и увидел, как его жена пританцовывает, кружась по комнате, в то время как ребенок сидел в кенгурушке, надетой на ней так, чтобы его спина прижималась к ее спине: так он мог наслаждаться наблюдениями, пока она медленно кружилась в танце.

— Похоже, вам двоим удалось отлично поладить, — сказал он, тепло улыбаясь.

Она остановилась на середине поворота.

— Знаешь, я тут подумала… Нужно ли нам поменять ему имя?

— Зачем?

— Не знаю. Я просто… Мне кажется, он заслуживает того, чтобы быть названным в честь своего папы, разве не так?

Мужчина улыбнулся еще шире.

— Займемся этим завтра, — сказала она. — Я тут скачала образцы документов, необходимых для смены имени, пока он дремал. А потом можем пойти в суд и предоставить все необходимое.

— Не торопись, — сказал мужчина. — Нам необходимо сперва довести до конца процедуру усыновления.

— Я понимаю, но… Ты же говорил, что здесь дело лишь во времени.

— Именно. Именно.

— И ты продолжаешь это повторять. Но что, если… что если Мелани сумеет сохранить за собой родительские права?

Мелани. Так они между собой всегда называли настоящую мать ребенка. Мелани. Словно знакомую. Словно они были лучшими друзьями.

— Я просто… — начала было женщина, но голос ее внезапно дрогнул. — Я хочу сказать, что мне невыносима сама мысль о том, что я могу его потерять.

— Этого не случится, — твердо сказал мужчина. — Говорю же: все под контролем.

Глава 33

Учитывая приказ судьи Стоуна устроиться на работу, а также мой быстро пустеющий банковский счет, в среду утром я первым делом занялась этим вопросом.

Пожелания у меня были весьма скромные, поскольку я понимала очевидность создавшихся обстоятельств. О том, чтобы получить место белого воротничка, я даже не мечтала. Те, кто хотел занять подобную должность, читали газеты и шерстили «Гугл».

Первым, что мне пришло в голову, был «Старбакс». Если бы Маркус по-прежнему оставался тамошним менеджером, восстановиться на прежнем месте для меня было бы столь же просто, как попросить его вновь вписать мое имя в рабочий график. Но оказалось, что Маркус теперь работал удаленным менеджером сразу в двух компаниях, так что из базы данных «Старбакса», расположенного в Стонтоне, его имя было попросту удалено. И я не узнала никого, кто находился за стойкой, когда я вошла туда.

Новый менеджер сухо сказал, что в настоящий момент открытых вакансий нет. Потом соизволил записать мой номер, якобы на случай, если ситуация изменится, но мы оба знали, что произойдет с этой запиской, едва я успею выйти за дверь.

И мне пришлось отправиться в долгое и полное разочарований путешествие по Стонтону. Менеджер из «Чили» так пристально смотрел на меня, что можно было подумать, он только что читал обо мне в газетах. «Файрхауз Сабз» искали нового администратора, но для этого требовалось солидное, ничем не подпорченное резюме.

В «Уолмарте» вакансий не было. Как и в «Степлс». И в «Стонтон-Молл», хоть он и медленно приходил в упадок — тоже. Некто по имени Лоу поинтересовался, имею ли я опыт работы по благоустройству домов, но в целом вел себя так, словно не позволил бы мне даже покрасить стены собственной гостиной. В остальных крупных магазинах, куда я заезжала, тоже было глухо.

«Мартин» — одна из местных продуктовых точек — подыскивал менеджера по продажам, и занимавшаяся подбором персонала женщина, похоже, заинтересовалась мной, когда я в подробностях описала опыт своей работы диспетчером поставок и то, что я умею управляться с просрочкой. Затем она спросила, можно ли позвонить в «Даймонд Тракинг», чтобы навести обо мне справки.

На этом все и заглохло. Потом было еще с десяток мест, где я заполняла анкеты, но в ответ получала только неопределенные фразы о том, что со мной свяжутся при необходимости.

Предпоследним таким местом был тот самый салон матрасов. Может быть, они еще не успели принять человека на место Бена. По пути туда я вновь боролась с накатившим на меня чувством потери. Неужели, думалось мне, в этом и заключается вселенская справедливость: Бен покинул меня тогда, когда я острее всего нуждалась в поддержке — и мне от этого было чертовски больно! — а теперь я пытаюсь устроиться на его рабочее место.

Менеджер мило улыбнулся мне, затем сказал, что сожалеет: они уже приняли нового работника.

Рабочий день уже заканчивался, и мои силы — тоже. Пытаясь утешить меня, он сказал, что, насколько он знает, в «Дом вафель» требуется работник.

Я добралась туда к четырем часам дня: ланч давно закончился, а ужин еще не начинался. Работница за стойкой проводила меня в заднюю комнату, где я обнаружила уставшую женщину-менеджера; сам же этот так называемый унылый офис, казалось, был насквозь пропитан жиром. На меня она смотрела так, словно давным-давно отказалась от всего мирского ради того, чтобы посвятить свою жизнь работе здесь — причем под «здесь» подразумевалось, что эта забегаловка была для нее целым светом.

Первый вопрос, который она задала, был стандартным: есть ли у меня опыт? Я рассказала ей о двух годах работы в «Старбаксе». Потом она поинтересовалась, как я отношусь к скользящему графику: дескать, у них в рабочем распорядке полно дыр. Я сказала, что нет проблем. Пока не вернется Алекс, я в любое время готова оказаться в ее распоряжении.

За эту работу в час платили два доллара тринадцать центов плюс чаевые, о которых, правда, необходимо было докладывать с абсолютной точностью. Если в конце дня сумма чаевых не превысит 7,25 доллара в среднем за час (такая вот печальная концепция минимальной заработной платы в штате Вирджиния), «Дом вафель» восполнит разницу.

Я спросила менеджера, как часто случается подобное.

— Думаю, дорогуша, вы об этом скоро узнаете, — был ее ответ. — Вам работа нужна или как?

Судья Стоун сказал, что мне нужно трудоустроиться. И он не утверждал, что моя будущая работа окажется приятной.

Глава 34

В четверг утром у Эми Кайе голова болела по двум поводам.

Первым был Уоррен Плотц.

Большую часть среды она провела, пытаясь разобраться во всей этой дряни. Наследник империи «Даймонд Тракинг» вовсе не вел себя, как испуганный ребенок, готовый рассыпаться в благодарностях за то, что его освободили из-под стражи. Он изо всех сил негодовал на то, что ему нанесли ранение — пусть даже в связи с тем, что в течение нескольких часов он подозревался в совершении преступления, и в итоге уперся на том, что теперь у него огромная психологическая травма.

В конце концов он соизволил принять в качестве извинения письмо от адвоката Содружества. Однако потом вновь устроил настоящее говнометание, когда адвокат, будущий кандидат в выборные, отказался подписывать любые документы, данные о которых могли бы просочиться в СМИ.

Так что под занавес этой оперы Плотц, пусть и неохотно, но принял письмо, подписанное главным заместителем прокурора Содружества Эми Кайе, вместе с ее личными извинениями.

Посреди этого кипежа Эми пришлось вытерпеть еще один удар: телефонный звонок от Чапа Берлсона, директора лаборатории в Роаноке.

Как ни странно, но образец ДНК на банке газировки не соответствовал той ДНК, которая была обнаружена на телах жертв сексуальных посягательств. Берлсон говорил крайне вежливо, но в его голосе отчетливо звучал вопрос: «Зачем вы только отняли у меня время?»

Во время всей этой заварухи у Эми в голове постоянно крутилась мысль: какую же ошибку она допустила, поддавшись эмоциям, поэтому и переусердствовала. Поэтому игнорировала всю сопутствующую политику и процедуры, специально придуманные для подобных случаев именно с той целью, чтобы не дать волю всплеску чувств в судебном процессе, где всякая страсть была неуместна.

К вечеру среды, когда Эми уже ощущала себя щенком, которого как следует потыкали носом в наделанные им безобразия, она сделала то, что давно уже собиралась: отправилась в ресторан, где работал ее муж, и медленно, но верно как следует надралась виски, в итоге позволив ему отвезти ее домой и уложить в кровать.

Это казалось ей просто замечательной, расчудесной идеей, пока она не проснулась в четверг утром.

Такова была первая головная боль.

Вторая возникла после того, как ее предупредили, что некто Деметриус Муки Майерс в очередной раз подал апелляцию. Собственно, неожиданным фактом оказалась не сама ее подача, а то, что у Майерса появился новый адвокат, который подал уведомление месяцем ранее.

Особых неприятностей от этого она не ждала. Ну, в крайнем случае подадут претензию на то, что работа адвоката была недостаточно эффективной, или на то, что она возражала против выводов присяжных, но для нее все это было, что слону дробинка. Большинство апелляций по уголовным делам стоили не больше той лапши, которую подававшие их пытались повесить на уши представителей Апелляционного суда в Ричмонде в надежде на их поддержку.

Но, к удивлению Эми, именно эта апелляция и оказалась способной на такое. Одной из свидетельниц, дававших показания против Майерса, была его пожилая соседка, которая настойчиво утверждала, что неоднократно видела, как Майерс продавал кому-то кокаин в маленькой аллейке за домами, где жили они оба. Дать такие показания, по ее словам, она решила, когда окончательно устала от того, что вокруг дома Майерса — а значит, и ее дома тоже — постоянно обретаются какие-то подозрительные личности.

В силу этих показаний свидетельнице, боявшейся подозрительных личностей, водивших дела с Майерсом, выплатили 5000 долларов из фонда потерпевших, чтобы она смогла покинуть пределы графства. Ничего особенного в этом не было. Офис шерифа практиковал подобное постоянно.

Правда, этот фактик никогда не фигурировал на суде. Поэтому новый адвокат Майерса и упирал. Упирал он, к сожалению, справедливо — говорил, что необходимо донести эту информацию до сведения присяжных, поскольку вознаграждение могло, так сказать, простимулировать престарелую соседку дать подобные показания. И, если судья по апелляционным вопросам вынесет положительный вердикт, дело Майерса вполне может возобновиться.

Если только все это было правдой. А способ выяснить все досконально был только один.

Эми вытащила свой телефон, надеясь, что счастливый случай поможет ей и она застанет шерифа Пауэрса.

Через два гудка она услышала:

— Але?

— Привет, Джейсон, это Эми Кайе.

— И как дела?

— Паршиво. Я рассматриваю апелляцию по делу Муки Майерса.

— Ну? И чё?

— Помнишь ту милую старушку, которая вас, ребята, так грузила по тому поводу?

— Ага.

— Ты заплатил ей пять тысяч, чтобы помочь ей переехать из многоэтажки на новое место?

— Угу. Она все твердила: «У меня фиксированный доход». И говорила, что ни словечка не скажет, пока мы не вытащим ее из того гадюшника. А что?

— А ты не думаешь, что, ну ты понял, пришло время рассказать мне все как следует?

— А я что, не рассказывал? — спросил Пауэрс.

Эми глубоко вздохнула и покачала головой. Голова же просто раскалывалась от боли.


Два часа спустя, проглотив несколько таблеток аспирина и заставив себя выпить столько воды, что она стала поперек горла, Эми входила в стеклянные двери офиса шерифа округа Огаста.

Она снова обдумывала свои доказательства и то, как ей опять придется их отстаивать. Лейтенант Кемпе был ведущим следователем, и, по всей видимости, не будет особо докапываться — ведь он все это уже слышал. Единственное, в чем имело смысл винить его, это в том, что он не сообщил Эми о выплаченном свидетельском вознаграждении.

Потом еще эта пожилая леди. Эми хотела попросить Кемпе связаться с ней, чтобы убедиться, что она с тех пор никуда не переехала.

Оставались еще наркотики и оружие.

Они ждали своего часа. Теперь они стали конфискатом, чтобы в итоге подвергнуться уничтожению — в офисе шерифа такое производилось раз в году, в декабре.

Предыдущий конфискат такого рода наверняка уже исчез. После того как завершался суд, следователь канцелярии шерифа должен был уничтожить наркотики и отчитаться перед судьей об исполнении. Но Эми, как ни рылась, не смогла найти подтверждающего этот факт документа.

Это означало, что наркотики все еще оставались в хранилище вещественных доказательств: такой оборот событий давал Эми небольшую передышку. Во время крупных процессов, касающихся драгдилеров, ей даже нравилось предъявлять суду товар для вящей драматичности. Пусть преступление выглядит как можно более зловещим. Взгляните: видите все это? Вот как выглядит угроза. Самая настоящая эпидемия, которую этот человек начал в нашей округе.

Теперь же ей нужно было убедиться только в одном: наркоту не собираются уничтожать, скажем, сегодня.

Для того чтобы убедиться в этом, Эми достаточно было сделать один телефонный звонок. Дело, однако, было весьма деликатным: непросто было сообщить ведущему следователю, что он упустил такую важную деталь, так что она в очередной раз поздравила себя с тем, что отношения с лейтенантом Кемпе у нее были достаточно теплые, чтобы выяснить все лично.

Она нашла лейтенанта в его маленьком кабинете рядом с КПЗ. Скип Кемпе всегда напоминал ей преподавателя английского в старшей школе, молчуна, которого никто не может понять. Может быть, причиной этому был спертый воздух в его кабинете. А может, причиной было то, что однажды она поймала его за ланчем, во время которого он штудировал Олдоса Хаксли[23].

Едва Кемпе увидел Эми, то опустил плечи и повесил голову.

— Мне так жаль, — сказал он. — Шериф только что прочитал мне адскую мораль, так что, если угодно, можешь продолжить — я этого вполне заслуживаю.

— Все в порядке, — сказала Эми. — Не ошибается только тот, кто не работает.

— Да нет, не все тут в порядке. Когда шериф отчитал меня, я… Понимаешь, не могу поверить: как я мог напортачить с такой простой процедурой?

— Да ладно, не стоит так себя казнить, — сказала Эми. — Более чем вероятно, что судья просто не станет на нас наседать, поскольку решит, что этот факт не оказывает никакого влияния на общий ход дела. Но послушай: если начнется новое судебное разбирательство, то ты держись за прежние данные, как и в начале, хорошо?

— Конечно, конечно. Просто… Понимаешь, мы так долго выуживали эту рыбку — не для того же это делалось, чтобы за просто так от всего отказаться.

— Ничего, мы-таки прижмем его, — сказала Эми. — Кстати говоря, я заметила, что в файле не было ничего об уничтожении наркотиков. Этого так и не произошло?

Кемпе сжался так, что дальше некуда.

— Тебе это не понравится, — сказал он.

Эми только склонила голову.

— Через несколько недель после суда я собрал все свои записи и все остальное, чтобы сдать в архив. Так ведь поступают, когда уничтожают наркоту, верно? Потом я составляю докладную на имя судьи и чуть ли не кровью подписываюсь: сделано в наилучшем виде и все такое. Но когда я начал искать сохраненные улики, их… их просто не оказалось.

— Не оказалось? — спросила Эми. — То есть как не оказалось?

— Даже не знаю, что тебе сказать. Мы с сержантом буквально перевернули вверх дном камеру для хранения улик, проверили каждую полочку. Наркотиков там не было.

— Так где же они?

Кемпе только широко развел руками.

— И хотел бы что-нибудь тебе сказать, но даже придумать ничего не могу. Если верить описи, они должны были находиться там.

— Когда ты собирался рассказать мне об этом?

— Если честно, я надеялся, что они либо сами всплывут в конце концов, либо выяснится, что их украл кто-то из наших парней. Правда, это означало бы фактически подписать себе смертный приговор. Но, может быть, похититель хотел вернуть все обратно, прежде чем информация об исчезновении улик могла просочиться за пределы департамента.

Вернулась недавно пропавшая головная боль, которая, казалось, теперь мстила Эми, набрасываясь на нее с удвоенной силой. Если все это всплывет на повторном заседании, они будут выглядеть полными идиотами.

А если адвокат Майерса окажется по-настоящему ушлым и сумеет воспользоваться их ошибкой, то они и вовсе потеряют доверие суда.

Глава 35

Моя первая смена началась в четверг утром и продолжалась с завтрака до конца ланча. Мадам менеджер, похоже, искренне верила в то, что лучшим мотиватором для персонала являются ругательства, так что большую часть рабочего времени я подвергалась всяческим нападкам и наказаниям за те или иные провинности, в частности за то, что неправильно разложила купюры в кассе.

За восемь часов каторжных работ и постоянных нареканий я заработала 51,74 доллара чаевых. Самые щедрые подал дальнобойщик, давший десятку и сказавший мне оставить себе сдачу с его скромного счета в 5,79 доллара. Если честно, я всерьез считала, что заслужила эти деньги: он просидел два часа, проглотив за это время девять чашек кофе, и всякий раз прилипал взглядом к моей заднице, стоило мне только повернуться спиной.

Когда я шла к своей машине, все еще облаченная в униформу «Дома вафель», — синюю рубашку на пуговицах и дешевые черные брюки — желание послать все это к черту было просто непреодолимым. Мои ноги дрожали вплоть до лодыжек. Волосы, казалось, насквозь пропитались запахом беконного жира. Остальное тело источало запах подгоревшего кофе.

Только из-за Алекса я не сдалась и не стала популярно объяснять менеджеру, куда она может засунуть себе кассу. Я подумала о судье Стоуне, надменно глядящем на меня с высоты своего кресла и спрашивающем, нашла я работу или нет. А мне просто необходимо было ответить ему утвердительно.

Я плюхнулась в машину, и поскольку до чертиков устала, то даже не включила зажигание, решив для начала проверить телефон. Оказалось, поступило два сообщения.

Первое было от мистера Ханиуэлла. В свете заведенного на меня уголовного дела он подал ходатайство о признании неправомерности выданного ордера на обыск. Он сказал, что секретарь определит дату предварительного слушания, и оно, по всей видимости, состоится весьма скоро, поскольку мое дело должно быть рассмотрено до назначенного на 9 апреля судебного разбирательства.

На этом сообщение заканчивалось. Он ни словом не упомянул, почему так странно вел себя под конец нашего разговора на скамейке. Может, он никогда этого и не сделает.

Второе сообщение написал Тедди: «Привет, есть хорошие новости, которые могут превратиться в совершенно замечательные новости. Ты где?»

Не хочу сказать, что я не вспоминала о Тедди с понедельника, когда узнала, что он вновь крутится с этой Венди. Похоже, это его опасное увлечение все же не было для него самой важной вещью на свете. Как раньше это было с Тедди, мне и без него хватало проблем.

Где я? А где ты, Тедди? И где, черт подери, ты был все это время?

Но об этом я так ничего ему и не написала. Хватит с меня драм, я так вымоталась. Меня словно выпотрошили.

«Еду домой. А ты где?»

И я в это время уже действительно двигалась в сторону Деспер Холлоу. На полдороге Тедди ответил:

«Скоро буду. Есть сюрприз. Хороший.»

Прекрасно. Жду не дождусь.

Когда я вернулась домой, мне показалось, что на сей раз молокоотсос трудился над своей задачей гораздо дольше обычного. От этого, сбрасывая с себя наряд «Дома вафлей» и переодеваясь, я еще больше помрачнела. С переодеванием я закончила как раз тогда, когда с подъездной дорожки донесся грохот грузовичка. Чтобы взглянуть, кого там принесло, я слегка раздвинула пальцами жалюзи. Конечно же, это был Тедди.

Но вовсе не его приезд заставил меня выпалить целую очередь ругательств, пока я спускалась по лестнице к входной двери. Что там, я просто кипела. Дело было в том, кто сидел у него на пассажирском месте.

Венди Матайа. Суккуб[24], как есть.

В первый раз когда я встретила Венди, ей было лет шестнадцать, и она была так прекрасна, что, казалось, сошла прямо со страниц любовных романов: темно-каштановые волосы, казавшиеся почти черными; безупречная бледная кожа; огромные зеленые глаза, напоминающие изумруды; и что парням наверняка нравилось больше всего — точеная фигурка, напоминавшая песочные часы, верх соблазнительности. Можно было поклясться, что она носит корсет.

Впрочем, давайте внесем ясность: я ненавидела ее не за то, что она была потрясающе красива и обладала великолепным телом. Моя ненависть была вызвана тем, что она, похоже, ничем больше не занималась, кроме как лгала мне, воровала опять же у меня, — словом, водила моего младшего брата взад-вперед перед вратами ада.

Я уже стояла на переднем крыльце, когда они выбирались из грузовичка.

— Что она здесь делает? — требовательно спросила я.

— Она помогает мне, — сказал Тедди невинным и даже каким-то глуповатым тоном — впрочем, он всегда так говорил, когда Венди была с ним рядом. Похоже, он пару дней не брился. Венди всегда нравились неряхи.

— Ты не под кайфом?

— Трезв как стеклышко, — произнес он твердо. — Прекрати изображать из себя испанского инквизитора. Мы оба трезвые.

Он обошел свой пикап со стороны капота, и теперь они шли по дорожке, взявшись за руки. На Венди были обтягивающие джинсы, футболка, прикрывавшая едва заметную грудь, и толстовка с капюшоном, молния которой была расстегнута достаточно, чтобы можно было наблюдать все прелести ее лица.

— Она сюда не войдет, — сказала я. Я всегда замечала, когда Тедди возвращался с видом побитой собаки, а вот насчет Венди… Со своей яркой внешностью она могла скрыть что угодно.

— Может, ты все-таки успокоишься? Она, в конце концов, пытается исправиться.

— Да ну? И сколько времени ты провела сухой, Венди?

— Три недели, — сказала она.

— Господи, да ладно тебе, — сказала я, закатывая глаза. Сколько же мне приходилось слышать клятв, что тот и тот-то начнет жизнь с чистого листа, но не проходило и недели — ну, в крайнем случае двух или трех — как все возвращалось на круги своя. Нарику, который по прошествии трех недель утверждает, что навсегда завязал, никогда нельзя полностью доверять.

Теперь Венди стояла прямо передо мной, по-прежнему сжимая руку Тедди, и сверлила меня своими колдовскими изумрудными глазами.

— Мелани, я знаю, что… Я наделала тебе много пакостей. Да кому я только их не делала. Но когда я думаю о тебе, то… Я ведь действительно причинила тебе много неприятностей. Тот браслет… и кредитка… а потом еще машина… в общем, много я гадостей совершила, но пожалуйста, прости меня, ладно? Мне очень жаль. И я постараюсь сделать все, что только в моих силах, чтобы помочь тебе.

— Неплохо сказано, — выплюнула я. — Таких фразочек ты нахваталась на сайте анонимных наркоманов, что ли?

— Да ладно, сестренка. Она ведь хотя бы пытается. Может, дашь ей шанс?

— Уже давала. Семь лет назад. А потом еще один — шесть лет назад. Вы что, хотите, чтобы я перечислила все эти ваши шансы? Да запросто, если угодно.

Тедди смело шагнул вперед.

— Хорошо, хорошо, я понял. Ты по-прежнему злишься. Но сейчас у нас нет на это времени.

И затем, он полез в задний карман, развернул фотографию, которую достал оттуда, и протянул мне, чтобы я могла ее как следует рассмотреть. Снимок был восемь на десять, и на нем был тот самый загадочный фургон «Сантехника А1».

— Она знает, кто этот парень, — сказал Тедди. — Он может встретиться с нами чуть позже. Дальше будешь слушать или нет?

Они прошли за мной и неподвижно сидели на диване, словно впервые пришли знакомиться с родителями.

Я по-прежнему стояла перед ними со скрещенными на груди руками, все еще не доверяя Венди — мало ли что еще она собиралась выкинуть.

— Ну, выкладывайте, — наконец сказала я.

— Как только я увидел фотографию, я узнал этого парня, — сказал Тедди. — Я не в курсе, как его зовут, ничего такого, зато знаю, что он вроде как частенько зависает в центре, возле «Миссии».

«Миссия долины» была приютом для бездомных — склад магазина на Уэст-Беверли-стрит, по ту сторону кладбища Торнроуз. Как-то я решила переночевать там, после того как лишилась квартиры, но быстро решила, что лучше ночевать в своей машине. Впрочем, в здании «Миссии» было чисто, а ее сотрудники знали свое дело. Другой вопрос — клиентура, не приведи Господь.

Район вокруг «Миссии» был для Стонтона своего рода центром наркокультуры. Когда Тедди еще куролесил по-черному, его мать по меньшей мере дюжину раз звонила мне в полной панике и говорила, что он снова исчез. И как минимум в половине таких случаев я находила его, совершенно обдолбанного, на тропинке, пролегавшей между барами в центре города и этой самой «Миссией».

Тедди продолжил:

— В общем, я понял, что ты хотела сказать насчет того, что если, мол, никого не узнаю, то и черт с ним. Но мне показалось, что ты не совсем это имеешь в виду: ты же была в тюрьме и ничего не могла сделать. Короче, я отправился к «Миссии», просто для того, чтобы разобраться, что к чему.

— О, Тедди, — сказала я, закрывая лицо руками. То, что он рассказывал — поход в подобные места и разговоры с подобными людьми — было равносильно рецидиву.

— Да успокойся ты, расслабься, я же действительно просто наблюдал и ни во что такое не ввязывался. Но именно там я и встретил Венди.

Ну, разумеется.

— Те, из «Миссии», хотели напрячь меня на работу, — вставила она. — Вот я и волонтерствовала, подавала обеды и прочее такое.

Ну, еще бы. Похоже, Венди вбила себе в голову, что, пробыв трезвой три недели, теперь смело может записываться в святые.

— Вообще-то поначалу я не хотел с ней говорить, — сказал Тедди. — Ну, ты знаешь: она все равно что спусковой крючок, не меньше.

— А я всегда думала, что это ты был для меня спусковым крючком, — поддразнила она, похлопывая его по колену.

То, как они общались, было для меня настолько отвратительно, что даже не приходилось спрашивать, спят ли они снова. Моя ситуация для них превратилось в эдакий романтический квест. Хотя да, начиналось все, похоже, с исключительно благородных намерений. Но я всерьез опасалась того, чем все это может кончиться. Ведь, положа руку на сердце, мой брат не так уж зависел от алкоголя, марихуаны или даже героина. Его настоящей зависимостью была Венди Матайя.

— В общем, я тусил в тех краях и не испытывал особого желания тереть ни с ней, ни вообще с кем угодно, — сказал Тедди. — Я надеялся найти там парня с твоей фотки. Вот тут она и появилась.

Венди подхватила:

— Ага, и я такая: «Привет, дурилка здоровенная». Знаете, как сильно иногда можно соскучиться по парню ростом под два метра, да к тому же еще и красавцу.

Тедди продолжил:

— Ну и, значит, начали мы толковать, и она давай рассказывать, как все у нее теперь изменилось.

Венди опять вставила:

— Да со мной вообще такое случилось — не пересказать. Как-то я проснулась в машине неотложки, а три последних дня из памяти — как корова языком. Мне сказали, что, когда меня нашли, у меня сердце не билось. Пришлось им вколоть мне «Наркан», ну и прочее дерьмо.

Тут она вздрогнула.

— Короче, теперь я пас, — продолжила Венди. — Шутки в сторону. Больше никакой наркоты. Никакой выпивки. Даже траву курить не буду. Я ведь не дура и понимаю, что если сорвусь, то привет — стану еще одной записью в списке скончавшихся.

Тедди продолжил.

— Значит, поговорили мы, и я показал ей тот твой снимок.

— А я сразу же: «Да ведь это Слэш!» — воскликнула Венди.

— Слэш? — переспросила я.

— Ага, — ответила Венди. — Его так называют из-за шрама и прочего. Он, типа, бродяга — ты, наверное, так бы его назвала. Говорит, что художник, дома́ рисует, чтобы на жизнь заработать, но я никогда не видела, чтобы у него в машине были мольберты, кисти или что-то в этом духе. Обычный парень, в общем, таких полно. Когда он не тусуется около «Миссии», то зависает в «Харди» или на автобусной остановке возле «Говард Джонсон». Вот я и спросила Тедди, смотрел ли он там.

— А я не смотрел, — сказал Тедди. — И мы, значит, начали действовать. Расспрашивали, как бы невзначай… В смысле, мне кажется, те, к кому мы обращались, думали, что мы хотим купить у него наркоту, но какая разница. А совсем интересно стало, когда на автобусной остановке мы услышали, что Слэш, дескать, недавно взялся за крупное дело. И даже в автобусах больше не ездит.

— И когда это случилось? — спросила я.

— Ну, в этом-то и дело. Базарили, что он пропал что-то около двух недель назад. Короче, куда-то делся наш старый добрый Слэш, который на работу ездил на автобусе, а когда появлялись кое-какие деньжата — ночевал в «Миссии» или в пансионате. Смылся наш Слэш.

— Потому что кто-то заплатил ему кучу денег, чтобы подбросить наркоту ко мне в дом, — сказала я.

— Вот и мы так думаем, — ответила Венди.

— Но вы же говорите, что собираетесь увидеться с ним? — спросила я. — Как вам это удалось?

— Ну мы, типа, говорили, что хотим с ним поболтать, — сказал Тедди. — Нашли кое-кого, с кем он шлялся, и втираем: «У нас тут дело наклевывается, так что, если захочет нас найти, мы будем болтаться около “Харди” где-нибудь в обед».

— И что, сработало? — спросила я.

— Не сразу, — сказал Тедди. — И в понедельник, и во вторник мы там околачивались… и ничего.

Я вспомнила, что случилось в понедельник. К Тедди я приехала в 5:15 или 5:20. Так вот, значит, как я их упустила. Они уехали, надеясь на рандеву с этим Флэшем.

— Так вот, вчера, — сказала Венди, — один из его приятелей подошел и говорит: «Вы, значит, Слэша ищете?» А мы: «Да». И он такой: «А вам че от него надо?» Ну, мы такие крутых состроили и говорим: «Пусть-ка сам явится, а там разберемся». В общем, тот тип отбил ему эсэмэску, а Слэш ему в ответ говорит, мол, давай, встречусь с ними завтра, часов в пять.

Я взглянула на висящие на стене часы. Было без пятнадцати пять.

Глава 36

Кое-как мы поместились в пикапе Тедди, усевшись все втроем на переднем сиденье.

По дороге мы решили, что, поскольку Слэш ждал только двух человек, а не трех, мне лучше было держаться на расстоянии. Кроме того, по сравнению с Тедди и Венди — с этими их татуировками и пирсингом — я выглядела как окончательно одомашненная клуша: не опороченные ни одной потертостью джинсы и кожа без единой наколки. Да он только посмотрит на меня — тут же сделает ноги.

Итак, задачей Тедди и Венди было узнать настоящее имя Слэша. И они сказали, что есть пара идей, как это можно сделать.

Мистер Ханиуэлл, вооруженный полученным именем, призовет этого человека к суду. Может, он и не появится в одном зале со мной, но к присяге его приведут, так или иначе. Главное, что нужно было сделать — так это показать присяжным: вот он, парень со шрамом, реальный человек, у которого наверняка обширная криминальная история.

Но даже если этот Слэш заартачится и не станет называть своего имени, что было очень даже возможно, я, по крайней мере, могла сделать несколько его фотографий, причем хорошего качества. Я исходила из предположения, что Слэш был известен местным правоохранительным органам. Может быть, какой-нибудь добродушный коп поможет нам узнать его имя?

Таков в общих чертах был наш план. Добравшись до нужного места, машина остановилась, и я, повернувшись к Венди, сказала:

— Знаешь что? Спасибо. Я правда благодарна за то, что вы пытаетесь мне помочь.

— Не за что, — сказала она.

На том мы и порешили. В двух кварталах от ресторана я попросила Тедди высадить меня, чтобы никакой посторонний взгляд не заметил, что я выходила из его машины. Когда я, наконец, своим ходом добралась до «Харди», Венди и Тедди уже сидели в кабинке напротив стойки.

Заведение, в общем, пустовало, если не считать пожилой пары, молча жевавшей поданные блюда. Я заказала «жирбургер», хотя все еще слишком нервничала, чтобы испытывать голод. Затем присела в двух кабинках от брата и вперила взгляд в телефон.

Бургер мне принесли через пять минут. Я откусила от него. Настало пять часов; время шло. В ресторан никто не заходил.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Тедди от нетерпения так и ерзал ногами под столом. Потом вошла пара детей в сопровождении отца, который только и делал, что глазел на Венди, даже в то время, когда пытался делать вид, что очень интересуется, что бы ему заказать для своих малышей. Потом усадил их за столиком, откуда открывался прекрасный вид на Венди.

Ничего другого, пусть даже самого незначительного, не произошло. Я перепроверила одно и то же письмо, которое уже прочитала три раза, а затем просмотрела заголовки, слова которых даже не смогла разобрать.

5:25 сменилось на 5:35. Я, конечно, особо не надеялась, что человек, носящий кличку Слэш, будет отличаться пунктуальностью, но потихоньку начинала думать, что нам тут ничего не светит.

Затем, в 5:37, я почувствовала что-то вроде легкого ветерка, когда дверь позади меня открылась. Я не стала оборачиваться: женщине, уткнувшейся в свой телефон, оглядываться на входящих не подобает. А вот Тедди не сводил глаз с этого самого входящего.

А потом мимо меня проследовал какой-то человек. Не двигая головой, чтобы казалось, что я полностью поглощена экраном телефона, я кое-как скосила глаза влево. В реальности Слэш был еще более угловатым, чем на снимках. Казалось, что ни в его лице, ни в руках нет ни капли лишнего жира.

Так или иначе, он был белым, если всерьез говорить о расовой принадлежности. Но его кожа имела такой оттенок, словно он львиную долю своего времени проводил на открытом воздухе.

В общем, единственным по-настоящему белым в его облике был шрам, тянувшийся через макушку от одного уха к другому, чем несколько напоминал сильно сдвинутую вперед гарнитуру тонких наушников. Он остановился перед столом, за которым сидели Тедди и Венди.

— Меня ищете? — сказал он с сильным южным акцентом.

— Чо как? — небрежно ответил мой брат.

— А ты Венди, верно? — сказал Слэш.

— Ага.

— Помнишь заварушку в «Куч»?

Я понятия не имела, что означало слово — «Куч». Но, похоже, именно благодаря ему Слэш вспомнил, где видел Венди раньше.

— Да уж, — ответила она. — Эпичненько получилось.

— Садись, — сказал Тедди, ловко пересаживаясь поближе к Венди. Слэшу оставалось сесть так, что он оказался лицом ко мне.

Слэш скользнул в кабинку. Когда в телефоне наконец заработала камера, я подняла трубку, по-прежнему пытаясь делать вид, что изучаю заголовки новостей, и изо всех сил старалась поймать его в кадр.

Но это оказалось невозможным. Слэш, похоже, был весь на нервах. Он двигался быстро, почти по-птичьи. Через несколько секунд он вытер нос тыльной стороной ладони, изогнул шею и поставил локти на стол. Из-за последнего жеста его корпус сильно подался вперед, поэтому лицо его оказалось скрытым от меня спиной Тедди. Я опустила телефон, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание.

— В общем, есть одно дельце, — сказал мой брат, причем голос его зазвучал глуховато, так, словно ему было не двадцать три, а гораздо больше.

— Да ну? И что за дельце? — спросил Слэш, одновременно оглядываясь вокруг и в то же время не сводя взгляда с Тедди.

— Мне говорили, ты мастак устраивать людям серьезные неприятности.

Голова Слэша быстро дернулась влево, затем вправо.

— Не знаю, о чем ты говоришь. Я дома́ рисую.

— А помнишь телку из новостей? Слыхал я, что это ты все устроил в ее доме.

Вместо того чтобы просто сказать «нет», Слэш разразился потоком ругательств.

— Да знаю, знаю, — продолжал Тедди разыгрывать крутого перца. — Скажем так: мне нужно, чтобы ты сделал что-то в том же духе еще кое с кем.

Похоже, эти слова заставили Слэша оживиться. Он снова вытер нос. Я пока не предпринимала новых попыток сфотографировать его. Слишком большой риск, а шансы на успех — ниже некуда.

— Ты что, коп под прикрытием или типа того? — требовательно спросил он. — Стукачок, да?

— Да ты соображаешь, что несешь? — отбрил Тедди.

— Слушай, Слэш, ты что, реально подумал, что я буду якшаться с копами? — вставила Венди.

— По-моему, он вылитый коп, а ты, детка, и не сечешь, — ухмыльнулся Слэш. — Ты что, не в курсе, что они своих слухачей повсюду распихивают?

— Никакой я не коп и на копов не работаю, — настаивал Тедди. — Просто есть кое-кто, кому срочно нужно сильно подгадить.

— Тогда почему бы тебе не заняться этим самому? — спросил Слэш.

— Потому что мне рассказывали, какой ты спец по подобным штукам. Ты откуда, например, надыбал тот липовый фургон сантехника?

Слэш слегка улыбнулся и впервые перестал дергаться. Я быстро подняла телефон, притворяясь, что делаю селфи, и одним духом отщелкала пять снимков.

Затем опустила трубку, чтобы взглянуть на результаты. Все впустую. На одном снимке — широкие плечи Тедди, на другом — затылок Венди. Лица Слэша я так и не схватила.

— Как ты узнал об этом? — спросил Слэш.

— Неважно. Просто знаком кое с кем.

— Подними рубашку, — сказал Слэш.

— Чего? — в замешательстве спросил Тедди.

— Хочу посмотреть, вдруг ты обвешан проводами.

— Да ради бога, чувак, — сказал Тедди и, не вставая, на секунду задрал подол своей футболки к подбородку.

— А теперь давай-ка посмотрим на твою мобилу. Ты же мог все записывать.

Тедди вытащил телефон из кармана, отстучал код разблокировки и передал его Слэшу — пусть проверяет. И пока тот на это отвлекся, я еще раз подняла свою трубку, уже почти внаглую, и сделала еще несколько его снимков. Вот черт: все, что мне удавалось поймать в кадр — его макушка. Вроде бы так просто сфотографировать кого-то, кто не знает о том, что его снимают, но я уже запаниковала: нормального кадра так и не получалось.

— Слэш, никакой он не коп, — сказала Венди.

Слэш проигнорировал ее слова. Потом громко фыркнул.

— Ладно, но я все равно не понимаю, о чем ты толкуешь. В любом случае тебе это не по карману.

— Тебе-то откуда знать? — спросил Тедди.

— Потому что если я занимался бы такими делами — а мне это нахрен не надо — то запросил бы минимум пять.

— Пять? — спросил Тедди. — Пять кусков, что ли?

— Это ты сказал, не я. Плюс сам товар. Но я сказал бы вам спасибочки за десять процентов.

— Ладно, черт, я тебя понял. Понял я тебя. Блин, — сказал Тедди, глядя на Венди. — Как думаешь, способен наш приятель на такое?

— Да вроде, — ответила Венди, подыгрывая. — Товар-то мы ему дадим, а вот насчет бабла, похоже, придется идти в «Вестерн Юнион». Он же ни в жизнь нам не поверит, решит, что мы его кинем.

«Вестерн Юнион»? О чем это Венди? Я никуда не собиралась переводить деньги, их у меня просто не было. А тем временем обзор для снимка стал еще хуже. Тедди снова загородил все своей спиной.

— Похоже, ты права, — сказал Тедди.

— «Вестерн Юнион»? — повторил Слэш. — Не знаю, не знаю, чувак. Я…

— Да ладно, это проще пареной репы, — возразил Тедди. — Тот тип, который с нами вяжется, постоянно нам так платит. Берет и переводит деньжата через «Вестерн Юнион». Этот перевод можно обналичить в любой забегаловке. Просто говоришь свое имя и предъявляешь документ, и они отдают тебе всю сумму. А тебя, кстати, как в натуре зовут? Нужное бабло я мог бы получить хоть завтра, пока буду тебя ждать.

Ага. Теперь я поняла. Гениальный ход.

А вот Слэш опять подпрыгивал на своем месте.

— Не-а, чувак. Наличка или досвидос.

— Наличка для нашего парня не тема, — сказал Тедди.

— Говно собачье, — отрубил Слэш. — Вы просто хотите меня запутать. Я рисую дома́. И баста.

Он выскользнул из кабинки и встал. В отчаянии я еще раз подняла мобильник, поймала его в рамку кадра и стала яростно жать на кнопку спуска. Оставалось надеяться только на то, что мне удастся сделать как можно больше снимков, и хоть один из них окажется приличным.

— Да ладно, чувак, — сказал Тедди. — Не буксуй.

Слэш, казалось, даже не услышал этих слов. Он снова заругался на Тедди, а затем направился к двери.

Ему пришлось пройти как раз мимо моей кабинки. Это был мой шанс, причем единственный. Вот он сделал шаг в мою сторону, потом еще один.

Я уже даже перестала притворяться. Мой палец со всей возможной скоростью давил на спуск фотокамеры.

Когда он проходил мимо меня, то на мгновение опустил взгляд, и я почти могла видеть, как любопытство начинает завладевать его затуманенным наркотиками мозгом.

Что она делает? Почему она нацеливает эту штуку на меня?

Но в конечном итоге он, похоже, так и не придумал сколько-нибудь убедительной причины для того, что какая-то встречная мадам наставила на него телефон. Его нейроны были забиты другим: злостью пополам с подозрениями в адрес моего брата, кокаином, который он только что принял, и кокаином, с которым имел дело раньше.

Поэтому он просто прошел мимо.


Как только он вышел за дверь, подошли Тедди и Венди.

— Это вы неплохо придумали с «Вестерн Юнион», — сказала я.

— Дело того стоило, — ответил Тедди. — Ты снимки сделала?

Я открыла фотогалерею и стала просматривать все отснятое.

И — да. Оказывается, мне это все-таки удалось. Когда он встал и выходил из ресторана, я отлично поймала его в кадр: он был прямо по центру экрана.

Я передала телефон Тедди. Он улыбнулся.

— Клево, — сказал он, а затем протянул телефон Венди.

— Бинго, — сказала та.

— Я собираюсь отправить это по электронной почте моему адвокату прямо сейчас, — сказала я.

Я выбрала лучшую фотографию, присовокупив к ней короткое сообщение о нашем визите в «Харди». Если кто-то из копов не даст мистеру Ханиуэллу никакой информации об этом субъекте, это сделает кто-то другой. Может быть, другой адвокат, который защищал Слэша в прошлом. Может быть, тот, кто вносил за него залог. Кто-то ведь должен был знать настоящее имя Слэша.

Как только я отправила самую лучшую фотографию, мы снова втиснулись в грузовичок Тедди.

По дороге домой мы обсуждали то, что только что услышали. Тот, кто поручил Слэшу все обстряпать, передал ему полкило кокаина (плюс пятьдесят грамм сверху — такой вот наркоманский бонус), откуда-то добыл поддельную наклейку на фургон, а затем заплатил Слэшу 5000 долларов, чтобы тот вломился в мой дом и подбросил туда наркоту.

Так что этот Слэшев работодатель, человек, желавший отнять у меня Алекса, наверняка потратил уйму времени на то, чтобы все спланировать. Вдобавок напрашивался вывод, что у него водились солидные деньги.

Первый вопрос: кто это был?

Очевидно, он желал заполучить ребенка. Но ведь должны быть и более простые способы усыновления. Что и приводило меня к новому вопросу, который окончательно сбивал с толку: почему именно Алекс?

Кто-то случайно выбрал здорового белого мальчика и начал добиваться его отчуждения? А может, причиной было приличное образование его матери (поэтому, как он, возможно, думал, ребенок унаследует хороший интеллект) и ее бедность (так что, если ее подставят, она не сможет ничего предпринять)? А может, в Алексе была какая-то особенная черта, которую этот человек ценил превыше всего?

Ни у меня, ни у Тедди или Венди не находилось ответов на все эти вопросы.

К тому времени, когда мы выехали на дорожку, ведущую к моему дому, уже темнело. И как же я была удивлена, заметив, как фары пикапа Тедди выхватили припаркованный там седан, который мне был совершенно не знаком.

— Кто это? — спросил Тедди.

— Без понятия, — ответила я.

Мы остановились. Я выпрыгнула из грузовичка.

Почти одновременно со мной из той машины вышли двое: мужчина со стороны водителя, женщина со стороны пассажира. И направились к нам.

Как только их лица стали видны отчетливо, у меня подкосились ноги. Пришлось прислониться к борту пикапа, чтобы не упасть.

Они выглядели как постаревшие двойники тех, кого я знала когда-то очень давно, в другой жизни. Черты их лиц истончились и сморщились, а каждое движение, похоже, давалось им с трудом.

Но, конечно, я их узнала. Бывают такие лица, которые не забываешь, как бы тебе этого ни хотелось.

На мгновение они замерли, неловко улыбаясь. А я даже не знала, броситься ли мне с криком «прочь», потребовать, чтобы они немедленно уехали, или даже попросить Тедди задавить их своим пикапом.

И тогда моя мама сказала:

— Привет, тыковка. Мы так по тебе скучали.

Глава 37

Человеку трудно привести свои мысли в порядок, если он только что вынюхал две дорожки кокаина и жаждал третьей.

— Что за хрень это такая? — думал Слэш, идя, опустив голову, прочь от «Харди».

Затем он спросил себя: «А что, если они действительно могут сообразить пять штук? Может, стоит вернуться?»

Заманчивое предложение, если честно. Работенка, которую он провернул с той мадам и о чем теперь вопили все газеты, была не особо трудной. Как-то ночью он спер ее телефон. Тот тип, который нанял его, точно сообщил, где его искать. А потом, на следующий день, он вернулся в тот дом, чтобы подбросить наркоту.

Всего несколько часов там и сям — и вот у тебя пять штук и куча кокса.

А вдруг и там так же легко выгорит? Что, если тот тип и горяченькая сучка Венди могли действительно организовать такое дельце?

Да нет. Слэш нутром чуял подвох. Зачем им понадобилось его имя? И почему они не платят наличкой, как все?

Он почти чувствовал, что это дело пахнет жареным, а зачем ему такое? Он уже сидел, и возвращаться на зону у него не было ни малейшего желания. За все то время, когда он занимался сомнительными делишками, он получил только один приговор — и то условно, подумаешь, разок промахнулся.

Правда, хороших деньжат ему срубить весьма хотелось. Вроде бы дело обстояло так: денек потрудишься — и вот тебе пачка стодолларовых бумажек. Но, похоже, не стоит рисковать даже из-за такого солидного куша.

Слэшу не давала покоя мысль о том, что Венди и тот парень могут наблюдать за ним или даже пытаться преследовать. Вдруг ему в голову пришла блестящая идея: пройти мимо здания отеля «Говард Джонсон», пока он окончательно не скроется из виду. Затем он вернулся, пройдя с другой стороны, и поднялся по лестнице в комнату 307.

Он пробыл там больше недели, смотрел HBO, насыпал и вынюхивал дорожки, — словом, культурно проводил вынужденный уединенный досуг, вывесив на дверь табличку «Не беспокоить». Он выходил, чтобы прикупить чего-нибудь, а потом возвращался назад, и праздник продолжался. Слэш недавно сорвал самый большой куш в своей жизни и теперь вовсю этим наслаждался.

Потому что, чувак, если вспомнить времена ночевок в «Миссии» или то, как ему доводилось спать в лесу, то балдеть в номере в «Говард Джонсон» было просто раем. Классная крыша над головой. Мягкая кровать, чтобы спать. Никто не орет на тебя, что ты удолбался, не надо тащить свой зад в какую-нибудь контору по утрам. И никто не галдит тебе про Иисуса.

Войдя в комнату, он надел цепочку на дверь: ему вдруг страшно захотелось проверить, как там поживают его запасы. Он вынул свою заначку из тайника.

Сначала он пытался сообразить, сколько же всего снюхал, пытаясь оставаться в пределах своей нормы. Скажем, восемь дорожек в день, не больше. Ну ладно, может, двенадцать. Или шестнадцать, но это уже край, всё.

Вообще в последнее время он как-то перестал за этим следить. Ну, была еще пара дамочек, с которыми он развлекался, и…

Подождите-ка. Разве это все, что осталось? А куда же делось остальное?

Ситуация с деньгами оказалась еще более поразительной. Из первоначальных 5000 долларов оставались жалкие четырнадцать стодолларовых банкнот. Однако дороговато оказалось жить в «Говард Джонсон», да еще и этот зануда-менеджер со своим обязательным депозитом в 500 долларов на случай причинения ущерба, поскольку у Слэша, понимаете ли, нет кредитной карты. Да, погулял он неслабо. Плюс еще эти бабы.

Стоп, а он действительно уже получил все деньги, которые мог?

Ему срочно нужно было занюхнуть. Немедленно. Это, знаете ли, ускоряет работу мысли. Он вытащил бритвенное лезвие, зеркальце и свернутую сотню, которой обычно пользовался: она помогала ему ощутить себя настоящим гангстерюгой.

Вот только кокс на сей раз отчего-то не вправил ему мозг. Наоборот, его начало мандражить. Куда делись все бабки? Их что, кто-то спер?

А что за парень был тогда с Венди? И как они узнали, чем он, Слэш, занимается?

Он посмотрел на кокс. Затем вынюхал еще одну дорожку.

В его голове уже царил настоящий кавардак. Но те мысли снова и снова так или иначе возвращались к нему.

Он должен позвонить человеку, который тогда нанял его. И все будет тип-топ.

Слэш долго возился со своим телефоном, пока, наконец, не нажал вызов.

— Чего тебе? — раздался в трубке мужской голос.

— Эй, это Слэш.

— Знаю, — отрезал мужчина. — Что тебе нужно?

— Я тут напоролся на чувачка, который спрашивал, мол, могу ли я подкинуть кокс кому-нибудь в дом. И держался так, словно знал про ту бабу, с которой я это тогда проделал.

— Что? Кто этот чувачок?

— Без понятия, — сказал Слэш. — Так, хрен какой-то. Я его первый раз видел. И с ним еще та цыпочка была. По-моему, ее зовут Венди.

— Венди? Ну-ка, опиши мне эту Венди.

— У нее… Черт, у нее такая шикарная задница, не поверишь. Огонь прямо.

— Какого цвета ее волосы?

— Каштановые. Или черные. Плевать.

— А глаза?

— Да не знаю я. На дойки ее загляделся.

— Что еще? Татуировки у нее были?

— Ага. Парочка.

— Хорошо, — прошептал мужчина. — Тогда не о чем беспокоиться.

— А вот хрен-то. Откуда они про меня узнали?

— Не в курсе. Может, ты сам кому трепанул? Ну, знаешь, похвалился перед дружком-наркошей.

— Нет, чувак. Я никому ничего не сболтнул.

— А я — тем более.

— Тогда откуда они узнали обо мне? — заорал Слэш.

— Сказал же, не в курсе.

И тогда Слэш начал:

— Я хочу еще денег. И кокса.

— Что? Нет. Забудь.

— Щас полная засада. Те типы про меня знают. Я на такое не подписывался.

— Что ж, это твоя проблема. Меня не колышет.

— Если меня накроют, тебе придется похуже, чем мне. Я праведником сроду не был.

Это было правдой. И они оба об этом знали.

— Черта с два, — сказал мужчина. — Да и нет у меня больше.

— Чего нет? Денег или кокса?

— Ни того, ни другого. Не звони мне больше.

Мужчина повесил трубку. Слэш втянул еще одну дорожку.

Глава 38

Первым моим порывом, как и всегда бывало в присутствии моих родителей, было защитить Тедди.

Я понятия не имела, почему они внезапно оказались возле моего дома, как вообще нашли меня, чего хотели от меня добиться. Как бы то ни было, но Тедди должен был остаться в стороне. Его отказ от наркотиков с трудом балансировал на краю пропасти (и этот край постоянно осыпался), особенно когда он смотрел на Венди. Я боялась, что, если он поймет, кто эти два незнакомца, это станет последней каплей, которая окончательно отправит его в бездну.

— Стойте, где стоите, — рявкнула я на своих родителей. — Не двигайтесь.

Хоть я еще и опиралась на грузовичок, чтобы сохранить равновесие, все же нашла в себе силы подойти к двери машины и распахнуть ее.

— Уезжай. Немедленно, — сказала я, пытаясь сдерживать дыхание.

— Кто эти люди? — спросил Тедди.

— Никто — ответила я.

— Ну… ну ладно, — запинаясь, ответил Тедди. — А ты уверена, что…

— Немедленно убирайся, черт бы тебя подрал, — процедила я сквозь зубы.

Мои родители уже приближались к его грузовичку. Я захлопнула дверцу за Тедди.

— Стойте, где стоите! — крикнула я на своих родителей.

Не могла я позволить им увидеть Тедди, даже сквозь лобовое стекло. Хоть и маловато было шансов, что они смогут распознать ребенка, которого в последний раз видели в возрасте девяти месяцев, в двадцатитрехлетнем мужчине. Но рисковать я все равно не хотела.

Они остановились. Я практически чувствовала неуверенность Тедди, так что дважды хлопнула по капоту и крикнула: «Пошли вон отсюда!»

Он в конце концов съехал с подъездной дорожки, а мне пришлось впервые столкнуться с родителями, бросившими меня на произвол судьбы двадцать два года назад.

Когда-то темно-каштановые, как и у меня, волосы моей матери стали почти полностью седыми. Морщины выветрили ее лицо. Но все же это была она, и ее теперешний образ был ярче всех моих воспоминаний. К тому же, если учесть все имевшиеся обстоятельства, она выглядела даже лучше, чем я могла предположить.


Хотя, с другой стороны, мне казалось, что лучше бы она умерла.

Плечи отца были по-прежнему широки, разве что он стал горбиться и уже не казался таким высоким. Его густые, песочного цвета волосы изрядно поседели и стали гораздо реже. К тому же он отрастил усы почти того же цвета, что и волосы.

Они стояли у бампера своей машины, и на их лицах одновременно отражались нервозность и надежда.

Даже не сосчитать, сколько раз, будучи подростком, я представляла себе этот момент: мои родители появляются словно из ниоткуда и заявляют, что вновь готовы принять меня под крыло. Большая часть моей воображаемой речи была посвящена длинному списку тех ужасных поступков и унижений, которым я постоянно подвергалась по их вине: я была убеждена, что перед тем, как заводить разговор о возобновлении семьи, мне нужно было как следует их наказать. В этих грезах наяву я переживала самые разные эмоции, хотя, как правило, начиналось все с яростных обвинений в их адрес, а заканчивалось благодарностью за мое спасение.

Но теперь, когда они в самом деле вернулись, я буквально задыхалась от ярости.

— Как вы меня нашли? — резко спросила я.

Мама начала:

— Прости, тыковка, я лишь…

— Хватит называть меня тыковкой. Я взрослая женщина. Меня зовут Мелани.

— Да, Мел… Мелани, конечно.

— Сначала мы хотели позвонить, — сказал мой отец. — Но, к сожалению, смогли отыскать только адрес, а телефон — нет. Мне так жаль, что мы…

Моя мама заплакала, ее охватила дрожь. Любой другой женщине в подобной ситуации я бы непременно посочувствовала. Но только не ей. Слишком много слез я пролила по ее вине.

— Твоя мама прочитала о тебе в «Интернете», — сказал отец. — Она искала тебя годами.

— Я постоянно молилась о том, чтобы разыскать тебя, — сказала мама. — Ведь соцработники никогда не сказали бы мне, куда пропали вы с Тедди. Мы знали, что семья, которая усыновила Тедди, покинула этот район, но не имели никакого представления о том, куда переехали те люди. В Службе социального обеспечения нам сказали, что, если вы сами решите обратиться к нам, это другой разговор, но сами они не вправе давать нам никакой информации о вас.

— Закон о конфиденциальности, — добавил отец.

Мама продолжала.

— Твой папа был в долгом рейсе, когда я прочитала о тебе в газетах… о том, что с тобой случилось. Мы приехали сюда сразу после того, как он вернулся из плавания. Я даже не предполагала, что у тебя теперь новая фамилия. Ты… Ты вышла замуж?

— Какая тебе разница? — огрызнулась я.

— Мелани, дорогая, мне очень, очень жаль. Я натворила столько мерзостей… столько всего… Даже не могу передать тебе, как я сожалею обо всем этом, — дрожащим голосом сказала она. — После того как мы потеряли тебя…

— Вы не потеряли меня, вы меня бросили.

— Конечно, конечно, — сказала она. — И я даже не надеюсь, что ты поймешь, в какой глубокой яме я оказалась в тот момент. Я… Я себя просто возненавидела. Во мне словно возникла огромная дыра… Наверняка ты не поверишь тому, что я говорю, но я действительно думала, что лишиться родительских прав — лучшее, что мы могли для тебя сделать.

— Отлично. Поздравляю, у вас это здорово получилось, — сказала я.

— Мелани, пожалуйста. Конечно, мы не заслуживаем прощения и даже не просим об этом. Но… Мы очистились. Это заняло несколько лет и причинило много боли, но мы, наконец, оба поняли, что практически до основания разрушили свои жизни, главным образом — из-за зависимости. Теперь мы препоручили себя в руки Христа и благодаря его любви больше не прикасаемся ни к наркотикам, ни к алкоголю. Мы ходим в замечательную церковь…

— Просто сказка, — ехидно заметила я. — Может, вы прямо сейчас туда и отправитесь?

Моя мать поднесла руку ко рту, пытаясь сдержать рыдания. А я вела себя именно так, как представляла, будучи подростком — до предела жестоко, словно опять оказалась девятилетней девочкой, которую бросили родители, и мне было уже все равно. Как бы я ни вела себя, все равно они заслуживали худшего.

— Мелани, — начал мой отец, — мы знаем, что ты сердишься, но…

— Замолкни, — рыкнула я на него. — Ты вообще не имеешь права голоса. Забудь о том, как ты поступил со мной и этой бедной женщиной. Как ты только не сел в тюрьму после того, что сделал с Шарлоттой?

Он поник головой.

— Что? Думаешь, я не знала об этом? — я уже почти визжала. — Или ты думал, что я забуду? Какой нормальный мужчина станет заниматься сексом с четырнадцатилетней девочкой, тем более с дочерью своей жены? Да ты просто отвратителен!

Было до крайности странно противостоять им и говорить то, что я так часто произносила мысленно.

— Да мы же не занимались сексом. Когда я был пьян, я просто…

— Заткнись! — заорала я. — Просто заткнись! Тебе нет оправдания за то, что ты с ней сделал. Никакого!

— Из-за этого твой отец провел пять лет в тюрьме, — тихо сказала мама. — Именно тогда он бросил пить и словно родился заново. С тех пор как он вышел оттуда, он не брал в рот ни капли. Не он совершал надругательства над Шарлоттой. Всему причиной алкоголь. Сам он никогда бы…

— А, так вот чем вы утешаете себя, чтобы спокойно спать? — я чуть не выругалась. — Что ж, рада слышать, что этот рецепт работает. А у меня все немного иначе.

— Я знаю, я знаю, — сказал мой отец. — Я ни в чем не виню тебя. Я… Мне безумно стыдно за то, как я поступал, и… На Страшном Суде мне обязательно это припомнят. Так что всю оставшуюся жизнь я буду следовать слову Иисуса и просить его прощения. Я…

— Почему бы вам не начать с того, чтобы поговорить с Шарлоттой? — усмехнулась я.

Это остановило их объяснения и прочие словесные излияния. Мама и папа буквально отпрянули друг от друга. Просто отшатнулись. Потом отец шумно выдохнул.

— Тебе ни о чем не известно? — спросила мама.

— О чем неизвестно?

— Шарлотта, она… Милая, это случилось уже очень давно. Шарлотта… умерла от передозировки наркотиков, когда ей было девятнадцать лет. Она убежала в Нью-Йорк и попала в… в очень неприятную историю. И… Ах, Мелани…

Эта новость докатилась до меня спустя столько лет и застала врасплох. Посреди дороги. Перед родителями, которых я не видела с девяти лет.

Я всегда считала, что Шарлотта была как я: искала новую жизнь и хотела выжить, несмотря на все травмы, которые умудрились причинить ей мистер и миссис Уильям Теодор Курран.

Вместо этого выяснилось, что именно она и пострадала от них сильнее всего. И на протяжении всех этих лет я должна была как оплакивать ее. Если бы я только знала. И все же, когда демоны настигли ее, она уже вырвалась из лап системы, а я была на другом конце штата. И никто даже не подумал сообщить мне о ее смерти. Никто не позаботился об этом.

— Замечательно, превосходно. Спасибо, что сообщили мне об этом через семнадцать лет, — сказала я, пытаясь отгородиться от них щитом сарказма. — Если вы не возражаете, я сейчас отправлюсь домой и буду смаковать эту новость. Спокойной ночи.

Я быстро направилась к переднему крыльцу своего дома и наткнулась на разбросанные луковицы — они по-прежнему лежали там, где я их оставила, но теперь они побурели и промерзли.

— Мелани, мы здесь, потому что хотим помочь, — жалобно сказала мама, делая в мою сторону несколько робких шагов. — Мы наняли адвоката. И подали в суд прошение о том, чтобы ребенка вернули в семью без каких-либо оговорок. Ведь мы же его бабушка и дедушка. И мы сможем позаботиться о нем, пока ты разберешься со своими проблемами.

Я снова повернулась к ним лицом. Это было страшнее любого кошмара, который только самая темная часть подсознания могла бы мне подсунуть.

— О Боже мой! — взвизгнула я. — Думаешь, это поможет? Думаешь, тебе памятник надо поставить за то, что ты типа воспитывала меня, Тедди и Шарлотту? Чтобы ты испортила жизнь еще одному ребенку? Ты что, серьезно? Да вы черт знает что несете!

Мой отец обнял маму.

— Я понимаю, каким шоком для тебя стала встреча с нами, — сказал он. — Вижу, как ты расстроена, и на это у тебя есть полное право. Но наш адвокат говорит…

— Даже слышать не хочу!

— Это лучший способ сохранить права на ребенка. Мы сможем усыновить Алекса, и он сможет жить с нами, пока ты будешь в тюрьме. А когда выйдешь, мы снова станем одной семьей.

Я обхватила голову руками, зажав между пальцами пряди волос.

— Семьей? Это что, шутка такая? Вы, вы говорите со мной о семье? Мы были семьей. А вы, сэр, швырнули ее в мясорубку своего пьянства и крутили ее, пока от семьи совсем ничего не осталось.

— Да, конечно, — сказал отец. — Я понимаю, ты слишком расстроена, чтобы толком поговорить прямо сейчас. Мы остановились в «Эконо Лаундж», это здесь недалеко. Можно хотя бы оставить тебе номера наших телефонов, чтобы ты смогла позвонить, если захочешь поговорить?

— Знаешь, чего я действительно хочу? — спросила я. — Я хочу, чтобы ты покинул и эту дорожку, и мою жизнь. Лучше всего у вас получалось быть родителями, когда вы держались подальше от меня.

Я открыла входную дверь, а затем захлопнула ее со всей силой, которую только нашла в себе.

Поначалу я слишком злилась, так что в голову даже не приходили связные мысли. Я побежала наверх в детскую, пытаясь хоть как-то увеличить расстояние между мной и родителями.

С относительной безопасности второго этажа я наблюдала за ними. Они прильнули друг к другу в каком-то странном объятии и, похоже, что-то обсуждали. Затем медленно направились к своей машине.

Примерно минуту они просто сидели там с работающим двигателем и включенным светом. На таком расстоянии мне было сложно понять, чем именно они занимались. И меня беспокоило то, что они, вероятно, пытались выработать новую стратегию для повторной атаки.

Наконец они выехали на дорогу. Но потом остановились. Отец вышел, открыл мой почтовый ящик и положил в него что-то, может, какую-то записку? Бумажку с номерами их телефонов?

Затем они уехали.

Первым осознанным чувством после их отъезда для меня стала злость на саму себя за то, что в общении с ними я пришла в ярость. Мне хотелось быть уверенной в себе взрослой женщиной, которая продолжала идти своим путем, но никак не дерзким подростком, набросившимся с налета на своих родителей и пытавшимся уколоть их во все места, в которые возможно. Ведь теперь они уже не могли манипулировать моей судьбой.

Однако гнев внутри меня не утихал. Ведь мои драгоценные папаша и мамаша не смогли выбрать лучшего времени, чтобы нанести мне визит, кроме как сделать это тогда, когда меня пытались разлучить с моим ребенком и отправить в тюрьму. И они не прислали мне письмо или что-нибудь в этом духе, чтобы я могла определиться с тем, хочу ли я вновь увидеться с ними или нет. Они поступили так, как сами сочли нужным.

Да, впрочем, о чем это я. Для Билли и Бетси поступать подобным образом всегда было в порядке вещей. Даже сейчас, когда они явились с так называемым предложением о помощи, я понимала, что на самом деле они пытаются сделать для себя из этого некий козырь, который потом озвучат на своих собраниях: «Хвала Иисусу, он помог вернуть нам дочь после всех этих страшных лет! Аллилуйя! Восславим Господа!»

Не зная, куда себя деть, я взяла мистера Снуггса и уселась в кресло для кормления. У меня не шли из головы слова отца, что они могли бы взять Алекса на воспитание, или усыновить его, или какие там еще нелепости он предлагал.

Невероятно, но я действительно обдумывала эти предложения. Может, это и был тот единственно верный вариант, когда я уже потерялась в догадках? Отец был прав: если суд препоручит Алекса в руки бабушки и дедушки, то он останется в моей жизни, даже если я окажусь за решеткой.

В Гучленде, менее чем в двух часах езды от Нортумберленда, находилась государственная женская тюрьма. Если бы меня отправили туда, они могли бы навещать меня каждые выходные. И я могла бы видеть, как он взрослеет. Что еще более важно — он знал бы, что у него все еще есть мать, что она его любит больше всего на свете и что все, чего она хочет — это быть рядом с ним.

А когда я выйду на свободу, мы снова сможем быть вместе. Сколько Алексу будет тогда, шесть? Наверняка для него это покажется странным. Хотя даже шесть — вполне уместный возраст, чтобы воспитывать ребенка, ведь впереди еще куча времени, прежде чем он покинет родное гнездо. В шесть лет только начинаешь терять молочные зубы. Вдобавок я была уверена: Роальда Даля они Алексу читать не станут, умножение не освоят, хорошим настольным играм не обучат, в общем, не будут делать ничего из того, что представляла себе я.

И, что греха таить, родители мои были далеко не идеальны. С моей стороны было бы настоящим безумием поверить в то, что они действительно изменились и что они станут заботиться об Алексе и искренне любить его до моего выхода из тюрьмы.

Другой вариант — Алекса навсегда оторвут от меня и выставят на аукцион среди таких же белых детишек.

Но станет ли от этого лучше или хуже? Возможно, эта милейшая парочка совершенно не подозревала, что фактически становится участниками серьезного уголовного процесса. Или им могли втереть, что на медицинское обслуживание ребенка или прочие якобы необходимые расходы уйдут десятки тысяч долларов. В моей голове крутились тысячи сценариев, в которых они выступали в роли любящих родителей.

Крутились они и крутились, но все заканчивались плачевно.

Во время этих терзаний я кое-что вспомнила. Мне было около семи лет, и отец только что прибыл из Новой Шотландии или откуда-то еще. В том возрасте я бездумно во всем подражала матери, поэтому, как и она, волновалась, когда он вернулся. Теперь у нас все будет иначе. Мама причесалась и надела новое платье. Мы хорошо, по-семейному поужинали, и я пошла спать, полная любви, тепла и светлых надежд.

Я проснулась от звука бьющегося стекла.

Отец преследовал маму по всему дому, бросал в нее пивные бутылки и кричал, что она чертова шлюха. Похоже (правда, это уже взрослая интерпретация происходившего тогда в моем понимании), мама не хотела заниматься с ним сексом, потому что у нее были месячные. И это привело моего отца в ярость.

Я босиком вышла из своей комнаты, готовая защитить маму. Правда, как я собиралась это сделать, понятия не имею. В итоге моя храбрость обернулась для меня болезненной раной на пятке — потом на нее пришлось наложить одиннадцать швов. Но теперь, вглядываясь в прошлое, я видела, что лучше уж пораненная нога, чем четыре назначенные мне месяца опекунства, когда о произошедшем узнал контролировавший меня социальный работник.

Таковы были мои родители, таково было мое детство. Эти их разговоры о перерождении, как им помог Иисус и все такое — сколько раз мне приходилось слышать подобное? Свой последний шанс они потеряли десятилетия назад.

Я, хоть убейте, не могла довериться людям, которые не смогли подарить мне настоящее детство, не говоря уже о том, чтобы поручить им заботу об Алексе.

Утром я позвонила мистеру Ханиуэллу, чтобы сказать ему, что хочу оспорить ходатайство моих родителей о предоставлении им опеки над Алексом.

Он выслушал меня почти без комментариев. Под конец я спросила:

— Как вы думаете, мое мнение будет иметь значение?

— Ну, у бабушки и дедушки нет никаких особых прав в процессах подобного рода, — сказал он. — Судья выслушает все наши аргументы. Исход ситуации, по всей видимости, будет зависеть от того, насколько хорошо то положение, в котором сейчас находится ваш мальчик. Судья поступит так, как будет лучше для вашего сына.

— Хорошо, хорошо, спасибо. Я очень ценю…

— Стойте, стойте. Не опережайте события. У меня есть кое-какие новости.

— Какие же?

— Да так, ничего особенного. Заседание по делу против социальных служб запланировано на десятое апреля. То есть днем позже совещания по уголовному делу. Но очень может быть, что на тот момент мы сможем кое-чем поделиться с судьей Стоуном.

— Будем надеяться. И чем же?

— Я показал ту фотографию парня со шрамом, которую вы послали мне по электронной почте, детективу из Стонтона, с которым я дружу.

— О, отлично, — сказала я. Он действительно среагировал очень оперативно.

— Детектив сразу узнал его. Имя Ричард Кодури что-нибудь вам говорит?

Ничего оно мне не говорило. Будь он таинственным водопроводчиком, Слэшем или Ричардом Кодури, мне никогда не доводилось слышать об этом человеке.

— Нет. Сожалею.

— Не скажу, что меня это сильно удивило. Мой приятель-детектив использовал несколько более грубые выражения, но, в общем, мистер Кодури, что называется, настоящая находка для полиции. Его неоднократно привлекали за бродяжничество, нахождение в пьяном виде в общественном месте и даже за справление нужд при всем честном народе — вот так.

— Что ж, прекрасно — ответила я.

— Будем считать, что так и есть. Мой приятель говорит, что у него на того типа есть досье чуть не со времен детского сада. По большей части он впутывался в дела с наркотиками, но на его счету также есть взлом чужой квартиры и преднамеренное нападение. Сейчас он на испытательном сроке. В течение пяти лет он должен вести себя паинькой, чтобы ему снова не навесили по полной программе. Все это мы можем использовать во время предварительного слушания. К тому же у нас теперь есть и визуальные доказательства.

— Что вы хотите этим сказать — визуальные доказательства? — спросила я.

Он ответил не сразу. Потом сказал:

— Ну, во-первых, должен предупредить вас, что наиболее разумно в таких обстоятельствах будет обойтись без участия суда присяжных. Понимаете, мы сознательно отказываемся от права на содействие присяжных и тем самым предоставляем судье единолично определять, виновны вы или нет. Правда, вокруг вашего дела было столько шумихи… Да и сам судья…

Я ждала, что он продолжит, но телефон молчал. Не выдержав, я спросила:

— И что же он?

— Миссис Баррик, мне приходится объясняться со всей возможной осторожностью, чтобы не выглядеть домогающимся вас старикашкой. Но вы помните, как на днях я попросил вас надеть свое лучшее платье?

— Да.

— Понимаете ли, для суда внешний вид подсудимого зачастую имеет огромное значение. Поэтому я и попросил вас надеть лучшее платье. Вы красивая молодая женщина, миссис Баррик. И на некоего конкретного судью это произведет прекрасное впечатление. Я хочу, чтобы он постоянно переводил взгляд с вас, в вашем замечательном платье, на этого Кодури с его татуировками и здоровенным шрамом. Итак, у нас есть Кодури с его россказнями, и вы, которые эти россказни внятно опровергаете. Вполне возможно, что мы сумеем убедить судью, кто здесь говорит правду, а кто — лжет. Вот так, возможно, нам и удастся победить. Вы со мной?

— Да, — сказала я. — Я с вами.

Перед моими глазами маячил Кодури, или Слэш, или как его там потом назовут, шмыгающий носом и постоянно дергающийся.

— Вот и хорошо. Скоро поговорим еще.

— Подождите, мистер Ханиуэлл.

— Да, миссис Баррик?

— Можно я задам не совсем обычный вопрос?

— Спрашивайте о чем угодно, миссис Баррик.

— Раз внешность, по-вашему, имеет такое огромное значение, то почему вы сами так одеваетесь?

В ответ он тихо усмехнулся.

— Хорошего дня, миссис Баррик, — сказал он.

Глава 39

Эми Кэй не могла вспомнить, когда в последний раз она с таким нетерпением дожидалась субботнего утра.

Весь конец недели напоминал средневековую пытку, разве что инквизитор носил модные ботинки. Ей пришлось настоять на официальном расследовании по пропавшим наркотикам Муки Майерса, которое будет проводиться полицией штата под надзором Генеральной прокуратуры.

Она подписала этот приказ, одновременно осознавая его фундаментальную необходимость и неизбежно возникающую при этом огромную потерю времени. Кемпе несколькими неделями ранее уже провел неофициальное расследование: тогда он и выяснил, что наркота исчезла. Лучший следователь округа Огаста предварительно побеседовал со всеми, прежде чем приступить непосредственно к сбору улик, и тщательно просмотрел записи с камер наблюдения.

Его расспросы ничего не дали. Как и записи с камер, причем на жестком диске компьютера, к которому они были подключены, хранились данные только за последние тридцать дней.

Затем он настойчиво попросил шерифа Пауэрса пробить все данные через департамент, даже если для этого придется кое на кого надавить: ведь любой представитель офиса шерифа мог оказаться под подозрением, если не под прямым обвинением. Сам Пауэрс считал: кто бы ни похитил наркотики (а этим кем-то вполне мог оказаться представитель закона), даже для собственного употребления, этот кто-то сильно рискует тем, что его номер нарисуется после результатов тестирования.

Но даже столь агрессивные действия шерифа ни к чему не привели. Поэтому, помимо того, что она напрягла полицию штата, Эми настояла на проведении тщательного анализа политики и процедур, связанных с хранением улик. Впрочем, по сути, это было все равно, что запирать дверь конюшни после того, как лошадь уже украли. Но этим, так или иначе, надо было обязательно заняться.

Хотя все это, в принципе, было чепухой. И вот, наконец, наступило утро субботы, когда она могла забыть обо всем. В прогнозе говорилось, что наступивший день поздней зимы будет скорее похож на середину весны: выглянет солнце, подует легкий бриз, а температура будет такой, какой не видали с семидесятых.

Идеальный день для похода. Маршрут для себя и Бутча Эми определила по старой потрепанной карте под названием «Тропы округа Огаста», которую она купила за пять долларов в одном из бесчисленных антикварных магазинов Стонтона. Выпущена она была Корпусом гражданской охраны аж в 1936 году.

Молодежь, протоптавшая все эти тропы и составившая саму карту, — те отчаянные парни, которых ФДР[25] обеспечил работой во времена Великой депрессии — теперь стала стариками, если вообще не поумирала. Выходит, то, что они успели сделать, пережило их самих. Но можно ли было по-прежнему пользоваться этими тропинками?

Так что Эми решила устроить себе настоящее приключение. Подкрепившись завтраком из вафель, облитых натуральным кленовым сиропом, она вошла в свой кабинет и разложила перед собой карту. Теперь нужно было выбрать первую тропу, по которой отправятся они с Бутчем.

Неожиданно ее внимание привлекли слова «гора Солон».

Там насильник напал на Лилли Притчетт.

Потом она увидела пещеру Вейерс. Именно здесь жила одна из первых жертв, о которой она узнала.

Деспер Холлоу Роуд. Это заставило ее вспомнить Мелани Баррик.

Прежде чем она отчетливо поняла, чего добивалась, Эми достала коробку с булавками. Она повесила карту на планшет возле своего стола и начала втыкать булавки в те места, где, по ее наблюдениям, совершались нападения. Иногда она сомневалась в точности адреса, поэтому ей приходилось поминутно сверяться с потрепанными архивами, которые хранила дома.

Но, как следует в них покопавшись, она решила систематизировать свою работу. Она начала снова, вынув булавки и снова воткнув приблизительно в тех местах, где не была уверена в правильности координат. Она просмотрела каждый файл, делая пометки там, где то или иное место находилось на современной трассе, которой еще не было, когда составлялась висящая перед ней карта.

Фишервиль — булавка. Стюартс Драфт — еще одна. Мидлбрук — снова булавка.

Булавки были синими, зелеными, желтыми — в общем, любых цветов, все, что она вытряхнула из коробки. Внешняя аккуратность была ей ни к чему. И выяснилось, что ничего похожего на эту карту возрастом почти в восемьдесят лет, на которой даже не было, скажем, интерстейт[26] 81, она не представляла перед судом. Чем не повод возобновить ее расследование, хотя бы неофициально.

Когда она закончила, то прошлась по комнате, а затем попыталась посмотреть на карту свежим взглядом. И связной картины не получалось. Споттсвуд на юге. Гора Сидней на севере. Разлом Буффало на западе. Шерандо на востоке. Как говорится, все румбы компаса в наличии.

Но потом внимание Эми, когда она попристальнее вгляделась во всю эту географию, привлекло кое-что.

Прямо посередине, там, где был расположен город Стонтон, зияла громадная дыра в форме сердца.

Булавки окаймляли его края: например, была одна к северу от границы города, которая обозначала: здесь напали на Дафну Хаспер. А внутри — внутри не было ни единой булавки.

Правда, Стонтон не подпадал под юрисдикцию Эми. Рулила она в графстве Огаста. А у Стонтона была своя собственная полиция и свой адвокат содружества.

Но теперь, взглянув на расположение мест, где совершались акты насилия, Эми поразилась: до чего странно, что насильник никогда — по крайней мере так показывали ее наблюдения — не совершал нападений в черте города. А система в его действиях определенно была: многоэтажки, старые дома, в которые достаточно легко проникнуть, даже женский колледж.

Она никогда не спрашивала своих коллег из Стонтона, приходилось ли им в последнее время расследовать дела о серийных насильниках. Дэнсби от такого просто взбесился бы.

Были ли другие случаи, о которых она не знала? Может, найдутся и еще какие-то доказательства? А вдруг насильник просто не нашел никого на свой вкус в городской черте? Может, она зря так сосредотачивалась на местах нападений — то есть ее расследование так ничему ее и не научило?

Эми взглянула на Бутча, спящего на полу. Потом посмотрела в окно. День был теплым и солнечным, как и обещал прогноз.

Но она уже знала, что никуда не пойдет.

Она достала телефон и набрала номер начальника полиции Стонтон-Сити Джима Уильямса. Он всегда нравился Эми: мужчина, сочетавший в себе непринужденность манер с искрометным юмором. К тому же он с готовностью признавал свои ошибки и постоянно поучал своих подчиненных, что лучше извиняться за неправоту, чем потом влипать в серьезные дела. Смирение в разумных количествах было отличительной чертой шефа полиции Стонтона.

После того как они обменялись привычными шутками, Уильямс спросил:

— Ну, и чем я могу посодействовать сегодня доблестному округу Огаста?

Помня о том, что Дэнсби постоянно наказывал ей не разглашать свое расследование, она отделалась обиняками.

— Да так, пытаюсь кое-что расследовать, но конкретного обвиняемого пока нет, — сказала она, хотя на деле все было, конечно, далеко не так. — Могу ли я надеяться попасть в ваш архив?

— Стоп, а я что, буду выступать ответчиком? — пошутил он.

— Рановато пока, — поддразнила она в ответ.

— Ладно, — сказал он. — Встретимся на вокзале через пятнадцать минут.

Спустя пятнадцать минут она была там. Еще через пятнадцать минут она уже сидела за столиком в глубине архива.

К тому времени, когда стало вечереть, она как могла быстро просмотрела все нераскрытые дела об изнасилованиях, которые только смогла найти, стараясь ничего не упустить. В Стонтоне проживали примерно треть населения округа Огаста, поэтому и случаев там было меньше. Большинство из них было легко исключить: злоумышленник был не того роста, веса или цвета кожи. Лишь в несколько дел она вчитывалась по-настоящему, штудируя полицейские отчеты, чтобы понять, на верном она пути или нет.

Так или иначе, она закончила копаться в этих делах ближе к полуночи.

И за все потраченное время так и не наткнулась на насильника, предпочитавшего говорить шепотом.

Глава 40

Мои родители еще трижды пытались связаться со мной, оставляя на крыльце записки в пятницу, субботу и воскресенье.

В первой они просили меня пересмотреть мою точку зрения на их ходатайство об опеке над Алексом. Во второй говорилось: «Может, пообедаем вместе, пообщаемся?». Там же они предлагали деньги для найма адвоката. В третьей писали, что они за меня молятся и надеются получить от меня хоть какую-то весточку.

Но все это было фальшью. Конечно, мой гнев на них за выходные слегка приутих, но это вовсе не означало, что я готова была вновь раскрыть им свои объятия.

Похоже, к понедельнику они поняли, что мне для раздумий необходимо какое-то время, поскольку в тот день записки от них не оказалось. Не было ее и во вторник.

Я почти растворилась в странноватой рутине, поглотившей меня в эти дни. В «Доме вафель» я работала с одиннадцати до семи, плюс любые дополнительные смены, на которые я могла выйти, лишь бы доставить удовольствие клиентам, а вернее — получить от них достаточно чаевых, чтобы их хватило на взносы по ипотеке, то есть сохранить наш дом.

Когда я возвращалась домой, каждая моя косточка ныла, ноги дрожали, а вся я источала запах жира и подгоревшего кофе. И я вновь и вновь опускалась в кресло для кормления, держа на коленях плюшевого медвежонка, мистера Снуггса, и все думала, думала, думала об Алексе.

Несколько раз заходил Маркус. После того как Бен слинял, он часто навещал меня. Мы заказывали еду с доставкой (причем платил всегда он), смотрели фильмы, играли в настольные игры — такая вот история. Келли все время работала допоздна, так уж, видимо, повелось с тех пор, когда я виделась с ней в последний раз, так что нам обоим нужна была компания.

Время от времени я созванивалась с Тедди. Вроде бы они с Венди не спешили вновь сходиться и не часто виделись. Я всеми силами старалась помочь брату в этом.

Были и такие вечера, когда я просто не могла с кем-то видеться, поэтому оставалась дома, пытаясь ни о чем не думать. Тем самым я старалась освободиться от навязчивых мыслей о пропавшем ребенке и сбежавшем муже, которые до недавнего времени были моим миром. Я была готова с головой влезть в зомбоящик, чтобы в конце концов заснуть под какое-нибудь кулинарное шоу или под эпизод «Касла», лишь бы угомонить свой собственный внутренний пульт управления.

Срабатывало подобное далеко не всегда. Я настолько была охвачена собственным несчастьем, что даже не могла уследить за тем, что происходит на экране. Иногда я обнаруживала, что пла́чу, причем этот плач не поддавался никакому контролю, или откровенно реву в подушку, будучи не в состоянии сопротивляться нахлынувшему на меня цунами отчаяния.

В такие моменты я как нельзя более отчетливо осознавала, насколько реальна для меня возможность оказаться осужденной за преступления, которых не совершала. Два преступления и два наказания. Одно грозило мне пятью годами тюрьмы. Другое, причем гораздо более серьезное — потерей моего ребенка. И сроком, полагавшимся за него, была вся жизнь.

Я уже представляла себе, как, только что выйдя на свободу, я тяжелой и печальной походкой бреду с одной детской площадки начальной школы на другую, пытаясь отыскать своего ребенка, которого я, когда ему исполнится пять или шесть, скорее всего, просто не узнаю.

А что дальше? Да все то же. Причем это навсегда. Я понимала, что эта боль останется со мной. Какая-то часть меня всегда будет тосковать по нему.

Другое дело — боль от потери Бена. Со временем она пройдет. Но это не притупляло ее остроту. Я действительно скучала по нему: по его прикосновениям, по дружескому общению, по тому, как ему удавалось выставить в лучшем свете даже неприятные события, — но вместе с этим я и по-настоящему злилась на него. Он не должен был принимать за прямое предложение то, что я позволила ему уйти.

Дважды он звонил мне. Или типа того. По крайней мере, один раз я увидела на экране номер его телефона и почти сняла трубку, но потом решила, что не имею ни малейшего желания беседовать с ним. Когда же я прослушивала голосовые сообщения, для меня они звучали бессмысленным, едва различимым гулом.

— Я просто хотел услышать твой голос. Я только… Мне сейчас так одиноко. Я надеюсь… Я надеюсь, ты когда-нибудь прослушаешь это… И если ты это сделаешь, значит, для тебя наступили более счастливые времена. Правда, сейчас не самая подходящая возможность думать об этом. Такие мысли заставляют меня… В общем, я сильно скучаю по тебе. Я очень сильно по тебе скучаю. Я люблю тебя и просто хотел сказать тебе об этом. Чтобы ты знала.

Так что в ответ я как следует выругалась. Потом все-таки набрала Бену. Свою небольшую тираду я закончила словами: «Если ты так скучаешь по мне, какого же черта ты сбежал, болван?»

Еще один раз он попытался связаться со мной через эсэмэс, которое пришло как раз в то время, когда я выходила из «Дома вафель»: «Послушай, я знаю, что ты мне не ответишь. Я просто хочу, чтобы ты знала: я думаю о тебе. И постоянно скучаю. Я люблю тебя».

Все это чрезвычайно напоминало, что я по-прежнему в колледже, что я встречалась с парнишкой из студенческого братства, который решил меня кинуть, но потом ему вновь захотелось пробраться ко мне в постель, вот он и убеждает меня, что по-прежнему любит. И взаимностью на это я не ответила. Причем теперь, после пары раз, когда я почти поддалась искушению позвонить ему из-за сиюминутной слабости, решение не отвечать во мне окончательно окрепло.

Вот такое существование я влачила, попутно пытаясь хоть как-то справиться со своими проблемами с законом. Мистер Ханиуэлл по-прежнему пытался выпытать хоть у кого-нибудь из офиса шерифа имя загадочного информатора, дававшего показания по делу о том, что я якобы хранила дома наркотики, стремясь успеть к дате, на которую было назначено слушание.

Эти попытки адвоката напоминали бесполезные споры. Представители шерифа не желали раскрывать личность своего осведомителя: в конце концов, он был конфиденциальным. Судья пообещал, что приостановит процесс и опечатает протоколы, что вполне удовлетворило всю команду шерифа. Однако это решение не отвечало интересам прокуратуры Содружества, которая была чрезвычайно обеспокоена необходимостью по заслугам воздать так называемым свидетелям по делу о хранении наркотиков. Прокурор Эми Кайе не желала раскрывать имя информатора до начала слушания.

Но мистеру Ханиуэллу удалось справиться и с этой проблемой. Судя по всему, несколько лет назад в одном из процессов участвовал человек по фамилии Кинер: именно тогда апелляционный суд постановил, что Содружество должно раскрыть имя своего свидетеля, причем сделать это в разумные сроки, чтобы и у защиты было время подготовиться.

Пока все это происходило, я готовила в «Доме вафель» драники: прожаренные, пропаренные и во фритюре. Поэтому с подробностями я знакома не была.

Мне было лишь известно, что ко времени окончания моей смены мне на телефон пришло сообщение от мистера Ханиуэлла. Судья наконец-то разработал стратегию, которая удовлетворила все стороны.

И в эту стратегию входила личная встреча с ответчиком.

Первым делом в среду утром я встретила мистера Ханиуэлла в холле здания суда.

Он попросил меня надеть что-нибудь покрасивее, поэтому я выбрала голубое вязаное платье без рукавов, которое приобрела во время одного из своих походов по благотворительным магазинам. На нем же был все тот же серый костюм. Я начинала думать, что это единственный костюм, который у него был.

Как только я прошла через металлоискатель, он поднялся со скамейки и захромал мне навстречу.

— Доброе утро, миссис Баррик, — сказал он. — Вы сегодня просто очаровательны.

— Спасибо, — сказала я, пожимая ему руку. — А что тут вообще происходит?

— Да если бы я сам до конца понимал, — сказал он, пожав плечами. — Судья Роббинс был адвокатом Содружества в Уэйнсборо. Мы друг с другом поломали немало копий. Можете мне поверить: он не из тех, кто любит принимать сторону защиты. И он, как бы это сказать… не совсем придерживается традиций. Он сказал, что хочет встретиться с вами до того, как будет раскрыта личность конфиденциального информатора. И если вас интересует мое мнение, то лучше пусть он получит то, чего хочет. Вот за этим мы и здесь.

Пытаясь идти в ногу с неторопливым темпом мистера Ханиуэлла, я последовала за ним на второй этаж. Некоторое время мы просидели в приемной судьи Роббинса, ожидая, что он, как и подобает судье, предпримет что-нибудь, увидев, что подсудимый отсутствует. Затем нас вызвали в какую-то комнату, по всему периметру которой стояли картотечные шкафы, а посередине располагался величественный дубовый стол. За ним сидел блондинистый белый мужчина в темно-синем костюме. С двумя подбородками. Седоватая козлиная бородка помогала определить, где заканчивается первый и начинается второй.

Перед столом судьи стояли три стула. На одном из них восседала Эми Кайе.

— Доброе утро, судья, — сказал мистер Ханиуэлл, затем кивнул прокурору. — Миссис Кайе, приветствую.

— Заходите, заходите, — произнес судья. У него был высокий, слегка надтреснутый голос. Было похоже, что ему непросто выбраться из-за стола, когда он попытался это сделать, чтобы приветствовать нас.

— Судья, я хотел бы представить вам Мелани Баррик.

— Боже мой, Билл, она — твой клиент? — удивился судья Роббинс.

Наверное, он ожидал увидеть Мелани Баррик в том же виде, в котором она в свое время предстала перед видеокамерой — неряху с растрепанными волосами, облаченную в оранжевую тюремную робу. Как минимум трижды его взгляд сверху донизу обшарил мое тело. Я начинала по достоинству ценить мудрость мистера Ханиуэлла, не говоря уже о том, что он защищал меня. Теперь до меня дошло, что он подразумевал под эффектом внешнего впечатления, когда настаивал на суде без участия присяжных.

Когда я еще была студенткой-феминисткой, меня могли возмутить всякие штуки вроде объективизации женщины, патриархальной тирании и тому подобного, что в свое время казалось мне необычайно важным. Оно все еще оставалось таким, но гораздо важнее для меня теперь была судьба моего сына.

— Да, сэр, — ровным тоном сказал мистер Ханиуэлл.

— Приятно познакомиться, судья, — сказала я, будто не заметила, что он только что раздевал меня глазами.

Судья попытался взять себя в руки.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Мистер Ханиуэлл и я сели на стулья с левой стороны, словно находились в обычном зале суда. Миссис Кайе заняла стул справа.

— Миссис Баррик, — начал было судья Роббинс, но затем остановился. Похоже, он все еще был слегка потрясен. Наконец он продолжил:

— Как вы знаете, миссис Баррик, у прокуратуры Содружества есть некоторые проблемы с тем, чтобы раскрыть вам и вашему адвокату личность конфиденциального информатора, — сказал он, наклонив голову в сторону Эми Кайе. — Полагаю, ваш адвокат вам это объяснил?

— Да, сэр, — сказала я.

— Суть ее претензий мне понятна, разумеется. Однако вы сохраняете за собой конституционные права, и я не могу отказать вам в них. В конечном счете Содружество должно представить этого свидетеля, чтобы мы могли провести так называемое слушание по делу Фрэнка. Но прежде, чем я скажу вам и вашему адвокату, кто этот свидетель, я хочу, чтобы всем нам стало понятно еще кое-что. — Он указал на меня толстым пальцем. — Здесь, в нашей долине, мы не занимаемся запугиванием свидетелей и собираемся продолжать в том же духе. Понимаете? В Вирджинии убийство свидетеля является серьезным преступлением. Знаете ли вы, что это значит?

Я взглянула на мистера Ханиуэлла, чьи глаза выпучились сильнее обычного.

— Это означает, что вас могут приговорить к смертной казни, — продолжил судья.

Мистер Ханиуэлл судорожным движением схватился за стул. Даже Эми Кайе казалась озадаченной.

— Судья, — начала она, — я не думаю, что это действительно…

— Сейчас я говорю не с вами, миссис Кайе. Я беседую с миссис Баррик. Я в курсе, что на севере достаточно судей-либералов, которые с брезгливостью относятся к смертной казни. Я не из таких судей. Вы, конечно, не похожи на человека, который способен причинить кому-то серьезные проблемы. Но я не стану судить о книге по ее обложке. Если с этим свидетелем что-либо случится, я возложу ответственность за произошедшее на вас. Я не хочу, чтобы ему угрожали, я не хочу, чтобы его преследовали, я не хочу, чтобы кто-либо, с кем вы связаны, даже приближался к нему. И, клянусь богом, если он вдруг исчезнет, я позабочусь о том, чтобы вам сделали смертельную инъекцию, пусть даже если это будет последним актом правосудия, который мне удастся совершить. Вам все понятно?

— Судья, — сказал мистер Ханиуэлл, уже не в силах скрыть свое возмущение. — Подобное заявление крайне неуместно и ущемляет интересы моей подзащитной. Я не…

— Помолчи, Билли. Я не с тобой сейчас разговариваю, — сказал Роббинс и вновь уставился на меня. — Вам все понятно, мадам?

— Да, сэр, — сказала я в третий раз. А что еще я могла сказать?

— Хорошо. А сейчас… — произнес он и стал что-то искать на своем столе. — Ага. Вот оно. Итак, конфиденциальный информатор. Миссис Кайе была так любезна, что распечатала для нас его послужной список. Естественно, это не мальчик из церковного хора.

Такие подобными делами не занимаются. Однако рассматривать мы будем только те его действия, которые он предпринял в отношении данного дела. Мусолить его криминальное прошлое мы не станем. Это понятно?

Мистер Ханиуэлл на мгновение впился в него взглядом, а потом коротко ответил:

— Да, сэр.

Судья Роббинс положил папку на стол мистеру Ханиуэллу; тот поднял ее. Потом слегка повернулся ко мне, чтобы и я могла хорошо видеть ее содержимое. На первой странице был тот самый мой снимок, так что я чуть не упала со стула.

Секретным информатором оказался Слэш, он же Ричард Кодури, он же таинственный сантехник.

Выходит, он не только подбросил наркотики мне в дом, но и позвонил в офис шерифа, чтобы сообщить, что наркотики там, а потом соврал насчет того, что покупал их у меня.

А затем добавил — причем не только представителям шерифа, но и отдельным текстом работникам социальных служб — что я интересовалась возможностью продажи моего сына.

За это он получил пять тысяч баксов и кучу кокаина.

Я думала теперь только об одном: проблема стала бы неразрешимой, если бы этот тип Кодури взял да и умер от передозировки; а что, если его собьет случайная машина, или мало ли как еще может умереть наркоман; а что, если Тедди и Венди решили, что следующим заданием в их романтическом квесте станет его поиск.

У мистера Ханиэулла заклокотало в горле. Мне даже не нужно было говорить ему, что это — тот самый человек, которого я сфотографировала в «Харди». Он уже понял это и теперь пытался увязать все в одну картину, как и я.

— Спасибо, судья, — вот и все, что он сказал.

— Я серьезно, миссис Баррик. Вы не должны вступать в контакт с этим свидетелем, ясно?

— Да, судья, — ответила я.

— Тогда все в порядке. Я рад, что мы понимаем друг друга, — сказал он, вставая. — Спасибо всем, что пришли.

Трое из нас встали. Эми Кайе стала прощаться. Мистер Ханиуэлл не произнес ни слова. Похоже, он был просто в ярости и отчаянно хромал к двери, чтобы успеть выйти до того, как с его губ сорвется что-нибудь такое, о чем он впоследствии пожалеет. Я последовала за ним.

Когда мы вернулись в комнату предварительного ожидания, чтобы затем выслушать судейский вердикт, я подумала, что всему конец. Но Эми Кайе удивила меня, окликнув:

— Миссис Баррик, минутки не найдется?

Я повернулась к ней лицом. Она была старше меня примерно на десять лет, крепкая, с короткими темными волосами. Когда мы впервые встретились год назад, мы были по одну сторону закона. Теперь наши пути разошлись.

Любопытно, но что-то в ее поведении по отношению ко мне не изменилось. Что именно, я не могла сказать. Но вот мое пятисекундное тестирование она выдержала с честью.

— Да? — откликнулась я.

Мистер Ханиуэлл остановился и обернулся.

— Я не забыла, что случилось с вами в марте прошлого года, — сказала она.

— О… — вот и все, что я смогла сказать в ответ.

— Восьмое марта, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, как бы давая понять, насколько она серьезна. Затем повторила:

— Я не забыла.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула и вышла прочь.

Глава 41

Слова Эми удивили больше ее саму, чем Мелани Баррик.

Я не забыла, что с вами тогда случилось.

Эми не стала обращаться к судье Роббинсу, поскольку не надеялась, что тот ей хоть что-то расскажет. Мелани Баррик была ответчиком по делу о наркотиках. Да, иногда случалось так, что те, кого уличали в одном преступлении, сами оказывались жертвами другого. Но для Эми, как правило, разница между первыми и вторыми была совершенно очевидна.

И в самом деле, откуда взялись эти слова? Неужели она произнесла их только потому, что Роббинс — известный вольный стрелок закона и порядка — стал ей угрожать?

А может, это ее кара за то, что она несправедливо обвинила Уоррена Плотца?

Или за то, что она, жертвуя своим досугом, сначала составляла, а потом глазела на утыканную булавками карту у себя дома?

Она все еще не могла определиться, как ей поступать дальше. Может быть, вообще не стоит ничего предпринимать. Ведь вполне возможно, что насильник из осторожности залег на дно. Ведь Стонтон был городом небольшим, но все же городом. Он был более населен, чем округ, и это означало большее количество обывателей, способных что-то увидеть, больше копов на квадратную милю, а у преступников — больше шансов быть пойманными. Так что у нашего подозреваемого были весьма солидные резоны, чтобы избегать лишнего внимания.

Но, может быть, главную роль здесь играл тот факт, что он сосредоточил свое внимание на округе Огаста? Человеческий мозг пронизан горячим желанием осмысливать мир, создавать причинно-следственные связи, которых, может, на деле и вовсе не существует. Рационально мыслящий человек мог бы сказать, что в общей картине просто чего-то недостает. А наших далеких предков та же причина заставляла исполнять ритуальные танцы, чтобы, например, вызвать дождь. Современных же параноиков подобное заставляло поверить в то, что вакцинация вызывает аутизм.

От подобного образа мыслей Эми и старалась защитить себя. Тем более совсем недавно случилась пара событий, которые ее мозг так жаждал связать. Первым были пропавшие наркотики, которые были похищены из (предположительно) безопасной камеры в офисе шерифа округа Огаста. Вторым — ее карта со всеми этими булавками, каждая из которых обозначала место в пределах юрисдикции… офиса шерифа того же округа Огаста.

Это подталкивало ее к выводу, который она поначалу всячески отвергала. Она думала о Скипе Кемпе, о Джейсоне Пауэрсе. Описание насильника, достаточно общее, тем не менее прекрасно подходило им — белым мужчинам среднего роста и возрастом в пределах пятидесяти лет.

Но ведь она хорошо знала этих людей, не так ли? Они были глубоко преданными своему делу законниками. Она вспомнила голос Пауэрса, когда он рассказывал ей о Лилли Притчетт, и то, как он волновался, когда обнаружил те отпечатки на месте преступления. Она подумала о Кемпе, читавшем Олдоса Хаксли, и о том, как терпеливо он давал показания на судебных процессах.

Конечно, виновен не был ни один из этих двоих.

Зато им запросто мог оказаться кто-то из офиса шерифа.

И теперь, когда она возвращалась в свой кабинет из зала суда, произошло еще кое-что, благодаря чему она могла заарканить настоящего преступника: ей, кажется, стала проясняться подоплека дела по обвинению Мелани Баррик в хранении наркотиков.

Ведь, если рассуждать непредвзято, эта самая Баррик — просто находка: образованная женщина, замужняя мать, никаких судимостей. И вдруг такая женщина начинает торговать наркотой в тридцать один год. Эми не допускала и мысли об ее невиновности хотя бы потому, что не возникало никаких сомнений в том, что наркотики были обнаружены именно в ее доме.

Но если вспомнить о том, кем они были обнаружены? А ведь это были представители шерифа округа Огаста. И ведущим следователем тогда был Кемпе. Главным же боссом был сам шериф Пауэрс.

Но это же просто смешно. Нельзя считать возникшую в мозгу корреляцию причинно-следственной связью. Вспомним про ритуальные танцульки, которые должны приводить к дождю. Ведь — и очень даже может быть — нападения совершались не только в Стонтоне, но и в его окрестностях, а она просто не знала об этом. Похоже, ей надо было ненадолго абстрагироваться от этого дела, сделать небольшой перерыв.

Так возьми и перепроверь все. И возможность для этого у тебя уже была: как раз тогда ты получила отпечатки пальцев. Теперь она отправит их в лабораторию в Роаноке и будет терпеливо ждать результатов. Если бы она продолжала канонично следовать процедуре уголовного процесса — ведь с Плотцем она поторопила события — может, настоящий преступник был бы уже в ее руках.

И что насчет Мелани Баррик? Да, она по-прежнему (хотя теперь это уже выглядело маловероятным) подозревалась в торговле наркотиками. Но Эми решительно изгнала из своих мыслей все то, что походило на теории заговора. Как прокурор, она должна была оперировать фактами, которые не оставляли сомнений, вместо того чтобы предаваться играм разума.

По-настоящему разумный человек должен был опираться именно на факты — в этом сомневаться не приходилось.


Эми вернулась в свой офис, где обнаружила записку от Аарона Дэнсби с просьбой зайти к нему.

Она уже проигнорировала одну такую записку во вторник днем, поэтому решила раз и навсегда покончить с этим. Пройдя короткий марш по коридору, она в очередной раз попала на страницы «Южной жизни».

На Дэнсби был один из его лучших костюмов и галстук-бабочка. Клер наносит очередной удар, значит.

— Привет, — сказал он, увидев ее в дверях. — Присаживайся. Я просто хотел узнать последние новости. Что нового по поводу Муки? Пауэрс уже нашел те наркотики?

— Извини, нет, — сказала Эми, садясь. — И, похоже, нам пора привыкать к факту, что их никогда и не найдут.

Дэнсби постучал по столу торцом авторучки.

— Вот и займись этим для меня. Когда будут первые результаты?

— Если тебя это так сильно интересует, то не раньше середины апреля, — ответила Эми. — Я даже пока не подала запрос. На это потребуется несколько недель. Затем Апелляционный суд рассмотрит устные аргументы. Но результата этого рассмотрения опять же придется ждать не один месяц. Потом они примут решение, что займет еще какое-то время. После, если это решение будет против нас, его снова перенаправят в окружной суд, а потом состоится еще один процесс. Так что я уверена: раньше ноября на эту тему нам ничего не светит.

— Да неужели? — спросил он, весь прямо лучась. — Думаешь, всю эту богадельню можно так надолго притормозить?

— Так ведь я ничего и не торможу. Просто говорю, что на это уйдет прорва времени.

— Что ж, отличные новости, — сказал он.

Если бы Эми не была так сильно удивлена, то, скорее всего, разозлилась бы. Выходит, Дэнсби совершенно не беспокоился об окончательном вынесении обвинительного приговора, раз к той поре уже победит на выборах.

— В любом случае, — продолжил он, — я скоро отправлюсь в «Ротари»[27], и мне нужно поделиться с ребятами хорошими новостями. Что там с Коко-мамой?

Эми не стала говорить, что «Ротари-клаб» и уличная толпа — практически одно и то же и какое политическое будущее у Дэнсби из этого вытекает.

— На следующую пятницу у нас намечено предварительна слушание, — сказала она.

— Что еще за слушание?

— Защита оспаривает выданный ордер на обыск. И пытается доказать, что К.И., дававший показания представителям шерифа, все выдумал.

— Чего? — Дэнсби выпрямился в своем кресле. — Это правда?

— Я лично в этом сомневаюсь. Кемпе говорил, что это надежный парень.

Дэнсби кивнул, но по его лицу Эми понимала: он пытается что-то обмозговать.

— Значит, слушание будет базироваться на показаниях Кемпе? — спросил он.

— Его и К.И., точно так.

— Свидетельские показания будет давать информатор?

— Ага.

— Выходит, конфиденциальный информатор раскроет свою конфиденциальность? Как-то не клеится. Разве мы не можем воспротивиться этому?

— Мы уже пробовали, — сказала Эми. — Если защита настаивает на подобном, представителям шерифа так или иначе придется раскрыть свои карты. А Мелани Баррик имеет право предстать перед обвинителем.

— Ты собираешься привести этого информатора к присяге?

— Технически мне просто необходимо это сделать. В свете этого дела информатор — фактически свидетель. Так же, как и Кемпе. И хотя защите будет сложнее работать в таких обстоятельствах, не будет же адвокат сидеть сложа руки и только кивать, как обычно. Он попытается использовать слова информатора как доказательства.

— Да, но вдруг информатор не выдержит давления или просто собьется с мысли? Ты же в курсе, что хороший адвокат может запутать кого угодно.

— Значит, реабилитироваться он сможет только после того, как его распутают, — парировала Эми.

— Но если все действительно так плохо, то мне кажется… Ведь эти К.И., как правило, бездельники и наркоманы, так? И если этот парень начнет невесть что болтать под присягой, что тогда?

— Теоретически? Нам придется признать незаконность выданного ордера на обыск. И если такое произойдет, мы проиграем процесс. Но ничего такого не случится. Только не тогда, когда дело ведет Роббинс. Если бы ты только слышал его сегодня. Я находилась в двух шагах, когда он вкручивал Мелани Баррик, что за кары небесные ждут ее, если с К.И. вдруг произойдет какая-нибудь неприятность, прежде чем он даст показания. И пообещал, что лично позаботится о том, чтобы ей сделали смертельную инъекцию.

Эми покачала головой.

Дэнсби улыбнулся.

— Мне всегда нравился этот парень.

— Надеюсь, он сумеет устроить все так, чтобы ордер не признали незаконным, — сказала Эми.

— Да нормально все. Значит, в «Ротари» я могу сказать, что дело близится к вынесению приговора?

Эми вновь подумала, что это сомнительно. Опять «танцы для вызова дождя».

— Совершенно верно, — сказала она. — Так оно и есть.

Глава 42

Так называемый сон в ночь на среду стал для меня очередной серией пыток. Мои мысли метались от одной ужасной картины к другой.

Алекс вместе с теми, кто забрал его, и тем, как они обращались с ним: любили ли они его, заботились ли, — вспоминался в первую очередь.

На фоне этих воспоминаний звучали угрозы судьи Роббинса.

Кое-как наконец заснув в среду, я заработала на весь четверг страшный отек лодыжек. Когда я добралась из «Дома вафель» к себе, боль распространилась уже до колен.

По крайней мере эта боль была не совсем напрасной: мне удалось заработать $81,77, спасибо туристическому автобусу и его пассажирам с кучей багажа, остановившемуся рядом с нашим заведением во время обеда.

Прежде чем свернуть на подъездную дорожку, я проверила свой почтовый ящик и опять же не нашла никаких записок от родителей. Там был только счет по кредитке и всякая, не стоящая внимания чушь.

Войдя в дом, я взглянула на счет. И ахнула. Я пыталась не злоупотреблять кредитной картой даже в обычных обстоятельствах, а в последнее время была с ней особенно осторожна, принимая во внимание свое бедственное финансовое положение.

Хотя я и запаниковала, все же сразу решила, что указанная сумма неверна. Она была по меньшей мере на 700 долларов больше, чем я ожидала; тем более, эти 700 долларов я собиралась использовать как ипотечный платеж за апрель.

Паника нарастала, когда я начала читать сопроводительную записку. Первый расход, о котором я понятия не имела, был совершен на заправке где-то в Пенсильвании. Потом — Нью-Джерси: оплата гостиниц, покупка фаст-фуда и обслуживание на заправках. А я даже и близко не подъезжала к этому штату.

Зато Бен там был, однозначно.

С 10 по 12 марта мой беглец-муж ночевал в одном из отелей Кэмдена. 13 и 14 — уже в Элизабет-тауне. Куда он отправился дальше, я уже не знала. 14 марта был последний день, когда выставлялись счета.

Его ночевки в Кэмдене имели смысл, поскольку этот город находился по другую сторону реки от Филадельфии. Может, он подыскивал ночлег подешевле, пока договаривался с профессором Кремером о трудоустройстве в Темпл.

Но если этот домысел и был верен, то что он делал в Элизабет-тауне? Я достала телефон, чтобы проверить, и выяснила, что этот город находится в полутора часах езды к северу от Филадельфии. Есть ли другой колледж или университет в этом районе?

Как оказалось, их было даже несколько. В нескольких минутах езды находились университет Кина, Сетон Холл, Рутгерс-Ньюарк и многие другие. Я, конечно, могла бы позвонить ему, чтобы расспросить обо всем, но мне совершенно не хотелось общаться с этим человеком. И, скорее всего, если бы позвонила, то в итоге просто накричала бы на него.

Поэтому поступила так: набрала номер компании, выпустившей мою кредитную карту, объяснила ситуацию и вынудила их закрыть счет. Я вела себя пассивно-агрессивно? Разумеется. Была ли я этим довольна? Конечно.

Когда я покончила с этим, то отправилась в детскую. Настало время отцеживать молоко. Мистер Снуггс был там, словно ожидая меня. Я взглянула в его стеклянные глазки.

— Ты бы никогда не выставил мне счет по кредитке? — спросила я его.

Мистер Снуггс молчал.

— И где же мне взять эти семьсот долбаных долларов?

Мистер Снуггс снова ничего не ответил.

Потом зазвонил мой телефон. Это был Маркус.

— Привет, — сказала я.

— Ты чем занимаешься?

— Разговариваю с плюшевым мишкой и спрашиваю себя, не сошла ли я с ума.

— Хочешь, я загляну? Принесу тайской еды. Келли опять работает допоздна, так что поедим вдвоем.

— Звучит неплохо, но… Честно говоря, я совершенно вымотана. И почти не спала прошлой ночью.

— Понимаю, — сказал он. — Но в целом ты хоть в порядке? У тебя такой голос… Что-то случилось сегодня?

Счет, который я в сердцах отбросила, валялся у моих ног. Я взглянула на него. Наверняка у Маркуса найдется семьсот долларов. Если бы я попросила его занять мне их, он наверняка бы согласился. Причем без колебаний.

Но я не могла. И так должна была ему слишком много.

— Да нет, просто сильно устала, — сказала я.

— Ну ладно, — ответил он. — Ты же знаешь: все, что тебе нужно — это попросить, так?

Он словно читал мои мысли. Наверное, такое доступно только лучшим друзьям.

— Да, конечно. Спасибо, Маркус. Ты настоящий друг.

— Хорошо, — сказал он. — Я позвоню позже, ладно?

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Я в последний раз взглянула на мистера Снуггса. Он упал и лежал на боку, поэтому я усадила его поровнее, а затем ласково похлопала, прежде чем вновь собраться с силами и начать пахать как лошадь.

Глава 43

Денег у Ричарда Кодури становилось все меньше. Равно как и его заначки с коксом.

Ему уже было глубоко плевать на то, что надо себя сдерживать в дозе. Единственное, что его пока еще хоть как-то тормозило, было постоянное кровотечение из носа. Теперь вместе с кокаином ему приходилось вдыхать и собственную кровь.

Вечеринка подходила к концу.

Если только он не найдет способ ее продлить.

С этой мыслью в голове он снова позвонил тому мужику и сказал, что хочет еще денег. Тот послал его. Кодури злился как черт, но что он мог поделать?

Затем в комнате 307 отеля «Говард Джонсон» ему вручили повестку. Откуда копам было известно, что он там, у него не было ни малейшего представления.

Поэтому он еще раз позвонил тому типу. На сей раз он оставил ему сообщение. Может быть, излишне угрожающее. Он сказал что-то вроде: «Эй, это Слэш, меня вызвали в суд. Давай еще бабла, или я всем растрезвоню, чем занимался для тебя».

Или что-то в подобном духе.

Тот мужик перезвонил и был при этом в бешенстве. Он напомнил, что сделке конец, что Кодури и так получил сполна за то, что сделал. Мужик также напомнил Кодури, что тот сядет, если дело получит огласку. А еще напомнил, что Кодури не знает его имени и что же в таком случае он собирается сообщить властям? Что кто-то заплатил ему, чтобы он подбросил наркоту в дом какой-то бабы? Ты серьезно, парень?

Кодури сказал, что ему все равно. Он сказал, что в тюрьме ему понравилось.

Ясное дело, он блефовал. За решетку Кодури не собирался возвращаться ни за какие коврижки.

Но мужик-то этого не знал. Он, конечно, крыл его на чем свет стоит, сто раз сказал, чтобы Кодури больше не смел ему звонить и все такое. Ну и плевать. Кодури знал, что этот тип спасует. В игре с крупными ставками всегда побеждает тот, кто меньше проигрывает.

Так что на физиономии Кодури разлилась широченная улыбка, когда он увидел всплывший на экране телефона номер. Был не то конец ночи четверга, не то начало утра пятницы — Кодури точно не знал, его штырило по полной программе.

Его блеф сработал. Вскоре он снова разбогатеет. Но это будет, блин, точно в последний раз.

— Але, это Слэш.

— Я подумал над тем, что ты сказал, — раздался в трубке мужской голос.

— Да ну? И что надумал?

— Дам я тебе денег. Но ты должен будешь еще кое-что для меня сделать.

— Типа как в прошлый раз?

— Типа. Клиент, понятное дело, другой.

— И за ту же сумму?

— Да.

Теперь Кодури улыбался так широко, что наружу вылезли все немногие остававшиеся у него зубы.

— Лады, — сказал он. — И кого мне нужно сделать?

— Не будем об этом по телефону, — сказал мужской голос. — Ты все еще в «Говард Джонсон»? Комната 307?

— Да.

— Я буду там через пятнадцать минут.

Но прошло почти тридцать, прежде чем Кодури услышал стук в дверь.

Он быстро взглянул в глазок. На мужике была приземистая шляпа и солнцезащитные очки. Как в прошлый раз.

Но теперь он напялил на себя куртку с поднятым воротником. Вдобавок на куртке была куча карманов. Его руки как раз и были засунуты в два кармана, а еще на одном, похоже, была заметная выпуклость. Это Кодури очень не понравилось.

Он молча сорвал с двери цепочку. Затем одним быстрым движением открыл дверь, схватил мужика за лацканы и вбросил его в комнату. Тот полетел, спотыкаясь и пытаясь схватиться за комод, чтобы не упасть.

Когда он обернулся, Кодури уже сидел на нем, хлопая по карманам его куртки. Слэша, вашу мать, не так просто вздрючить.

— Может, хватит? — сказал мужик, пока Кодури продолжал его ощупывать.

Его карманы были пусты. А той выпуклостью, похоже, был просто воздух.

— Просто хотел понять, что ты без ствола, — сказал Кодури, отступая. Мужик между тем поправлял одежду, причем шляпу опять натянул на самые уши.

— Конечно без. Господи, ты что, совсем удолбался коксом?

— Тебе какое дело. Что у нас за план? Где мои деньги? Где марафет?

— Расслабься. Мне же нужно было все припрятать, — сказал мужик. — А то моя жена целыми днями лазит взад-вперед по дому.

— Ну.

— Надо кое-куда прогуляться, — сказал мужик.

— Куда?

— Увидишь. Пошли.

Кодури быстро шел следом, уставившись глазами в спину этого типа, который чуть ли не бежал, опустив голову. Они шли мимо темных домов и закрытых витрин. Всякий раз, когда Кодури о чем-то заикался, мужик обрывал его на полуслове и приказывал идти дальше.

В конце концов они достигли железных ворот на углу кладбища Торнроуз. Мужик прошел мимо них, а затем перепрыгнул через низкую каменную стену, которая начиналась за ними.

Кодури остановился.

— Ты куда это? — спросил он.

— Ничего, это по пути.

— Я туда не полезу.

— Полезешь, если хочешь заработать.

— Какого хрена ты несешь? — спросил Кодури.

— Я спрятал все в склепе моей семьи. Это единственное знакомое мне безопасное место. И ключ есть только у меня.

Кодури не двигался. Он понимал, что ни к чему бояться кладбища, но отчего-то ему все равно было жутко.

— Ты что, старых надгробий боишься? — мужик уже уговаривал его. — Тебе твоя дрянь нужна или как?

— Ага. Без базара, — сказал Кодури и шлепнулся позади мужика, который уже двигался куда-то в сторону от холма.

— Нам туда, — сказал он.

Они прошли далеко в глубь кладбища. Единственным источником света теперь оставался крохотный месяц — они далеко ушли от уличных фонарей. Мужик наконец снял свои солнцезащитные очки.

Кодури не понравилось внезапно возникшее в нем чувство. Может, его просто мандражит? Но еще круче ему придется тогда, когда его начнет ломать из-за отсутствия очередной дорожки кокса.

Словом, вечеринка должна была продолжаться.

— Пришли, — наконец сказал мужик.

Он остановился под большим мавзолеем из известняка с памятником перед входом. Кодури мог разглядеть, что на нем были выгравированы имена каких-то Иколов.

Икол? Это что, фамилия этого парня?

Мужик прошел еще несколько шагов вперед, а затем наклонился, словно что-то поднимая.

— Фонарик тут оставил, — сказал он. — Да и ключ что-то не лезет. Может, подержишь, а?

— Да не вопрос.

Мужик направил на него фонарик, прямо в лицо, отчего Кодури на мгновение ослеп. Он морщился от света, щурясь и прикрывая глаза.

Поэтому он и не увидел летящую к нему бейсбольную биту. В тот момент это ничего не означало по сравнению с ломкой от отсутствия очередной дозы.

Кодури пошатнулся, но не упал. В его теле было столько кокаина, что потребовалось бы нечто гораздо большее, чем один удар, чтобы остановить его.

Он набросился на этого мужика, все еще ослепленный. Кодури старался вцепиться ему в глаза, чтобы этот хмырь тоже ослеп. Но промахнулся, оставив на его шее в лучшем случае царапину.

Мужик уже успел выключить фонарик. Теперь он пустил в ход обе руки.

И его свинг[28] поверг Кодури наземь. А второй свинг окончательно выбил из него дух.

Глава 44

Той ночью я спала мертвым сном.

Наутро случилась следующая история. Когда я в очередной раз повернулась с боку на бок и увидела на часах 6:28, то приказала себе подняться с постели и действовать продуктивно — например, даже заняться йогой перед работой.

Но затем я снова уснула.

И тогда мне опять приснился сон, ставший чем-то вроде уродливого сорняка моего подсознания. Независимо от того, сколько раз я думала, что выдрала его оттуда с корнем, он упорно возвращался и с каждым разом становился вдвое страшнее.

В этом сне я слышала шепот человека, который меня изнасиловал. Как и в реальной жизни, я никогда не видела черты его лица. Он выглядел нависшим надо мной в темноте силуэтом и говорил тем же ужасным шепотом, который, казалось, исходил прямо из воздуха — словно этот человек находился везде и нигде одновременно.

Кое-что в этом сне иногда менялось: например, место. Иногда это был дом моих родителей в Нортумберленде; иногда — один из приютов, в которые мне приходилось попадать; реже это была квартира на первом этаже, где он и напал на меня.

Но этот шепот… Он всегда был одним и тем же. Такое мне никогда не забыть.

Для сна типична быстрая смена обстоятельств, и он протекал всего за несколько мгновений, прежде чем на меня вновь нападали. Тот субъект подходил ко мне с другого конца комнаты, потом прижимал палец к своему рту и закрывал мне рот другой рукой, на которой была надета кожаная перчатка. Во сне физического насилия не происходило никогда. Но гораздо ужаснее было его ожидание.

Когда я открыла глаза, на часах было 10:47; я была вся в поту. Моя смена начиналась в одиннадцать. «Дом вафель» находился всего в пяти минутах езды, так что, если постараться, я еще могла успеть. Времени принимать душ уже не было. Я надеялась, что клиенты не заметят, как от меня несет страхом.

Когда я ехала на работу, то пыталась думать об Алексе. Иногда эти воспоминания причиняли боль, но на сей раз в голове всплыло кое-что приятное — время, когда я еще была им беременна.

Я имею в виду второй триместр. Естественно, какое-то время мне казалось настоящим чудом, когда внутри меня Алекс двигался и ерзал. Но все эти едва заметные движения — которые, тем не менее, казались мне самой значительнее, чем весь мир — были слишком слабы, чтобы Бен мог их заметить. Всякий раз, когда я просила его положить руку мне на живот, он улыбался мне, но в конце концов признавался, что так ничего и не почувствовал.

Затем однажды воскресным утром, когда нам некуда было спешить, мы с наслаждением валялись в постели. Алекс тогда двигался особенно активно: он уже достаточно подрос, чтобы начать как следует пинать меня изнутри. Вот я и заставила Бена еще раз положить руку мне на живот.

Не прошло и трех секунд, как Алекс решил переменить свое положение. Бен даже вскрикнул и отдернул руку — так он был поражен. Как он выразился, под его рукой словно проскользнула небольшая змейка. Так что какое-то время мы между собой называли Алекса «змейкой», хотя у нас было еще по крайней мере с полдюжины ласковых прозвищ для него.

С тех пор Бен постоянно спрашивал меня, спит Алекс или двигается. Когда я отвечала, что не спит, Бен в шутку обращался к Алексу и спрашивал, не хочет ли тот дать ему пять.

Иногда я делала вид, что теряю терпение, и спрашивала: «Может, братаны подождут, пока я не схожу в ванную». Или типа того. Но почти всегда я была в восторге от подобного. В течение всего последнего триместра я наконец почувствовала, что моя беременность одинаково важна для нас обоих, в то время как на первых сроках она принадлежала мне одной.

Воспоминания так захватили меня, что, подъехав к «Дому вафель», я даже не обратила внимания на то, что на его парковке стояли три машины со знаком департамента шерифа округа Огаста на бортах. Впрочем, в том, что они там находились, ничего особенного не было: парковка находилась рядом с главной автомобильной артерией округа, чуть ли не в шаге от головного офиса.

Потом я вышла из машины и внезапно увидела, как шесть здоровенных парней, одетых в черную униформу, окружают меня со всех сторон. Некоторые из них держали руки на оружейных поясах.

— Мелани Баррик, положите руки на свой автомобиль, — рявкнул один из них.

Я была так поражена, что поначалу никак не отреагировала. Просто стояла в своей замасленной рабочей одежде, пытаясь понять, что же такое происходит. Тот, кто, похоже, возглавлял эту группу, так быстро оказался рядом со мной, что я даже не успела отстраниться. Он схватил меня за запястья и прихлопнул их к капоту моей машины, затем с силой надавил на спину, отчего я согнулась почти пополам.

— Не двигаться, — приказал он.

Он быстро провел руками по моему торсу, затем — по ногам, отчего меня едва не стошнило. Затем заставил меня выпрямиться, завел руки за спину и надел на них наручники.

Когда он подтолкнул меня к машине, я наконец нашла в себе силы спросить:

— Что происходит? Зачем вы это делаете?

Он не ответил.

— Пожалуйста, прекратите, — бессмысленно молила я. — Расскажите же, что случилось?

Именно тогда он и сказал:

— Вы арестованы за убийство Ричарда Кодури.

Глава 45

Эми Кайе узнала сногсшибательную новость от одного из представителей шерифа за несколько минут до того, как вошла в ту пятницу в здание окружного суда.

Тело с раздробленным черепом было найдено на кладбище Торнроуз, в нескольких футах от памятника генералу Конфедерации Джону Эхолсу.

Других подробностей полицейский не знал. Однако к середине утреннего заседания Эми смогла, наконец, проверить поступившие ей сообщения. Именно тогда она узнала, что жертва была опознана как Ричард Кодури.

Тогда Эми попыталась связаться с Джейсоном Пауэрсом. Он наверняка знал, что Кодури и есть тот информатор, который сообщил полиции о Коко-маме. Зато он, скорее всего, не был в курсе, что Мелани Баррик впервые услышала имя Кодури лишь два дня тому назад.

Мобильник Пауэрса молчал, так что Эми решила сделать ход конем и позвонила ему домой. Жена шерифа сказала, что он — как и обычно — допоздна патрулировал окрестности, а теперь спит, но позвонит сразу после того, как проснется.

Эми вернулась в здание суда, крайне обеспокоенная тем, что у нее сквозь пальцы утекают драгоценные первые часы после совершения преступления; к тому же, видимо, никто не понимает, что вообще происходит.

Зато сама она, похоже, кое-что поняла. Городская полиция Стонтона тоже использовала Кодури в качестве информатора. Как только полицейское управление и офис шерифа обнаружили, что у них есть общий интерес к Кодури, они решили объединить усилия в расследовании его смерти. И пока Эми перед лицом судьи пыталась привлечь к ответственности недобросовестных граждан, которые вовремя не провели техосмотр своих машин, эти две структуры совместными усилиями работали, как могли.

К тому времени, когда Эми решила сделать перерыв на ланч, она узнала еще одну новость: Мелани Баррик была взята под стражу.

Наконец, около четырех часов вечера пятницы, когда она вернулась в свой офис, ей удалось связаться с Пауэрсом по телефону.

— Алеу, — сказал он.

— Привет. Похоже, у вас, ребята, сегодня был трудный день.

— Ага. Зато у нашей любимой наркодилерши выдалась весьма напряженная ночка.

— Ну да, ну да, — ответила Эми. — Слушай, я весь день проторчала в суде, так что не успела выдать вам порцию личных предостережений от прокурора, то есть себя. Так вот, я хочу сделать это сейчас. Ты уверен, что это она? Не пойми меня неправильно: я понимаю, что все указывает на ее виновность и делает главной подозреваемой. Но я была в кабинете судьи Роббинса в среду, когда он сказал ей, что, если что-нибудь случится с Кодури, он возложит всю ответственность на нее.

— Да, милейший судья говорил мне об этом сегодня по меньшей мере трижды. Держу пари, если бы в его кабинете был электрический стул, он немедленно вцепился бы в рубильник.

— Ладно, ты в курсе, что у него на уме. Но Мелани Баррик ведь не совсем безголовая. Тебе не кажется, что с ее стороны совершить подобное было бы, ну… слишком нагло? Убить парня после того, как судья популярно объяснил ей, что ее в таком случае ждет?

— Ну так преступникам плевать на закон. Потому они и преступники.

— Слышала я уже такое, — сказала Эми. — И понимаю, что это, скорее всего, сделала именно она. Я просто хочу убедиться, всех ли подозреваемых мы как следует рассмотрели? Такие ребята, как Ричард Кодури, обычно долго не живут. Вероятно, есть и другие, которые были бы вовсе не прочь снести ему башку. А вдруг это сделал кто-то из тех, на кого он стучал? Мне не хотелось бы, чтобы мы упирались в одного подозреваемого, как баран.

— А, да ты, похоже, не совсем в курсе.

— Не в курсе чего?

— Недавно позвонил С.М.Э[29]. На обнаруженном в кармане Кодури листке бумаги было имя и номер телефона Мелани Баррик, а также слова «полночь» и «Торнроуз».

Несколько секунд Эми пыталась переварить услышанное. А присяжные проглотили бы все это, даже глазом не моргнув: «Жертву, можно сказать, буквально вытащили из могилы, чтобы получить ее показания».

— И как же мы рассуждаем? — спросила она. — Кодури звонит Мелани Баррик, женщине, на которую он настучал, и отправляется на встречу с ней на кладбище. Он что, решил, что она хочет обменяться с ним кулинарными рецептами? Не мог же он быть настолько тупым?

— Ты просто не знала Рика Кодури, — посмеиваясь, ответил Пауэрс. — Благослови его боже, но у молотка мозгов больше, чем было у него.

— Я пытаюсь быть серьезной.

— Я вообще-то тоже. Вполне возможно, он не знал, что имеет дело именно с Мелани Баррик — той самой, которую он сдал. Может быть, она назвалась другим именем, когда продавала ему наркоту. Ее настоящее имя ничего для него не значило.

— Как это не значило? Ее имя было на страницах каждой газеты!

— Рик Кодури был не из тех, кто любит читать газеты, — сказал Пауэрс. — Скорее всего, он подумал: «Сделка и сделка, ничего такого», — вот и не смог с собой совладать. Такие, как Кодури, без зазрений совести продадут родную мать за сотню баксов. Если он считал, что поход на кладбище принесет ему деньжат, то вряд ли слишком беспокоился о собственной безопасности. Тем более он знал, что встречаться будет с женщиной. Так что рассчитывал, в случае чего, одолеть ее. Откуда он мог знать, что она прихватит с собой бейсбольную биту?

— А орудием убийства точно была бейсбольная бита? Мне об этом не говорили.

— В общем, нет, это пока мои домыслы. С.М.Э. говорил, что травмы на его теле были нанесены тупым предметом, так что решение вроде бы напрашивается само собой. Мол, если ранений была бы всего пара, то он смог бы дать более точные сведения. Но череп Кодури был просто раскрошен, так что теперь вряд ли удастся точно определить, что именно послужило орудием убийства. Но Коко-мама по-любому не осталась перед ним в долгу.

— Если только это была она, — Эми буквально распирало.

— А кто еще, по-твоему, мог это сделать?

— Вот тут и зарыта собака. Мы должны не просто доказать, что это она: пусть нам придется вывернуться на изнанку, но мы должны железно обосновать то, что рассмотрели все возможные варианты. Дело очень серьезное, и она запросто может получить не одного, а двух адвокатов. После того как ее осудят, апелляция будет подана в Верховный суд автоматом. Заметь, в Вирджинии полно адвокатов, протестующих против смертной казни. Какой-нибудь умник обязательно сумеет найти способ вывести это дело на федеральный уровень, так что апелляции потом посыплются одна за другой. То, что мы сделаем в ближайшие две недели, следующие десять лет будет по косточкам разбираться такими людьми, о которых мы и представления не имеем. Так что нам нужно быть железно уверенными в каждом своем шаге.

— Понимаю, понимаю. Вот поэтому у меня под рукой достаточно ребят, которые именно по этой причине занимаются, так сказать, дикой охотой. Кстати, мы проверили записи с камер, установленных на кладбище, правда, не могу похвастаться, что оттуда удалось что-то вытянуть. В «Говард Джонсон» — там, где останавливался Кодури — у нас есть и свои детективы, и несколько вольнонаемных парней. Они изо всех сил роют его комнату на предмет отпечатков и прочего. К тому же мы шерстим все кладбище, пытаясь найти орудие убийства, и опрашиваем всех, кто мог там хоть что-нибудь увидеть прошлой ночью. Если вдруг обнаружится, что во всем этом замешан кто-то другой, клянусь тебе, мы не станем молчать.

— Спасибо, — сказала Эми. — Держи меня в курсе, хорошо?

— Не волнуйся.

Что-то в словах шерифа округа Огаста все же не давало ей покоя, когда она повесила трубку. К подозрениям насчет самого Пауэрса и его подручных это не имело отношения — она смогла (почти) выбросить их из головы. Полученный тяжелым трудом опыт подсказывал ей: ничто не приводит к бо́льшим ошибкам, чем расследование, которое ведут слишком уверенные в своей правоте люди, особенно следователь, считающий, что уже получил ответы на все вопросы.

Глава 46

Весь следующий день, пока дотошные представители шерифа перебрасывали меня с рук на руки, я старалась все отрицать.

Пусть даже меня и постоянно обвиняли, хоть и ошибочно, в каких-то жутких преступлениях, я продолжала верить, что скоро произойдет нечто, благодаря чему с меня снимут обвинения. Может, найдутся вещественные доказательства, которые помогут изобличить настоящего убийцу. Или на сцену выйдет новый свидетель. А кто-нибудь поумнее остальных — может быть, этим кем-то будет Эми Кайе — наконец выяснит, как же на самом деле все обстоит.

Хоть что-нибудь ведь должно было произойти.

Пока я сидела в штаб-квартире шерифа, мне разрешили коротко повидаться с мистером Ханиуэллом. Я сказала ему, что не имею ни малейшего представления о том, как Ричард Кодури нашел свою смерть. В девять часов я уже была дома, одинокая и сонная; впрочем, в моей ситуации это никак не помогало. Вот бы позвонил Маркус и опять предложил заказать тайскую еду…

Я спросила мистера Ханиуэлла, не мог ли он обратиться к Бобби Рэю Уолтерсу, чтобы засвидетельствовать видеозапись того, как я ехала по дороге, ведущей к моему дому, а потом не уезжала оттуда всю ночь. Разве эта запись не подтвердила бы мой рассказ?

Но нет. Мистер Ханиуэлл отметил, что видео, на котором была видна только часть подъездной дорожки, недостаточно для того, чтобы подтвердить: я не покидала свой дом пешком или как-нибудь иначе. Так что, какой бы паранойей ни страдал Бобби Рэй, все его съемки мне не помогли бы.

Потом мистер Ханиуэлл сказал, что, даже имей я железное алиби, меня все равно будут держать под прицелом. Обвинитель продолжал бы утверждать, что я была наркодилершей, связанной с обширной преступной сетью, то есть таким человеком, которому было раз плюнуть заказать чье-то убийство. Так что закон в любом случае одинаково отнесется ко мне, и неважно, сама ли я совершила преступление или заплатила кому-то другому, чтобы он это сделал.

Обвинение, так или иначе, должно быть мотивировано: получается, раз у меня была веская причина прикончить Ричарда Кодури, я автоматически становилась виновной.

Вскоре меня отправили в магистрат, а оттуда почти без промедления — в региональную тюрьму Мидл-Ривер. Похоже, дела мои стали совсем плохи — я уже настолько хорошо понимала происходящее, что даже знала, что последует дальше: сдача личных вещей, подписание неких документов (хотела я того или нет), передача меня из одних рук в другие.

Даже унижение от того, что мне засовывали пальцы туда, куда только возможно, начинало казаться рутиной.

После того как надо мной в очередной раз как следует поизмывались, меня снова облачили в оранжевую робу. Я была уже готова к тому, что снова стану широко известной заключенной, причем не в приятном смысле: сокамерницы наверняка станут издеваться надо мной гораздо сильнее, ведь они наверняка уже знают гораздо больше о смерти Ричарда Кодури, чем я.

Надсмотрщик уверенно нацепил на меня наручники. Мы шли по коридору и достигли той точки, на которой я — мне это было уже известно — должна была повернуть направо.

Вместо этого он толкнул меня влево.

— Куда мы идем? — спросила я.

— В одиночку, — холодно ответил он.

Одиночное заключение. Также известное как карцер. Мне уже доводилось слышать, что подобным образом заключенных наказывают за плохое поведение. Подразумевались под этим двадцать три часа одиночества в сутки, к тому же вы не могли посещать библиотеку и пользоваться теми немногочисленными свободами, которые давала тюрьма. А ведь именно эти маленькие свободы хоть как-то скрашивали тюремную жизнь.

— В одиночку? За что? Ничего такого я не делала, — заговорила я, пытаясь справиться с растущей во мне паникой.

Этот паренек хмыкнул.

— Я не в курсе.

— Стой, погоди, — взмолилась я. — Меня же только обвинили. Они же ничего не смогли доказать. Я не делала этого!

Но меня уже толкали в спину по этому странному коридору.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Знаешь, все, что мне известно, — начальник приказал отправить тебя в карцер, там ты будешь в полной безопасности и под защитой.

— Под защитой? От кого?

Тот снова рассмеялся.

— Защищать будут не тебя. Защищать будут от тебя всех здешних обитателей. Ничего, привыкнешь. Раз тебя осудили — посидишь в карцере. В смысле, в камере смертников.

От слов «камера смертников» у меня ушла земля из-под ног. Кровь, казалось, совершенно отлила от головы, а ноги перестали слушаться. Я почувствовала, что падаю на пол. Потом, как в тумане, услышала, что этот достойный представитель исправительного учреждения зовет на помощь медиков.

Выходит, меня уже принимали не просто за наркоторговку. Я стала настоящим монстром, безжалостной убийцей, и мое вопиющее пренебрежение к закону привело меня на путь, ведущий к смертной казни.

Пятилетним сроком уже и приблизительно не пахло. Выходит, остаток своей жизни я проведу как корова, которую ведут на бойню.

Я могла потратить несколько лет, взывая к правосудию. А может, мне отведут гораздо меньше времени. Где-то я читала, что в Техасе происходит больше всего казней, но в Вирджинии этот процесс совершается значительно быстрее. Благодаря упрощенной подаче апелляции переход от обвинения к наказанию опережает здесь любую другую часть страны. Внезапно время для меня словно растянулось. Оно шло и быстро, и медленно.

Но, как бы то ни было, теперь я навсегда останусь не просто Мелани Баррик, а печально известной убийцей. И все, что Алекс когда-либо сможет узнать о своей ужасной матери от добропорядочных граждан: судей, прокуроров и присяжных, — это то, что они вынесли решение, что мир станет лучше, если меня казнят.

Никогда больше я не встречусь с ним, пусть даже под чьим-то надзором, поскольку мои права на него как биологической матери оказались аннулированы. Социальные службы не разрешают детям посещать камеру смертников, а Департамент исправительных учреждений не позволит мне сделать ни шагу оттуда.

Но я смело шагнула бы в вырытую для меня могилу, если бы могла еще хоть раз обнять Алекса.

Глава 47

Решение по делу судья Роббинс вынес первым, утром в понедельник.

Ходатайство об отмене ордера на обыск в деле Содружество против Баррик было решительно отклонено. По мнению судьи, в данном случае закону было все равно, солгал ли конфиденциальный информатор или нет: в любом случае он уже испустил дух. Ордер же был выдан на основании принятых под присягой показаний в присутствии представителей офиса шерифа. Пока им доверяли, а для обратного никаких оснований не было, не возникало и весомого прецедента для отмены ордера.

В проведении повторного слушания тоже никакой необходимости не было. Показания покойного Ричарда Кодури были признаны юридически несущественными.

Через несколько минут после того, как Эми Кайе получила по электронной почте соответствующее уведомление, ей пришло письмо от секретаря судьи, в котором напоминалось, что судебное разбирательство по-прежнему назначено на 9 апреля. В случае, если заинтересованное лицо не получило такого уведомления, по решению судьи процесс состоится с участием Кодури или без оного.

Эми пыталась переварить последствия такого решения: может быть, допущенная ошибка могла быть обратима, а решение впоследствии и обжаловано; и тут в дверях ее кабинета возник Аарон Дэнсби, лучась бодростью.

— Привет! — восторженно изрек он.

— Привет, — ответила Эми, потрясенная тем фактом, что он уже во второй понедельник за месяц появился на работе.

— Ты уже знаешь, какое решение приняли по делу Коко-мамы?

— Конечно. А ты? — сказала она недоверчиво. Она не могла вспомнить, когда в последний раз Дэнсби более или менее имел представление о сути решений по ходатайству защиты.

— Еще как. Я почти знал, каким оно будет, — ответил он.

— Это как же?

Он закрыл за собой дверь в ее кабинет.

— Я был в клубе на выходных и там натолкнулся на Роббинса, — заговорщицким тоном сказал он.

— Натолкнулся?

— Может, скорее стоит сказать, что это он натолкнулся на меня. Мы там обедали вместе с Клер, и вдруг появляется он и говорит: «Привет!» Оказывается, это он занимался делом Коко-мамы. В клубе все только и судачили об этом.

Дэнсби уселся, не дожидаясь приглашения. Эми иногда задавалась вопросом: может, ему лучше было бы стать репортером какой-нибудь желтой газетенки? Похоже, всякие сплетни и интриги волновали его куда больше, чем исполнение закона.

— Он уже принял несколько порций — ты же знаешь, как он любит скотч, — продолжил Дэнсби. — Он уселся рядом с нами и начал рассуждать о том, что ничего не спустит с рук Коко-маме, что всем нам необходимо жестко держать дела в руках и не позволять преступникам верховодить, ну и прочее такое. Потом сказал мне, что уже вынес решение по отклонению ходатайства Коко-мамы и теперь просто ждет утра понедельника, чтобы официально объявить о нем.

— А кто-нибудь посторонний слышал этот ваш разговор?

— Не знаю. А что?

— Потому что ты сейчас говоришь про то, что судья и адвокат Содружества обсуждали судебные вопросы наедине, а это неправомерно.

— Ладно, ладно, как скажешь. Но я еще не сообщил тебе самого вкусного.

Ну конечно. Его «самым вкусным» наверняка были какие-нибудь гадости.

— После того как он сказал мне, что отклоняет ходатайство, он стал давать мне советы, как нам действовать дальше, — сказал Дэнсби. — Говорил, что когда он, дескать, сидел в моем кресле и бла-бла-бла. Но, так или иначе, дал понять, что мы должны придерживаться графика и в первую очередь разобрать дело о наркотиках. Получается, что, когда Коко-мама предстанет перед судом по делу об убийстве Кодури, она уже будет осуждена за уголовное преступление. Он сказал, что это здорово увеличит шанс, что ей сделают смертельную инъекцию. А ты что об этом думаешь? Можем мы так поступить?

— Да, конечно, — сказала Эми. Не нравилось ей все это: судья и адвокат Содружества вроде как составили заговор в каком-то загородном клубе. А особенно ей не нравилось то, что при всем при этом осужденная уже подавала запрос о проведении суда без участия присяжных.

— Вот и славно. Мы ведь по-прежнему будем упирать на хранение наркотиков? — спросил Дэнсби. — В смысле теперь, когда он отклонил ее ходатайство, дело помчится со страшной скоростью, так?

— Конечно. Ордер признан законным, так что все собранные доказательства будут иметь силу. В общем, все упрощается.

— Чудно, чудно. А как ты сама считаешь? Может, мне послать Роббинсу бутылку «Гленливет», чтобы он дал мне бесплатную юридическую консультацию?

— Не смей этого делать — процедила Эми.

— Шучу, — сказал он, потом подмигнул ей. — Кстати, я все еще раздумываю над тем, как нам получше обстряпать это дело. Когда намечено заседание?

— На девятое апреля, — сказала она, стараясь выглядеть безразличной.

— Ладно. Понял. Продолжай свой благородный труд.

Вставая, он дважды стукнул костяшками пальцев по ее столу, а затем вышел прочь из ее кабинета.

Эми подождала, пока он удалится, а потом нахмурилась. Похоже, когда он говорил о предстоящем заседании, то собирался занять на нем место ведущего адвоката — ведь это было его прерогативой, он же, в конце концов, адвокат Содружества.

Значит, Эми придется работать еще усерднее. Чтобы подготовить Аарона Дэнсби к заседанию, ей обычно приходилось тратить втрое больше времени, чем на свою собственную подготовку.

Эми вернулась к своей работе, все еще размышляя о странном поведении судьи, читающего адвокату морали о том, как тому следует поступать.

Не прошло и двадцати минут, как зазвонил ее телефон. Это был шериф Пауэрс.

— Привет, это Эми.

— Привет, — ответил он. — У тебя на это утро назначен процесс или еще что-нибудь?

— Нет. До середины дня — ничего.

— Вот и хорошо. Думаю, тебе захочется зайти ко мне.

— А что такое?

— У нас тут один парень. Он только что явился и сознался в убийстве Ричарда Кодури.


Со всей возможной быстротой, какую могли предоставить ее машина и ноги, Эми оказалась в конференц-зале офиса шерифа округа Огаста. Там был и лейтенант Питер Кемпе. А также шериф Джейсон Пауэрс собственной персоной.

Эми неловко улыбнулась им. Они не знали о том, как она составляла свою карту, помеченную булавками, равно как и о том, что, сидя там, она все еще думала (пусть даже вероятность ее предположений была ничтожна): «Прямо здесь находится тот, на кого она охотилась целых три года».

Ее внимание привлек человек, которого только что ввели в зал. Высокий мужчина, широкоплечий, с изможденным лицом. Эми определила его возраст примерно под пятьдесят. Было похоже, что большинство времени он проводил на открытом воздухе.

Она встала, но этот мужчина, похоже, не собирался подходить к ней для рукопожатия. Пауэрс указал на ближайший стул по другую сторону длинного стола, у которого стояла Эми.

— Сядьте там, — сказал Пауэрс, и мужчина опустился на стул.

Шериф посмотрел на Кемпе.

— У тебя есть записывающее устройство?

Кемпе помахал маленьким цифровым диктофоном, затем поставил его перед мужчиной и нажал кнопку.

— Порядок, — сказал Пауэрс. — Ты уверен, что запись пошла?

Кемпе поднял вверх большой палец.

— Хорошо. Тогда продолжим, — сказал Пауэрс. — Сэр, не могли бы вы назвать свое имя?

— Уильям Теодор Курран, сэр. Но обычно меня называют Билли. Билли Курран.

— Спасибо, мистер Курран. Вы явились сюда добровольно, не так ли?

— Да, сэр.

— И вам сообщили о вашем праве на адвоката.

— Что вы имеете в виду?

— То, что вам, если у вас есть на то желание, будет назначен адвокат, — сказал Пауэрс.

— О да, — ответил Курран.

— И вы отказались от этого права?

— Да, сэр.

— Понятно. А теперь, что бы вы хотели сообщить нам?

— Ну, понимаете, я это сделал, — сказал Курран.

— Что вы сделали?

— Я убил этого парня на кладбище. Мелани Баррик не имеет к этому никакого отношения.

Внимание Эми привлекла интонация, с которой он произнес имя Мелани. Не похоже было, что он говорил о незнакомом человеке. В его голосе звучала странная теплота. И вдруг Эми поняла. Курран. Довольно распространенная фамилия. Но это была также фамилия, которую Мелани Баррик упоминала, когда описывала обстоятельства совершенного над ней насилия. Но какое отношение к нему мог иметь этот парень?

Пауэрс продолжал спрашивать:

— Почему вы его убили?

— А что, мне нужна была причина? Просто взял и убил.

— Но вы… вы знали свою жертву до этого? Может, вели с ним какие-то дела?

— Нет. Ничего подобного. Мы с женой гуляли по этому кладбищу в четверг вечером. Нам просто нравятся кладбища. Вот мы и шли, разглядывая даты на могилах. И тут к нам пристал этот парень. Мне он показался настоящим одержимым, и я… Я забеспокоился, что он может причинить боль мне или моей жене. Вот я и убил его. В целях самообороны.

— Ваша жена наблюдала все это?

— Да, сэр, — сказал Курран. — Мне бы хотелось, чтобы она тоже появилась здесь: она расскажет вам то же самое, если вы ее спросите. Но к убийству она не имеет никакого отношения. Это все я.

— А что вы хотите сказать тем, что он — доводил вас? Чем именно доводил?

— Ну, понимаете… Сначала он попросил у нас денег, а я сказал ему нет. Мне показалось, что он хочет нас ограбить. Потом он начал угрожать, вот и вывел меня из себя.

— У него было оружие?

— Не знаю. Может быть.

— Но вы сами видели оружие?

— Да… По-моему, у него был нож, — сказал Курран. — Впрочем, я могу и ошибаться. Ведь темно было.

— Так он… пытался вас зарезать или что-то в этом роде?

— Не знаю. Все так быстро произошло. Я просто… Ну, я просто испугался, а он продолжал угрожать, вот я и убил его, пока он не сделал что-нибудь со мной или с моей женой.

— А почему вы решили признаться в этом?

— Потому что я читал в газете, что какая-то молодая женщина была за это арестована, а мне не хотелось, чтобы из-за меня наказывали кого-то другого.

— Но, если это была самооборона, почему вы сразу же не позвонили в полицию?

Курран поерзал на своем стуле.

— Потому что я — официально зарегистрированный сексуальный преступник. И мне нужно держаться подальше от неприятностей.

— А… — выдал Пауэрс, словно сказанное все проясняло.

— Я не думал, что кого-то сильно взволнует, что убит какой-то мерзавец, — сказал Курран. — А потом я прочитал об этой девушке в газете, вот и решил: пойду и очищу совесть.

Пауэрс посмотрел на Кемпе. Никто из них, похоже, не подозревал о связи имен Курран и Мелани Баррик. А эта связь, похоже, обращала в пух и прах любые доказательства по этому делу, которые имелись у шерифа. Эми с нетерпением ждала, когда же эти детали всплывут на допросе и шериф наконец-то поймет, что его обман разоблачен.

Вместо этого Пауэрс сказал:

— Хорошо. Что ж, я ценю, что вы пытаетесь нам помочь, сэр. Но вы же понимаете, что нам придется подвергнуть вас перекрестному допросу?

— Да, сэр. Вы исполняете свой долг, я понимаю.

— У вас есть адвокат?

— Нет, сэр.

— Что ж, в таком случае суд вам его назначит.

Эми перестала следить за этим словесным пинг-понгом. Она переключила внимание на Пауэрса. Почему шериф все это затеял? Разве он не пребывал в пятницу в полной уверенности, что убийцей была Мелани Баррик, и никто иной? Неужели он все так неправильно понял, что теперь стремился удалить эту историю с убийством из всех рапортов и отчетов?

Карта с воткнутыми булавками. Пропавшие наркотики. Рейд в дом Баррик. А теперь — чуть ли не моментальное согласие с заведомо ложным признанием. Между этими четырьмя вещами не было очевидной взаимосвязи, они не вели ни к чьей выгоде. Как может помочь шерифу то, что этот парень валяет тут дурака, принимая на себя убийство, совершенное явно кем-то другим?

Эми никак не могла понять. Но была обязана положить конец этому балагану. Ложное признание только испортило бы всю картину с обвинением Мелани Баррик.

— Подождите минутку, — сказала она так громко, что головы всех трех мужчин повернулись к ней. — Мистер Курран, я Эми Кайе, представитель прокуратуры Содружества. Вы не будете против, если я задам вам несколько вопросов?

Курран посмотрел на шерифа, который в ответ промолчал.

— Пожалуй, нет, — ответил Курран.

— Благодарю вас. Вы сказали, что гуляли по кладбищу. Но кладбище Торнроуз — место весьма обширное. В каком его районе, хотя бы приблизительно, произошла эта ссора?

— Точно сказать не могу. Наверное, где-то у центра.

— После того как вы убили этого мужчину, вы передвигали труп?

— Нет, мэм.

Эми на мгновение взглянула на Пауэрса. Они оба знали, что памятник генералу Джону Эколсу был гораздо ближе к западному входу на кладбище, чем к его середине. Впрочем, это были пока только придирки. На самом деле Эми только набирала обороты.

— Вы прикасались к телу?

— Нет, мэм.

— Но вы были уверены, что тот человек мертв?

— Да, мэм.

— А во сколько это произошло?

— Где-то посреди ночи. Я точно не знаю. На мне не было часов.

— Будем считать, что в полночь, хорошо?

— Да, около того.

— Что ж, это почти соответствует тому времени смерти, которое мы установили, — сказала Эми. — Но, может быть, вы сможете кое-что нам прояснить. Жертва была так истерзана, что наш судмедэксперт даже не смог определить, две или три пули было выпущено в нее. Сколько раз вы стреляли?

Курран не замешкался ни на секунду.

— Три, — ответил он.

Эми посмотрела на Пауэрса, который в ответ закатил глаза и пробормотал проклятие.

— Хотя теперь, когда я как следует подумал, я мог выстрелить и два раза, — сказал Курран. — Точно не помню. Я ведь был просто вне себя, понимаете? И…

— Мистер Курран, Ричард Кодури не был застрелен, — сказала Эми. — А вам следует понимать, что дача ложных показаний тоже является преступлением.

Курран уронил голову, почти ударившись лбом об стол. Отведя взгляд, он украдкой смахнул навернувшиеся на глаза слезы.

— Прости, Мелани, — сказал он. — Я сделал все, что мог.


Потребовался еще час, чтобы разобраться в той ахинее, которую нес этот Билли Курран.

Шериф рассчитывал, что они могут сделать вид, мол, никакого Куррана и вовсе не появлялось, но Эми даже слышать подобного не желала. Неспособность компетентных органов разобраться в оправдательных доказательствах — даже в том, правдивыми или ложными были показания человека, якобы имевшего отношение к делу — означала крах обвинительного приговора. Они должны были подтвердить все документально и довести до сведения защиты. Тяжело, однако, выступать в роли хороших парней.

Выходя из кабинета Пауэрса, Эми направилась по коридору к выходу, когда услышала, как чей-то мужской голос окликнул ее. Она обернулась и увидела знаменитую прическу помощника шерифа Джастина Херцога.

— Слушай, я только что собирался тебе позвонить, — сказал он.

— Правда? А зачем?

— Есть что показать, если у тебя найдется минутка.

— Конечно, — сказала Эми и последовала за ним в его тесный кабинет.

Херцог сел и начал пытаться пробудить дряхлый компьютер к жизни. Эми иногда спрашивала себя: интересно, как часто ему хочется врезать по этой железяке?

— Не в курсе, говорил ли тебе шериф, но ты знаешь того парня, которого они нашли на кладбище?

— Ричарда Кодури?

— Да, его. Наверное, шериф решил, что я тут окончательно протух или типа того, вот и поручил нам проверить отпечатки в номере отеля, где он остановился, сечешь?

— Да, Пауэрс что-то такое говорил.

— А он сказал, что я проторчал там все выходные?

— Вот об этом как раз нет.

— Веришь или нет, но я ему обязательно про это выскажу, если он зажмет мои сверхурочные. В общем, ты, конечно, представляешь, что отпечатков там была просто уйма. Большинство, понятное дело, оказались бесполезными. Некоторые — так просто, ансабы, — он употребил жаргонное словцо для неизвестных данных. — Ну и, конечно, кое-какие принадлежали жертвам, чьи отпечатки уже хранились в базе. Но среди них оказались такие, что я прямо стойку сделал. Причем они были довольно приличного качества. Такое впечатление, что оставивший их тип пальцы прямо жиром смазал. Мы нашли их на комоде, отполированном воском. И мне думается, что пальчики эти свеженькие, поскольку на комоде других не было — похоже, его не так давно протирали.

Херцог защелкал мышкой. Жесткий диск компьютера так отчаянно хрипел, что Эми даже стала опасаться, как бы он не задымился.

— Ладно, поехали, — сказал Херцог, перетащив на экран два отпечатка. — Теперь попытайся закосить под меня и взгляни на эти пальчики с моей колокольни. Я уже где-то их видел. Это как… Ну, типа как встретить в толпе знакомое лицо. Бац — и ты уже не можешь оторвать от него глаз.

— Понимаю, — сказала Эми.

— Видишь вот этот? — сказал он, указывая на отпечаток, который был на экране слева.

— Да, — сказала она.

— Его сняли с комода в комнате 307 отеля «Говард Джонсон».

— Ясно.

— Я начал думать, где я мог видеть его раньше? — сказал Херцог. — И стал перебирать в уме последние случаи. Вот и вспомнил подробности дела об изнасиловании Притчетт: того парня я еще окрестил субъектом Б.

— Я думала, что это Уоррен Плотц, но это ведь не так?

— Так-то оно так. А теперь угадай, кто бы это мог быть?

— И кто же?

— Тот же, кто оставил отпечатки на комоде. Я уже нашел шестнадцать схожих точек. Фиг оспоришь.

Эми Кайе так и уставилась на экран.

— Другими словами… — начала было Эми, но она была так ошарашена, что даже не смогла закончить фразу.

За нее продолжил Джастин Херцог:

— Другими словами, человек, который изнасиловал Лилли Притчетт, недавно побывал в номере, где жил этот Ричард Кодури.

Глава 48

Мой новый дом был ровно восемь футов в ширину и десять футов в длину. Я так точно это знаю, поскольку у меня не было других занятий, кроме как измерять камеру с помощью одиннадцатидюймового листа бумаги вместо линейки.

Кроме тяжелой стальной двери, единственным отверстием в бетонных стенах было окно высотой восемнадцать дюймов. Я даже узнала, что такие окна делаются специально по указанию Верховного суда: все заключенные, находящиеся в одиночном заключении, должны иметь источник естественного света — отсутствие его считается жестоким и необычным наказанием.

Кстати сказать, стекло в моем окне было матовым, так что я не могла видеть, что происходит снаружи. Образно выражаясь, региональная тюрьма Мидл-Ривер показывала восемнадцатидюймовый средний палец и мне, и Верховному суду.

Было и два источника искусственного света. Один из них — люминесцентная лампа, утонувшая в потолке и защищенная металлической решеткой. Другим был кусок небьющегося стекла шириной в два фута и толщиной в два дюйма, вделанный в дверь и пропускавший свет из коридора.

Ни одним из них я не могла манипулировать по собственному желанию. Свет надо мной включался автоматически каждый день в шесть часов утра и горел до десяти часов вечера. Свет в коридоре не отключался никогда. Там было светло в любое время, отчего я спала спиной к двери, чтобы хоть как-то спрятать глаза.

Каждое утро в семь приносили завтрак. Обед был около полудня. Ужин наступал в пять тридцать.

Все так называемые блюда доставлялись через узкую щель в двери чуть н