Читать онлайн Тот самый одноклассник бесплатно

Лара Морская
Тот самый одноклассник

Пролог

Это четвёртая чашка кофе. Ч-ч-четвёртая, меня уже потряхивает от кофеина, но я упорно не сдаю позиции. Приникнув к окну кафе, смотрю на элегантное здание, пропитанное запахом денег и успеха, где я только что провалила интервью.

Я выслеживаю соперницу, чтобы увидеть, как она выйдет из галереи с торжествующим выражением лица.

Тогда я приму поражение.

Где же она?

Интервью может длиться очень долго, если оно включает в себя секс.

Со мной разобрались за тридцать минут. Посмотрели портфолио моих работ, обсудили современное искусство, а потом владелец галереи прижал меня к стене, и на размышление осталось от силы три секунды.

— Я — щедрый поклонник молодых талантов, — влажно прошептал он и приподнял бровь в ожидании моей реакции. Моей немедленной и ожидаемо положительной реакции.

Размышлять я не стала, а зря. Ведь могла сдержаться и повести себя вежливо, так нет же, — отпрыгнула в сторону, как дикарка. Ещё и взмахнула папкой, чтобы защититься от посягательств на мою честь.

Мужик обиделся, а он — большой человек в городе. Меценат Трофим Лиознов, один из тех, кто негласно определяет «моду» в искусстве. Что (вернее, кого) он выберет для частной выставки, то и станет открытием сезона и привлечёт море внимания, порой незаслуженного. Самое интересное в его галерее — это зал молодых талантов, где рядом со знаменитостями выставляют работы таких надеющихся и жаждущих, как я. За место в этом зале и бьются семьдесят художников, молодых и не очень, включая меня. Выиграв конкурс, ты получаешь рекламу и печать общественного признания. А это — пропуск. В жизнь, полную внимания, покупателей и собственных выставок. Продаётся то, что модно. Я люблю кушать и спать в тёплой постели, а за это приходится платить.

Не стоило обижать Лиознова, могла немного пофлиртовать, притвориться, что согласна. Побегала бы от него до конца конкурса, а потом что-нибудь придумала. А теперь вот Успенская демонстрирует меценату свои таланты. Мерзкая девица, из тех, кто улыбается и льстит, а потом бьёт в спину. Да и работы её не в моём вкусе — серия картин «Все мужики одинаковы». Голые мужчины, вид сзади. Сидят на лавках — сутулые спины, дряблые мышцы, по бокам свисают жировые складки. На задницы смотреть не хочется.

Уж Успенская не станет отталкивать Лиознова, она покажет ему вид сзади и не только.


Дверь галереи открывается, и я прищуриваюсь, глядя сквозь сумерки. Название кафе на оконном стекле частично закрывает обзор. «Аромат». «Аро», потом огромная чашка, потом «мат». «Мат» как раз на уровне моего лица. Смотрю, как на крыльце галереи Лиознов приобнял Успенскую, и только мат в голову и лезет. Соперница льнёт к пожилому мужчине, хихикает, трётся. Папка со снимками её работ упала в сугроб и недоуменно разевает рот на декабрьском ветру.


Не будет мне выставки, так и останусь никому не известной учительницей рисования. Очень обидно, ведь я прошла первый этап, и меня отобрали в десятку полуфиналистов. Окрылённая, я посмела надеяться на удачу, и вот результат. Надо было поверить слухам о Лиознове и не лезть в мир, в котором мне не место. Но обидно ж, ё-моё.


— Сто процентов, она ему дала, — раздался насмешливый голос за спиной. — Или в крайнем случае даст сегодня вечером, а пока позволила снять пробу.

Удивлённо обернувшись, ахнула: — Резник!

— Ух ты, какая честь — туманная принцесса помнит моё имя! — засмеялся бывший одноклассник.

— Меня никогда не называли туманной принцессой.

— Я называл.

— Мы с тобой не разговаривали.

— Я делал это за твоей спиной.

Прищурившись, Резник смотрел на крыльцо галереи.

Как не вовремя. Семь лет после окончания школы, и всё это время мне удавалось избегать одноклассников, а тут… в самый неподходящий момент, да ещё и Резник.

Отвернувшись к окну, наблюдаю, как Успенская склоняет голову на грудь Лиознову.

— Хочешь, ей ничего не отломится? — спрашивает Резник.

— Что не отломится? — Не хватало, чтобы о моих неудачах пошли слухи.

— Если хочешь, она ничего не получит. Ни выставки, ни рекламы.

Наспех перебираю в памяти школьные воспоминания. Резник — гитарист, по вечерам работал в магазине музыкальных инструментов. На уроки рисования приходил редко, и то по ошибке. Откуда он знает про выставку?

— Нет, не хочу, — отвечаю грубо, потому что на самом деле ой, как хочу. Если не выберут меня, пусть в тройку финалистов попадут достойные, а не Успенская с её дряблыми мужскими задницами.

— Точно не хочешь? — Резник улыбается одними губами. Он не изменился со школы, выглядит всё таким же шалопаем. Цветные кеды, рваные джинсы, на голове — модный беспорядок. Но первое впечатление обманчиво. Резник — продуманный и тщательно инсценированный шалопай, потому что хочет таким казаться. Всегда хотел, это его бренд. На каждой детали внешнего облика — дизайнерский штамп, даже на лёгкой небритости.

— Точно не хочу.

Резник цепляет мой стул ногой и двигает ближе к себе. Сердце подпрыгивает, то ли от рывка, то ли от внезапной близости постороннего мужчины. То ли потому, что этот мужчина — Резник.

— Глянь-ка мне в глаза, Туманова, — говорит тихо, — и скажи правду. Я очень не люблю, когда врут, и ты об этом знаешь.


Удивлённо моргаю, потому что на большее не способна. У меня шок. Семь лет не видела Резника, мы даже толком не поздоровались, а он сразу лезет в дебри. Хотя и раньше был не без странностей.

Смотрю на него. Синие глаза, бли-и-ин, как же я могла забыть о его знаменитых глазах. Одноклассницы только о них и грезили.

Не успеваю ответить, как он резко отодвигает стул и направляется к выходу. Остановившись у двери, громко спрашивает:

— Как её зовут?

На меня смотрят все посетители кафе. Реально, все. Даже бариста облокотилась о кассу и ждёт моего ответа.

— Марина Успенская.

Подмигнув, Резник вышел из кафе и направился ко входу в галерею навстречу воркующей парочке. Портфолио Успенской так и осталось на снегу.

Резник не спеша подошёл к крыльцу. Вразвалочку, своей обычной разгильдяйской походкой. Жаль, мне не слышно, что он сказал, потому что лицо Успенской мгновенно преобразилось. Развернувшись к Резнику, она засмеялась и тряхнула рыжей гривой. Красиво, как пожар на снегу. Лиознов недовольно насупился, пытаясь удержать молодой талант, но та уже вырвалась на свободу, восторженно взирая на Резника.

В кафе тихо. Посетители наблюдают за разыгравшейся сценой, пытаясь прочитать сказанное по губам.

Вот и я ломаю голову. У Марины есть реальный шанс выиграть конкурс, который запустит её карьеру. Как Резнику удалось отвлечь её от заветной цели?

А она и вправду отвлеклась. Помахала Лиознову, и тот поджал губы и скрылся в здании. Взяв Резника под руку, девица мурлыкала что-то нежное ему в ухо. По крайней мере, мне так казалось. Такие женщины, как Успенская, мурлычут в ухо мужчинам. Кошки.

Я не кошка.

Куда мне до кошек. Успенская вся такая грациозная, трогательная, женственная. Прижимается, заглядывает в глаза, а потом… чтоб её… целует Резника?! Вот так, сразу? Резник отвечает на поцелуй, захватив рыжие волосы в кулак. Три минуты знакомства, а они целуются посреди улицы. Не может этого быть, наверное, они знакомы. Хотя почему не может, я наблюдала ту же самую картину десятки раз. В школьных коридорах, в гардеробной. Иногда прямо во время занятий.


Новоиспечённая парочка выходит на проезжую часть, и Резник ловит такси. Хотя какое такси, обычная машина. Переговорив с водителем, Резник, как истинный джентльмен, помогает даме устроиться на сидении и захлопывает за ней дверь. Протянув водителю несколько мятых купюр, он хлопает рукой по крыше. Машина отчаливает от заснеженного поребрика и вливается в вечерний поток.

Несмотря на сгущающийся сумрак, мне очень хорошо виден шок на лице Успенской. Развернувшись на заднем сидении, она смотрит на Резника в окно машины. Всё ясно, она-то решила, что они поедут вместе.

Что могу сказать? Данила Резник в своём репертуаре. Король облома. Но бьюсь об заклад, что, если они встретятся завтра, Успенская снова позволит ему вить из себя верёвки.

Уж такая у Резника магия, и действует она на всех, кроме меня.

* * *

Когда Резник вернулся в кафе, раздались жидкие аплодисменты. Серьёзно?? Они одобряют то, что парень обломил девушку? Какое им вообще дело до происходящего?

Пока я в недоумении оглядывала посетителей, Резник сел рядом, и бариста тут же вышла из-за прилавка и положила руку на его плечо. У нас что, эпидемия в городе? Жертвы падают к ногам обаятельного разгильдяя.

— Кофе? — улыбнулась она, и Резник благодарно кивнул.

Ни фига себе. Здесь нет обслуживания у столиков, только у прилавка.

— Смотрю, ты не изменился, — усмехаюсь, качая головой. — Имея такой эффект на женщин, мог бы давно завоевать мир.

— Талант не пропьёшь, — подмигивает он и продолжает, — кстати, не за что.

— Я должна тебя благодарить?

— Не откажусь. Твоя Марина нейтрализована.

— Ничто не помешает ей остановить машину и вернуться к Лиознову.

— Многое помешает. Во-первых, Трофим не дурак, зачем ему девица, которая при нём пустила слюни на другого мужика. Во-вторых, в данный момент твоя знакомая не думает ни о чём, кроме мести. Сама понимаешь, женщинам не нравится, когда их обламывают. Проведёт полдня в салоне красоты, потом заявится ко мне в магазин, будет качать права и крутить своей плоской задницей.

— У неё плоская задница? — Да, вот такая я дрянь, мне приятно любое плохое слово, сказанное в адрес соперницы.

— Плоские мозги — плоская задница, — серьёзно провозгласил Резник. Тоже мне, научный тезис.

— Ты жутко самоуверен.

— Когда результат?

— Чего?

— Конкурса.

— Через несколько дней. Из десяти полуфиналистов останутся трое. Эти счастливчики выберут по одной работе для фойе галереи. Посетители…

— Знаю, я бывал у Лиознова. Работы трёх финалистов вешают в фойе, а под ними ставят прозрачные цилиндры с щелью наверху. Посетителям галереи выдают жетон, и они кидают его в цилиндр под той работой, которая им особенно понравилась. Художник, набравший больше всего жетонов, получает место в зале молодых талантов на следующие три месяца. Ты уже приготовила работу для фойе?


Удивлённо моргнув, я уставилась на Резника. Он расписал весь процесс так тщательно, словно пытался доказать свою осведомлённость.

Я вращаюсь в компании художников и порой забываю, как разговаривать с обычными смертными. Однако Резник вдруг показался странно знакомым, словно приземлился прямо в центре узкого круга моих друзей. Пришлось напомнить себе, что это не так. Что у нас нет ничего общего.

— Да, так и есть. Откуда ты знаешь правила конкурса?

Резник пожал плечами и подмигнул баристе, поставившей перед ним кофе.

— Мы с тобой творческие люди, поэтому немудрено, что у нас есть общие знакомые. Мой приятель Арк Молой — знаешь его? — выставлялся у Лиознова прошлым летом.

Последние слова мы сказали хором и тут же рассмеялись.

Странно, но факт: мы с Резником нашли что-то общее. Точки соприкосновения.

Почему-то от слова «соприкосновение» стало не по себе.

Или от пристального мужского взгляда.

Или от кофеина.


— Что с тобой не так, Туманова? — спросил он задумчиво, скользя по мне синим взглядом.

— В каком смысле? — голос выдал волнение, причину которого я не знала.

— Почему ты до сих пор не выставлялась в приличной галерее? Как никак, возраст не скроешь, мы с тобой вместе учились. В школе ты неслась на всех парах — получала стипендии, призы на городских выставках, да и в академии не дремала.

Сглотнув, я отвернулась к окну. В школе я получила всего один значительный приз, и то за работу, вспоминать о которой не хочу. Не сейчас. Не под прицельным взглядом Резника.

Да и вообще — он слишком многое обо мне знает.

— Колись, Туманова! — усмехнулся бывший одноклассник, дёрнув меня за рукав. — Что с тобой не так?


Именно из-за такой бесцеремонной наглости я и не хожу на вечера встреч. Кто-то ведь обязательно спросит, чем я зарабатываю на жизнь. «Уроками рисования? Как мило. Неужели хватает на жизнь? А картины продаёшь? Были личные выставки?»

От этих вопросов жарко и тошно одновременно.

Я не знаю, что со мной не так.

— Рада была повидаться, Резник.

Поднимаюсь и застёгиваю пальто, прижимая к груди портфолио моих работ. Резник смотрит на выглянувшие наружу фотографии, хмурясь, словно собираясь что-то спросить, но в этот момент к нам подходит парень.

— Извини, Резник, не подпишешь? — кладёт на стол мятую тетрадь. Одноклассник хмурится, но берёт предложенную ручку.

Склоняюсь над столом, чтобы прочитать неразборчивый почерк.


Анатомия твоего кошмара

Резник


Что??

Плюхаюсь обратно на стул. Такое ощущение, что я попала в параллельный мир.

— Что это было? — шепчу непонимающе, когда парень отходит.

Резник придвигается ко мне и с ухмылкой объясняет:

— Это называется автограф. У меня попросили автограф. Такое случается, знаешь? Судя по всему, туманную принцессу действительно не интересуют одноклассники.

— Ты… у вас с друзьями была группа… Ты играл на гитаре и пел…

— Всё ещё играем, — кивает он. — Теперь группа называется «Анатомия кошмара». Металкор и маткор(1).

Моя очередь кивать, хотя я не поняла последние слова. Вспоминаю жуткий шум их так называемой музыки на школьных концертах. При этом многие фанатели, а уж девчонки… да и сейчас, судя по всему, дела идут отлично, раз уж Резника узнали в кафе. Получается, Успенская пожертвовала шансом соблазнить Лиознова ради внимания звезды какого-то там металла.

— Вы популярны?

Смутно помню рассказанные мамой новости. Она встретила в магазине знакомую, та поделилась свежими сплетнями, и так далее, и тому подобное. Я музыкой особо не интересуюсь, так, немного слушаю попсу, но уж точно не скрежет и ор группы Резника.

— Не так, чтобы ураган, но немного штормит, — подмигивает он.

— Основательно так штормит, раз тебя узнают и просят автографы, да и Успенская чуть трусики не уронила от одного твоего взгляда. Не только трусики, а всю карьеру выбросила в сугроб.

Краснею от своей грубости и от приподнятой брови Резника.

— Если честно, то дело в рекламе, — доверительно шепчет он, почти касаясь моей щеки. — Ты телевизор смотришь, Туманова?

— Нет.

— Вообще?

— Вообще.

— Это заметно. Мы с ребятами снялись в рекламе многоэтажных домов со звуконепроницаемыми стенами.

— Вы играете в одной из квартир, а соседям не слышно? — догадалась я.

— Точно, очень забавные ролики получились. Реклама выиграла кучу призов, и нас теперь повсюду узнают. А меня… ну, я же солист. Не только на гитаре играю, но и пою. Вроде странная реклама, а хорошо нас запустила, уже почти год держимся наверху. Вот такие у меня дела. Кстати, я купил магазин музыкальных инструментов. Помнишь, я подрабатывал в нём после уроков? Наконец-то купил, и теперь все гитары мои. — Резник снова подмигнул, продолжая пристально меня разглядывать, и вдруг его лицо потемнело. — Ты не помнишь, да, Туманова? Вообще ничего обо мне не помнишь?

— Почему же, помню, — отвечаю чуть хрипло. В этот момент жутко хочу домой, подальше от синеглазого одноклассника.

Резник ухмыляется, но в этой ухмылке — только досада и ни капли веселья.

— Дай угадаю, почему ты здесь шпионишь, — говорит он. — Не захотела лечь под Лиознова и теперь разглядываешь соперниц, да? — Отвечать я не стала, да и Резник не особо дожидался моих слов. — И правильно, что не захотела. Лиознов — занудный старикан.

— Это несправедливо, — не сдержавшись, проворчала я. — На конкурсах не должно быть… такого, даже на частных.

— Да ну!? — Резник смеялся надо мной, но в глазах отражалось сочувствие. — Ты впервые столкнулась с несправедливостью?

— Нет, — фыркнула, отвернувшись.

— Слушай, Туманова, у меня есть отличная идея. — Скептически изогнув бровь, смотрю на одноклассника в ожидании продолжения. — Ляг под меня, тебе сразу полегчает.

Резник подмигивает, смеётся, но глаза изучают меня с рентгеновской точностью.

— Нет уж, спасибо, ты слишком востребован. У меня аллергия на очереди.

Уверенно поднимаюсь и задвигаю стул. Странная встреча со странным парнем. Не знаю, что и думать.

— Ты с кем-нибудь встречаешься? — спрашивает Резник, глядя в окно.

Кручу в руках красный шарф и тоже смотрю на темнеющую улицу.

— Иногда.

— Только с художниками?

— Иногда со скульпторами, — улыбаюсь.

Резник хмыкает.

— Оказывается, мы с тобой похожи, кто бы знал. Я если встречаюсь, то только с теми, кто в теме. В смысле, в музыке. Другие не поймут.

— Не поймут. А как же фанатки?

— С ними не встречаются. Так, мимоходом общаюсь.

Я краснею, и Резник, зараза, заходится хохотом.

— Бывай! — затягиваю шарф в узел и иду к выходу.

— «Бывай» — и всё? Туманова, давай я тебя на вечер встречи затащу?

— Через мой хладный труп! — корчу жуткую мину и выхожу на улицу. Ледяной воздух отрезвляет за пару секунд. Что сейчас произошло? Это ведь Резник! У нас нет и не может быть ничего общего.

Старательно не оглядываюсь на окна кафе, на волнующее столкновение с прошлым.

«Нет и не может быть ничего общего», — повторяю для пущей уверенности.

----------------------

1 — Металкор — гибрид экстремального метал-стиля и хардкор-панка. Маткор — питмический и диссонансный металкор (из википедии).

Глава 1. Резник

Я знала, что Данила Резник был плохим парнем, со школьной скамьи знала. С точки зрения учителей он был ужас, как плох, а для женской половины школы — чудо, как грешен. Я замечала его, как же не заметить, ведь мы учились вместе с десятого класса. Вернее, я училась, а он заходил пообщаться с друзьями и поразвлечься с девчонками. Данила был настолько известной личностью, что не замечать его не удавалось. Как староста, я часто приходила в учительскую по делам, а он отбывал там очередную повинность.

Он был классическим плохим парнем, а я…

Однажды я забыла подготовиться к контрольной. Заболел папа, мы с мамой отвезли его в больницу и до полуночи ждали завершения операции. Обо всём остальном я забыла напрочь. Пришла на занятия неподготовленная и очнулась только когда учительница, Валентина Петровна, сказала достать ручки и убрать учебники. Меня как кипятком окатило. Я получила первую и единственную в жизни тройку.

Даже сейчас, как вспомню, в животе скручивается тошнотный комок. Вот вам и полный список моих школьных грехов — тройка по математике в восьмом классе. В остальном я была хорошей девочкой.


Говорят, противоположности притягиваются, но такие парни, как Данила, не вызывали во мне ничего, кроме раздражения. Он был хулиганистым шалопаем, не по возрасту наглым, и я воспринимала его, как шум. Надоедливый, но, к счастью, отдалённый.

Мы и разговаривали-то всего раз. Или два, не помню точно.

Вру. Помню.

* * *

Десятый класс, осень


Я разминала глину в школьной мастерской, когда со мной впервые заговорил Данила Резник, неожиданно и немного сердито. Он проучился в моём классе четыре месяца, но до этого дня мы почти не общались и, даже сталкиваясь в коридоре, не тратили время на приветствия.

— Я купил Гибсон, деньги сам заработал, два года копил.

Оглядевшись, я не обнаружила рядом адресатов этой странной фразы. Кроме меня.

— Молодец, — протянула неуверенно.

Знать бы, что за зверь этот Гибсон, и при чём тут я.

Почесав нос предплечьем, я отложила глину. В художественной мастерской пыльно из-за используемых материалов и множества старых работ.

Опустила измазанные руки на стол и чуть улыбнулась парню, дожидаясь объяснений.

— Нос чешется? — Резник потянулся ко мне, потом нахмурился и запихнул руки в карманы.

— Чешется. Тут пыльно.

— Давай почешу, — говорит он и краснеет. Резник умеет краснеть? — Нос твой почешу, — тут же поясняет и недовольно трясёт головой. — У тебя же руки в глине!

— Спасибо, я сама могу почесать. — Демонстративно поднимаю предплечье и тру нос о грубую ткань защитного халата.

Мы молчим. Жирный голубь вышагивает по отливу за окном, разглядывая нас любопытной бусиной глаза.

— Наверное, трудно так чесать… — сдавленно говорит Резник. Никогда не видела его таким смущённым. Может, с ним что-то случилось?

— Я привыкла.

Он молчит, поэтому я снова берусь за глину. В среду после уроков я посещаю художественный кружок и зачастую остаюсь позже всех. Однако уж кто-кто, а Данила Резник в таких мероприятиях не участвует.

Разминаю глину, незаметно поглядывая на одноклассника. Словно сам не свой. Обычно самоуверенный донельзя, шумный, языкастый. А тут вдруг топчется рядом, недовольно пыхтя.

— Хочешь я тебе Гибсон покажу? — спрашивает.

С такими шуточками я знакома с детства, нет уж, не попадусь.

— Сам свой Гибсон разглядывай, желательно в ванной и в одиночестве.

Отодвигаюсь от него на всякий случай, кто знает, вдруг парни решили подшутить над старостой.

— Дура! — смеётся Резник. — Гибсон — это электрогитара, самая лучшая в мире. Я о ней с десяти лет мечтал. Хочешь, сыграю?

— Я слышала, как ты играешь.

Когда их группа выступила на школьной вечеринке, я ушла, не дожидаясь завершения концерта. Как говорится, на вкус и цвет… Однажды у бабушки в кухонном шкафу обрушилась полка с кастрюлями и сковородками, и звук был похожий.

— Хочешь, я… ну… для тебя сыграю.

Искренне не понимаю, с какой стати Резник явился в мастерскую и мучает меня странными вопросами. Может, его выгоняют из школы, и он хочет заручиться поддержкой старосты? Нет, не может быть, я бы уже об этом знала. Они с братьями перевелись в нашу школу в начале учебного года и ещё не успели настолько напортачить.

— Что сыграешь? — спрашиваю неохотно.

— Смотря что тебе нравится. Или вообще могу специально для тебя песню написать.

— Про что? — я с трудом поддерживаю беседу. Резник ведёт себя настолько нехарактерно и несуразно, что это настораживает.

— Могу написать песню о том, что тебе нравится, — говорит он и с сомнением косится на моё последнее творение. «Рука скульптора». Глиняные пальцы, истончённые к кончикам, переходящие в скульптуру, созданную рукой мастера.

Проследив направление его взгляда, я прикрыла «Руку скульптора» тряпкой. На прошлом уроке учительница заставила меня показать работу классу, и это обернулось полным фиаско. Я попыталась объяснить, что скульптор вложил самого себя, душу и плоть, в своё творение.

Что тут началось!

«А творению понравилось, когда в него вложили плоть?» «А как именно скульптор её вложил?» «А это не противозаконно?» «Ника, ты уверена, что вот эта часть — палец? Если посмотреть с другой стороны, похоже…»

Стоит ли объяснять, что Резник принимал в этом фиаско самое активное участие?

А теперь он стоит рядом с красными пятнами на щеках и придуривается.

— Красиво получится, — говорит тихо.

— Что красиво?

— Песня про человека, который отдал себя… — кашлянув, парень оглянулся на дверь, — … искусству.


Мне никогда не посвящали песен. Наверное, я должна быть польщена, но подозрения на дают расслабиться. Вдруг это розыгрыш, и сейчас в мастерскую ворвутся друзья Резника и учинят погром. Просто так, для шалости. Поведение одноклассника немного пугает, уж слишком он странный. Разбитной шалопай, хулиган, новичок, смутивший покой одноклассниц, взволнованно переступает с ноги на ногу посреди пыльного класса, заваленного подростковыми картинами и скульптурами.

— Я не интересуюсь музыкой, — отвечаю честно, — но поздравляю тебя с покупкой гитары.

— Слушай, а правда, что из мастерской пропали твои работы?

— Правда.

Чуть напрягаюсь. Одну из моих работ разбили в туалете, вторую кинули на крышу гаража, третью пока не нашли. В этом месяце я — единственная в кружке, кто работает с глиной, так что, раз уж хулиганам приспичило что-то разбить, мои работы — очевидная мишень.

— Хочешь, я разберусь? — спрашивает, сжимая кулаки. — Найду, кто это сделал, и устрою им…

— Нет, — кошусь на Резника. Тоже мне, защитник справедливости. — Директор уже разбирается. Малолетки развлекаются, с ними всегда так.

Резник хмурится, но не уходит. Кивает на темнеющий школьный двор за окнами и предлагает:

— Ты долго ещё? Могу проводить.

— Не стоит, я живу в соседнем доме.

— Знаю. Думал, тебе захочется пройтись.

— Нет, не хочется.

Я чихаю и, когда открываю глаза, обнаруживаю, что в мастерской никого нет. Резник исчез бесшумно, так же необъяснимо, как и появился.


Когда через двадцать минут я попрощалась с учительницей и выскользнула на тёмную улицу, у гаражей тусовалась обычная мужская компания. Они там каждый вечер зависают — курят, треплются, играют на гитаре. Кто знает, что ещё делают, лучше об этом не задумываться. От толпы отделяются две тени, одна из них знакомая. Гриша, мой сосед, учится в параллельном классе. Папа платит ему за мытьё машины, помощь в гараже и другие мелкие поручения, на которые у меня не хватает времени и умения. В знак благодарности сосед приглядывает за мной.

— Эй, Туманчик! Ты чего крадёшься в темноте? — смеётся Гриша. — Зубрилка зубрилистая, а ну марш домой, сейчас сдам тебя на руки родителям.

Он ведёт себя так, словно мне шесть лет, а ему, как минимум, сорок. На самом деле, нам обоим шестнадцать, хотя он старше меня на полгода. Тоже мне, разница.

— Эй, оставь её в покое, — вторая тень приближается, и фонари вырисовывают фигуру Данилы Резника.

— Это ты её оставь, Резник!

— Ребята, да вы что! Вон же моё окно, даже видно, как мама у плиты стоит. — Я перевожу недоуменный взгляд с одного парня на другого. Гришка такой всегда, а вот что творится с Резником, я не знаю. Шалопай шалопаем, и вдруг свихнулся.

Парни смотрят друг на друга с вызовом, и я делаю быстрый и безошибочный выбор.

— Гриш, пойдём, передашь меня маме на ручки, если так приспичило.

Сосед выдыхает и отворачивается от Данилы. Тот смотрит нам вслед.

— Резник что, грибами отравился? — хмыкает Гриша, когда мы отходим в сторону. Данила двигается следом, но рядом оказываются его братья и уговаривают не вмешиваться.

— Не знаю, что с ним. Тестостероновая перегрузка, не иначе.

— Он к тебе подкатывал? — напрягается сосед.

— Да нет вроде. Так, рассказал про Гибсон.

— Гибсон — это круто, — вздыхает Гриша, выводя меня из школьного двора. — А Резник — гиблое дело. Если привяжется, я ему врежу, но и ты на него не заглядывайся, а то скажет, что провоцируешь. Таких, как он, лучше не задирать. Скажи, что мы с тобой встречаемся, и, если не отстанет, я с ним разберусь.

— Все и так думают, что мы встречаемся. — Фыркнув, я оглянулась через плечо, всё ещё чувствуя на себе пристальный взгляд Резника.

— Подтверди, что так и есть.

Сосед был безответно и пожизненно влюблён в ветреную одноклассницу, да и потом: я знала его с пелёнок. Реально, с самых пелёнок, мамы клали нас в один манеж. Никакой романтики между нами и быть не могло, но со стороны приятельская близость выглядела подозрительно.

Я, не раздумывая, согласилась на предложение Гриши. Не то, чтобы я подозревала Резника в романтических чувствах, но уж очень не хотелось повторения неуклюжей беседы в мастерской. От его внимания холодели кончики пальцев, а по телу бежали мурашки, и я не знала, нравится мне это или нет.

Склонялась к «нет».


— Ладно, в следующий раз, когда девчонки спросят, придётся подтвердить, что ты мой парень. Уверен, что тебе это не помешает с Людой?

Сосед печально вздохнул.

— Мне с ней ничего не светит, а так, кто знает, вдруг приревнует.

Сомневаюсь. К измазанным глиной зубрилкам не ревнуют.

— Только без всякой фигни, ладно? — прищурившись в свете фонаря, предупредила я, хотя знала, что с Гришей проблем не будет. Ему больше всего подходят эпитеты «бесхитростный» и «простодушный».

— Какой ещё фигни?

— Поцелуйчики там всякие, обжимания…

— На фиг мне это? — искренне изумился сосед. — Была бы Люда на твоём месте — другое дело, а ты мне как сестра. Мы же с тобой соседи, так пусть все думают, что мы дома обжимаемся. В школе-то зачем?


Так у меня появился парень. Гриша, как и раньше, провожал меня домой и помогал с математикой. Взамен я выслушивала долгие и не по-мужски тоскливые причитания о безответной любви. Ничего другого, настоящего не хотелось, да и не могу сказать, чтобы за мной толпами бегали расписные красавцы.

После странной беседы в мастерской Резник вернулся в своё обычное шумно-разгильдяйское состояние. Если он и собирался сыграть надо мной злую шутку, то ничего не вышло, да и томных взглядов он на меня не бросал, только злые. Иногда толкал плечом, проходя мимо, пинал мою сумку и даже — клянусь — дёрнул за хвост, как в первом классе. Но Гриша быстро положил этому конец. Как именно он это сделал, я так и не узнала, но Резник оставил меня в покое. Только однажды, убедившись, что моего грозного защитника рядом нет, поймал в коридоре и, пристально глядя в глаза, спросил:

— Григорий действительно твой парень?

— А как ещё бывает? Понарошку? — попробовала выкрутиться я. Почему-то не хотелось врать, хотя другим одноклассникам я без зазрения совести сказала, что встречаюсь с Гришей.

— Может быть по-всякому. Ты его любишь?

Не сдержавшись, я поморщилась. Ложь неприятно жгла язык. Взгляд Резника был строгим, почти учительским, и в нём читался заслуженный укор.

А ещё в его взгляде было что-то непонятное. Слишком сильное. И синее.

Синее и сильное.

— В шестнадцать лет любовь — понятие относительное, — выдала я снисходительно.

— Значит, не любишь.

— Какая тебе разница?

— Не было бы разницы, не стал бы спрашивать.

— Только не говори, что ты в меня влюблён, — насмешливо фыркнув, я отвернулась от пристального синего взгляда и направилась на урок. Не верю, что Резник воспылал неожиданными чувствами к моей скромной персоне. Скорее, всё это — часть странной и очень неприятной игры. Пари «опозорь старосту».

— Нет, я в тебя не влюблён, — подтвердил Резник, догоняя меня и удерживая у самых дверей. — Знаешь, что я ненавижу больше всего? Ложь. Когда вместо того, чтобы сказать правду, придумывают игру. Ты лжёшь, Ника, причём бездарно.

Острый стыд превратился в багровые пятна на щеках, а следом пришёл гнев. Сильный.

— Что ты из себя строишь? — завопила я, вырывая локоть из цепкой хватки парня. — Я тебе ничем не обязана. Наши с Гришей отношения — не твоё дело. Отстань от меня и больше никогда не приближайся!

Только сев за парту и отдышавшись, я призналась себе, что испугалась. Не Резника, а того, что чувствовала в его присутствии. Словно меня засасывало в трясину, а вокруг не было ни одной живой души, способной прийти на помощь.


Резник послушался, причём в буквальном смысле. Нарочито избегал меня, даже пересел подальше. Соседнюю парту занял сводный брат Данилы, Ваня, умный парень, да и лицом не плох. Всё вернулось на круги своя, словно мы восстановили прошлое. На этом закончилось моё школьное знакомство с Данилой Резником, если не считать одного крайне неприятного инцидента перед самым выпуском.


Школьный спектакль в конце одиннадцатого класса. «Маньчжурский император». Жуткая история о жёнах умершего китайского императора, которых похоронили заживо в гробнице вместе с покойником. В середине спектакля «жёнам» предстояло переодеться в весьма символическое похоронное одеяние. Толкаясь в крохотном отсеке за кулисами, мы стянули с себя традиционные китайские костюмы, ханьфу, и надели крохотные жертвенные платья. Вернее, почти надели, когда на головы повалилась металлическая стойка с освещением. Во всеобщей панике меня вытолкнуло на сцену давлением десятка тел. Выбросило, как огромной волной, и разбило о потёртые доски.

Скрестив руки на обнажённой груди, я в ужасе замерла перед «умершим» императором и парой коленопреклонённых подданных. И заполненным зрительным залом.

Посреди сцены. Перед всей школой.

В трусиках и балетках.

В ушах загудело. Тело отяжелело, врастая в дощатую сцену. Хотелось невозмутимо сыграть на публику — помахать рукой и воскликнуть что-то остроумное, типа: «А за это зрелище с вас соберут отдельную плату!» Или притвориться, что мой спонтанный стриптиз — часть спектакля.

Можно было повести себя по-разному.

Но меня сковал паралич.

Время измерялось в долях секунды. Или в годах.

Я почти собралась с силами, когда меня скрутила боль. От разбитых коленей и ладоней, от удара о сцену, от стыда.

«Мёртвый» император соскочил со стола, с трудом удерживая накладное брюхо. Остолбеневшие подданные не сводили с меня глаз.

И в этот момент я увидела Его.

Резник нёсся к сцене, огибая зрителей. Прыгнул через ступени и бросился ко мне, грозя расплющить своим телом.

Ярость на его лице была настолько ослепляющей, что я не заметила других людей, спешащих на помощь. В том числе Гришу, бегущего с другой стороны, и учителей.

С размаху приземлившись на колени, Резник схватил меня за плечи, укрывая собой.

— Иди ко мне, Ника, — шептал он, осторожно притягивая меня к груди. — Я унесу тебя отсюда. Всё будет в порядке.

Громко ругаясь, Гриша отпихнул его, и они сцепились в злобной схватке, расталкивая остальных. Я осталась на полу. Рядом крутилась запыхавшаяся учительница, наступая на мои пальцы и не предлагая ничего путного.

Хаос. Вокруг полуобнажённой меня царил настоящий хаос.

В тот момент на мои плечи опустилась мягкая ткань. Синяя мужская рубашка, большая, пахнущая незнакомым одеколоном. Шершавая рука застегнула пуговицу у самого горла.

— Я помогу тебе встать и уйти со сцены. Если не можешь идти, возьму на руки, — сказал уверенный, спокойный голос за спиной, и я кивнула, не сводя глаз с Резника.

— Я пойду сама, — послушно поднялась, опираясь на чужие руки. — Я в порядке.

Рядом заворковала учительница.

— Молодцы, ребята! Василий Степанович, её к медсестре надо и побыстрее. Вызовем «Скорую», а кровь надо быстренько подтереть. Вдруг кто поскользнётся.

Кто-то поскользнётся в моей крови.


Я стояла на сцене в балахоне из мужской рубашки, опираясь на мужчину за моей спиной. Если бы не он, если бы не его спокойная уверенность, я бы заплакала. Зарыдала, наверное. Но его хватка на моих руках, его голос и запах держали моё отчаяние под контролем.

Запах. Особенно запах. В последующие дни я развлекла друзей тем, что пыталась незаметно понюхать Василия Степановича, учителя химии, чтобы поточнее запомнить запах одеколона. Мне удалось «случайно» столкнуться с ним в коридоре, но в тот момент бедняга пах чем-то горелым и химическим и очень спешил в лабораторию. Я поблагодарила его за помощь, но спросить об одеколоне не решилась. К своей превеликой радости, я умудрилась найти нужный запах в магазине. Перенюхала несколько десятков, как одержимая, потом купила и наслаждалась перед сном. A&F так и остался моим любимым мужским одеколоном, дарящим спокойствие.


Балансируя на грани истерики, я смотрела на Данилу Резника. Удерживаемый Гришей и братом, он не сводил с меня горящего взгляда. Мне уже не было стыдно, да и больно тоже, но очень хотелось понять причину его ярости. Да и ярость ли это? Чувства настолько сильные, что они исказили его лицо, подчинили тело. Он трясся, с силой сжимал зубы и рычал от вынужденного бессилия, не сводя с меня безумного синего взгляда.

Его чувства передались мне, ударили в голову, как крепкое вино. Я смотрела на одноклассника и гадала, почему он бросился ко мне на помощь. Почему успел первым. Почему смотрел на меня так… необычно.

— Я отнесу Нику! — в который раз потребовал он, но учительница преградила ему путь.

— Мы с Василием Степановичем отведём Нику в медкабинет. — Она подтолкнула Резника к спуску со сцены и повысила голос: — Оставайтесь на местах, спектакль продолжается! На сцене должны быть только актёры.


«Скорая» не понадобилась, школьная медсестра справилась на «Ура» и забрала у меня синюю мужскую рубашку. За дверью кабинета меня дожидался Гриша, он и отвёл меня домой.

— Я напомнил Резнику, чтобы не лез к тебе.

— Спасибо.

Наверное, это было самое неискреннее «спасибо» из всех, сказанных соседу.

Не подумайте, Резник мне не нравился, нисколько. Но есть что-то волнующее, интимное и безжалостно влекущее в случайно вырвавшихся человеческих чувствах. Бешеная ярость Резника, его почти животный прыжок ко мне через всю сцену то и дело всплывали в памяти. Словно я подсмотрела в замочную скважину и увидела нечто невероятно личное, тайное, тщательно скрываемое от остальных.

И теперь не знала, что делать.

Только насильно подавляемые чувства заявляют о себе так сильно, публично и искренне. Я хотела узнать, что подавлял в себе Данила Резник.

Хотела и боялась одновременно. Не знала, готова ли я к эмоциям такой силы.


Я не спала всю ночь. Стояла у окна, глядя на побитые ступени школьного крыльца, дожидаясь, когда уборщица Агриппина Степановна откроет школу. Как только она появилась во дворе, размахивая сумкой и, как всегда, разговаривая сама с собой, я оделась и поспешила в мастерскую.

Всем, кто посещал художественный кружок, предлагалось сделать выпускной проект. В конце года проходил городской конкурс, на котором лучшие работы получали грамоты и денежные призы.

Я ждала вдохновения, и в ту памятную ночь оно пришло. Настолько сильное, что я уже и не волновалась о последствиях публичного стриптиза. Пусть дразнят, пусть отпускают глупые шутки, меня этим не удивишь.

Меня волнует другое.

Выбираю хорошо грунтованный холст, шпаклёвку и акриловые краски.

Я рисую потёртые доски сцены. На них — сердце, раскрывшееся перед всеми. Абстрактно, анатомия здесь ни к чему.

А вокруг — брызги чувств, выпуклых, ярких и противоречивых. Выходящих за границы холста. Я не понимаю чувств Данилы, но ощущаю их силу. Смешиваю цвета, чтобы изобразить то, чего не знаю, но что завораживает.


Опьяневшая от чужих чувств, я закончила выпускной проект за два дня. Назвала его «Секрет».

На следующий день после спектакля Резник попал в больницу с острым аппендицитом и отсутствовал почти месяц. Я сочувствовала однокласснику, но втайне радовалась, что он не увидит мою картину.

Однако Резник вернулся очень не вовремя, как раз, когда работы вывесили в актовом зале перед утренней линейкой. Наблюдая за ленивыми и равнодушными взглядами соучеников, я сожалела о порыве откровения. Хотелось сорвать работу со стены и спрятать её в мастерской. Чужая тайна подмигивала мне разбрызганными красками, но оставалась скрытой для других. В ней каждый видел то, что хотел. Свои секреты.

Резник остановился около моей работы и застыл, положив руки в карманы. Потом разыскал меня в толпе и посмотрел тяжёлым, долгим взглядом. Мне на секунду показалось, что он обо всём догадался. Но нет, секунда прошла, и он насмешливо закатил глаза и отошёл к друзьям.


На городском конкурсе «Секрет» выиграл денежный приз. Отпраздновав с родителями, я закрылась в комнате и долго сидела у окна, глядя на школу и поглаживая пальцем три большие по тому времени купюры.

Этично ли зарабатывать на чувствах другого человека? Тайных, непонятных, которые ты увидела случайно, словно подсмотрев в замочную скважину.

Очень надеюсь, что ответ — «да», потому что это моя жизнь. Я собираю эмоции, свои и чужие, и размазываю их по холсту.


Вот и вся история Данилы Резника, школьного шалопая и странного парня.

Для меня он был выпускной работой, источником полуночного вдохновения, странным одноклассником и больше никем.

До случайной встречи.


---------------------------------------------------

Это может быть Ника

* * *

Сегодняшний день


Я закрепляла зажим на диске Нирваны(2), когда в кармане джинсов пиликнул телефон. Лезть под защитный передник лень, переживут до конца урока.

Второе сообщение пришло сразу после первого.

Потом третье.

Кому приспичило?

Сняв перчатку, выуживаю телефон из кармана и удивлённо моргаю. Все три сообщения пусты. Номер отправителя мне не знаком.

Вдруг это насчёт конкурса? Нет, сказали же, что результат пришлют по почте, да и рано ещё.

Пустые сообщения выглядят странно.

Потом разберусь, а пока выключу звук.


— Ника! Почему у Джеггера(2) в гитаре дыра? Ты не там просверлила!

Вздыхаю, закатывая глаза под защитными очками. Грубить нельзя, клиент всё-таки.

— Олег Максимович, прошу вас, сами сверлите. Мне что Джеггер, что Хендрикс(2), всё одно. Я не знаю, кого с кем рядом ставить и куда крепить зажимы.

— Мне надоело сверлить, — раздражённо сообщает мой требовательный великовозрастный ученик. — Ты сверли, только не лица и не гитары, а в любом другом месте. А я отдохну.


Олег Максимович — самый (САМЫЙ!) нетерпеливый человек в городе.

«Ценный клиент, ценный клиент», — повторяю про себя, ощущая вибрацию телефона на бедре. Надеюсь, ничего срочного. Родители на работе, результаты конкурса ещё не готовы. Так что продолжаем сверлить.


Большинство моих учеников — успешные, зрелые мужчины. Их объединяет одно — кризис среднего возраста. Раньше бы посмеялась, но теперь, столкнувшись с проявлениями лицом к лицу, уважаю и побаиваюсь. Интересные, состоятельные люди попадают в сети внезапной неудовлетворённости жизнью и бросаются на поиски себя. Вот и Олег Максимович — успешный мужчина 49 лет — нырнул в кризис с решительностью самоубийцы. Бросил семью, купил огромную квартиру-студию с кирпичными стенами и ведёт богемный образ жизни, состоящий из гулянок с двадцатилетней любовницей и её друзьями. Чтобы заслужить право называться свободным художником, он извёл немало дорогих холстов и, отчаявшись, нанял меня. Учительницу изобразительного искусства или, как меня называют некоторые из клиентов, музу. Вместе мы пытаемся найти хоть какой-то вид искусства, который оправдает его богемный образ жизни и погасит пожар в душе. В данный момент мы трудимся над перегородкой, сделанной из старых компактных дисков. Я сверлю дырки и креплю зажимы, а Олег Максимович соединяет их вместе согласно только ему понятной логике. За всё про всё я получаю астрономическую почасовую оплату.

Как я дошла до такой жизни? Раньше работала в художественной школе, а потом разговорилась в магазине с одним таким страдальцем и помогла ему выбрать краски и холсты для нового увлечения. Пара занятий — и у нас сложились отличные отношения. А потом начались звонки. Кто-то замолвил словцо, кто-то порекомендовал, и понеслось.

Так и живу эти два года после академии. Считаю эти уроки своеобразной формой терапии. Иногда жалею учеников, иногда достают до зубного скрежета, но чаще всего мне интересно. Приходится выкладываться по полной, это вам не натюрморты штамповать. Чего мы только не придумываем, даже мебель делаем, светильники и скульптуры в человеческий рост. А иногда просто общаемся. Над перегородкой мы трудимся уже четыре недели, а всё из-за ностальгии. Перед тем как продырявить диск, Олег Максимович его слушает и вспоминает молодость. Стыдно брать деньги за такие «уроки». Может, проблема в том, что ему не с кем поговорить? Живёт ярко, быстро, красиво, а потом хочется похвастаться, поделиться воспоминаниями, а не с кем.

А я слушаю с удовольствием.

На таких учеников грех жаловаться.

Бывают и проколы, конечно, особенно если клиент в самом начале кризиса. Некоторые зависают на обнажённой натуре, поэтому я исключила её из своего «учебного меню». Сама-то я, конечно, не позировала, но и натурщиц нанимать перестала, у новичков порой возникает нездоровая реакция.


— Я сто раз тебя просил, Ника, называй меня на «ты». Я же не старик! — Олег Максимович бросает на меня игривый взгляд.

Вздыхаю.

— Вы не старик, — соглашаюсь.

— Думаешь, я ничего не понимаю? — вдруг хмурится он. — Ты считаешь меня свихнувшимся старым козлом, который бесится с жиру.

Его взгляд говорит: «Я всё знаю и понимаю, но подыграй мне».

Поэтому я подыгрываю.

Спасения от кризиса среднего возраста нет. Ни в неискренних объятиях меркантильной вертихвостки, ни в увлечении чужим хобби. Кризис надо переждать, как грипп, как дождь, и при этом вести себя с достоинством.

— Я думаю, что вы — интересный и привлекательный мужчина, — отвечаю на автопилоте. — Более того, вы казались мне таким до того, как покрасили волосы. Седина вам к лицу.

Клиент краснеет, ему приятны мои слова. Становится немного стыдно. По правде говоря, его иссиня-чёрная шевелюра похожа на парик.

Мобильник щекочет бедро вибрацией. Поглаживаю его рукой, словно пытаюсь успокоить.

— Названивают? — хмыкает клиент. — Кому так приспичило с тобой поговорить? Мужику?

— Наверное, это мама, — вру я.

— Мама, — разочарованно фыркает он, — это неинтересно. А про конкурс что слышно?

— Пока ничего.

— Отстой. Покажешь мне конкурсную работу?

— Если выйду в финал, вы сможете пойти в галерею и проголосовать за меня.

Но клиент уже потерял интерес к этой теме. Да и к перегородке тоже.

Снимаю перчатки и достаю мобильник из кармана, чтобы проверить время. Половина седьмого.

Оставляю телефон на столе, стараясь не обращать внимания на пропущенные сообщения от неизвестного отправителя.

Первое: «Проверка связи».

Второе: «Отпишись, если получила. Ты знаешь, кто я».

Понятия не имею. Вообще.

Наверное, ошиблись номером.

Отвечать не буду. Ни за что.

Тьфу-ты, ведь знаю, что это Резник. Прошло два дня с нашей случайной встречи, а он вдруг решил написать.

Откуда у него мой номер?

Три пустых сообщения, а теперь эти странные слова. «Ты знаешь, кто я».

Проверяет, думаю ли я о нём. Получается, что думаю.

Не стану отвечать.

Или… только проверю, он это или нет, а больше писать не буду. Никогда.

Снимаю перчатки и, оглянувшись на клиента, печатаю: «Кто это?»

Не то, чтобы Олег Максимович возражал против небольшого перерыва, просто не хочу лишних вопросов.

— Судя по тому, как ты озираешься, сообщение не от мамы, — смеётся клиент.

Телефон молчит. Я закрепила с десяток зажимов на дисках, разогрела паяльник.

— Ничего, если Роллинг Стоунз(2) рядом с Джеггером?

— Нормально, только дырки на лицах не делай.

Телефон молчит. Паять — ещё то удовольствие, но зажимы скреплять надо.

В двери поворачивается ключ, и в студию заходит любовница клиента, Кристина. Она любит появляться внезапно, словно пытаясь застать нас с учеником в компрометирующей позе. Чувствуется, что ей хочется закатить скандал и избавиться от женского присутствия в жизни любовника, однако придраться не к чему. Учительница в защитных очках, нарукавниках и переднике, да ещё и с паяльником в руке не может представлять угрозы для роскошной фигуристой модели.

— Привет, Ника! — выдаёт она сквозь сжатые зубы.

Машу ей в ответ паяльником. Про себя замечаю, что у любовницы появились ключи от квартиры, а это не к добру. Я-то найду себе другого ученика, но Олега Максимовича жалко. Неплохой он, только потерявшийся.

С приходом любовницы клиент подтянулся, словно помолодел. Вроде польза от их отношений есть, но конец не за горами. Не дурак он. Был бы дурак, было бы легче.


— Я пойду, Олег Максимович, не стану отвлекать. — Закрепляю последний диск и быстро прибираю рабочее место. Как назло, именно в этот момент телефон подаёт сигнал о сообщении. Взгляд тянется к экрану, но я заставляю себя закончить уборку и, схватив пальто, выбегаю на лестницу.


«Придёшь в субботу на ужин?»

Мама.

Такого разочарования я не испытывала очень давно.

Ответа от Резника всё нет.

«Приду, спасибо».

Что на меня накатило? С какой стати я так жду его сообщений? Ведь совсем не думала о Резнике и вдруг… словно подсознание живёт собственной жизнью.

Может, набрать незнакомый номер? Или написать: «Да, я угадала, привет, Резник».

Нет.

Поспешно стёрла сообщения, чтобы не было соблазна, и побежала домой.

* * *

Живу я тоже в квартире-студии, но — увы! — раза в четыре меньше громадины Олега Максимовича. У него имеется полноценная спальня, а у меня только кровать. Кухонька крохотная, почти игрушечная, всё остальное место отдано работе. Не зря нашу высотку называют домом художника. Среди жильцов затесалась всего парочка «штатских», остальные — творческие люди. На первом этаже — магазин «Товары для художников», так что всё нужное под боком. Да и квартплата приемлемая. Все знают, что с творческих людей много не возьмёшь. Моя мечта — снять отдельную мастерскую для работы, с видом на горы. Где-нибудь в Альпах, в тишине.

Ага, размечталась.

Когда называю мою квартиру «студией», напоминаю себе, что у меня есть крохотная мастерская, зажатая между кухней, ванной и кроватью.


Телефон зазвонил в субботу в половину одиннадцатого утра через два дня после странных сообщений. Вернее, телефон звонил и до этого, но не так. Друзья, родители, всё, как всегда. А потом телефон зазвонил.

Даже не глядя на экран, я знала.

Моё «алло» прозвучало слишком взволнованно.

— Чем занимаешься, Ника? — усмехнулся Резник.

— По лестнице шла и запыхалась.

На самом деле, я лежала на диване в обнимку с любовным романом.

— Надо чаще тренироваться, могу предложить способ.

— Догадываюсь, какой.

— Могу предложить много разных.

— Не сомневаюсь.

— Ника, признайся, ты ведь знала, что сообщения были от меня.

— Догадалась, но не сразу.

— Терпеть не могу ложь. Почему ты мне врёшь?

Что у него за пунктик такой насчёт лжи? Всего лишь крохотная неправда: я не хотела признаваться, что вспоминала о нашей встрече в кафе.

— Откуда у тебя мой номер?

— Успенская поделилась.

— Зачем?

— Хотел сообщить тебе, что я, как всегда, оказался прав. Успенская заявилась в магазин, устроила скандал и погром и пыталась качать права.

— Погром? — я почувствовала лёгкое покалывание вины.

— Скажем так: Успенская попыталась устроить погром, но у неё не вышло.

— Это хорошо.

— У меня достойная охрана.

— Откуда она узнала про магазин?

Резник вздохнул.

— Есть такая штука, называется «интернет». Полезная вещь, Ник, попробуй на досуге. Зайди на страничку моей группы, там про меня всё написано. Заодно посмотришь знаменитую рекламу.

— Угу.

Я уже не раз побывала на страничке и посмотрела рекламу, но признаваться в этом не собираюсь. Пусть Резник считает это очередной ложью.

Отложив любовный роман, я посмотрела на огромный ящик со старыми картинами. Вчера я дважды доставала «Секрет», мою выпускную работу, и оба раза тут же убирала обратно. Эта странная картина до сих пор излучает эмоции с такой силой, что меня потряхивает.

Тишина затянулась.

Первой заговорила я. Хорошие девочки не выносят таинственных пауз в разговорах с плохими мальчиками.

— Надеюсь, тебе удалось избавиться от Успенской. Извини, что причинила неприятности. Эй, Резник, ты отключился?

— Меня зовут Данила.

— Ты не похож на Данилу.

— А на кого я похож?

— На Резника.

— Я Данила. Или Даня, если хочешь. Ты чем занимаешься?

— Собираюсь к родителям на ужин.

— Здорово.

Здорово?? Почему-то показалось, что он ждёт приглашения. Представляю, как изумится мама, если я приведу в их дом бывшего школьного хулигана.

Передёрнула плечами, стряхивая мурашки. Они-то откуда?

— Ладно, бывай, Резник.

— Снова «бывай»?

— Ага, снова.

Разговор исчерпал себя, поэтому я нажала «отбой». Осталось странное чувство, словно я упустила нечто важное.

Это всё «Секрет», его проделки. Эта проклятая картина намекает на связь, которой не может быть. Выбросить бы её подальше от греха. От выпускной работы волнами исходит прошлое, и мне это не нравится.


Когда я рассказала маме, что случайно встретила Резника, та покачала головой:

— Такой разгильдяй был, ни одно родительское собрание не проходило без жалоб, а ведь добился успеха. Сильный парень.

— Сильный-шмильный, — проворчал папа. — Я из-за их дурацкой рекламы телевизор боюсь смотреть. А они этот кошмар музыкой называют.

— На вкус и цвет… — пожала плечами мама.

Точно, на вкус и цвет.

Может, сходить на вечер встречи?..

* * *

Вечера встречи ждать не пришлось, Резник позвонил в середине следующей недели. Я запомнила его номер, и теперь он числился в списке контактов как «Секрет».

— Надо поговорить, — объявил без преамбул.

Я не стала притворяться, что не знаю, кто звонит.

— О чём?

— О погоде.

— В другой раз, у меня урок через час.

— Дай адрес, я подъеду после урока. Вечером свободна?

Нет. Да. Нет.

— Да.

— Пришли адрес и время.

Мы попрощались, а в моих мыслях всё ещё звучала череда «нет» и «да».

В углу квартиры пульсировала школьная картина. Она звала меня в прошлое, намекала, предупреждала. Выброшу её, клянусь, выброшу.

Вот только приму душ, оденусь… нет, наряжаться не стану. Только если чистые джинсы в надежде, что не испачкаюсь на сегодняшнем уроке.


— Чем займёмся сегодня? — спросила клиентку.

Потупив взор, та показала в сторону — конечно же! — гончарного круга. Блин, а я так надеялась отделаться карандашным рисунком. Измазаться в глине — самое то перед встречей с Резником.

Но с клиентами не спорят.

Покопавшись в телефоне, ученица (средних лет, как и клиенты мужского пола) поставила песню на бесконечный повтор.

Первые пару занятий я не могла понять, в чём дело. Вроде нормальная женщина, а сидит у гончарного круга, склонив голову, и слушает одну и ту же мелодию. Заметив мой непонимающий взгляд, клиентка заставила посмотреть старый фильм «Привидение». В нём главные герои обнимаются у гончарного круга, и когда-то эта сцена считалась верхом романтики(3).

Знали бы вы, как много обывателей покупают гончарный круг именно из-за этой сцены.


Прикрыв глаза, клиентка погружается в песню.

Кажется, я здесь лишняя, особенно потому, что комки глины летят во все стороны. В центре круга крутится бесформенная масса.

Я бы помогла, но клиентка настаивает на том, чтобы всё делать самой, в том числе разбавлять и замешивать глину.

— Я собираюсь сделать вазу, — уверенно заявляет она.

А я собираюсь выиграть конкурс, но давайте говорить честно: и для того, и для другого потребуется чудо.


После урока я привела себя в подобие порядка и вышла на вечернюю улицу. Резник стоял, прислонившись к фонарю. Почему-то я думала, что он приедет на машине, но нет, он пешком. А ведь я ничего о нём не знаю. Водит ли он. Где живёт. Почему натягивает шапку до самых бровей. Почему притягивает взгляд даже с покрасневшим от мороза носом. Небритый. С синим взглядом такой силы, что я моргаю, пытаясь разорвать нашу невидимую связь.

— Ты тепло одета? — спрашивает тихо.

— Нормально.

— Как ты сюда добралась?

— На автобусе. Резник, объясни нормально, что случилось.

— Пойдём, я провожу тебя до дома. Если замёрзнешь, поймаем машину.

Пожимаю плечами, и Резник принимает этот жест за согласие. Берёт меня под локоть и выводит на проспект.

— Здесь не скользко, — говорю я, пытаясь забрать руку. — Я не упаду.

— Если из нас двоих кто-то упадёт, это буду я.

Его голос слишком резок, а слова настолько двусмысленны, что я теряюсь. Задержав дыхание, таращусь на манекен в витрине магазина.

Про падение женщин пишут романы. Его боятся, о нём сплетничают. Иногда о нём мечтают.

Про падение мужчин говорить не принято.

Я не знаю, как падают мужчины.

Я не понимаю слов Резника, но они мне нравятся. Вроде разговариваем, как обычные люди, и вдруг я проваливаюсь в неведомую глубину, кувыркаюсь в секретах Резника, в его чувствах, как в штормовой волне.

— Тогда держись крепче, — отвечаю чуть слышно, предлагая однокласснику то, что не собиралась давать.

Или собиралась?

Мы идём молча. Резник настоял на встрече, предложил пройтись, а теперь выглядит жутко недовольным.

— Ты знаешь старый фильм «Привидение»? — спрашиваю, чтобы разрядить атмосферу. — Про то, как погибший мужчина вернулся призраком, чтобы отомстить.

— Конечно, знаю, это классика. Девушки очень любят под него… танцевать. Песня хоть и жутко слащавая, но для свиданий — самое то.

Моргнув, стряхиваю видения того, как Резник танцует с девушками. Рассказываю ему о клиентках, помешанных на гончарном круге, и через пальто ощущаю, как расслабляется его хватка. Он тихо смеётся, вставляет пошлые комментарии и, склоняясь ближе, щекочет ухо тёплым шёпотом.

Мне кажется, что мы на свидании, и это ощущается неправильно. Понять бы, почему.

Мы оба свободны, не связаны обязательствами и обещаниями. Резник хорош до неприличия, задорной мальчишеской красотой. В школе меня раздражало его шалопайство, но теперь он — состоявшийся музыкант, владелец магазина.

Чего я опасаюсь?

Всего.

Того, что почувствовала во время школьного спектакля, и того, что зреет во мне сейчас.

Останавливаюсь посередине улицы и поворачиваюсь к Резнику. Недовольные прохожие, ворча, обходят внезапное препятствие.

Поймав свет фонаря на его лице, спрашиваю:

— О чём ты хотел поговорить?

Резник морщится и смотрит под ноги. Он одет со стилем и вкусом, но не броско. Мне это нравится. Мне вообще слишком многое в нём нравится, особенно артистическая небритость.

— Я не собираюсь говорить об этом на улице, — говорит сурово. — Провожу тебя до дома и зайду ненадолго, там и поговорим.

Он собирается зайти в мою квартиру. В студию. В комнату, где хранится «Секрет».

Я придаю этому слишком большое значение.

Киваю, и к Резнику возвращается весёлое расположение духа. Он рассказывает забавные истории о фанатках, о недавнем концерте и о визите Успенской. Когда перед нами возникает громада дома художников, я вздрагиваю от удивления. Уже пришли? Кто бы догадался, что с Резником так интересно и легко?

Многие бы догадались. Например, одноклассницы, которые страдали о нём до самого выпуска, а то и дольше.


Мы поднимаемся по лестнице, и я открываю дверь чуть дрожащей рукой. В моей квартире не спрячешься, только если запереться в ванной. Здесь всё на виду, включая ящик, в котором хранится «Секрет».

Я не приглашала Резника домой, он сам напросился, поэтому я не обязана быть гостеприимной.

Скрестив руки на груди, стою у порога, пытаясь успокоиться. Пытаясь понять, как справиться с явлением природы по фамилии Резник.

Он рассматривает квартиру так внимательно, словно ищет улики.

— Кофе будешь? — спрашиваю неохотно.

— А покрепче ничего нет?

— Чай.

— Очень забавно. Водка есть?

— Нет, только вино.

— Розовое?

— Розовое.

Угадал или помнит? Я пила при нём всего один раз — на выпускном вечере. Они с братьями зашли минут на десять, чтобы подобрать девчонок, а потом уехали за город.

Но он запомнил.

Я тщательно прячу улыбку. Изо всех сил сопротивляюсь торжеству, произрастающему из этого нехитрого факта.

— Там твоя кровать? — Резник смотрит на перегородку, отделяющую мою так называемую спальню.

— З-зачем она тебе? — Я волнуюсь. Очень сильно, причём по глупейшему поводу: я волнуюсь, что Резник заметит, насколько я взволнована.

Ага. Масло масляное. Логика логичная.

— Чтобы сесть, — усмехается он, показывая на стулья, загруженные картинами. — У тебя негде сесть.

Я называю это художественным беспорядком. Освобождаю стулья, но Резник не садится.

— Давай своё розовое вино, — говорит, вздыхая. Его взгляд мечется по студии, то и дело останавливаясь на мне. Он тоже волнуется, и это немного успокаивает. Почему-то вспомнилось, как он пришёл в школьную мастерскую в десятом классе.

Наливаю вина и сразу делаю огромный глоток. Для храбрости.

— Слушай, Резник, скажи уж, зачем пришёл, а то ты меня пугаешь.

Глядя в окно, он крутит бокал между пальцами и глухо говорит:

— Ты не прошла в финал конкурса.

Моя реакция озадачивает. Вместо того, чтобы думать о конкурсе, о жизненной несправедливости и о творческом тупике, я разочарована по другому поводу: оказывается, Резник пришёл по делу.

Я втайне надеялась, что он искал меня по совсем другой причине. Личной. Очень личной.


Я должна обрубить наши отношения прямо сейчас. Гриша предупреждал меня ещё в школе, что Резник — гиблое дело, да я и сама это знала. Он ни о чём не просил, а девчонки отдавали ему всё и сразу. А потом с ужасом и слезами узнавали, что Резнику ничего от них не надо. Ну… кроме очевидного.

Теперь ситуация ещё опаснее: он — популярный музыкант, которого узнают на улице.

Я не собираюсь ввязываться в его игры, это наша последняя встреча.

Только сначала выясню кое-что важное.

— Откуда ты знаешь результат конкурса?

— Случайно узнал от знакомых.

Случайно.

Как можно случайно узнать конфиденциальный результат частного конкурса?

— Резник, скажи, ты не пытался замолвить за меня словцо? — спросила дрожащим голосом.

Кто знает, насколько сильны его связи в творческом мире? Хоть я не вышла в финал, но вдруг он пытался повлиять на исход конкурса, чтобы помочь однокласснице? Если так, то я никогда его не прощу. Лучше несправедливо проиграть, чем знать, что твоя победа была ненастоящей.

Резник мотнул головой и шагнул ко мне, гневно щурясь.

— Совсем ненормальная? Неужели я бы так с тобой поступил?

Не знаю. Я не знаю, как Резник поступает с другими людьми, потому что я совершенно с ним не знакома.

Отвечая на моё неуверенное молчание, Резник вздохнул.

— Ты мне не веришь. Класс. Интересно знать, чем я заслужил такое отношение.

Он обиделся, но я бессердечно хмыкнула в ответ. Одно слово — репутация. Её не стряхнёшь, как пыль.

— Арк Молой, мой приятель — помнишь, мы о нём говорили? — продолжил Резник. — Он организовывает новогоднюю благотворительную выставку. Уже заручился поддержкой знаменитостей, а теперь делает свой вклад в продвижение молодых талантов. В прошлом году он и сам был в числе начинающих, поэтому старается. Так вот, он попросил у Лиознова адреса десятки полуфиналистов, чтобы выслать приглашения. Лиознов дал ему семь адресов и сказал, что это отказники.

— И моё имя…

— Да, ты в списке отказников. И Успенская тоже.

От этого мне не легче.

Резник глотнул вина и поморщился.


В квартире слишком яркий и слишком белый свет, как же я раньше этого не замечала. Видна припухшая усталость под глазами Резника, неровные мазки его эмоций.

Мне нравится линия его небритости. Придавленные шапкой волосы, растрёпанные пятернёй. Мне нравится то, что Резник волновался о моей реакции на плохую новость. Ему неприятно расстраивать другого человека, хотя и чужого.

Сейчас я задам сложный вопрос и знаю, что ответ Резника мне понравится. Потому что… знаю.

— Зачем ты мне об этом рассказал? Мог промолчать, я бы и так узнала. Доставлять плохие новости — сомнительное удовольствие.

Резник посмотрел мне в глаза. Быстро и прямо, без гримас, увёрток и странных игр.

— Раз я узнал, то должен сказать тебе. Так честнее. Я представил, как ты откроешь письмо, как задрожат твои руки. Я не хотел, чтобы ты была одна, когда узнаешь об отказе, и тебе станет больно.


Его ответ понравился мне намного больше, чем я ожидала. Настолько, что я нервно отхлебнула вина.

Обычные люди бегут от чужих неудач, оставляя за собой клочки сочувствия. Резник — малознакомый парень — садится на стул и смотрит на меня, дожидаясь реакции.

Вспоминаю его слова: «Если из нас двоих кто-то упадёт, это буду я». В данный момент я в этом не уверена.

— Дерьмо, — провозглашаю я, суммируя ситуацию.

— Дерьмо, — легко соглашается он.

Залпом допиваю вино и ставлю бокал на пол.

— Спешу тебя разочаровать, Резник, я не собираюсь биться в истерике и выпрыгивать из окна. Спасибо, что пришёл, но утешать меня не надо. Это всего лишь конкурс, причём не единственный в городе. У меня стабильный заработок и интересная жизнь. Всё будет хорошо.

Склонив голову, Резник изучает меня, проверяя на искренность. Потом кивает и, поставив бокал на стол, поднимается на ноги.

— Отлично!

Надевает куртку и, помахав мне рукой, идёт к выходу.

Я по инерции подаюсь следом, но вовремя останавливаюсь. Так лучше. Данила Резник опасен для моего сердца.

— Жаль, конечно! — усмехается он, оборачиваясь. — Я надеялся, что придётся тебя утешать. — Подмигнув, он пробежался взглядом по моему телу. — Если всё-таки расстроишься, могу утешить. Поверь, тебе понравится.

— Не сомневаюсь, — сухо усмехнулась, запрещая себе представлять его метод утешения. Я и так достаточно взволнована, и эротические фантазии мне ни к чему. — Спасибо, что доставил новости.

Резник глянул на меня с укором. За плохие новости не благодарят.

Уходи, Данила. Быстро уходи, иначе мы шагнём на территорию, которой я боюсь. К которой не готова.

Резник взялся за дверную ручку, потом вздохнул и обернулся.

— Где она? — спросил тихо.

«Она». Я знаю, о чём он спрашивает. Моя картина. «Секрет». Инстинкты не подвели, ведь я и в школе заподозрила, что он понял смысл этой работы.

— Где картина? — повторил.

— Выбросила.

— Врёшь. — Стоит у двери в полуобороте. — Я хочу на неё посмотреть.

— Если и не выбросила, то она у родителей на чердаке.

— Опять врёшь. Покажи мне её.

Изгибаю бровь, непреклонно стоя на своём. Да, я вру: картина здесь, а у моих родителей нет чердака. Я лгу Резнику в каждом разговоре, это уже стало традицией.


— После окончания школы мы с друзьями решили стать знаменитыми, — вдруг говорит он, прислоняясь к двери. — Продали почти всё, что имели, а ночами разгружали грузовики, чтобы заработать. Много репетировали, готовились к прорыву, к мировой славе. Когда решили, что готовы, потратили деньги на аренду концертной площадки. Но вместо славы получили по морде. Если не считать родителей и друзей, на наш первый концерт пришли одиннадцать человек. Я помню их всех в лицо. Одиннадцать, представляешь? Сначала меня кинуло в стыд и безнадёгу, а потом накатила благодарность, что хоть кто-то пришёл. Хотелось спуститься в зал и пожать им руки, еле себя остановил. Заставил себя надеяться на лучшее, ведь это только начало. Но на второй концерт тоже пришли единицы. Это был полный провал. Тогда мы уехали в Москву, жили там, учились, играли. Когда вернулись домой, я случайно познакомился с человеком, который впоследствии сделал рекламу новых квартир. Она-то нас и прославила. Никогда не знаешь, откуда придёт успех…

— Данила! — прерываю его монолог, потому что не хочу откровенности. Это — конец знакомства, а не начало отношений. Я бы и рада, но боюсь, всем телом боюсь. — Спасибо, что пришёл.

Мы не друзья. Мы не обмениваемся боевыми историями, не показываем друг другу старые шрамы. Слишком привлекательный одноклассник случайно ступил в середину моего кризиса, но пора и честь знать. Иначе… мне не нравится то, что я чувствую к Даниле Резнику.

Он ушёл, а я допила вино. Потом подошла к нише у окна и достала «Секрет». Попрощалась, придвинула картину к стене и накинула покрытие.

Других планов на вечер не было. Горевать не хотелось, думать о Резнике слишком опасно, поэтому я прихватила остатки вина и погрузилась в горячую ванну. Чтобы посмеяться над собой, включила знаменитую песню из «Привидения», даже подпевала вполголоса.

Придёт время — и я позвоню друзьям, пожалуюсь, поболтаю, а пока ни с кем не хочется делиться новостью, что я не прошла в финал.

Вино закончилось на удивление быстро, и я даже умудрилась задремать в ванне. Очнулась внезапно, встревоженная бурным и невероятно реальным сном. Данила Резник вернулся, чтобы меня утешить, и у него это очень хорошо получалось. До дрожи в коленях хорошо.

Удивлённо поднесла ладонь к лицу. Она казалась поцарапанной, чувствительной от грубой небритости его лица.

Надо же, это всего лишь сон.

Проигрыш — всего лишь событие, одно из многих. Но почему-то хочется расстроиться и обратиться к однокласснику за помощью. Пусть утешает.

Интересно, что я почувствую, что я увижу в глазах Резника в этот раз.

Во мне говорит вино, и мне нравится этот внутренний голос.


---------------------------

2 — Приводятся названия музыкальных групп (Нирвана, Роллинг стоунз) и имена музыкантов (Мик Джеггер, Джимми Хендрикс), популярных во второй половине прошлого столетия.

3 — сцена из фильма "Привидение" (песня Righteous Brothers "Unchained melody")

Глава 2. Данила

На следующее утро пришло осознание: я проиграла. Не будет ни выставки, ни популярности, ни денег. Как же обидно. Не хочется быть неудачницей. В каждой картине — моя душа, поэтому проигрыш ранит очень сильно. Получается, что моя душа недостаточно хороша, никому не нужна, невостребованная.

Пообещав себе вечер в обнимку с розовым вином, я отправилась на занятия. Благо их много, даже в середине дня. Некоторые клиенты работают на дому и берут так называемый обеденный перерыв в любое нужное время.

После обеда позвонил Арк Молой, чтобы пригласить на благотворительную выставку. Хоть что-то полезное вышло из пресловутого конкурса, и на том спасибо. Пусть я «отказная», но попала в заветную десятку, а это открывает важные двери.

Арк притворился, что не знает результатов конкурса, а я не стала обличать его во лжи. Я не Резник, который не приемлет неискренности.


— Выставка продлится две недели. Выбери три работы, посмотрим, обсудим. Если хочешь, можешь забрать их в конце выставки. Если не жалко пожертвовать на благотворительность, тогда выставим на предновогодний аукцион.

— Я согласна.

Думать не о чем. Дело не только в благотворительности, а в том, что мою работу купят и заберут домой. Повесят на стену и будут замечать, обсуждать, она станет частью не просто интерьера, а чужой жизни.

Или запихнут в кладовку, а потом, спустя время, не смогут вспомнить, зачем позарились на такую странность.

Или вообще не купят.

— Тогда загляни ко мне в мастерскую. Обсудим детали и подпишем контракт, — попросил Арк.

Я буквально побежала домой за портфолио. Уж лучше заняться делом, чем обниматься с бутылкой розового вина.


По внешнему виду Арка вы бы никогда не догадались, что он художник. Скорее, вышибала в клубе. В нём нет ни капли утончённости, и тем не менее его работы настолько чувственны, что заставляют краснеть даже бывалых любителей эротического искусства.

Его настоящего имени никто не знает. Он не любит говорить о живописи, предпочитает пиво и футбол, и только оставаясь наедине с собой, создаёт чувственные картины, покоряющие и смущающие публику.

В отличие от меня, Арк может позволить себе настоящую мастерскую, студию, не совмещённую с жилым пространством. Правда, он делит её с коллегой, но в помещении такого размера локтями не столкнёшься.

Мы встречались и раньше, но в этот раз Арк смотрел на меня с острым любопытством. Прищурившись, пролистал снимки моих работ и постучал пальцами по столу.

— Скульптуры берём, только если рельеф на плоскости или конструкция, которую можно повесить. Ставить негде. В остальном выбирай сама. Любая фактура, стиль и материалы. Ты будешь в пятом зале, вот, смотри размеры и освещение.

Протягиваю ему три фотографии.

— Как насчёт этих? Мои пробы в разных стилях. Хочу посмотреть, что привлечёт внимание.

Арк сдержанно улыбнулся моему рвению.

— Неплохой выбор. Насчёт первых двух не знаю, а вот эту точно купят. Абстрактное искусство в моде.

Арк поглаживает фотографию кончиком пальца, словно пытается ощутить рельефность работы. На ней объёмные формы разбросаны по холсту в эмоциональном беспорядке, но, если посмотреть издалека, всё вместе складывается в изображение раскидистого дерева. Работа так и называется «Взгляд издалека»(4).

— Из чего сделаны фигуры? — интересуется Арк.

— Не бойся, не гипс, а то покупатели не донесут, — рассмеялась я. — Я предпочитаю пенопласт и дерево.

Арк взял следующую фотографию.

— Тобой тут Данила Резник интересовался, — сказал он, теребя в руках снимок настенной конструкции из лёгкого металла. — Вы одноклассники?

— Бывшие.

— Бывшие, — повторил он, усмехнувшись. — А я у него гитары беру.

— Играешь?

— Нет. Работаю над новой темой — «Музыка тела».

Арк сдвинул занавесь и показал на двухметровый холст — обнажённая женщина чувственно изгибается на ковре, прижимая к себе электрогитару. Пояснять «к себе» не буду, вы и так догадаетесь, куда она прижимает инструмент. Провода змеятся по ногам порочными намёками. Надеюсь, Арк купил эту гитару, а не взял напрокат.

— Знаешь секрет твоего успеха? — усмехнулась я, разглядывая остекленевшие от похоти глаза любительницы рока. Сказала бы «металкора», но звучит совсем уж грязно.

— Знаю, — улыбнулся Арк. — Но с интересом выслушаю твои догадки.

— На твоих картинах изображены чужие тайны. Посетители смотрят и притворяются, что не имеют отношения к такой порочности. А при этом упиваются и горят внутри. В результате все остаются довольны.

Арк загадочно улыбался, не желая комментировать мою теорию. А мне вдруг жутко захотелось предложить на выставку «Секрет». Арк его не примет, качество не то, работа совсем детская, но пусть посмотрит. Уж он-то почувствует в «Секрете» чужую тайну.


А я бы с удовольствием посмотрела на его реакцию.


— Слушай, Ника, а вы с Резником любовники или как?

— Или как. Просто бывшие одноклассники. А что?

— Любопытство, ничего более. Он так о тебе говорил, я решил, что вы встречаетесь.

— С Резником много, кто встречался, но не я.

Арк понимающе рассмеялся.

— Наверное, поэтому ты его и заинтересовала. Он только что приобрёл новую гитару, принёс похвастаться. Носится с ней, как с ребёнком. Синистер Гейтс(5). Ты в музыке разбираешься?

Я отрицательно покачала головой.

— Резник ещё в школе бредил гитарами.

Арк медленно кивнул.

— По-моему, сейчас он бредит кое-чем другим, вернее, кое… ладно, замяли. Я в музыке не очень разбираюсь, но гитара красивая. Чёрно-белая, и корпус женственный.

— Женственный?

Арк молчал, пристально глядя на меня.

— Я попросил Резника одолжить мне новую гитару для картины, и он поставил условие, что натурщицей будешь ты.

— Я??

— Ты.

— С какой стати? Я никак не… почему?

— Он сказал, что гитара особенная. Вроде и корпус без изысков, и гриф обычный, и внешний вид не самый броский, но звук такой, что не верится. Словно рождается внутри тебя.

В словах Арка не было ничего вызывающего, но пальчики ног непроизвольно поджались. Наверное, из-за того, что он внимательно следил за моей реакцией.


Взгляд непроизвольно вернулся к картине. То, что Резник представляет меня в таком ракурсе… в таком виде… Это волнует.

— Придумаем позу посложнее, — подмигнул Арк.

Я немного помолчала, проигрывая в мыслях варианты картины, одна другой неприличнее. В моих фантазиях в мастерской присутствовал Резник.

— Эээ… спасибо, Арк, но это не моё. Если позировать, то только с роялем, чтобы под него спрятаться.

— Жаль.

— Не жалей, тебя мои формы не устроят.

Даже не пытаясь спорить, Арк снова подмигнул.

— Зато есть гарантия, что на эту работу найдётся покупатель.

Уходя, я несколько раз оглянулась на картину Арка. Почему я? Похоже, Резник знает обо мне больше, чем я сама.


Вернувшись домой, я разделась и придирчиво осмотрела себя в зеркало. Обычное тело, средненькие формы. На картину с балалайкой, может, и потяну, а вот с супермодной гитарой — никак. Да и лицо из разряда миловидных, не более того. Каштановые волнистые волосы чуть ниже плеч, обычные серые глаза и бледная кожа никак не вяжутся с образом женщины-вамп, подходящей для вызывающей эротики.

Если выложиться по полной — там оттенить, тут подкрасить, здесь начесать, то можно вылепить из меня претендентку на мужские взгляды, но лепить не для кого. Да и потом: если слишком сильно стараться, то станешь в ряд бабочек-однодневок, которых без грима и не узнать.

Я встречаюсь с хорошими мужчинами, бесхитростными, без подвохов. С приятелями. Я прихорашиваюсь на свидания, но без обмана, ничего накладного. Нахрапом не беру и обмороки не провоцирую.

Моя мама — блондинка, и мои волосы долго пытались остаться светлыми, аж до подросткового возраста, а потом потемнели. Родители у меня высокие, да и я надеялась на модельный рост. В школе носила немыслимые каблуки и мечтала вырасти, но так и остановилась на 165 см, хоть на цыпочки вставай.

Так бывает — на что надеешься, то и не получишь. С конкурсом тоже так вышло.


Резник удивил меня своей странной фантазией. Я не хочу, чтобы он представлял меня в роли натурщицы. Или наоборот, хочу, потому что мне любопытно узнать, что именно он увидел на холсте.

Он представляет меня не такой, какая я есть на самом деле. Это должно огорчать и возмущать, но моя реакция диаметрально противоположна.

Может, позвонить ему и поблагодарить за вчерашнее? Нет. Хорошо, что я стёрла и забыла его номер. Совсем не помню, ни одной цифры не стоит перед глазами.

* * *

Могу сказать, чего я не делала в последующие несколько дней. Я не расстраивалась, не плакала и не перечитывала письмо из галереи Лиознова. Даже странно, словно я никогда и не мечтала о выигрыше.

Что я делала? Работала и старалась не думать о Резнике. В среду утром я проехала мимо его магазина. Случайно. Автобус набрал скорость, и широкий фасад с красочной вывеской слишком быстро скрылся за деревьями. Подавшись к выходу, я выглянула наружу. Ничего примечательного — музыкальные инструменты в витрине, расчищенное от снега крыльцо. Зачем, спрашивается, приехала? На что нарываюсь?


В пятницу курьер доставил мои работы в галерею для благотворительной выставки. Арк нервничал перед открытием, метался между залами и постоянно менял картины местами.

— Всё не так! Мы не успеем! — вопил он горестно. Видеть обычно уравновешенного мужика в таком состоянии было весьма странно. Однако Арк — творческий человек, как и я, поэтому удивляться нечему.

Я ревностно следила, как рабочие вешают картины в пятом зале. Не зря волновалась, потому что металлическую конструкцию вздёрнули боком(6).

— Неужели не видно, что на ней человеческое лицо? — возмутилась я.

Зря обиделась. Я пробую себя в разных стилях, и это — модерн, да ещё и экспрессионизм. Не всякий разберётся, где что, да и вкус — дело индивидуальное. Повесишь вверх ногами — глядишь, популярность только повысится, да и смысла больше увидят.

Горько усмехнувшись, я отвернулась от недоумевающих рабочих и только тогда заметила в дверях Резника.

— А ты здесь какими судьбами?

— А я спонсор. Ты же видела работы Арка, на них инструменты из моего магазина, я их бесплатно пожертвовал во имя искусства, — задорно подмигнул одноклассник.

Ещё бы он их обратно забрал после такого… гм… использования.

На мои работы Резник не смотрел, только на меня. Чувствуется коллега по творческому цеху, который понимает, что картины для меня, как дети. Посмотреть и отвернуться — всё равно, что ударить, даже хуже. Нужен полноценный отзыв, причём такой, чтобы попал в точку. В мою самую главную точку, иначе мы зря тратим время. Либо он меня поймёт, либо нет. Третьего не дано.

Мне хочется произвести впечатление на Резника, что несправедливо, ведь мне совсем не нравится его музыка.

Но я знаю, что не смогу быть счастлива с человеком, который не понимает моё творчество. Никогда не смогу.


— Покажешь мне работы? — Резник встал рядом и взял меня под локоть.

Я хотела, чтобы он сделал именно так, чтобы был серьёзен и попросил разрешения посмотреть.

Завтра, после открытия мои работы увидит любой желающий, но сегодня они только мои.

— Да. Смотри.

Он постоял у каждой работы по паре минут, потом склонился к моему уху.

— Лиознов идиот.

По телу пробежала горячая волна, настолько сильная, что я пошатнулась. Иногда пара слов сильнее сотни. Можно додумать столько всего… Резник считает, что я талантлива, что должна была выиграть конкурс, что Лиознов, владелец галереи, идиот, потому что… по многим причинам.

Резник обнял меня за плечи, осторожно, как в замедленном кадре.

— Лиознов идиот во всём, кроме одного, — сказал, глядя на мои губы.

Я хотела сосредоточиться на выставке, на работах, на творчестве, но вместо этого слушала дыхание одноклассника.

— Арк предложил мне позировать для него. Сказал, что по твоему совету.

— Ты согласилась?

Его рука ощутимо напряглась и сжала моё плечо.

У меня странная реакция на Резника — снова тянет на ложь.

— Не знаю.

— Не знаешь? Думаешь согласиться? — резко ответил он и поджал губы.

— Не знаю, с какой стати у тебя возникла такая идея.

Не ослабляя хватку на моём плече, Резник отвернулся, наблюдая за рабочими.

— Стало любопытно, согласишься ты или нет.

Я разочарованно повела плечами, высвобождаясь из его объятий. Значит, он всего лишь провоцировал, а я-то решила, что он действительно видит меня такой…

— Я отказалась позировать, такие приключения не для меня, — созналась с долей сожаления.

Резник повернулся и зафиксировал меня пристальным взглядом. Вот-вот достанет детектор лжи.

— Правда, отказалась?

Он ждал моего ответа. Очень ждал.

— Правда.

Резник выдохнул. Если бы на его месте был любой другой мужчина, я бы решила, что он ко мне неравнодушен. Либо пытается привлечь внимание, либо проверяет, захочу ли я раздеться для картины. Или для Арка.

Но это не другой мужчина, это Резник. Ему-то зачем так стараться?

Я совсем не знаю бывшего одноклассника.

— Я рад, что ты отказалась, — сказал он, глядя в сторону.

— Тогда зачем предложил?

— Я хочу эту картину для себя. — Резник прикрыл глаза, словно представлял её прямо сейчас. — Хочу увидеть, как твои пальцы скользят по грифу, как дрожат твои бёдра от прохлады дерева…

Он выдохнул и замолчал.

В ушах пульсировал шум. Вокруг переговаривались рабочие, но я не слышала их голосов.


На картине он не увидит ни скольжения, ни дрожи, но если я и хотела пошутить, то не смогла. Настолько пересохло во рту.

— Мне нужна эта картина, но я не хочу, чтобы Арк её писал, — сознался Резник. — Знаешь, Ника, по внешнему виду гитары сложно определить её музыку. Новички зачастую бросаются на дорогие гитары из-за марки и внешнего вида. Я и сам этим грешил. А дело совсем в другом — надо найти своё звучание, такое, чтобы в твоих руках оно было неповторимым.


В груди появилось странное ощущение, словно начался гигантский оползень. Каменные пласты памяти поползли вниз по склону. Страшно и неожиданно, потому что знаешь, что подняться обратно они уже не смогут.

— И ты нашёл своё звучание? — Этот вопрос был прыжком с обрыва, точкой невозврата. Но я не смогла промолчать.

— Очень на это надеюсь, — ответил одноклассник, глядя прямо на меня.

Даже если Данила Резник играет со мной, боюсь, я уже не смогу спастись.


Секунда — и его серьёзное лицо расплылось в улыбке. Словно фокусник провёл ладонью — исчез незнакомый мне серьёзный, искренний мужчина, и появился привычный школьный разгильдяй.

Пальцы Резника пробежались по моим рёбрам, и я подалась ближе, хихикая от щекотки.

— Не передумала, Ника-Ника? Не хочешь, чтобы я тебя утешил? — подмигнул одноклассник.

— Спасибо, Резник, но я не расстроена, — ответила в тон ему.

— Нисколько не расстроена? — притворно удивился он, придвигаясь ближе. — Может, хоть самую малость?

Его колено между моими, его пальцы танцуют на моей коже, синий взгляд потерял фокус.

Я тоже потеряла фокус. Совсем.

— Только если самую малость.

От Резника пахнет приятным, чуть сладковатым одеколоном, и я отвлекаюсь на запах, не могу почувствовать за ним мужчину.

— Нюхаешь меня, Ника? — говорит он так чувственно, что вдох замирает в моём горле. Мы стоим, обнявшись посреди выставочного зала среди суетящихся рабочих. Вернее, Резник обнимает, а я чуть отклоняюсь назад, но при этом млею от близости. В его эмоциях ощущается нечто настолько сильное, что вспоминается опьянение школьного спектакля. Каждый раз, когда Резник рядом, у меня кружится голова.

— Мне нравится, как ты пахнешь.

— Когда женщина говорит, что ей нравится твой одеколон, это значит, что ей не нравишься ты.

Резник напряжённо улыбается и ждёт моей реакции.

— Ты не можешь не нравиться, — выдаю дешёвый ответ.

— Не могу, но ведь умудрился, да, Ника? Я умудрился не нравиться тебе на протяжении целых двух лет.

Резник склонился к моим губам и смотрит на них, не двигаясь.

Я запуталась в его словах, в волнующей близости его тела. Между нами что-то происходит, но я толком не понимаю, что. Полунамёки одноклассника оставляют за собой налёт тревоги.

Несомненно одно — я больше не хочу гадать о чувствах Резника, я должна узнать правду. В наших объятиях есть неожиданное откровение, как внезапное решение давно волнующей загадки. Вскоре всё станет ясно. Если это игра, то он быстро насытится, и я смогу избавиться от «Секрета» и от будоражащих воспоминаний заодно. Буду очередной дичью, за которой пришлось побегать. Такой исход не будет обидным, скорее, закономерным.


— Ты мне нравишься, Резник, — призналась я, приняв решение.

— Ничего себе пауза! Я думал, ты снова мне откажешь.

— Я никогда тебе не отказывала, да и ты ничего не предлагал.

— Зато сейчас предлагаю, — он коснулся губами моего виска, и я вздрогнула, как от электрического шока. — Знаешь, что я тебе предлагаю? — прошептал он. — Я хочу услышать, как ты звучишь, Ника. Хочу почувствовать твою вибрацию под моими пальцами, изучить твои изгибы. Интуиция подсказывает, что это будет незабываемо.

Интересно, как часто он использует этот музыкальный подкат? Если часто, то его популярность более чем обоснована. Эти слова (чтоб он проглотил свой соблазнительный язык!) действуют. Сильно. Я жалобно щурюсь, прочищаю горло, пытаюсь сохранить последние капли приличия, но Резник разрушает благие намерения, разомкнув языком мои губы. При всех.

Он целуется красиво и на удивление нежно.

— Когда надоест строить из себя хорошую девочку, я к твоим услугам, — говорит он, отстраняясь.

Пошатываясь, смотрю ему вслед. Моргаю, трясу головой, но вижу его как сквозь толщу воды.

Это словно наваждение.

Как заведённая, шагаю следом и утыкаюсь в измождённого Арка. Ах да, выставка, я умудрилась о ней забыть. Пять минут наедине с Данилой Резником вымотали меня похуже десятикилометровой пробежки. Ныряешь в синеву его непонятных чувств и при этом ощущаешь себя так, словно проходишь испытание. Испытание Резником.


Арк жаловался на нехватку времени, на рабочих, на испорченные афиши, но я не могла сосредоточиться на его проблемах. Следила за уходом Резника и гадала, кто станет утешать меня после того, как он наиграется с туманной принцессой.

* * *

Открытие выставки прошло на удивление красиво. Не слишком помпезно, без натиска спонсоров и с должным уважением к благотворительной организации. Стоит отдать Арку должное, у него хорошее чутьё. Как в искусстве, так и в людях.

Я бродила по выставке, то и дело возвращаясь к своим работам и подглядывая за посетителями. Молодая пара подошла к металлическому портрету, и я задержала дыхание.

Бежать или подслушать?

— Смотри, как необычно. Надо же, портрет из металла. Никогда не видела такого, — пробормотала женщина, и я мысленно занесла её слова в список нейтральных комментариев с уклоном в положительную сторону. Посетители не прошли мимо, а это уже маленькая победа.

Группа мужчин окинула зал равнодушными взглядами. Пожилая женщина в мехах пренебрежительно наморщила нос. Не моя аудитория.

Каждый взгляд — как рана. Ей Богу, легче не выставляться, легче запереться в студии и забросать все работы брезентом. Чтобы никогда, слышите, никогда не ловить чужие взгляды и не сгорать от немого вопроса — нравится или нет. Нравится ли им моя душа.

Любой скажет, что так нельзя, что я извожу себя по глупости. Творческие люди поймут, остальные покрутят пальцем у виска. Мазохисты пожмут руку.

В искусстве нет хорошего и плохого. В нём не может и не должно быть стандартов. Есть только «моё» и «не моё». Остальное — шум.


— Доводишь себя до язвы? — усмехнулась знакомая художница, бросая взгляд на мои работы. Ещё одна «отказная» Лиознова. Бледная, нервная женщина в несуразных очках, делающих её похожей на стрекозу. Она создаёт восхитительные гравюры, вкладывая в них остатки зрения. Как она не прошла в тройку победителей, понятия не имею. Вернее, имею. Тьфу.

— Без самобичевания никак, — я вздохнула, заставляя себя выйти из пятого зала.

— И не говори, Ника. У меня так сильно голова разболелась, что еле вижу собственные работы, — пожаловалась она, потирая лоб.

— Осталось недолго, а потом выпьем в честь открытия.

— Боюсь, что я после первого глотка упаду под стол.

— Ты будешь в отличной компании, под столом и встретимся.

Кивнув, знакомая ушла, и я осталась одна.

Не хочу смотреть в сторону пятого зала, но голова непроизвольно поворачивается, и я слежу за потоком посетителей. Завтра не приду, послезавтра тоже. Поеду за город, куда угодно. Буду ходить по лесу и смотреть на природу, а не на человеческие лица.

Как же мне одиноко.

Как хочется чего-то невероятного, настолько волшебного, чтобы не думать ни о чём другом. Чтобы не думать о выставке.


— Видишь пожилую пару? Мужчина с тростью и женщина с блокнотом, — прошептал знакомый голос за спиной, и, ослабевшая после волнительного дня, я откинулась на грудь Резника.

Вот просто взяла и откинулась. Без приглашений и предупреждений.

Выдохнула, прикрыв глаза. У меня перерыв. Пусть пользуется мною, как хочет.

— Шшш, спокойно, расслабься, Ника. — Не удивившись моему поведению, Резник заботливо придержал меня правой рукой. Прижал к себе, поглаживая ладонью живот. — Довела себя до нервного срыва? Зря. Вот, слушай: эта пара зашла в пятый зал и протопала в конец, не останавливаясь. Направились прямиком к твоей абстрактной работе, «Взгляду издалека», и записали номер лота. Они стояли перед ней несколько минут, обсуждая, потом дамочка сделала снимок на телефон.

Это ничего не значит. Совершенно. Даже не говорит о том, что работа им понравилась. Они просто остановились. Просто записали номер и сфотографировали.

Я не хочу думать о выставке. Вообще.

— Не молчи, Ника! — Резник развернул меня лицом к себе. — Смотри на меня. Люди останавливаются у твоих работ, думают о них. Один мужик завис около металлического портрета, глядя на название. Кстати, как называется та работа?

— «Сильный мужчина». Портрет сделан из металла, символа мужской силы. Все думают, что металл — значит, прочно и надёжно. А на самом деле всё не так.

— Ты часто работаешь с металлом?

— Почти никогда, это проба со времён академии. Я предложила Арку три очень разных работы, чтобы посмотреть, какая привлечёт больше интереса.

Резник улыбнулся и провёл большим пальцем по моей щеке. Он отвлекает меня вопросами и вниманием, хочет, чтобы я не волновалась. Это… приятно.

— Расскажешь о своей жизни? — просит мягко. — Про академию, про друзей, про всё. Хочу наверстать упущенное.


Кончики его пальцев пробежались по скуле и спустились к углу рта.

— Расскажу. Потом.

Я потянулась губами к его ладони, как младенец, не растерявший безусловные рефлексы. Не хотелось больше подозревать, что он играет и что распустит слух о моей доступности среди бывших одноклассников.

Я не могу не рискнуть.

Прикрыв глаза, Резник выдохнул. Замер, с силой сжимая губы. Когда он снова посмотрел на меня, его глаза светились.

— Ты останешься здесь до вечера? — спросил глухо.

— Нет, — соврала я.

— Остальные хотят пойти в бар.

— Да, я знаю.

— Ты хочешь к ним присоединиться?

— Нет, — соврала я.

— Тогда…

Резник провёл большим пальцем по моим губам, размыкая их и с нажимом касаясь зубов. Скользнул по кончику языка и, резко склонившись, заменил руку губами.

— Надоело быть хорошей девочкой? — спросил, щурясь.

— До ужаса.

— Тогда держись.


Держаться мне не пришлось, по крайней мере, не в том опасном смысле, который обычно вкладывают в это слово. Данила Резник оказался невероятно нежным любовником. И красивым, завораживающе красивым. Пока мы ехали в такси, он держал меня за руку и молчал. А я волновалась, дико. Что, если я скучна в постели? Опыта у меня мало, навыки стандартные, а Резник привык…

Я ничего о нём не знаю. Ни к чему он привык, ни что ему нравится.

Но мне не хочется его разочаровать.

Когда мы зашли в квартиру, Данила взял меня за руки и сделал глубокий вдох, словно готовился признаться в смертном грехе.

— Если тебе кажется, что всё происходит чересчур быстро, отбрось эти мысли, — сказал он срывающимся голосом. — Мы и так потеряли слишком много времени, чтобы теперь отвлекаться на сомнения.

Я не стала вдумываться в его слова, потому что меня поразила невероятная догадка: Данила Резник волнуется сильнее, чем я.

Бесшабашный бабник, повеса, популярный музыкант, он нервничал из-за предстоящей близости.

Не раздумывая, я приложила ладонь к его груди, невесомо поцеловала в губы и сказала:

— Тогда зачем тратить время на разговоры?


Данила всё делал красиво. Раздевал меня медленно, нежно, задевая грудь кончиками пальцев, поглаживая живот. И смотрел. Поставил перед собой, обнажённую, и смотрел, смотрел, смотрел. С таким вниманием, с такой страстью, что я и сама опустила взгляд, чтобы понять, что он видит во мне такого, чего не замечаю я.

Потом он меня целовал. В его движениях чувствовалась неожиданная жадность, словно он встретил меня после месяцев воздержания. Разложил меня на постели и изучал каждый сантиметр кожи, водил по ней губами, языком и кончиками пальцев. Я пыталась ответить тем же, но Резник удержал меня на постели.

— Я очень долго ждал, — бросил ворчливо, объясняя свою жадность. Эти слова прозвучали, как «Не отвлекай».

И снова целовал, пока я не взмолилась о большем, не в силах вынести чувственную дрожь.

Резник вошёл в меня и замер, глядя в мои глаза. Капля пота скатилась по его скуле и упала на моё лицо. Напряжённый, Данила нависал надо мной на подрагивающих руках и смотрел на неё. Ждал, что я сделаю.

Я смазала каплю указательным пальцем и слизнула кончиком языка. Глядя в глаза Даниле, сглотнула. Облизала губы.

Я приняла его.

Мы не размыкали взглядов.

— Ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью? — спросил он, не двигаясь.

Данила проверял мою решимость, мою отдачу, и тогда я начала двигаться сама. Уверенно, настойчиво, и он подхватил мой ритм, соглашаясь на взаимное доверие.

— Очень. Очень.

Сказала дважды. Первый раз — ему, второй — себе.

Вот так началось моё падение в мир Данилы Резника. Прекрасное, внезапное и неожиданное падение.


Он кончил быстро и сильно, до боли прикусил мою грудь, разразившись утробным криком. После последних ударов его бёдра придавили меня каменным весом.

— О, Боги! — выдохнул хрипло.

А мне достался выбор — солгать или нет.

Резник знал правду, и он ждал моих слов. Я могла отделаться вежливой ложью типа «Ты был великолепен», но лгать в таких вещах бессмысленно и опасно.

— Я не всегда кончаю с первого раза, — сказала честно. — Только когда привыкаю к мужчине и… когда доверяю.

Резник кивнул. Поверил.

— Нет ничего важнее доверия, — отозвался эхом. — Ника, послушай, для меня это важно. Я никогда больше не кончу первым, обещаю…

— Почему? Это не имеет значения…

— Для меня — имеет. В этот раз… сама понимаешь, я слишком долго ждал.


Потом он лежал на спине, а мои руки и губы жадно бродили по его совершенному телу. Ничего лишнего, некрасивого, ни одного изъяна. Целовала широкую грудь, идеальный живот, музыкальные пальцы. Даже мозоли от гитары казались красивыми.

Моя страсть пробудилась неожиданно, в ответ на порыв Данилы, и я потерялась, застонала, выпрашивая у мужчины вторую попытку.

— Дааа, — засмеялся Резник. — И как в тебе помещается столько эмоций? Дай-ка проверю.

Он играл со мной очень умело, но этот вид игры доставлял удовольствие.

— Тебе хорошо, Ника? — дразня меня языком, спрашивал он.

— Дддаа.

— Ммм… покажи, насколько хорошо.

— Ааа… кааак показать…

Крохотный укус за место, кусать которое мне бы и в голову не пришло, — и я изогнулась на постели в остром наслаждении.

— Вот так и покажи. Молодец, Ника, ты действительно хорошая девочка. Я хочу, чтобы ты всегда показывала, как сильно меня хочешь.

Если судить по силе оргазма, то я научилась доверять Даниле Резнику. Несмотря на его дурную репутацию и на прошлое, свидетельницей которого была я сама.

— Наконец-то я показал тебе мой «Гибсон», — засмеялся Данила, вспоминая нашу беседу в школьной мастерской.


Резник держал меня на краю. На краю всего — чувств, ощущений, откровений, оргазма. Я боялась закрыть глаза и пропустить эмоции на его лице. Хотела увидеть хоть что-то, позволяющее понять одноклассника и расшифровать магнетическую синеву его взгляда. Но уследить за Данилой невозможно, его эмоции подвижны, как ртуть. Он шутит, командует и мастерски управляет моим телом — а потом вдруг вздыхает и с силой прижимает меня к себе.

— Знаешь выражение «Лови момент»?

— Слышала.

— Иногда удаётся поймать момент, когда ты совершенно и абсолютно счастлив. Знаешь, о чём я?

— Наверное.

— Я только что поймал такой момент.

Воздух вокруг нас накалился необходимостью моего ответа. Неотложной необходимостью.

Слишком быстро.

Слишком много.

Слишком неожиданно.

Я не знаю, что сказать.

— Мне было очень хорошо, — прошептала почти виновато. Это всё, что я могу предложить в ответ. Лгать не хочется.

После секундной паузы Данила посмотрел на меня с ухмылкой. На его лице я не нашла следов обиды.

— А сейчас будет ещё лучше, — пообещал он.


Женщины придают особое значение тому, остаётся ли мужчина на ночь. В нашем случае всё проще — мы так и не заснули.

— Не ходи сегодня на выставку, — сказал Данила на следующее утро. — Не трепли себе нервы. Лучше как следует выспись, а я вернусь после работы.

— А как же ты? — забираясь под одеяло, я с удивлением смотрела на его бодрое и довольное лицо.

— А я не устал, — подмигнул он.


Он вернётся сегодня вечером. Значит, наши отношения не на одну ночь. Это уже опаснее, к Даниле легко привыкнуть, но выбора нет. Я добровольно зашла в зыбучие пески, погрузилась по горло и жду, что будет дальше.

— Ника! — позвал он от входной двери. — Если соскучишься, приезжай в магазин, познакомлю тебя с друзьями.

С друзьями? Уже??

Сев на постели, я отодвинула ширму, чтобы увидеть лицо Резника. Увидеть-то увидела, а вот что сказать — не придумала. Наши отношения развиваются со скоростью, от которой захватывает дух.

— Почему ты смотришь на меня с таким священным ужасом? — возмутился он. — Ты же спрашивала про магазин, вот и зайди, если хочешь посмотреть.

— Хорошо.


Заснуть я не смогла. Бродила по квартире озадаченная, довольная и приятно опустошённая.

Пыталась рисовать, но карандаш валился из рук. Говорят, такое случается при влюблённости?


Неужели я когда-то думала, что Данила Резник — плохой парень?

* * *

Данила Резник и я. Я и Данила Резник. Мы встречаемся уже две недели.

Мы не обсуждаем наши отношения, не вешаем на них ярлык. Они существуют вне стандартов, с которыми я знакома. Данила приходит по вечерам и остаётся у меня. Не каждый день, но если не приходит, если уезжает на концерты, то звонит.


Я болтаю о милых пустяках с Данилой Резником, школьным хулиганом. Это кажется невероятным, но, тем не менее, является фактом. Более того, ему нравятся мои глупые шутки, он улыбается и просит ещё. Он слушает мою болтовню о пустяках. Не отвлекается, не притворяется, а действительно слушает.

Данила не пускает меня на выставку, пытается защитить от самой себя, от навязчивого желания причинить себе боль, выискивая в толпе равнодушные лица. Он отвлекает меня собой и делает это очень успешно.

Это неправильно, но приятно.

Но сегодня — последний день выставки с открытым аукционом, и я не могу остаться дома. Данила настаивает, убеждает, но я непреклонна, и тогда он идёт со мной. Оставив меня с Арком, отходит к знакомым, но вскоре я замечаю, что он следит за нами поверх головы собеседника. Не слушает, отвечает невпопад, потому что хочет вернуться ко мне. По крайней мере, мне так кажется. Я хочу, чтобы Данилу тянуло ко мне.

Не дослушав собеседника, он возвращается и целует меня.

Арк закатывает глаза и оставляет нас одних, а мы уединяемся на лестнице и целуемся взахлёб, словно не виделись целый месяц.

— Ты мне не доверяешь, — смеюсь я. — Ты ревнуешь к Арку.

— Доверяю, — серьёзно говорит Данила, — но очень скучаю, когда тебя нет рядом. Поехали домой, Ника.

— Я не могу, через час аукцион.

Данила улыбается, и в его улыбке поровну нежности и просьбы. Он придвигается ближе, прижимает меня к стене и шепчет:

— Дело в том, что у меня возникла небольшая проблема. — Надавливает бёдрами и прикусывает мою губу. — Чувствуешь, какая?

— Похоже, что у твоей проблемы впечатляющие размеры, — улыбаюсь я.

— И это только начало. — В его голосе игривое обещание смешано с искренней нуждой.

Мои мысли плывут. Я моргаю, разгоняя марево желания, но Данила добивает меня в своём обычном стиле.

— А давай моя большая проблема решит твою маленькую проблему? — с этими словами он запускает руку туда, куда, совершенно точно, не суются в общественном месте.

Я повисаю на нём, ослабев от неожиданности, и в этот момент аукцион кажется блажью. Мелким событием в сладком потоке моих отношений с Данилой Резником.

— Скажи, что я тебе нужен, Ника, — просит он. Когда Данила топит меня в силе и нежности синего взгляда, я не могу отказать.

— Очень. Очень. — Моё традиционное двойное «очень». Одно ему, второе — мне.

Прикрыв глаза, я пытаюсь вспомнить, почему мы не можем поехать домой прямо сейчас.

Ах да, аукцион… я должна там быть, чтобы увидеть, как продадут или не продадут мои работы.

— Поехали домой, — тихо соглашаюсь.


Пока мы спускаемся по лестнице, я искоса слежу за лицом Данилы, ожидая увидеть на нём торжество. Я не полная дурочка, я догадываюсь, что происходит. Он нарочно отвлёк меня и везёт домой, чтобы оградить от переживаний на аукционе. Ведь если не купят ни одной моей работы, ему предстоит справляться с моей депрессией.

Но на его лице я вижу только нежность, а в глазах — туман желания.


Я никогда не встречала таких мужчин, как Данила Резник. Всё, что он делает, — красиво. Всё, что говорит, — совершенно и в точку. Даже его наглость по-мальчишески привлекательна. Но самое убийственное оружие — искренность.

Он усаживает меня на постель и, когда я запускаю ищущие руки под его рубашку, останавливает.

— Подожди, — просит напряжённо, — ты должна кое-что знать.

Внутри появилось мерзкое ощущение, словно я проглотила ледяную рыбину. Я не хочу неприятных сюрпризов от Данилы Резника.

— Угу? — нахожу в себе силы ответить.

— Я должен был признаться ещё в школе, в десятом классе.

— В чём? — задала я глупейший вопрос.

Данила поднял брови. Я тоже.

— Любовь бывает разной, — сказал он. — Иногда она связывает по рукам и ногам и парализует язык. Ты встречалась с соседом. Я подозревал, что ты его не любишь, но так и не признался.

— Но ведь я спросила тебя, и ты сказал, что не влюблён.

— Я не был влюблён, я тебя любил.

— Этого не может быть, нам было всего шестнадцать.

— Всякое бывает, — Данила улыбнулся одними губами.

А ведь я подозревала, какие чувства прятал его синий взгляд. Не могла на них ответить, поэтому притворилась, что не знаю.

Данила сел рядом и взял меня за руку.

— Ты любила своего парня?

Гришу, что ли? Моего соседа? Нет смысла разоблачать восьмилетнюю ложь.

— Я хорошо к нему относилась.

— Я так и знал, что не любила, но всё равно держалась от меня подальше. А я любил. Когда увидел тебя в кафе около галереи, понял, что чувства никуда не делись. Словно с разбегу рухнул в прошлое, вот и решил попробовать. В школе ты меня терпеть не могла, и парня своего настроила, чтобы он за мной следил. Я тебя не осуждаю, Ника, ты поступила правильно, ведь я был никем, пустым местом. А теперь… мне показалось, что в кафе ты смотрела на меня по-другому, не так, как в школе. Словно готова дать мне шанс. Я знаменит, да и деньги появились, вот и подумал: кто знает, может, это изменит дело, и ты заинтересуешься.


Так вот, что он подумал. Не слабо. Решил, что я клюну на деньги и славу.

— Ника! — тихо позвал он. — Ответь честно, для тебя это имеет значение?

— Да, — признаюсь тихо и чувствую, как резко напрягается Данила. Сжимает мои пальцы почти до хруста. — В нашей с тобой ситуации деньги и слава имеют отрицательное значение. Из-за них ты всё время на виду, тебя окружают соблазны и шум.

Выдыхает. Он думал, что мне нужны его деньги. Я не обижаюсь. Что поделаешь, ведь Данила тоже меня не знает. Пока что не знает.

Опрокинув на постель, он нависает надо мной и выговаривает чётко:

— Тебе, — целует в губы, — не о чем, — целует подбородок, — волноваться, — проводит губами по шее, щекоча дыханием.

С удивлением поняла, что и не волнуюсь. Мужчина в моей постели не похож на Данилу Резника из прошлого. Хотелось верить, что только я знаю его таким. Что только моё тело он изучает с чувственным интересом. Что только мне шепчет, гипнотизируя синим взглядом:

— Скажи, чего ты хочешь, Ника, и я сделаю. Признайся, Ника, ты должна рассказывать мне обо всех желаниях.

Тягучий, грешный шёпот отзывается дрожью в позвоночнике.

— Да, — отвечаю одними губами.

— Что «да»? — улыбается он и заставляет раздвинуть ноги. — «Да» — это согласие или признание?

Дразнит меня кончиком пальца, потом надавливает так сильно, что я сгибаюсь на постели в беззвучном стоне. Пытаюсь сдвинуть колени, но он не позволяет. — Ника, ведь ты скажешь мне, чего хочешь, да? Ведь ты позволишь дать тебе всё, что нужно?

Согнутая в бесстыжей позе, я ловлю ртом воздух. Данила проводит языком по моим губам, пробуя моё дыхание на вкус, и снова надавливает пальцем.

— Я дам всё, что тебе нужно, Ника, — говорит с придыханием, и это перебрасывает меня через край. Потому что чувства Данилы настолько сильны, что их хватит на нас обоих.

Потому что, хотя я его почти не касаюсь, Данила возбуждён сильнее, чем я.

Потому что его мягкие губы и большие обещания таят в себе тайны. Вкусные и разные.

Это не мужчина, а чудо. Чувственное чудо.

— Да, — повторяю я, соглашаясь на всё, что он предложит.

— Ты кончила быстро, Ника, а теперь ты кончишь ещё раз, но медленно.

Я уже не пытаюсь закрыться, потому что это бесполезно.

От Данилы Резника не закроешься.

— Я хочу, чтобы со мной ты всегда была искренней, — говорит он, опускаясь между моих ног, — и открытой. Я хочу знать тебя всю. А теперь расслабься и приготовься, тебе потребуется выдержка.


Никогда не думала, что от удовольствия можно устать, но нежность Данилы выбила из меня все силы. Игра пальцами, языком, губами казалась почти мучительной в своём коварстве.

— Ника, мне продолжить?

— Да! Да-да-да!

— Я нужен тебе?

— Да!!!

— Очень?

— Очень!!!

Он останавливался, следил за моим нетерпением, при это заводясь всё больше, потом давал разрядку, напоминая, чтобы я всегда говорила ему, чего хочу.


А потом, когда я совсем разомлела, он улыбнулся и сказал:

— Давай отпразднуем Новый год вместе? Тогда и весь следующий год будет нашим.

Весь. Следующий. Год.

Данила Резник отвёл мне целый год. Целый год вместе. Это долго. Или нет, наоборот, это очень мало.

Я не знаю. Сейчас я ничего не знаю. Я оглушена страстью.


Данила заснул, сжимая меня в объятиях, его голова на моей груди. Стараюсь дышать как можно тише, не двигаться, но немеет спина. Мобильник ползёт по полу, нарушая тишину вибрацией.

Осторожно передвигаю Данилу на подушку и, схватив телефон, прячусь в ванной.

Звонит Арк Молой.

— Где ты, Ника? — негодует. — Ты же собиралась прийти на аукцион!

Я забыла предупредить его о моём уходе. Ушла с Данилой, загипнотизированная эффектом синих глаз.

Это плохо. Моё присутствие Арку, вообще-то, не нужно, но предупредить следовало.

— Всё понятно, причина исчезновения — Резник, — усмехнулся он, не дожидаясь моих признаний. — Ладно, Ника, твоя потеря, на таких мероприятиях заводят очень полезные знакомства. Если тебя интересует результат, то знай: всё прошло отлично. Оставшиеся картины продадут на интернет-аукционе…

Арк что-то говорит по поводу вырученных денег, телевидения и вечерних новостей, но я почти не слушаю. Приоткрываю дверь ванной и проверяю, что не разбудила Данилу.

— Ника, ты меня слушаешь?


— Конечно, слушаю. Ты большой молодец, Арк.

Я настолько отвлечена, что забываю спросить про мои работы. Забываю! Это немыслимо.

— А про свои работы спросить не хочешь? — усмехается Арк недоверчиво.

Сжимаю телефон изо всех сил, нажимая на кнопки на экране.

— Давай, говори, — прошу тихо.

— Всё продано.

— Как?..

Я словно пробуждаюсь. Данила отвлёк меня, заколдовал, но ненадолго. Хочу знать всё и сразу: как продано, за сколько, много ли было желающих… Всё.

Арк довольно хихикает.

— Наконец-то! А то притворялась равнодушной, это на тебя не похоже. Все твои работы купили.

— Как это?

— Так это. Надо было приходить на аукцион, — фыркнул обиженный Арк. — Организаторы знают своё дело, и представители благотворительного фонда остались довольны. Цены можешь узнать в офисе. Поздравляю, Ника. Надеюсь, ты больше не расстраиваешься из-за конкурса Лиознова.

Наверное, мои работы купила та пожилая пара, про которую говорил Данила. Или…

— Арк, а ты знаешь, кто купил мои работы?

— По-моему, все три работы ушли одному покупателю. Если приспичило, интересуйся у организаторов. Некоторые участвуют в торгах сами, другие — через посредников. Может, и узнаешь, кто купил, если у них нет оснований скрывать своё имя.

Я снова открыла дверь ванной и посмотрела на спящего Данилу.

— Как это? Зачем? — спросила я, пристально глядя на точёный профиль любовника.

Арк захохотал так громко, что я поспешно закрыла дверь.

— Ты всерьёз меня спрашиваешь, почему некоторые предпочитают анонимность? Причин множество. Вот ты узнаешь, кто купил твои работы. Что дальше?

— Ничего.

— Врёшь. Будешь гадать, что они за люди, выискивать их в интернете. Не знаю, как ты, а некоторые художники лезут к покупателям в попытке дружить. Пытаются продать им остальные работы, найти постоянных спонсоров. Да и другие художники тоже не спят. «Вы купили работы Ники Тумановой, а я работаю в том же жанре. Предлагаю ознакомиться…»

— А как же пиар, реклама? Они ведь жертвуют деньги.

— Всех желающих мы вносим в список спонсоров на сайте выставки, вот и будет пиар, но при этом неизвестно, кто что купил или пожертвовал. Ты, например, тоже спонсор. Ну… а некоторые плюют на пиар и просто покупают картины, — закончил Арк со смешком.

Мы обменялись любезностями, договорились о скорой встрече, посудачили о Лиознове, но мои мысли витали в другом месте. Над постелью, в которой отдыхал Данила Резник.

У меня нет доказательств, только уверенность, что он купил мои работы.

Он очень, очень старался увести меня с аукциона.

Почему?

Боялся, что я узнаю посредника? Боялся, что, если будет всего один покупатель, то я расстроюсь или догадаюсь о его вмешательстве? Он отвлёк меня и обеспечил себе идеальное алиби.

Нет смысла проверять список спонсоров, Данила в нём будет в любом случае, так как он подарил Арку гитары.

Я могу позвонить организаторам, и они назовут имя покупателя. Или не назовут.

Но я знаю, что это Данила.

Опускаюсь на пол и думаю. Теперь мне видна только его рука, расслабленно лежащая на простыне, и я хочу подойти и дёрнуть за неё изо всех сил. Хочу сделать ему больно.

Данила не верит в меня. Не верит, что мои работы заинтересуют покупателей.

Он хотел избавить меня от страданий и купил все работы сам.

Я поторопилась насчёт доверия. Оргазм — не самый надёжный показатель.

Наверное, Данила поступил плохо. Или хорошо. Наверное, так поступают, когда действительно любят. Когда хотят огородить человека от боли.

Он сделал это для меня, ради меня. Я не знаю, что чувствовать.

Поднимаюсь и подхожу ближе. Смотрю на Данилу и вспоминаю его слова: «Если кто-то из нас упадёт, это буду я».

Я не хочу, чтобы он падал. Хочу защитить его от боли так же, как он защищает меня.

Наверное, я влюблена.

Или нет.

Заставляю себя остановиться — ведь у меня нет доказательств, только предчувствие.

Набираю Арку сообщение: «Дай, пожалуйста, телефон организаторов».

Через несколько минут я прячусь на лестничной площадке чужого этажа, чтобы не разбудить Данилу, и выслушиваю объяснения незнакомца по поводу конфиденциальности.

— Если хотите, я могу передать покупателю, что вы ими интересовались, — предлагает мужчина официальным тоном.

— Нет! — кричу я чуть ли не на всю лестницу. — Нет, — повторяю уже вежливо. — Прошу вас, не говорите ему, что я звонила.


«Ему». Я сказала «ему».

Мужчина хмыкнул.

— Или ей. — Я сделала глубокий вдох. — Понимаете, я — начинающая художница, для меня это — первый аукцион, поэтому я очень волнуюсь…

Настолько волнуюсь, что не удосужилась явиться на аукцион.

— Ника, — прервал меня мужчина. — Простите, но я не знаю вашего отчества. Я вас искренне поздравляю. За ваши работы торговалось несколько человек, и я понимаю, почему. Вы очень талантливы.

Мне хочется его обнять.

Мне хочется всех обнять.

То, что Данила купил мои работы, больше не расстраивает. Слова незнакомца стёрли мою неуверенность.

Я возвращаюсь в квартиру в приподнятом настроении, прыгая через ступени.

Приятно знать, что я дорога Даниле настолько, что он пойдёт на ложь, чтобы подарить мне радость.

Наверное, ложь — это плохо, в этом Данила и сам со мной согласится.

Наверное, я не должна этому радоваться.

Но я почему-то счастлива.


Влетев в квартиру, я наткнулась на Данилу, стоящего у двери. Нахмурившись, он скрестил руки на груди.

— Я слышал твой крик на лестнице, ты разговаривала по телефону.

Его напряжённый взгляд сканировал моё лицо.

— Данила, я знаю, что ты сделал, — подошла ближе. Сердце прыгало в горле, делая слова прерывистыми и нервными.

Он резко вдохнул.

— Что ты имеешь в виду? — спросил глухо. Прищуренный взгляд отталкивал меня, защищаясь от грядущих обвинений.

— Я понимаю, почему ты купил мои работы, и я… спасибо тебе.

Прижимаюсь к нему и кладу ладонь на тёплое плечо. Мышцы под пальцами кажутся каменными.

Он не верит в моё прощение, ведь он тоже творческий человек и всё понимает. Я бы тоже не поверила. Он прикрывает глаза и чуть наклоняет голову к моей руке.

— Я сразу догадалась, что это ты. Ты поэтому и увёл меня с аукциона, да? На случай, если никто не захочет торговаться, и у моих работ будет только один покупатель.

Данила чуть улыбнулся и положил ладонь поверх моей. Наклонился и согрел губы сухим поцелуем. Долгим нежным касанием.

— Я сначала расстроилась, но потом поняла, почему ты это сделал. Ты хотел меня защитить. Спасибо тебе. Это так… замечательно.

— Ника… — прикрыв глаза, прошептал он. — Понимаешь… Я тебя люблю.

Возможные ответы щекотали язык. Я никогда не любила мужчин, кроме моего отца. Я не знаю, как возникает уверенность, что твои чувства — любовь. Где та лакмусовая бумажка, которая подтвердит, что вот оно, то самое книжно-песенное чувство?

— Я понимаю, Даня.

Слабенький ответ, на троечку с минусом, но к нему прилагался такой поцелуй, что Даниле пришлось меня простить.

Я не отпускала его губы до тех пор, пока он не рассмеялся.

— Ничего ты не понимаешь, Ника, и у тебя нет доказательств, что я купил твои работы. — Хитро ухмыльнувшись, Данила дёрнул бровями. — Вдруг это тайный поклонник твоего таланта?

— Твоя хитрая мордаха очевиднее любых доказательств, — смеясь, я пощекотала его бока, но Данила только улыбнулся. — Организаторы сказали, что в торгах участвовало несколько покупателей, так что ты зря волновался. А теперь у тебя дома будут залежи моих работ.

— Залежи! — Данила состроил забавную мину. — Какой ужас!

— Макулатура и металлолом.

— Тогда придётся продать картины по огромной цене. Позвоню в Сотбис(7), они завтра же прилетят и освободят мою квартиру от бесценных шедевров. — Данила повалил меня на постель и расстегнул пуговицу на джинсах.

Рассмеявшись, я остановила его руки.

— Данила, послушай.

— Ммм? — он посмотрел на меня всё ещё заспанными глазами.

— Никогда так больше не делай, ладно?

— Обещаю, — прошептал он мне в губы. — А ты пообещай мне кое-что в ответ, ладно? Люби меня, Ника.

Искренность, страсть и синий взгляд — убийственная комбинация.

— Обещаю, — сказала я на выдохе.

* * *

Два месяца спустя

Из чего построена любовь творческих людей? Из взлётов, падений и лечебной лжи.

Что бы ни говорил Данила, без лжи никак. Она бывает хорошей, нужной, даже правильной.

Оказалось, что он тоже лжёт, и не только насчёт аукциона.

Ему приходится лгать, потому что от меня ушло вдохновение. Внезапно и безвозвратно.


«Вдохновение вернётся, Ника. Обязательно! Погуляй, расслабься, и всё получится».

«Не расстраивайся, Ника, для меня ты — чудо, и однажды весь мир об этом узнает».

Ложь, без которой никак. Данила не хочет обманывать, но он влюблён и желает мне добра, поэтому с уверенностью в голосе предвещает грядущий успех. С уверенностью, которой не чувствует. Такая ложь дарит поддержку и тепло. Она не обманывает, потому что я и не пытаюсь ей верить. Мне достаточно знать, что Данила волнуется за меня и любит так сильно, что берёт на себя груз необоснованного оптимизма.


Из чего построены наши чувства? Из нежности Данилы, его ускоряющегося шага, когда он замечает меня вдали, его напряжённого взгляда, когда он подводит меня к экстазу. Мы никогда не кончаем вместе, он ждёт моей кульминации. Говорит, что не хочет отвлекаться. Ему нужно стать свидетелем моего полного ухода в наслаждение перед тем, как отключиться самому.

Он умеет управлять моим телом и, как ни странно это звучит, порой мне кажется, что он управляет моими мыслями.

Раньше всё было по-другому, раньше моей любовью были акриловый грунт, краски и структурная паста, потому что моя жизнь была теорией. Данила украл моё внимание, забрал мои чувства, и мне больше нечего выливать на холст.

Теперь я живу любовью к мужчине, не показывая её другим, не вырезая её из пенопласта, дерева и металла, не пряча неровные края под акриловой краской.

Я взяла творческий отпуск, будем надеяться, что временный. Подала картину на очередной конкурс, но вылетела в первом раунде и забила на эту идею.

Вдохновлённый удачным опытом, Арк Молой решил устроить повторную выставку, в этот раз коммерческую. Я долго не могла выбрать картины. Все мои работы казались бесцветными, бессмысленными, словно вместе с вдохновением от меня ушло и восприятие. Наверное, такова влюблённость, она не хочет делиться и поэтому несовместима с другими интересами. Я предложила Арку две картины, единственные, которые закончила в начале наших отношений с Данилой.

— Ник, тут такое дело… короче, слишком много желающих, и у меня проблемы. Давай в следующий раз, ладно?

— Арк… слушай, мы же давно знакомы. Скажи честно: работы плохие?

Он молчал целую вечность.

— Мне нравятся твои фантазии, Ника.

Ловко увернулся от ответа. Значит, картины действительно никудышные.

Я почти не расстроилась, Данила мне этого не позволил. Однако посмотрела на вещи реально и выбросила расписание конкурсов и выставок. Иногда встречаюсь со старыми знакомыми, но реже, чем раньше. Данила занимает всё время и мысли. Недавно сходила на банкет по поводу открытия новой галереи и среди гостей увидела Трофима Лиознова. Он меня узнал, несомненно, узнал. Насупился, смерил презрительным взглядом и демонстративно ушёл в другой конец залы. Ой, какие мы обидчивые. Неужто я — единственная женщина, отказавшая великому меценату?

Банкет быстро наскучил, и я ушла, меня потянуло домой к любящему синему взгляду.


Любовь — это так… Не знаю. Необычно, наверное. Как новое восхитительное платье на размер меньше твоего, к которому надо привыкнуть. Смотришь на себя в зеркало и поражаешься — так красиво, что не отвести взгляд. Неужели это я?

Но это платье ещё надо разносить, привыкнуть к трению материала и слишком узкой талии.


Я продолжаю давать уроки, хотя и не так много, как раньше. Потеряла несколько учеников, вроде даже один из них вернулся в семью, что не может не радовать. В свободное время я гуляю, думаю о Даниле и делаю заметки на будущее. Это называется «опыт». Чтобы нарисовать жизнь, надо её прожить.

Иногда достаю чистый холст и сижу перед ним, вспоминая, каково это — гореть творческим огнём. Но вдохновения нет, и руки опускаются. Зато есть Данила. Он пропитал мою жизнь собой, поглотил меня, и на остальное не остаётся ни сил, ни желания.

Правила выживания в творческой паре просты: мы поддерживаем друг друга и не делимся своими страхами с окружающими. Если раньше я могла часами скулить по поводу творческого кризиса в компании других художников, то теперь Данила взял мои проблемы на себя. Он единолично встречает мой творческий кризис лицом к лицу и всё больше напоминает «сильного мужчину», сделанного мною из металла. Только в моменты его слабости и неуверенности я вспоминаю, что он тоже, как и я, ранимый и творческий человек.


В свободное время он не выпускает из рук гитару. Играет, репетирует, пишет новые песни. Так как он работает в наушниках, я слышу только ту музыку, которую он записывает, и то редко.

Чаще Данила рассказывает мне о своих любимых группах. Я научилась слышать эту музыку, отличать Тривиум(8) от Агониста(8). Даже Converged(8) перестали вызывать желание спрятать голову под подушкой. На стене моей квартиры появился плакат Avenged Sevenfold(8). Это стало важным этапом наших отношений, принятием мною его интересов. Иногда, когда Данила уезжает на концерты, я слушаю Avenged и удивляюсь своей новой жизни.


Однако сама на концерты и репетиции почти не хожу. Я приняла музыку Данилы, но это не значит, что я её понимаю. Нежный, любящий мужчина, почти всё свободное время проводящий в моей квартире, никак не ассоциируется с тёмным, неровным ритмом, тёмными эмоциями и криками этого жанра. Его фанаты смотрят на меня, и мне не нравятся их взгляды. Зависть пугает, коробит, жжёт. Он знают и любят Данилу совсем другим, тёмным, злым, соответствующим музыке, которую я не понимаю.

На репетициях Данила кажется чужим. Я не хочу, чтобы он казался чужим. Иногда я ловлю далёкую тьму его взгляда, отражение его странной музыки, и вижу незнакомца. Только мне Данила позволяет видеть себя настоящим, и этого достаточно. Пусть делит свою тьму с остальными, а мне останется его свет.

Иногда мне кажется, что именно я поддерживаю его свет, поэтому я осторожна и щедра со своей нежностью. Только я замечаю ранимость сильного мужчины рядом, и я не могу, не могу и не хочу его обидеть.


Есть ещё одна причина, почему я не хожу на концерты и репетиции. Вокруг Данилы крутится туча женщин, поклонниц и прочих, и мне неприятно на это смотреть. Когда я рядом, он ведёт себя безупречно, да и друзья частенько посмеиваются, что бесшабашный бабник потерял свою музыкальную голову. Но иногда я гадаю, что происходит после концертов или во время долгих вечерних репетиций. Можно ли ожидать от творческих людей постоянства?

Если тебя привлекла порывистость любовника, стоит ли потом удивляться его порывам?

Но это так, к слову.

Данила… он прекрасен, понимаете? Его невозможно не любить.

Со мной он нежен, искренен и бесконечно добр. Я бы никогда не оскорбила его недоверием.

И я очень надеюсь, что однажды он тоже научится мне доверять. Забудет о том, что случилось в школе, и перестанет искать подтверждений, что я нуждаюсь в нём так же сильно, как и он во мне.

От меня от требует только любви. Говорит об этом при каждой встрече.

— Люби меня, Ника.

Как припев.


В квартиру, которую снимает вместе с тремя друзьями, Данила почти не возвращается, да и мне неинтересно это сугубо мужское пространство. Однажды я спросила, доставили ли мои картины, и Данила улыбнулся, словно давно ждал этого вопроса.

— Знаешь, где они будут отлично смотреться? Я давно собираюсь купить большую отдельную квартиру. Надоело жить, как студенту, даже для гитар места нет, не то, что картин, и приходится хранить вещи у матери. Пришла пора найти подходящее место. Что ты думаешь по этому поводу?

— Отдельная квартира — это хорошо, — сказала я, задержав дыхание. Не то, чтобы присутствие Данилы меня стесняло, но я знала, на что он намекал. На то, чтобы жить вместе.

Или не намекал, а говорил прямо.

— Мы с тобой можем вместе поискать квартиры, — добавил он, следя за моей реакцией.

— Можем, — согласилась я, улыбаясь. Чувствуя себя, будто несусь в скоростном поезде и почти не различаю мелькающие виды за окном. — Когда погода улучшится, — предложила, отвечая на пытливый взгляд Данилы.

Он улыбнулся и кивнул, оставляя ощущение, что я только что согласилась на нечто большее, чем и так полностью захватившие меня отношения.


Магазин стал нейтральной территорией, куда я захожу, когда скучаю и хочу повидаться в течение дня. Я научилась разбираться в музыкальных инструментах, и меня иногда принимают за продавщицу. Один из друзей Данилы распустил слух, что я продала молодой семье очень дорогой рояль. Не думаю, что это правда, но я действительно помогла им советом. Скорее всего, неправильным.

Можно сказать, что я нашла своё место в мире Данилы.

— Тебе не обязательно любить мою музыку, но, пожалуйста, люби меня, — сказал он в самом начале наших отношений. Я не знала, что слово «любовь» произносят так быстро, но Данила любил меня с десятого класса. — Люби меня сильно, Ника. Ладно?

Можно ли любить музыканта, если ты не в восторге от его музыки? Оказалось, что можно.

Я нашла своё место в мире Данилы, а он вобрал в себя весь мой мир. Он стал моим миром.

Можно ли любить художницу, от которой ушло вдохновение? Получается, что да.


Мы погрузились друг в друга настолько, что я не ощущала потерь, только влечение. Такой жизни завидуют повсеместно, её снимают в фильмах. Творческие люди — интересные любовники. Никаких тебе трепыханий и потных рук под одеялом. Данила любит меня с красивой нежностью, а потом садится у окна и пишет музыку. Он не посвящает её мне, не будем настолько примитивны, но я чувствую себя в ней, во внезапных лирических аккордах и в каждой кульминации.

Данила черпает вдохновение из нашей близости. Он дарит мне море нежности, а в ответ получает творческие силы.

Глядя на пылящиеся в углу холсты, я мечтаю научиться тому же.

А пока…

Лежу, запутавшись в простынях, и улыбаюсь своей новой роли.


Я — муза Данилы Резника. Я удивляюсь этому. Как может свет наших отношений порождать тьму его творчества?

Но всё равно, я счастлива.


«Если вы переживёте успех друг друга, значит, вы переживёте и все остальное», — сказал Арк Молой.

К нам эти слова не имеют никакого отношения. Во-первых, моего успеха не предвидится. Во-вторых, муза не может расстраиваться по поводу успеха мужчины, которого она вдохновляет. Успех Данилы делает меня счастливой.

Пусть всё остаётся без изменений, и тогда моё вдохновение не заставит себя ждать. Я найду способ перенести на холст то, что чувствую. То, как изменилась моя жизнь рядом с Данилой Резником.

* * *

— Я хочу, чтобы ты написала мой портрет, — попросил Данила однажды.

— Я не пишу обычные портреты.

— Тогда сделай, слепи, выкрои. Всё, что хочешь.

— Я не могу вот так, на заказ. Твоё отражение есть в каждой моей работе, которую я сделала за последние два месяца.

— Покажи.

Этих работ всего две, да и те слабые, поэтому я очень надеялась, что Данила не станет их разглядывать.

— Такие вещи невозможно показать, Данила, ты и сам понимаешь. Это всё равно, что пытаться услышать меня в твоей музыке…

— Покажи.

— Ты и так их видел.

— Прошу тебя, покажи.

Осознавая, что балансирую на краю, что нащупала нечто важное и опасное в наших отношениях, я достала последнюю работу. Эксперимент с рельефом и текстурой, всего лишь проба.

— Почему слева так мало деталей?

— Я не могу этого объяснить.

Данила провёл пальцами по рельефу, как по моему лицу, и я прижалась к его руке в надежде успокоить его непонятно откуда взявшуюся ревность.

— Ты во всём, что я делаю, Дань.

Нахмурившись, он повернулся ко мне.

— Я этого не вижу.

— Ты слишком прямолинеен.

— Я хочу быть в твоих картинах.

— Так же, как я хочу быть в твоей музыке.

Он кивнул. Понял.

— Ты в каждой ноте и в каждом слове, — сказал тихо. Синие глаза потемнели от эмоций настолько глубоких, что я задержала дыхание.

Неужели я когда-то думала, что наша связь продлится всего несколько дней? Ведь ещё во время школьного спектакля я догадывалась о глубине его чувств.

— Скажи правду, Ника, ты меня любишь?

— Даня, как тебя можно не любить?!

— Я могу тебе доверять?

— Конечно!

— Я хочу быть твоей жизнью. На меньшее я не согласен.

— Я знаю. Меньшего я и не предложу.

Всего два месяца отношений, а у меня почти не осталось ничего своего, я всё делю с ним. Но Данила не верит, и иногда кажется, что я балансирую на невидимой и непонятной нити над пропастью его недоверия.

— Тогда напиши мой портрет.


Я стараюсь не лгать Даниле или лгать как можно реже. Но в этот раз я солгала, и моя ложь не была безобидной. В ответ на его слова, искренние, как детские слёзы, я предложила халтуру. Абстрактную картину, нарисованную из страха обидеть любимого мужчину.

Синие глаза, черты лица, скрытые рукой. Я не изобразила Данилу, а спрятала его за неровными мазками красок.

Абстракционизм — сложный жанр, на любителя. А ещё за ним можно спрятать чувства и страхи, незаметные другим.

Внимательно осмотрев портрет, Данила повесил его на стену (9). Мне кажется, он знал, что я солгала, что подарила ему пустышку. Хотя картина висела над обеденным столом, он никогда на неё не смотрел. По крайней мере, при мне.

«Секрет» так и лежал среди старых работ, и, если бы захотел, Данила смог бы его найти. Он и был его настоящим портретом.


В ту ночь я проснулась от того, что Данилы не было рядом. Он сидел у окна, сложив руки на подоконнике.

— Данила, что случилось?

Он молчал, не поворачиваясь ко мне. Словно уснул сидя или впал в транс.

Прошлёпала босиком по холодному полу и села к нему на колени.

— Дань, не пугай меня. Ты в порядке?

— Скажи, Ника, ты меня любишь?

— Даня, мне страшно, что с тобой? Что ты надумал?

Я с трудом балансировала на его коленях. Он позволил мне устроиться удобней, но не удерживал, опустив руки по бокам.

— Я написал песню…


— Какую?

— Я только что написал песню, которая меня определяет. Понимаешь? Она определяет всю мою жизнь.

— Как ты её назвал?

— «Душа на ладони».

— Красиво. Споёшь?

Данила отрицательно покачал головой. Лунный свет отразился в синих глазах и в мягкой улыбке.

— Не сейчас. Знаешь, Ника, единственное, о чём я когда-либо мечтал, это чтобы ты меня любила.


На следующий день я рассказала родителям о моём романе со школьным хулиганом и нынешней звездой металкора. Папа побледнел, но лично к Даниле эта бледность не имела никакого отношения. Рассмеявшись, я пообещала, что мой парень не станет включать свою музыку на семейных обедах и не пригласит отца на концерты.

Мама же пришла в восторг.

— Ничего ты не понимаешь, — сказала она отцу. — Они оба творческие люди, поэтому отлично понимают друг друга.

Мама права. Никто не понимает творческого человека так, как его сотоварищ по призванию.


Я не рассказала Даниле о разговоре с родителями. Мы встречались всего два месяца, и о будущем думать было рано. Будущее — это проза, а меня интересовала только поэзия. Поэтому я надеялась, что настоящее никогда не изменится.

Но этого захотел Данила, и, как это часто случалось в наших отношениях, я не смогла ему отказать.

* * *

Данила Резник проник в мою жизнь на удивление быстро и глубоко. Плакат Avenged Sevenfold на стене моей квартиры, мужские вещи в шкафу, всё это превратилось в зависимость от пристального взгляда синих глаз. Я млела и наслаждалась, а Данила, как оказалось, строил далеко идущие планы. Моя новая жизнь подкралась и прочно вросла мне под кожу.

После удачного концерта Данила приехал ко мне домой в три часа ночи. Заспанная, растерянная, я сдалась его нетрезвым поцелуям и позволила вытащить меня из постели.

— Ребята приготовили сюрприз, и я хочу, чтобы ты пошла со мной, Ника. Веселье в самом разгаре.


Когда мы зашли на вечеринку, Данилу окружили поклонницы и друзья. Они смотрели на меня, настырно, с любопытством и завистью, как и всегда. Уверена, они не желали мне зла, это только моя фантазия, хотя и очень яркая. Казалось, что все, абсолютно все в этом зале знают, что мне не место рядом с Данилой. Фанаты осуждают выбор своего кумира и смеются надо мной.

Потому что я не принадлежу к их миру.

Потому что я другая.

Потому что я украла внимание их кумира.

Не отпуская моей руки, Данила прошёл сквозь толпу и подвёл меня к окну.

Играла музыка «Анатомии кошмара», знакомая песня. Чужой, почти неузнаваемый голос Данилы выкрикивал неразборчивый текст. Гости подпевали и искренне наслаждались рваной мелодией и тяжёлыми словами.

Мне неуютно на таких сборищах, даже стыдно. Я полюбила Данилу Резника, каждую каплю его нежности, но его тёмная, музыкальная сторона остаётся для меня загадкой. И то, как на меня смотрят его фанаты… Боже, как они на меня смотрят! Не подходят ближе, но замечают каждый шаг, каждое наше прикосновение, жадно читают по губам каждое слово.


— Ты ревнуешь, Ника?

Данила провёл большим пальцем по моему лбу, разглаживая морщины. Чуть заметная усмешка, готовая пробиться на его лице, выдавала правду: ему хотелось, чтобы я ревновала. А ведь я не ревную, всё намного сложнее. Наблюдая, с каким наслаждением поклонницы слушают музыку «Анатомии», я думаю о том, что любая из них подходит Даниле лучше, чем я. Любая будет счастлива занять моё место. То место и тот мир, в которые я не вписываюсь.

— Дело в том, что твои поклонницы…

— Ты ревнуешь?

Зачем идти сложным путём, если простой ответ висит на кончике языка? Да и Даня всё равно только отмахнётся от моих правдивых слов.

— Я тебе доверяю, но…

— Я задал тебе вопрос.

— Ревную, — со вздохом согласилась я. Так проще.

— Представь, что тебе предоставили выбор — остаться со мной или открыть выставку у Лиознова. Персональную, на три месяца, с полным пакетом рекламы. Что бы ты выбрала?

— Шутишь, что ли? Как ты можешь задавать такой вопрос?! Конечно, осталась бы с тобой. Это глупый вопрос, к тому же за последние два месяца я не написала ни одной стоящей картины.

— А что, если вдохновение не вернётся?

Я не понимала, к чему он ведёт и почему так напряжённо вглядывается в моё лицо.

— Как говорится, на «нет» и суда нет. Одно дело, если я продолжаю писать, но не могу добиться успеха. Это обидно. Совсем другое дело, если я больше не пишу. Перегорела, что поделаешь. Хорошо хоть могу зарабатывать уроками.


— Тебе не обязательно работать, Ника.

— И не начинай. Спасибо, конечно, но я должна работать.

— Ты знаешь, что я о тебе позабочусь.

— Ты и так обо мне заботишься.

— Я хочу заботиться о тебе ещё больше. Не закрывайся от меня, Ника, не лги. Всегда говори правду, ладно?

Он действительно пьян, впервые пьян настолько, чтобы испугать меня своими словами. Они исходили из его тёмной глубины, пряча за собой слишком сильные эмоции.

Неужели он никогда не научится мне доверять??

— Я никогда не закроюсь от тебя, Дань, верь мне, пожалуйста. Некоторые вещи трудно объяснить, да и надо ли? Главное — то, что я чувствую к тебе, и то, что происходит между нами, когда мы остаёмся одни. — Я говорила честно, от самого сердца. — Ты тоже говори мне правду, — попросила тихо.

— Хорошо, я скажу тебе правду, — кивнул он после недолгого молчания. Его руки на моей талии подрагивали. — Если бы мне пришлось выбирать между тобой и музыкой, я бы никогда больше не притронулся к гитарам.

— Дань, ты чего? Что с тобой? Успокойся, это от стресса и выпивки. Тебе не придётся делать такой жестокий выбор. Я с тобой, и я тоже выбираю тебя.

— Правда?

— Конечно!

— Мне трудно в это поверить. Кажется, что я отвернусь, и ты опомнишься и исчезнешь.

— Не исчезну.

— Уверена? Никаких сомнений?

— Эй, Резник, перестань, я тебя не узнаю! Утром тебя ждёт жуткое похмелье.

— А ты перестань ревновать меня к фанаткам. Вот, смотри…

Развернувшись к центру комнаты, Данила поднял руки, привлекая всеобщее внимание. Потом обернулся и сжал мою ладонь с такой силой, что я заскулила, пытаясь выдернуть ноющие пальцы.

Кто-то выключил музыку, и на нас сосредоточилось множество любопытных взглядов.

— Попрошу внимания! Для тех, кто не знает, это — Ника Туманова, и я люблю её уже много лет. Я надеюсь, что она согласится выйти за меня замуж. — Данила повернулся ко мне. Синие глаза сияли страстным, почти металлическим блеском. — Ника, ты согласна стать моей невестой?


Невестой.

Толпа фанаток с разинутыми ртами, и я с застывшей улыбкой на губах.

Что бы ни случилось, я не могу обидеть Данилу, потому что в этом сильном мужчине прячется невероятная ранимость, о которой знаю только я. Страсть, бурлящая на поверхности его взгляда, — это ничто по сравнению с эмоциями, запертыми внутри. Я знаю о них со школы, но потребуются годы, чтобы разгадать Данилу до конца. И вот теперь он предлагает мне годы совместной жизни, а я паникую. А ведь это — время, которое позволит мне разгадать и полюбить все его тайны. Тогда почему я так волнуюсь?

Что же делать?

Мы знаем друг друга всего два месяца. Много лет и два месяца.

Невеста — это процесс. Это почти жена. Покупка столовых приборов, смена фамилии, борщи, детские дни рождения, встречи с родственниками, спор о том, чья очередь выгуливать собаку, тихий секс в ванной, пока ребёнок зачарованно смотрит мультики…

Это не мы.

Данила Резник и я — это чувства. Те, что на поверхности, и те, что спрятаны внутри.

Я — его муза.

Нет, не невеста, никак не невеста.

Я никогда не мечтала о браке, да и о детях тоже. А сейчас у меня нет времени на размышления, потому что Данила смотрит на меня слишком пристально, и с каждой отсчитанной секундой из его глаз утекает радость.

От счастья до смертельной обиды несколько вдохов.

Фанаты ждут моего ответа. Они предпочтут скандал, я вижу это в их разгорающихся взглядах, слышу, как ядовитые перешёптывания ползут по залу.

От толпы отделяется второй гитарист группы и подходит ближе. Кажется, он собирается вмешаться, и я ловлю взбешённый, почти ненормальный взгляд Данилы, нацеленный на приятеля.

В наступившей тишине трещат кости моей ладони. Данила сжимает её с такой силой, что мне должно быть очень больно.

Но я чувствую только шок. Холодный липкий шок множества взглядов. В них любопытство, зависть, негодование… нет времени гадать, что ещё.

Любимых людей не обижают. Никогда. Их поддерживают и защищают любой ценой. Так ведь?


Секунды тикают, взгляды гостей становятся ядовитыми, и тогда я делаю единственное, на что способна в данный момент. Целую Данилу. Прижимаюсь к неподвижным сухим губам любимого мужчины. Он не отвечает. Позволяет мне прижаться ближе, разомкнуть его губы и ткнуться языком в плотно сжатые зубы.

Он обижен, что я не ответила сразу, и я это понимаю. Но и он должен понять, в какой шок поверг меня внезапным и очень публичным предложением.


Только почувствовав руку Данилы на моей спине, я позволила себе расслабиться. Значит, простил.

Под жидкие аплодисменты фанатов и друзей Данилы я принимаю его предложение. Его страсть. Он показал мне только самую малость, верхушку айсберга, а под ней прячется целая буря. Иногда я вижу, как она зачинается в его глазах, а потом отходит. Эта страсть в его музыке, которая мне не принадлежит.

Данила только что предложил мне всю свою страсть до самого дна.

Я отказалась от неё в школе, спряталась за спиной соседа. Притворилась, что не понимаю чувственную ярость взгляда Данилы и его растерянность рядом со мной.

Я не могу так поступить в очередной раз, только не с Данилой Резником — мужчиной, которого люблю.

«Невеста — это ещё не жена, ничего страшного», — уговариваю себя, всем своим видом выражая восторг и согласие, чтобы сделать счастливым мужчину, которого люблю.

Чтобы доказать, что я не сомневаюсь.

* * *

Итак, я невеста. Не сомневающаяся, любящая и счастливая. Ничего страшного не случилось, хвост не вырос, борща Данила не требует, детей тоже. Наутро после спонтанной помолвки жених проснулся в отменном расположении духа. Зацеловал меня, тормошил, соблазнял до полудня, а потом даже извинился.

— Я знаю, что ты не ожидала предложения, прости, что сделал это так неловко. Понимаешь, я…

Поцеловал меня, украв дыхание.

— Понимаю. Если не ошибаюсь, то предложения руки и сердца полагается делать неожиданно, так что извиняться не за что, — улыбнулась я, дождавшись, когда смогу совладать с собой.

— Да, но обычно девушки очень этого ждут.

Наверное, я неправильная девушка, и мои дефекты неисчислимы. Но я не могу шутить на эту тему, когда Данила смотрит на меня так… сильно. Синий и сильный взгляд.

— Я счастлива. — Растворяю эти слова в поцелуе.

Это не ложь. Я действительно счастлива, но причина счастья — в Даниле, а не в помолвке. Однако об этом говорить не стоит.


Волнение первых нескольких часов постепенно улеглось, и пришлось признать, что в моей жизни ничего не изменилось.

По крайней мере, так я думала, пока Данила не напомнил мне о небольшом нюансе моего нового статуса невесты.

— Пора рассказать о нашей помолвке родным, — сказал он за ужином.

Родным.

Мои родители — не проблема. Папа поворчит, но будет за нас рад, а мама придёт в полнейший восторг. За них я не волнуюсь.

А вот семья Данилы… как бы это объяснить…

— Дань, может, подождём?

— Чего? — напрягся он.

Рождения ребёнка. Третьего. Или пенсии.

— Ты рассказал родным о наших отношениях?

— Нет. С братьями мы видимся редко, а у мамы проблемы со здоровьем, ей не до нас было. Но теперь всё определилось. У мамы на следующей неделе операция, и мы собираемся устроить сюрприз. Соберёмся все вместе загородом в её доме и поднимем маме настроение, а утром отвезём в больницу. Будет забавно, мы с братьями вырядимся ковбоями, как в детстве, подарим ей всякую ерунду и путёвку в санаторий, чтобы восстановила здоровье после операции. Я хочу, чтобы ты поехала со мной, заодно и расскажем о помолвке. Отвлечём мать от грустных мыслей.


Сердце ухнуло вниз, приземлившись где-то в районе дрожащих колен.

Пришлось напомнить себе, что я — невеста. Мои колени должны дрожать только от счастья и предвкушения.

— Данила, мне кажется, что это не самая лучшая идея, — ответила я тактично, тем самым покрывая свой безотчётный страх. Уж кто-кто, а любящая мать Данилы прочитает сомнения, написанные на моём лице крупным шрифтом.

А его братья… даже не знаю, с чего начать рассказ… Убедить братьев в том, что я люблю Данилу, будет непросто.

«Братья знают, что я любил тебя с десятого класса, — предупредил Данила. — Они были убеждены, что тебе на меня наплевать, так что для них помолвка будет шоком», — он довольно потёр руки в предвкушении.

Я этого предвкушения не разделяла.

Я пыталась отсрочить встречу, пока не приведу мысли в порядок, пока не настроюсь на счастливое замужнее будущее, но Данила следил за каждым моим словом, за каждой деталью мимики. Он пытался обличить меня в неуверенности, в слишком поспешно принятом решении.

Что бы он ни подозревал, я не сомневалась: я хочу быть с любимым мужчиной. Как именно с ним быть, в этом наши мнения расходятся. Но ведь это не главное?


— Не дрейфь, Ника, всё будет замечательно. Мы развеселим маму и порадуем её новостью. Операция плановая, ничего страшного, но мама всё равно волнуется. А когда узнает о помолвке, ей будет, на что отвлечься, женщины обожают свадебные хлопоты, — беззаботно заявил жених. Обняв меня, прищурился. — Что-то не так? Ник, я знаю, что с братьями будет непросто, но только в первые минуты. Потом они оттают и будут за нас рады. Ты мне веришь?


— Да.

Даниле не понравилась пауза, прозвучавшая перед «да».

— Ника, ты сомневаешься?

— Нет.

Нет. Нет. Нет. Да.


----------------------------

4 — пример картины «Абстрактное дерево» — работа Владинского. Работа Ники сделана при помощи объёмных фигур на холсте.

5 — Синистер Гейтс — виртуозный гитарист группы Avenged Sevenfold.

6 — пример рельефа человеческого лица из металла (Gil Bruvel). Работа Ники более абстрактна, это её единственная работа по металлу, сделанная в академии.

7 — Сотбис — знаменитый аукционный дом предметов искусства. Исходно основан в Лондоне, но филиалы имеются в разных городах мира.

8 — приводятся примеры музыкальных групп, выступающих в жанрах, близких к «Анатомии кошмара». Примеры музыки — нажмите на ССЫЛКИ в аннотации.

9 — примеры абстрактных портретов в блоге.

Глава 3. Мужчина, которого я люблю

Баннер от талантливой AnSa!


— Помилуйте, я больше не могу смеяться! Анна Степановна, я не знаю, как вы справляетесь со своими мальчишками.

Склонившись к столу, устало прикрываю глаза. Три часа улыбок и напряжённого смеха утомили сильнее, чем физическая нагрузка. Мы приехали навестить мать Данилы и объявить о помолвке, и эта встреча оказалась изрядным испытанием. Как я и ожидала.

Мать Данилы, пожилая, строгая женщина, хмыкает в ответ на мои слова.

— Обычно всё не так плохо, это они для тебя стараются. Припасли самые глупые шутки для сегодняшнего ужина.

— И пошлые! — добавляет Данила, потешно дёргая бровями.

— И пошлые, — соглашается его мать и отодвигает стул. Сыновья бросаются на помощь, но она останавливает их нетерпеливым жестом. — Перестаньте надо мной трястись, словно я умирающая. И не надейтесь. Мне предстоит самая обычная операция, а вы раскудахтались. Понаехали тут, развели шум-гам.

Анна Степановна ворчит, пряча улыбку, и я поневоле проникаюсь к ней симпатией. Поневоле, потому что она отнеслась ко мне хотя и вежливо, но не особо дружелюбно. Не скрывала опасливый, недовольный взгляд, сказавший мне очень многое. Мало того, что любимый Данечка неожиданно привёл в дом невесту, с которой встречается всего два месяца, так она ещё и художница. Творческий человек. Такая, небось, яичницу и ту сожжёт, да и характер непостоянный. Будет истерики закатывать, изменять. Чему тут радоваться, спрашивается.

Читаю всё это в настороженном материнском взгляде. Любит она Данилу, всем сердцем любит. Поэтому я не обижаюсь, но и на дружбу с будущей свекровью не рассчитываю. Как сложится, так сложится.

— Вот! — Анна Степановна возвращается к столу с бутылкой. — Раз уж такое веселье, попробуйте эту наливочку. Жаль, мне с вами не выпить, но в следующий раз обязательно.

Даня подхватывает бутылку из рук матери и разливает пахучую жидкость по бокалам.

— Тост! — весело объявляет он. — За успешную операцию!

Анна Степановна поднимает стакан с водой, и сыновья склоняются к ней, чтобы чокнуться. В процессе я оказываюсь придавленной к столу и даже не успеваю взять бокал.

Никто не замечает.

Им не до меня.

«Мировая наливка!» «Мама, ты делаешь лучшую наливку!» — причмокивают сыновья. «Помнишь, как ты надевала на бутыли резиновые перчатки, они раздувались, а Данила говорил, что вино голосует?»

Я сижу, придавленная к накрахмаленной скатерти. Молча. Закрыв глаза.


Анна Степановна — хорошая женщина со сложной судьбой. Об их семье ещё в школе ходили всякие слухи. Одинокая и незамужняя, она родила Данилу в сорок лет. Бросив работу, вернулась беременная в родительский дом. Об отце ребёнка так никому и не рассказала. Отдала всю себя желанному сыну, всю накопленную за годы любовь. В детском саду Данила подружился с двойняшками Лёшей и Ваней, причём так крепко, что даже кушать друг без друга отказывались. Так и росли неразлучными, и в школу вместе пошли. Говорят, их пытались определить в разные классы, но все трое устроили голодовку, и директор сдалась. А потом в семье двойняшек произошла трагедия — в автомобильной аварии погибла мать. Анна Степановна стала единственной, кто смог найти подход как к мальчикам, так и к страдающему вдовцу. Они поженились, когда ребята учились в шестом классе, и муж усыновил Данилу. Но судьба на этом не остановилась, и через два года после свадьбы Анна Степановна овдовела. Они остались вчетвером — сильная женщина, двое приёмных сыновей и Данила. Семья.

Они переехали в наш город, подальше от тяжёлых воспоминаний и поближе к месту, где Анна Степановна нашла работу.

Парни держались вместе. Помню, как в первый школьный день в десятом классе все трое стояли в дверях плечом к плечу, только что за руки не держались. Преданность друг другу ощущалась с первого взгляда. Тоже ведь определили в один класс, хотя в этот раз обошлось без голодовки.

Последний раз я видела его братьев на выпускном вечере. Все трое держались вместе, как и всегда. Зашли, подхватили девчонок и уехали праздновать.

Теперь у каждого — своя жизнь. Живут в одном городе, но видятся редко, в основном, у матери, однако связь жива, я чувствую её прямо сейчас. Нерушимые узы семьи.

И вот… Данила привёл в семью невесту.

С чего им меня, собственно, любить?

В школе я встречалась с другим парнем, а теперь, когда Данила обрёл популярность и деньги — опа! Невеста! Да ещё которая не может толком ответить на вопросы о свадебных приготовлениях. Краснеет, мямлит бессвязные и глупые фразы.

«Свадебное платье? Эээ… да, обязательно надену платье»

«Да, конечно, мы поженимся скоро, но не очень»

«Дети — это замечательно»

Дура косноязычная. Ещё бы сказала: «Дети — цветы жизни», меня бы вообще во двор выкинули.

Полная, абсолютная и парализующая неготовность к свадьбе выдаёт меня с головой.

Я не знаю, что со мной. Всем сердцем хочу сделать Данилу счастливым, хочу разделить его чувства, поддержать его творчество. Мне хорошо с ним, очень хорошо, пусть так продолжается и дальше.

Но я не готова двигаться с его скоростью, прямиком к свадьбе, мне страшно. Что-то незнакомое и ноющее внутри удерживает меня. Если бы я сразу сказала Даниле правду, то не мучилась бы сейчас, не сгибалась под невыносимым давлением вины. А не сказала правду, потому что знаю, что он не верит в мои чувства.

Я попалась в замкнутый круг сомнений. Этого не скрыть от родных Данилы — людей, любовь которых безусловна.


Иван сидит напротив меня — успешный, избалованный удачей и вниманием. Он пошёл по стопам отца, занимается финансовым учётом. Умный парень, уверенный в себе и классически привлекательный. Светло-каштановые волосы в идеальном порядке, лицо гладко выбрито — полная противоположность Даниле. Признаюсь честно: я поглядывала на Ивана в одиннадцатом классе, да и в десятом тоже. Привлекательный парень, как картинка, уже тогда носил стильные очки и держался на голову выше остальных.

Именно он за ужином отпускает большую часть шуток. При этом подмигивает мне, всячески флиртует, провоцирует. Вроде веселится — а глаза прищурены. Взгляд цепляется за меня, за каждый жест. Видно, что он мне не доверяет. На уроках обществознания Иван сидел за соседей партой и таскал мои карандаши. Именно он удерживал Даню, когда тот пытался броситься ко мне на сцене во время памятного спектакля. И вдруг сюрприз, я — невеста его брата. Хоть и сводного, но всё равно родного. В этой семье одна кровь, одно тепло, и это чувствуется с первого взгляда.

Иван подливает мне домашнее вино. После каждого глотка я обещаю себе остановиться, но как только над столом зависает неловкая пауза, снова подхватываю бокал. Жадно глотаю, чтобы затопить волнение.

— Ника, а что твои родители думают по поводу свадьбы?

Почему они снова спрашивают про свадьбу?? Неужели нельзя найти другую тему?

— Мама очень гордится будущим зятем, — отвечаю с улыбкой.

Это правда, мама гордится успехами Данилы, но пока что не знает, что он — будущий зять. Я не сказала родителям о смене моего статуса, потому что слишком волновалась об этом ужине. Искоса слежу за женихом, боясь его реакции, ведь он знает правду. Но Данила расслабленно улыбается, ковыряясь вилкой в салате.

Остальные смотрят на меня, чего-то напряжённо ожидая.

Чего??

Иван иронично дёргает бровью.

— Мама гордится, а папа не в восторге?

— Папа тоже в восторге, — отвечаю я с вымученной улыбкой.

— А про свадьбу-то они что думают? — переспрашивает Анна Степановна, поджав губы, и в моей голове гудит предательская пустота. Что можно думать о свадьбе??

— Мы пока что не… — Горло перехватывает спазм. Я не хочу больше говорить о свадьбе. Почему нельзя просто любить человека и не вгонять чувства в официальную рамку? Зачем спешить? Зачем вмешивать родных в наши отношения? — Родители очень за нас рады, — вру устало.

— В детстве Данька говорил, что женится на воспитательнице детского сада, — улыбается Анна Степановна. — От них, дескать, очень хорошо пахнет.

— Точно, говорил, помню, — смеётся Данила. — От них пахло творожной запеканкой.

Вся семья поворачивается и смотрит на меня.

Это происходит на самом деле? Они что, нюхать меня собираются?

— Ника, а ты хорошо готовишь? — невзначай интересуется будущая свекровь.

Спасибо хоть не спросила, хорошо ли я пахну.

Данила молчит. Почему он, на фиг, молчит??

— Я люблю готовить.

Зачтётся?

— Даня похудел, — говорит Анна Степановна, и жёсткое выражение глаз подтверждает, что эти слова — обвинение.

Жених демонстративно ощупывает свой живот и закатывает глаза.

— Я похудел от любви! — трагическим тоном заявляет он.

Иван давится смехом и тыкает в Данилу пальцем.

— Как ты посмел похудеть?! — громогласно заявляет он. — Ника, у тебя неблагодарный жених! Уж я бы не похудел на твоей пище, — подмигивает и выразительно дёргает бровями.

Я выдаю в ответ кислую улыбку.

— Что Даня ест у тебя дома? — допрашивает Анна Степановна, не обращая внимания на клоунаду сыновей.

Я толкаю жениха локтем.

— Ответь, Дань.

Он давится вином, откашливается и смотрит на меня с упрёком.

— Я что, обращаю внимание на еду? Я же творческий человек, Ника, и ты это знаешь. Я ем то, что ты ставишь на стол.

Блин.

Анна Степановна смотрит на меня взглядом прокурора. Ага, понятно, мои грехи безмерны: я готовлю так плохо, что жених не замечает вкуса, а потом худеет.

— Ника, ты чего? — не понимает Данила. — Мам, отстань от неё, Ника отлично готовит.

Я попыталась выдохнуть с облегчением, но не успела.

— Ника, а ты любишь музыку Дани? — вдруг встревает Иван, и меня настигает эпическое головокружение. Когда комната вертится вокруг, ладони становятся ледяными, а тошнота берёт за горло. Хватаюсь за скатерть, но мне нет спасения. И это не из-за вина, не из-за настойки, а потому что Резники умеют задавать самые каверзные вопросы.

Они что, сговорились?

Как сверло прямиком в зубной нерв. Я не готова к допросу, я хочу, чтобы наши с Даней отношения не менялись. Со временем мы разберёмся, что к чему, где любовь, а где — нет. Сами разберёмся. Я не хочу штампов, допросов, осуждения и пытливых взглядов.

Я не хочу лгать, но и нарываться на осуждение его семьи тоже неприятно.

— Данила очень талантлив, — отвечаю твёрдо, когда карусель вертиго останавливается.

Иван смеётся. Запрокинув голову назад, хлопая себя по коленям, он чему-то безумно радуется.

Анна Степановна оценивает меня ничего не выражающим взглядом.


Алексей, второй брат, скучающе смотрит в окно. До сих пор я не сказала о нём ни слова, потому что он меня игнорирует. Когда мы вошли в дом, и Данила объявил о помолвке, его родные застыли, уставившись на меня в шоке. Я не хотела появляться, как снег в июле, но Данила настоял. Сказал, что хочет произвести эффект.

У него получилось.

Так вот, Алексей первым пришёл в себя от шока. Поздоровался, хотя и вынужденно, ради приличия. А уж как глянул на меня, лучше не описывать. «Я тебе не верю», — крикнул его взгляд. Сверкнул глазами — и всё. Поставил печать «Отказать». Теперь не оправдаешься.

Они с Иваном не похожи. Алексей ниже ростом, но намного шире в плечах. Черты лица грубые, неправильные, и привлекательным его не назовёшь. Про себя он рассказывать не стал.

Алексей и в школе был неразговорчив, да и посещал её редко. Занимался вольной борьбой и часто уезжал на соревнования. Возвращался с медалями и кубками, стал мастером спорта. Помню, однажды он отчитал парня за то, что тот распустил мерзкий слух о Даниле. Взял беднягу за плечи, приподнял над землёй, сказал пару слов и отбросил в сторону. Без усилий. Такие, как Алексей, не волнуются о мнении окружающих. Они формируют свои суждения и придерживаются их до конца.

Посмотрел на меня, не поверил в мои чувства, осудил и отвернулся.

Хотя в этом есть свои положительные стороны. С Алексеем всё на поверхности, ясно, что и как. С Иваном сложнее, он игрок. Однако оба брата мне не верят.

Они осуждают меня по-разному. Иван флиртует, целует мои руки, рассыпаясь в забавных комплиментах, и при этом расспрашивает о наших с Данилой отношениях. Ищет блеск в глазах, считает влюблённые взгляды. Видно, что он будет меня проверять и провоцировать, чтобы защитить брата. Алексей же смотрит в окно и только изредка делает глоток пива, морщась, словно пьёт хлорку. Он мне просто не верит, и всё. Не пускает в семью.


Я смеюсь и шучу, но внутри металлической струной натянулась тревога.

Я знала, что эта встреча будет сложной. Но одно дело — знать, совсем другое — быть в центре событий, в точке скрещения недоверчивых и неприязненных взглядов.

Мало того, что я не понравилась Анне Степановне, так она ещё и заметила недоверие в глазах сыновей. Плохое начало в новой семье.

Мне обидно. В этом доме столько тепла, столько заботы, что я проникаюсь белой завистью. У меня отличные родители, но я — единственный ребёнок. Весь вечер братья вспоминали прошлое, детские проказы и забавные происшествия. Интересно, какие испытания мне придётся пройти, чтобы заслужить их доверие? Сорок лет счастливого брака?

Данила веселится так искренне, словно ничего необычного не происходит. Поневоле задаюсь вопросом, не придумала ли я осуждение его семьи. Только иногда, когда Иван флиртует со мной и наклоняется ближе, чтобы взять за руку и рассказать очередную байку про детские выходки жениха, я ловлю на себе взгляд Данилы. Он следит, как изгаляется его брат, но не вмешивается. Знает, что тот дурачится, но при этом видит, как мне непросто.

Данила предупредил, что с братьями будет сложно, и он хочет, чтобы я сама завоевала место в семье, без его помощи.

Улыбаюсь и киваю ему. Даня, я держусь, я стараюсь понравиться твоей семье, но уж извини. Получается не очень.


Чтобы развеселить мать перед операцией, братья вырядились в ковбойские костюмы с клетчатыми рубашками, жилетами, шляпами и прочим. В детстве они порушили пол двора, играя в ковбоев, и теперь решили воскресить прошлое. По просьбе Данилы я купила ему ковбойский костюм, самый потешный из возможных. Он всё надел, даже шейный платок и шпоры, и красуется в них весь вечер. Только ремень не подошёл, слишком массивный на узких бёдрах моего атлетичного жениха.

Увидев костюмы, Анна Степановна смеялась до икоты, особенно когда её великовозрастные сыновья прыгали по гостиной с криками «И-хо!». Я тоже хохотала до слёз. Заводилами, конечно же, были Даня с Иваном.


— Давайте последний тост! — говорит Анна Степановна. — За семью.

— За семью! — вторят сыновья и снова кучкуются над столом, пытаясь дотянуться до матери. В этот раз меня не придавили, но и не заметили. Я сижу с бокалом в руке.

Со мной не чокаются.

Никто.


— Ника, шла бы ты спать, деточка, на тебе лица нет от усталости. А шутники пусть убирают со стола, — улыбнулась Анна Степановна.

Я читаю между строк: мать хочет остаться наедине со своими мальчиками.

Я не обижаюсь, непритворно зеваю и желаю всем спокойной ночи.

Пока остальные собирают со стола грязные тарелки, Данила настигает меня у дверей и, притворно рыча, сжимает в объятиях.

— Эй, ты чего рычишь!? — смеюсь, но высвобождаюсь из его рук, украдкой бросая взгляд на остальных. Обниматься под гнётом трёх осуждающих взглядов не хочется.

Анна Степановна следит за нами с каменным лицом.

— Я рррычу, — хохочет Данила, словно не замечая их реакции, — и спокойной ночи тебе не обещаю. Готовься, я поднимусь следом.


Выходя из гостиной, вижу, как он подхватил смущённую мать на руки и кружит с ней по комнате. Завтра рано утром Даня отвезёт её в больницу. Операция плановая, но со здоровьем у Анны Степановны не очень, поэтому врачи боятся осложнений. Данила останется с матерью. В городе дефицит крови, а у них обоих — редкая группа, поэтому Данила заранее сдал кровь на станции, как раз к операции будет готово.

— Завтра будешь пить мою кровинушку! — напевает он, танцуя с матерью на руках.

— Прям таки пить! — смеётся она. — Представляешь меня вампиршей какой-то.

— А хоть и вампирша, всё равно самая любимая!

Анна Степановна притворно ворчит и поглядывает на меня светящимся синим взглядом, совсем, как у сына.

«Вот видишь, Ника, мой мальчик любит меня, а не тебя», — говорят её глаза.

Я понимаю. Уважаю её материнскую нужду, поэтому киваю, добровольно оставляя ей первенство, и иду к тёмной лестнице.


Резники купили этот дом как дачу, но перестроили, утеплили, провели канализацию и отопление. Теперь Анна Степановна живёт здесь круглый год. Дом огромен, особенно прихожая, да и в гостиной можно устраивать вечеринки человек на двадцать. Лестница с арочным окном делает несколько поворотов, нависая над прихожей. Снаружи — деревенская ночь, словно занавесь из чёрной ткани, только редкие звёзды нарисованы на ней серебристыми кляксами. Дом расположен на окраине, и до ближайшего фонаря — метров триста.

Щёлкаю выключателем в прихожей, но света нет. Не хочу звать Данилу, поэтому крадусь в темноте. Я безумно устала и выпила слишком много вина. В арочном окне над лестницей видна луна, и я иду на её свет, осторожно передвигая ноги.

Держась за перила, медленно поднимаюсь наверх. Снизу доносятся голоса, смех, звон посуды. Вторая дверь из гостиной ведёт на кухню, кто-то хлопает ей, и Анна Степановна ругается. Алексей спрашивает про доставку продуктов, бывают ли перебои из-за снега. Данила напевает рекламный мотив, и его мать подхватывает мелодию.

Моя новая семья.

Я — невеста.

Невесть откуда взявшаяся, невесть как заарканившая любимого сына Анны Степановны.

Невесть какая невеста.


Звёзды безумно чёткие, нарисуешь — никто не поверит. Словно с обычной ночью повозился неумелый любитель фотошопа. Кладу ладонь на холодную поверхность стекла, зная, что останется отпечаток. Окно наполовину занавешено, и я останавливаюсь в полосе скудного лунного света, глядя на звёзды.

За спиной раздаются поспешные шаги, и я улыбаюсь.

Данила.

Быстро же он справился, небось выдал пару пошлых шуток, и мать выгнала его к невесте. Пусть жених не надеется, сегодняшняя ночь будет спокойной и невинной. В старом деревянном доме слышен каждый шаг, и я не хочу, чтобы члены его семьи стали невольными свидетелями нашей близости.


Данила подходит со спины и прижимается ко мне. Сильные руки обвивают талию, и я откидываюсь на его грудь. Прищуриваюсь и смотрю на звёзды, пытаясь поймать ракурс, в котором они покажутся реальными.

— Неужели тебя уже отпустили? Я думала, Анна Степановна захочет посекретничать. — Прислушиваюсь к звону посуды на кухне. В гостиной хлопает дверь. — Посмотри на звёзды, ими можно уколоться.

Данила целует меня в затылок, прижимается ближе, и в животе разливается предвкушающее тепло. Нет уж, я не собираюсь заниматься любовью в доме его матери.

— И не надейся, — шепчу. — Хочешь, чтобы нас застукали?

Его руки пробегаются по телу, задевая грудь. Сказывается выпитое домашнее вино, неожиданно крепкое, и я позволяю себе расслабиться и насладиться лаской. Данила прижимается плотнее, руки исследуют моё тело. Одна сжимает талию, другая гладит подбородок. Резко втянув воздух, жених подталкивает меня к подоконнику, и звон вазы о стену кажется неожиданно громким.

— Тихо, а то нас услышат, — шепчу, улыбаясь.

Данила наклоняет меня вперёд, руки с нажимом ласкают моё тело.

Завожу руку назад, но он не позволяет прикоснуться к его лицу. Отодвигает меня в сторону, за занавесь, где совсем темно.

Прикрыв глаза, кайфую. Сегодня Данила другой — настойчивей, грубее. Наверное, потому что нас могут застать в любой момент, да ещё и в родительском доме, и его это заводит.

Мне это нравится. Мне нравится, что он другой, словно открывает прежде скрытые стороны себя.

Может, нам и удастся, только если очень тихо… пока все внизу… ведь наша спальня на третьем этаже.

Я устала бояться мнения его родных. Их первое впечатление обо мне, как невесте, и так хуже некуда.

Данила вжимается бёдрами в мою спину и замирает.

— От тебя пахнет салатом оливье, — посмеиваюсь. — Запах брутального мужчины.

Когда любишь человека, говоришь всякие глупости, которые приходят в голову. Потому что доверяешь ему, как себе, и не сдерживаешь порывы. Не подыскиваешь слова, не красуешься, картинно прогибая спину и постанывая, словно прищемила палец. Делишься тем, что лежит на сердце, и остаёшься собой.

— Вкусный был салат, — улыбаюсь. Данила молчит, скрестив руки на моей груди, его бёдра до боли вжимаются в спину. Возбуждённое дыхание пропитывает мои волосы теплом. Пытаюсь повернуться к Дане лицом, но он останавливает. С силой сжимает руки.


Что-то не так.

Не знаю, откуда появляется эта мысль, но она, как разверзнувшаяся под ногами пропасть. Как ледяные кубики за шиворот рубашки.

Что-то не так.

Странное ощущение. Может, дело в затянувшемся молчании? Обычно Данила как ураган, вечно в движении, полон шуток и музыки. Даже во время секса иногда напевает мелодию. А сейчас вдруг молчит. Почему он не позволяет мне обернуться?

Смотрю вниз на его руки, но в темноте не могу различить рисунок ковбойской рубашки.

Не знаю, что не так, но страх ползёт по плечам холодными струями.

Часть меня — душа, наверное? — уже догадалась об обмане, но разум отстаёт, всё ещё расслабленный под влиянием момента и крепкого вина.

Напрягаюсь, почти не замечаю ласк. Сильные пальцы водят по моим губам, касаются языка, снова спускаются к груди.

Бёдра. Его бёдра с силой вжимаются в мою спину.

Что-то не так, и стремительная спираль паники растягивается внутри.

Что??

Осознание взрывается яркой вспышкой, и я замираю.

Я знаю, что не так.

Неприятное ощущение — пряжка чужого ремня царапает спину. Звякает при движениях.

Большая пряжка ковбойского ремня.

Данила не стал надевать ремень, он оказался огромным и неудобным, и мы оставили его дома. Всю дорогу смеялись над тем, как вот-вот упадут его ковбойские штаны.

На Даниле нет ремня.

Иногда мысли текут слишком медленно, и ты знаешь, что потом будешь клясть и презирать себя за эту задержку.

И тут я слышу далёкий смех Анны Степановны.

— Данила, ты, ей-Богу, как ребёнок! — хохочет она. — Тебе в детский сад надо, а ты жениться надумал!


Воздух вырывается из лёгких с хлопком.

Данила с матерью на кухне.

Ласкающие меня руки замирают. Чужие мужские руки. В них я признала жениха, любимого, которого должна помнить, чувствовать и любить настолько, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не спутать с другим мужчиной.


Моё тело взрывается бурей гнева, готовясь напасть на обидчика, но уже поздно. С силой толкнув меня к окну, мужчина перемахнул через перила, растворяясь в темноте прихожей. Я еле удержалась на ногах, повиснув на подоконнике в неровном, надкусанном тьмой овале серебристого лунного света.


Задержка непозволительна. Я должна что-то предпринять. Я застану обидчика на пути в кухню, разоблачу, поймаю.

С криком «Стой!» я отталкиваюсь от пола и прыгаю через несколько ступеней, не касаясь перил. Я одержима разоблачением, но, к сожалению, меня подводит обувь. На повороте каблук цепляется за край ковра, и я лечу вниз, подсчитывая ступени задом.


— Что за… — раздаётся крик Ивана, и ко мне спешат все четверо. Данила с матерью выходят из кухни, на ходу включая свет в коридоре. Данила держит в руках блюдо и столовую ложку, Анна Степановна обнимает сына за пояс. Иван появляется из гостиной, из неё два выхода, один — на кухню, второй — в прихожую. Он ступает в темноту прихожей и замирает в ореоле света. Алексей выходит из ванной, вытирая руки о полосатое полотенце.

Я всё ещё падаю, но их появление запечатлевается в памяти, как первая страница детективной истории. Испуг в глазах жениха, рассыпанные овощи на ковре. То, как Данила несётся ко мне, расталкивая братьев. Хмурый взгляд Алексея, скользящий по моему телу в поисках повреждений. Протянутые руки Ивана и крик на его губах.


За их спинами — Анна Степановна. Прислонившись к стене, она держится за сердце.

— Что ж ты так… — бормочет непонятно кому.

— Мама! — Все, кроме Данилы, бросаются к матери.

— Да в порядке я, лучше займитесь Никой! — ругается она, но братья Данилы удерживают её с двух сторон. Пряжки ковбойских ремней отсвечивают тусклым металлом.


— Ник, ты в порядке? — ощупав, Данила прислоняет меня к стене. — Ничего не сломала?

— Нет, только ушибла. Ничего страшного, просто каблук зацепился.

— Ты меня напугала, глупая, — сипло выдыхает он, осторожно прижимая меня к груди. — Почему ты не включила свет?

Иван пробует выключатель в прихожей и хмуро смотрит на лампочку.

— Похоже, перегорела, — бурчит он. На минуту исчезает на кухне и, вернувшись, меняет на новую.

Я морщусь от слишком яркого света.

— Надо было меня позвать! Или хоть включить свет в коридоре! — Данила смотрит на лестницу, где валяются туфли на высоких каблуках. — Говорил же, возьми с собой тапочки, а не эти ходули! Так можно шею сломать!

Он злится от испуга, от волнения. С силой сжимает мои плечи.

Я хотела казаться выше. Красивее. Достойнее Данилы и его любви, которую не распознала раньше и которую не могу предать сейчас.

Пользуясь моментом, провожу рукой по его поясу, хотя и так знаю, что ремня на нём нет.

Шок находит на меня холодными волнами.


Алексей идёт к лестнице, но я сижу на его пути. Не замедляя шага, он прыгает через перила и поднимается наверх, по пути осматривая ковёр.

— На повороте надо закрепить, а то все попадаем. Завтра сделаю, а пока смотрите под ноги.

Прыгает обратно.

Потирая ушибленную ногу, я слежу за его передвижениями. Ещё не полностью осознала случившееся, но уже фиксирую улики.

— Ты у меня попрыгай! — ворчит Анна Степановна, всё ещё держась за сердце. В ярком свете прихожей стал заметен землистый цвет её лица. — Сколько лет твержу: лестница не для прыжков. Так нет же, вырастила кузнечиков, вот и пообтёрли ковёр.

Лестница пологая, с несколькими поворотами, особого атлетизма не требуется. Я бы и сама спрыгнула за обидчиком, если бы не каблуки и не темнота.

Иван качает головой и нервно усмехается.

— Ты так отменно грохнулась, Ника, что сотрясла весь дом, а ведь в тебе росту-то всего метра полтора. Да и крикнула ты на славу, такого громкого «Ой!» я ещё не слышал.

Не «Ой!», а «Стой!», и если на лестнице со мной был Иван, то он об этом знает.


Я хочу, чтобы они замолчали. Все. Чтобы наступила тишина. Чтобы я смогла подумать о случившемся и решить, что делать. Что сказать. Кому. Когда. Как.

Я должна сказать правду прямо сейчас, но не делаю этого.

Смотрю на Анну Степановну, бледную, тяжело привалившуюся к стене, и молчу.

Пусть она уйдёт, а братья останутся. Все трое. Я расскажу Даниле, что случилось, а потом посмотрю в глаза его братьям, чтобы найти в них след предательства. Пусть Данила тоже посмотрит, ему будет намного хуже, чем мне. Это его семья.

Я должна рассказать о том, что произошло, не стыдясь и не боясь осуждения. Прямо сейчас. Не медля ни секунды.

Или отвести Данилу в нашу спальню, расплакаться, пожаловаться. А он пусть разбирается. Ведь так и должно быть в браке? Я передам проблему в его руки, смою слёзы и косметику и лягу спать.

Данила разозлится. Скорее всего, начнётся драка. Анне Степановне станет плохо, братья вызовут «Скорую». Операцию отложат, придётся снова ждать очереди, а на это уйдёт несколько месяцев. Братья никогда больше не будут разговаривать друг с другом. Маленькая, цельная, любящая семья разрушится навсегда. Она срослась вместе в результате нескольких катастроф, и я стану последней, решающей, самой разрушительной.

Эти картины калейдоскопом проносятся перед глазами.

Я разрушу любящую семью. Навсегда. День моего появления запомнят, как начало конца.


Зачем я об этом думаю?

Я не должна бояться. Надо сказать правду, попросить защиты, разбить жуткий ком, растущий в моей груди. В том, что случилось, нет моей вины. Никакой.

Или почти никакой?

Пусть презирают меня за то, что я не сразу опознала чужого мужчину. Я устала, слишком много выпила, поверила теплу этой семьи и ослабила бдительность. Пусть презирают меня за то, что я — никудышная невеста.

Я ожидала недоверие и подозрительность, но оказалась не готова к предательству. Кто бы знал, с какой невероятной лёгкостью один брат предаст другого. И это случилось из-за меня.


— Ты головой не ударилась? — всерьёз волнуется Данила. — Ника, почему ты так странно смотришь, совсем не моргаешь?

— Это просто шок, я в порядке.


Все четверо смотрят на меня, по-разному, но я слишком потрясена, чтобы разобраться в этих взглядах.

Я колеблюсь на грани решения, сжимаю губы, удерживая взрывную правду.

— Мам, шла бы ты спать, мы сами всё уберём. Завтра тебе в больницу, — ворчит Иван.

— Обязательно надо напомнить! — жалуется Анна Степановна, и Данила чмокает меня в лоб и спешит к матери.

Все четверо обнимаются посреди прихожей королевских размеров. Трое огромных мужчин и маленькая женщина, их вырастившая. Любящая, нерушимая семья.

Я чувствую себя вторженкой. Злостной разрушительницей, готовящейся навсегда перевернуть их и без того раненый, но очень сплочённый мир.

Хочется биться головой о стену, чтобы перетрясти мысли и найти единственную правильную. Хочется содрать с себя кожу, везде, во всех местах, где ко мне прикасался чужой мужчина. Ощущаю себя грязной, униженной, жалкой.

Хочу защиты, немедленной кары для обидчика. Или повернуть время вспять.

Анна Степановна, бледная, взволнованная, старается не показать свою слабость. Я тоже.

Вздыхаю и прикусываю язык. Молчу. Неуверенно поднимаюсь и проверяю входную дверь на случай, если в дом пробрался посторонний мужчина. Но нет, дверь заперта. Конечно же заперта, иначе и быть не может.

Подхожу к обнимающейся группе, и они неловко двигаются, решая, впускать меня или нет. Никто не разнимает рук, и это кстати, потому что в данный момент любое прикосновение может перебросить меня через край.

Смотрю на братьев Данилы, бывших одноклассников. Серые глаза и карие. Нечитаемые лица. Перевожу взгляд на мать и вижу в её глазах вызов. Такой сильный, что по спине спускается холодная дрожь.

Словно Анна Степановна знает о случившемся и одобряет поступок приёмного сына. Того, кто осквернил, оскорбил недостойную и нежеланную невесту любимого Дани, её кровинушки.

«Попробуй прикоснись к моим мальчикам», — говорят её глаза.

«Прикоснусь», — мысленно отвечаю я, приняв решение. Не сейчас, не здесь, но я во всём разберусь. Мы с Данилой во всём разберёмся. Обидчик заплатит за содеянное.

Перевожу взгляд на Ивана, потом на Алексея и даю им бессловесное обещание. Моё молчание сильнее и громче любой угрозы.

* * *

Я не спала всю ночь, лежала, прикусив щёку. Холодная, как труп, я отсчитывала минуты молчаливой лжи. Обещала себе, что мы с Даней во всём разберёмся, что отомстим, только не сегодня. Я не стану рисковать здоровьем той, кто подарил ему жизнь. Полагаю, что именно на эту мою слабость и рассчитывал один из её приёмных сыновей.

Я волнуюсь о будущей свекрови сильнее, чем её сын.

Пусть операция пройдёт без проблем. Даня будет рядом с матерью, поддержит и поможет, не станет отвлекаться на меня. Я не нарушу их покой, пока всё не закончится.

А потом…

Меня не сломать. Я гибкая, как прут, и живучая, как кошка.


Лицо горело от стыда и ярости. Вечером я извела уйму горячей воды, смывая с себя следы чужих рук. Шок выходил из меня бурными волнами, стекая в водосток. Картины прошлого вечера навязывались и мешали спать.

Скудный лунный свет, отражённый в звёздах.

Отпечаток моей ладони на стекле.

Почему я не обернулась? Почему покорно отодвинулась в темноту? Почему так доверчиво откинулась на чужую грудь и закрыла глаза? Ведь знала же, что Данила кажется другим, порывистым и грубым. Почему не поднесла его руки к свету?

Я болтала, а он молчал, не сказал ни слова.

Почему не сразу заметила ремень?

Почему, почему, почему.

Данила заснул быстро, тоже слишком много выпил, а я лежала и смотрела в темноту. Хотелось соскочить с постели, разбудить его и сказать правду. Но нет, нельзя, его реакция разбудит весь дом. А ещё… я боюсь. Если он мне не поверит, если придётся оправдываться, я не хочу, чтобы это происходило в чужом доме.


Семья из четырёх человек, сложенных вместе судьбой.

Яблоко с червём, семья с предателем.

Алексей или Иван? Иван или Алексей?

Чего они добиваются?

Если хотят расстроить помолвку, то есть способы попроще, чем самим пачкать руки и разрушать братскую дружбу. Можно нанять человека, чтобы скомпрометировать невесту. Опоить, опозорить и подсунуть жениху фотографии.

Насколько сильной должна быть ненависть, чтобы один из них не боялся разрушить себя?

Без меня их семья осталась бы идеальной. Не свершившееся зло не доказано, оно существует только в фантазии предателя.

Я выпустила зло на волю.


К утру я начала сходить с ума от пугающих мыслей. Выключив будильник, Данила недовольно заворчал и потянулся ко мне всем телом.

— Раньше я любил спать по утрам, — пробормотал он мне в шею, — а теперь я люблю тебя, особенно по утрам.

Моя кожа, всё ещё чувствительная после обжигающего душа, словно покрылась изморозью от мужских прикосновений.

— Я не могу, подожди… — выползла из-под тяжёлого тела и встретилась с удивлённым синим взглядом. Резко поднявшись, Данила потёр глаза.

— Ника, тебе плохо? Поедешь с нами в больницу…

— Нет-нет, не волнуйся, я просто немного испугалась во время падения.

— Ника! — согревая ладонями моё лицо, Данила смотрел на меня, не мигая. — Что с тобой?

Секунды звучали, как щелчки пряжки ковбойского ремня.

— Ничего.

Выдохнув, Данила плюхнулся обратно на постель.

— Не пугай меня так. Спи, Ника, тебе незачем вставать. Я попрошу Лёшу отвезти тебя в город, он сегодня не спешит.

— Нет!! — Закашлялась от внезапного крика. — Прости, я немного не в себе.

— Тааак… теперь уж точно не позволю тебе остаться одной, — пробормотал Данила, качая головой. — Мы с Ванькой поедем с мамой, а Лёша за тобой проследит.

Прячу лицо в подушке, выискивая правильное решение среди беснующихся мыслей.

— Ника, что с тобой? — вскрикивает Данила и пытается оторвать меня от подушки. — Ты не в себе. Что такое? — Взволнованно ерошит волосы. — Всё, я так не могу, ты меня пугаешь. Давай, я помогу тебе одеться, поедешь с нами в больницу. Пусть проверят, вдруг у тебя сотрясение мозга.

В этот момент Данилу так легко любить, за испуг и нежность во взгляде, за примятые волосы, за искренность.

Я должна была понять, что вчера на мне были чужие руки, должна была догадаться.

Он — нежность. В нём нет ничего, кроме нежности.

— Ты — чудо, Данила Резник, — улыбаюсь, поворачивая голову.

Он хмыкает и качает головой.

— Чудо — это хорошо, но дела не меняет. С тобой что-то не так.

— Клянусь, у меня ничего не болит! — старательно улыбаюсь, чтобы усыпить его подозрения. — Я просто устала.

Он размышляет всего минуту, не больше, потом недовольно качает головой.

— Ты уверена? Скажи, Ника, что случилось?

Быстрое «ничего». Я не хочу в больницу, не могу видеть его братьев и мать. Я хочу остаться одна.

— Ладно, тогда спи, Ника, — целует меня в висок. — А потом Лёша отвезёт тебя в город.

Моя улыбка не означает согласие. Я не готова остаться наедине с Алексеем Резником. У меня другой план: всячески избегать обоих братьев до тех пор, пока не скажу Даниле правду, а потом разобраться с ними раз и навсегда.

— Дань, это всего лишь похмелье. Домашнее вино твоей матери уложило меня на лопатки. У него градус выше водки.

— Скажешь тоже! — хмыкает он, поднимаясь с постели. — Думаю, ты перенервничала, а ведь я говорил, чтобы не волновалась. Братья ёрничают, задирают тебя, но это долго не продлится. Мы их быстро приструним.

Очень на это надеюсь. Данила не представляет, насколько я надеюсь на именно такой исход.

Натянув джинсы, он чмокнул меня в нос.

— Спи. Я передам маме привет и попрошу, чтобы Лёшка отвёз тебя в город.

— Нет, Даня, пожалуйста… Я доеду сама.

— Как ты себе это представляешь? — хмурясь, он наклонился ко мне. Джинсы низко сидят на бёдрах, голый торс отвлекает от разговора. — Вчера вечером ты пролетела два пролёта лестницы, а потом всю ночь не спала. Думаешь, я не чувствовал, как ты вертелась? А теперь собираешься топать три километра до электрички по снегу?

- Здесь ходят автобусы, и твоя мать прекрасно справляется…

— Ты поедешь либо с нами, либо с Алексеем, выбирай! — отчеканил Данила, натянул рубашку и отвернулся к окну.

— Хорошо, подбрось меня до метро.

— Никакого метро. Тебе надо сразу домой, отдохнуть и прийти в себя, а не в транспорте трястись. Будет лучше, если ты поедешь с Алексеем, а то, боюсь, мы с Ваней не успеем сделать круг, время поджимает. Не хочется опаздывать в больницу.

— Хорошо.

Ничего хорошего. Совершенно ничего.

Я отвечаю на прощальный поцелуй жениха и забираюсь с головой под одеяло.

— Ник! — окликает он, и его голос мягкий, как пуховая перина. Жмурюсь от его тепла. Высовываю нос из-под одеяла и улыбаюсь. — Помнишь, я рассказал тебе про мою новую песню «Душа на ладони»?

— Помню, — отвечаю удивлённо, не ожидав резкой смены темы.

— Мы собираемся устроить её премьеру на одном из следующих концертов, и я бы хотел, чтобы ты пошла со мной. Для меня это очень важно.

— Конечно, Дань, обязательно.

— Тогда спи! — улыбается и щёлкает меня по носу. — И без Алексея никуда!


Я надеялась, что больше не увижусь с братьями, по крайней мере, в отсутствие Данилы. Сейчас жениху есть, о ком волноваться и за кого болеть. Через пару-тройку дней Анна Степановна придёт в себя после операции, и тогда я расскажу жениху обо всём.

Мы вместе поедем к братьям и разберёмся в случившемся. Если виновник не сознается, Даня запросто просчитает, кто где был перед моим падением, и отомстит за меня. Покарает. Защитит. К тому времени, как Анну Степановну выпишут, эмоции перегорят. Я-то, разумеется, ни о чём не забуду, да и Данила тоже не простит брата, уж в этом я уверена на сто процентов. Однако пожилая больная женщина не станет свидетелем бешеной реакции любимого сына, криков, драк и оскорблений. Не увидит разрушения семьи, которую лелеяла своими руками все эти годы. Когда она вернётся домой, останется только молчаливая вражда, которую братья смогут скрыть от матери.

Да, я лезу не в своё дело. Да, я в чём-то предаю себя. Знаю, что Анна Степановна не питает ко мне симпатии, поэтому и мне необязательно волноваться о её чувствах. Но я не могу не уважать её за красоту прожитой жизни, за глубокую любовь к чужим детям, ставшим своими, и за боль, пережитую с достоинством.

Она — мать, доказавшая свою любовь. Как ни поворачивайся, а я на её стороне.

А теперь мой продуманный план под угрозой. Я не знаю, как разговаривать с Алексеем Резником, как смотреть в его глаза. Я не готова к конфронтации. Не сейчас, не в отсутствие Данилы.

Но я справлюсь, вот только приду в себя. Заснуть не смогу, но хоть соберусь с силами. А потом попрошу Алексея подбросить меня до метро и притворюсь, что мучаюсь головной болью. Подремлю в машине, и тогда не придётся общаться.

Через пару дней мы с Даней во всём разберёмся и забудем о случившемся. Сведём всю историю к слишком крепкому домашнему вину.

Всё-таки я жуткая оптимистка.

* * *

Полдень ударяет по голове колоколом. Неужели я заснула? Скорее, отключилась, перегорела, как лампочка.

Разлепив глаза, я умоляю себя поверить, что вчерашний вечер мне приснился.

Чужая кровать, влажное банное полотенце на батарее, изморозь на окне.

Нет, не приснился.

Внезапная мысль заставляет вздрогнуть. А что, если Алексей заходил в комнату и смотрел на меня, пока я спала?

Опускаю взгляд на мою голую ногу поверх одеяла.

Что, если он прикасался к моему телу?

Прихватив полотенце, я рванула в ванную комнату. Мне нужен обжигающий душ, срочно. А потом оденусь и сбегу отсюда. Выберусь из окна, как угодно, и сбегу. Главное — не видеть Алексея.


Удар был настолько сильным, что я отлетела к стене и на секунду отключилась.

Последовавшие за этим мужские ругательства поразили обилием незнакомых слов.

Как я умудрилась налететь на Алексея на такой скорости?

Борясь с тошнотой, поднялась на четвереньки. Одёрнула футболку, под которой едва прятались трусики.

На третьем этаже только одна спальня. Здесь не должно быть никого, кроме меня. Что Алексей делает под дверью моей спальни?

Снова с силой дёрнула футболку, натягивая её на ноги. Так и стою на четвереньках, обдумывая план действий.


— Жива?

Передо мной нарисовалась пара мужских ног в спортивных брюках.

— Нет.

— Какого хрена ты вылетела из комнаты на такой скорости?

— Какого хрена ты делаешь под моей дверью?

Алексей шагнул ближе, и я поползла в ванную. Боком. Голова нещадно кружилась.

— Не ползи, Ника, я помогу тебе подняться. Как голова?

Ползу. Молча.

— Ника!

— Какого хрена ты делаешь на третьем этаже?

— А какого хрена ты не отвечаешь на звонки?

— Какие звонки?

Поднимаю голову и смотрю на противника.


Алексей Резник. Мастер спорта по вольной борьбе.

Ника Туманова. Йога и аэробика четыре раза в неделю.

Конфронтация будет недолгой и закончится не в мою пользу.


Если он притронется ко мне, я потеряю сознание. Кричать смысла нет, мы в доме одни.

Если будет угрожать, пообещаю ему всё, что угодно, даже расставание с Данилой.

Алексей хмуро следил за моими жалкими бросками в сторону ванной.

— Данила предупредил, что ты всю ночь не спала, и оставил номер твоего телефона на случай, если придётся будить. Уже полпервого, и мне нужно в город, а ты не отвечаешь на звонки.


Данилу нельзя не любить, потому что он заботится о мелочах. Знает, что я перенервничала после встречи с его родными, и меня лучше разбудить по телефону. Потому что хмурый бугай в дверях спальни — совсем не то, что я хочу увидеть спросонья.

Ползу к ванной комнате. Ноги в спортивных брюках следуют за мной. В который раз одёргиваю футболку.

Алексей наклоняется и протягивает руку, и меня тут же прибивает к стене волной страха.

Сморю на мозолистую ладонь, на сильные пальцы. Это он. Всем телом чувствую, что именно он обнимал меня вчера вечером. Чтобы оскорбить, устыдить, очернить, вытолкнуть из семьи… я не знаю, зачем ещё.

Я подозреваю его всем телом.

А теперь мы вдвоём в доме.

Кто знает, на что ещё способен предатель?

Если запрусь в ванной, он сломает дверь. Если надо, он до меня доберётся.


— Какого хрена ты вытворяешь? — злится Алексей, глядя на мои попытки доползти до ванной. — Не шарахайся так, я не сделаю тебе больно. Тебя не слабо приложило о стену. Ничего не сломала?

— Сломала.

Если скажу, что сломала, то он меня не тронет.

— Что сломала? — шагает ближе.

— Пожалуйста, оставь меня.


Заползаю в ванную, заставляю себя подняться на ноги и запираю дверь на хлипкий замок.

Официально заявляю: я собственноручно довела себя до свинского состояния. Не выспалась, испугалась, перенервничала. Накрутила себя до нервного срыва, а ведь Алексей просто пришёл меня разбудить, потому что я не отвечала на звонки.

Если верить его словам, он мне звонил.

Но я ему не верю.


Хватит.

Мы с Данилой разберёмся в этой дурной истории.

А пока я приму горячий душ и приведу себя в порядок.

— Алексей! — кричу слишком громко и морщусь от головной боли.

— Что?

— Я буду готова через десять минут.

Теперь не сбежать, он заметит. Надо собраться с силами, чтобы не показать, насколько я испугана.

Девять минут я простояла под горячим душем. За одну оставшуюся минуту накинула на себя одежду, заколола волосы в пучок и сбежала вниз по лестнице, старательно — очень старательно! — не глядя на арочное окно.

Алексей переоделся и стоял на кухне, позвякивая ключами и допивая кофе.

— Мой телефон разрядился, — сообщила ему.

— Понятно.

Ничего ему не понятно.

Смотрит на мою футболку и хмурится. Я — наивная дура! — вчера нарядилась в красивое платье и туфли на каблуках. Думала впечатлить семью жениха и покрасоваться перед бывшими одноклассниками. Однако после случившегося красоваться расхотелось, поэтому я одела леггинсы и Данину футболку. Она-то и привлекла внимание его брата.

Да, Лёшенька, смотри на здоровье. Данила — мой жених, и я ношу его вещи. Подавись этим фактом. Твои грязные лапающие ладони ничего не изменят в наших отношениях.

Похоже, я смотрела на него слишком вызывающе, потому что Алексей скрестил руки на груди и вопросительно поднял брови.

— Поехали! — небрежно бросила я, отвернувшись. Около раковины заметила лист картона с разноцветными отпечатками ладоней. Странная картина, такие делают в детском саду. У кого-то из Резников есть взрослые дети? Я подошла, чтобы посмотреть, но Алексей положил тяжёлую руку на моё предплечье и покачал головой.

Мы замерли. Оба.

Я смотрела на его руку, а он — на меня.

Узнаю ли я его прикосновение? Не знаю.

Ведь могу спросить прямо сейчас…

С одной стороны, хорошо бы получить подтверждение, что именно он обнимал меня на лестнице. Тогда станет понятно, что ему нужно, да и не придётся беспочвенно обвинять Ивана. Данила сможет напрямую разобраться с виновным братом.

Но я боюсь. Физически боюсь. Я должна набраться сил, чтобы карать, мстить и обвинять. Данила должен стоять рядом, держа меня за руку. Он должен быть на моей стороне.

Я не могу одна. Не могу выступить против обидчика один на один посреди заснеженного леса.

Сначала я скажу Даниле правду, а уж он придумает, как наказать брата.

Зажмурившись, я мысленно умоляю Алексея не угрожать мне сейчас. Не ставить условия, не оскорблять, дать мне немного времени, чтобы прийти в себя.

Ко мне подошёл брат жениха, и я позволила ему ласкать меня в весьма откровенной форме.

А если к камере прилагается микрофон, и на записи слышны мои слова…

Я ни разу не назвала имя Данилы, не произнесла ничего, что можно использовать для доказательства моей невиновности.

«Тихо, а то нас услышат», — сказала я, и это можно понять ой, как неправильно.

Я волновалась, что нас застукают. Застукают.

«Запах брутального мужчины», — сказала я. Я шутила про запах салата оливье, но, если за моей спиной стоял Алексей, эта шутка послужит доказательством измены. В их семье только один мужчина подходит под определение брутального, и это отнюдь не мой жених.

Если обрезать запись в нужное время, до того, как обидчик спрыгнул вниз, то Данила никогда больше не посмотрит в мою сторону. С другим мужчиной ещё был бы шанс на доверие, но не с ним. Он постоянно ищет во мне неуверенность и сомнения, потому что помнит, как долго добивался моего внимания.

Он чувствует, что я сомневаюсь.

А теперь эта сцена.


Брат Данилы не хотел, чтобы нас застали на лестнице, потому что боялся за здоровье матери. Он был уверен, что я не устрою сцену, слишком хорошо знает свою одноклассницу с синдромом отличницы. А теперь, с обличающей записью в руках, станет шантажировать меня. Для чего? Денег у меня нет. Значит, потребует, чтобы я оставила Данилу. Или в этой семье всё не так мирно, как кажется, и один из братьев мстит Дане и хочет причинить ему боль?

В любом случае я проиграю. Столкнувшись с доказательствами мнимой измены, Данила не позволит мне вымолить прощение. Не поверит.

Ощущение острой потери подбросило меня в постели, словно наши с Данилой пути уже разошлись. Натянув его футболку, я села на рабочий табурет, покачиваясь в такт горестным вздохам.

О таких, как я, говорят: «Без вины виноватая».

Что же я сотворила такое ужасное, что брат Данилы решил избавиться от меня при первой же встрече? Да ещё и таким мерзким способом. Неподходящая невеста, не полюбившая Данилу с первого взгляда? Мне не дали ни малейшего шанса.

Иван или Алексей?

Алексей.

Одноклассник.

Тёмное, гадкое пятно грязи.

Под поверхностью брутальной силы копошится скрытая подлость.

Дрожащими руками потянулась к мольберту. Пододвинула его к окну и дёрнула занавесь, впуская лунный свет. Ещё раз дёрнула, с силой, срывая пластмассовые кольца. Не смогла усидеть на месте, оттолкнула мольберт, бросила холст на пол и упала на колени.

Щурясь в лунной полутьме, я писала самую интимную картину моей жизни. Мой «Секрет». Писала кистью и пальцами, коленом выдавливая краску из тюбика.

Чёрную краску.

Тени у окна. Сильный мужчина, спортсмен, и маленькая женщина. Тела, согнутые к подоконнику в момент предательства. Осознанного — его, неумышленного — её. Наслаждение в изгибе шеи и приоткрытых губах. Блаженство в руках предателя.

Острые края звёзд в обрамлении арочного окна.

Теперь мы пойманы не только камерой, но и моей кистью. Я сама создала доказательство моего позора.


Утро запечатлело меня на полу, вымазанную краской, лежащую лицом на холсте. Законченная работа, торжество чёрного, казалась самой откровенной из всего написанного.

Разумный человек выбросил бы чёрную улику или спрятал у родителей на антресолях. Но я дождалась, когда краска высохнет, и спустилась в магазин «Товары для художников». Положила холст на прилавок и сделала заказ. Пусть обработают картину профессионально, поправят подрамник, сделают раму — хорошая натяжка, качественное дерево.

Мне нечего стыдиться.

— Только что закончила, да? — спросил знакомый продавец, приятель по имени Генрих, разглядывая работу.

— Недавно.

— Всю ночь писала?

— Почти.

— Смотри, Ника, не сгори, жалко будет. — Покачав головой, Генрих вздохнул. — Хотя это отличная работа, она стоила бессонной ночи. Страсть, динамика. Такие картины открывают путь наверх.

Приятель поднял палец, показывая направление. Слова «путь наверх» — условный жаргон дома художников для обозначения профессионального успеха. На верхних этажах располагаются пентхаузы для богатых творческих людей — роскошные, двухуровневые, с кирпичными стенами и огромным пространством для мастерских. Все мы мечтаем попасть «наверх».


Боюсь, Генрих ошибся с направлением. Никакого «наверх» мне не будет. Наоборот, эта картина толкнёт меня на дно.

Потому что она — напоминание, как хорошо мне было в чужих руках.

* * *

Данила появился к ночи, усталый, бледный, с затёкшей шеей. Прошлой ночью спал в машине, потому что не было сил добраться до гостиницы, а в реанимацию не пустили. К вечеру состояние Анны Степановны стабилизировалось, и он приехал ко мне.

Потому что соскучился. Потому что волнуется.

Надеюсь, Алексей не отдаст Даниле запись прямо сейчас.


Ужинать Данила отказался и практически заснул в душе. Пока я массировала напряжённые плечи, он провалился в глубокий сон. А я сидела рядом и гадала, какой будет его реакция, когда я расскажу о случившемся.

Хотелось верить в хорошее, но после очередной бессонной ночи вера давалась с трудом.

Как и решимость. Не могу сказать ему сейчас. Накрутила себя до невозможности и теперь не могу рассуждать трезво.

Вздохнув, я поставила будильник на шесть утра, чтобы спастись от утреннего секса. Называйте это честностью или малодушием, мне всё равно. Пока Данила не узнает о случившемся, близость с ним покажется мне украденной.


Будильник разбудил меня тихой вибрацией, и я наспех оделась и на цыпочках выбралась из квартиры. Проснувшегося жениха ожидал завтрак и записка: «Ушла к подруге по срочным делам». В этом нет ничего подозрительного, бывает, что шесть утра — самый пик творческого кризиса.

Или жизненного.

Пробуждающийся тёмный город не спешил дарить душевный покой. Я не находила себе места, накручивая нервы на острие тревоги. Мне бы выспаться и вырваться из когтей слепой паники, тогда я смогу рассуждать трезво.

Неужели всё так плохо, как кажется? Куда делся мой оптимизм? Операция прошла нормально, а значит, я могу рассказать Даниле правду, до того, как он услышит ложь Алексея. Или до того, как тот начнёт шантажировать меня и требовать, чтобы я бросила его брата по собственной воле. Полагаю, он тоже ждёт, когда матери станет лучше.

Данила обязательно мне поверит. Ведь поверит же, правда? Я зря себя накрутила? Если любит — поверит, а если нет, то о чём вообще речь.


Домой вернулась, только когда получила сообщение, что жених отправился в больницу. Малодушно и глупо прятаться от любимого человека, но я впервые сталкиваюсь с такой ситуацией.

Хочется назвать происшедшее насилием, но не получается. Это слово не подходит, нужно придумать другое.

На видео эта сцена уж точно не будет похожа на насилие.

Я очень хочу узнать, кто это сделал. Я хочу посмотреть в глаза моему однокласснику, брату моего жениха.

Алексею.


Я варила грибной суп, когда в дверь позвонили.

Иван Резник.

Прислонившись к косяку, он смотрел на меня без тени улыбки. Сегодня он не выглядел холёным красавцем, сутулые плечи и синяки под глазами выдавали напряжённую усталость.

Одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы живот перехватило спазмом ужаса.

Я никому из них не доверяю.

— Иван.

— Ника.

Я держалась за дверь, отказываясь впускать его в квартиру.

— Откуда ты узнал мой адрес?

Иван отступил под давлением моего резкого тона.

— Ты чего, Ника? Что случилось?

Это прозвучало искренне.

Когда я лгу Даниле, это тоже звучит искренне. Над обеденным столом висит его портрет — моя искренняя ложь.

Иван.

Одноклассник, старый знакомый, который тырил мои карандаши. Умный, красивый, успешный парень, брат моего жениха.

Или предатель.

— Извини, я не выспалась. Не ожидала тебя увидеть.

Нехотя отступила, впуская его в квартиру. Наверное, так случается: ты впускаешь человека, потому что не знаешь, как его выгнать.

Так впускают убийцу.

Осмотрев студию, Иван остановил взгляд на кровати. Сдвинутая перегородка частично открывала вид на скомканные простыни, одеяло и подушки на полу.

Это почерк Данилы, эмоционального, творческого человека. Сегодня я не стала наводить порядок и очень этому рада. Пусть Иван знает, что его брат спит в моей постели. Что он был в ней прошлой ночью.

— Чем заслужила такую приятную неожиданность? — спросила сухо, не закрывая входную дверь в надежде, что Иван не задержится.

Обернувшись, он посмотрел на меня долгим взглядом. Привлекательный мужчина. Очень. Хорош классической красотой, а не мальчишеской, как Данила.

Иван шагнул ближе, потом снова посмотрел на кровать.

— Я ищу Данилу.

— Он в больнице. Странно, что ты об этом не знаешь.

Иван лжёт, я вижу это в его скользком взгляде.

— Мы собирались поехать вместе после обеда.

А может, и не лжёт. Я схожу с ума от подозрений.

— Данила уехал в семь утра, позвони ему.

— Позвоню.

Не снимая обувь, Иван прошёлся по квартире.

— Ты здесь работаешь?

— Да.

— Пишешь картины?

— Да.

— А скульптуры делаешь?

— Иногда.

— Места хватает?

— Да.

— Покажешь мне свои работы?

За спиной зашипел кипящий суп, переливаясь через край кастрюли и даря мне несколько секунд на размышления.

— Грибной? — принюхался Иван.

— Да.

— Грибы сушёные? Из свежих лесных грибов получается вкуснее.

— Не обижайся, Иван, но ты застал меня в неподходящий момент.

Если он и обиделся, то виду не подал.

— Помнишь, как я таскал твои карандаши?

— Помню.

— До сих пор не могу найти похожие. Отличное качество.

— Купи в товарах для художников на первом этаже, продавец поможет подобрать нужную жёсткость. В школе я предпочитала потвёрже.

Иван усмехнулся и смерил меня прищуренным взглядом. Это ещё что за фигня?

Похоже, у меня паранойя.

Проведя рукой по оконной раме, Иван хмыкнул.

— Я представлял твою квартиру другой. Намного больше, с настоящей мастерской, с картинами на стенах и скульптурами по углам. А у тебя висит только один портрет. Почему?

Потому что это — портрет Данилы, плохой портрет, но твой брат не позволит его снять.

Помешивая суп, удерживаю в себе опасные слова.

Иван разглядывает портрет Данилы.

— Ника, ты талантлива, эта картина очень выразительная. Она отражает самую суть моего брата.

Этот портрет не отражает ничего, кроме страха, что Данила не поверит в мои чувства. Абстрактные формы и лицо, скрытое за рукой. Бездарная, трусливая халтура.

— Здорово! — восхищается Иван, а я смотрю на открытую входную дверь, надеясь на его скорый уход. — Ника, — назойливо продолжает нежеланный гость, — тебе нужна мастерская нормальных размеров. Или хоть окно побольше, а то здесь слишком темно. Высокое арочное окно, например, или вообще во всю стену.

Иван оборачивается и смотрит на меня. На его лице усмешка.

С силой царапаю ложкой дно кастрюли, мои пальцы побелели.

Арочное окно. Такое же, как на лестнице в доме его матери.

Вдруг это не случайные слова?

Захотелось запустить в него ложкой. Или кастрюлей.

Или выбежать из моей жизни на чужую улицу.


Неужели на лестнице был он, а не Алексей? И что теперь? Пришёл мне угрожать?

Отложила ложку и посмотрела на входную дверь.

Бежать?

У стены лежат брошенные вчера туфли на высоких каблуках. Почти 9 см. Те, которые я надела в дом Анны Степановны.

О, Господи!

165+9=174

Мой рост на каблуках — 174 см, на них я почти сравнялась с Данилой, его рост около 180.

В тот вечер я была на каблуках, и я откинулась на грудь мужчины, еле доставая до его подбородка.

А это означает только одно — я ошиблась, подозревая Алексея. Иван намного выше обоих братьев.

Это настолько очевидно, что стыд сворачивается в желудке неприятной тяжестью. Как я могла сразу не догадаться? Откуда во мне эта тупая заторможенность?

Не знаю, сколько длится шок, но я хочу вырваться из его оков как можно скорее.


Выключив суп, я подошла к Ивану. Встала рядом и поднялась на цыпочки.

— Ты был самым высоким в нашем классе.

— По сравнению с нынешней молодёжью у меня средний рост, но тебе до меня далеко. Как до башни!

Иван рассмеялся.

Ему смешно. Ему, чёрт возьми, смешно.

— Прости, Иван, но у меня много дел.

Усмехнувшись, он показал взглядом на мою явно домашнюю одежду, леггинсы и старую рубашку, словно уличая во лжи.

Да, я действительно лгу. Дел у меня почти никаких, я отменила все уроки на этой неделе.

Знаете, какую отговорку я придумала? Помолвку. Наконец-то сообщила клиентам о счастливых переменах в моей жизни, до этого как-то не пришлось к слову. Выбрала отличный момент поделиться новостью.


Счастливое событие. Помолвка.


Иван смотрит на меня с ухмылкой, словно читает мысли, впитывает мой страх, получая наслаждение.

Это очень жестокая игра, и она сводит меня с ума. Большая её часть происходит в моей собственной голове.

Ещё немного, и я сорвусь. Выкрикну обвинения, закидаю одноклассника сотней вопросов. Почему он так поступил? За что наказал меня? Чего добивается насмешливым молчанием?

Мне страшно. Я боюсь того, что услышу в ответ — угрозы, обвинения, вызов. Хочу, чтобы Данила был рядом, чтобы держал меня за руку.

Демонстративно достаю телефон и набираю Даниле сообщение.

«Пришёл Иван, ищет тебя».


Телефон Ивана зазвонил через пару секунд. Удивила не скорость реакции Данилы, а доносящиеся из телефона крики, состоящие, в основном, из мата.

Опрокинув стул, Иван вылетел на лестничную площадку. Я кинулась следом, но не для того, чтобы подслушать разговор, а чтобы захлопнуть дверь и не пускать его обратно.

Почему Данила взбесился? Вдруг он уже знает?

Я не могу больше молчать. Вижу улики в каждом слове и взгляде, и это жутко пугает.

Мне нужно, чтобы Данила разобрался со своими братьями. Сдаётся мне, их отношения далеко не так идеальны, как казалось.

Иван не вернулся. Я следила из окна, как он запрыгнул в красивую и идеально чистую машину и сорвался с места. Пусть с Анной Степановной всё будет в порядке, пусть она выздоравливает. Тогда я сегодня же поговорю с Даней, и этот кошмар закончится.

Следующие несколько часов показались мучительными. Я отправила Даниле несколько сообщений. «Что с мамой?» «Как дела?» «Пожалуйста, отпишись, я волнуюсь».

Он не ответил.

Вернулся поздно, когда я накрутила себя до мушек в глазах.

Остановился в дверях и посмотрел на меня долгим взглядом, словно вспоминал, к кому вернулся домой и почему.

— Мама в порядке, — сказал, направляясь прямиком в душ.

— Почему ты не отвечал на сообщения? Я безумно волновалась.

— В больнице не работает телефон.

Данила запер за собой дверь ванной.

Что-то не так. Что-то очень, очень не так.

Спокойно. Данила пришёл ко мне домой, а это хороший знак.

Отказавшись от ужина, он забрался в постель.

— Ляжешь со мной? — спросил тихо.

Скинув одежду, я устроилась рядом с ним. Плевать на моё решение избегать секса. Плевать на случившееся. Оплела Данилу руками и ногами и сразу почувствовала его готовность.

Сейчас я докажу и себе, и ему, что всё по-прежнему.

— Ты нравишься Ивану, — сказал Данила, не открывая глаз. Его голос проморозил меня насквозь. Сделала осторожный вдох, готовясь к сложному разговору. — Ты, ***, и мой брат, — продолжил он с глухой угрозой в голосе.

Слова замёрзли в глотке. Я так и лежала с открытым ртом, ничего не говоря.

— Ты слышала, что я сказал?? Ты, ***, нравишься Ивану, — повторил Данила, повышая голос.


Это был очередной шанс сказать правду. Первый шанс был в доме Анны Степановны, второй — прошлой ночью, а это — третий. Третий упущенный шанс. В этот раз не могу списать свою нерешительность на шок, только на малодушие. Я испугалась того, что случится, — крика, сломанной мебели, захлопнутой двери. Невозможности объясниться. Испугалась страха, который испытаю, когда Данила побежит к брату.

Слышали бы вы его голос. Со мной в постели лежал чужой человек, от которого не стоило ожидать доверия и поддержки.

— Этого не может быть, мы с Иваном едва знакомы, — попыталась фыркнуть я.

— Ты забываешь про школьные годы.

— И что? Мы никогда толком не разговаривали.

— Мы с тобой тоже не разговаривали.

— Данила… — провожу бедром по его ногам, пытаясь спастись от невыносимого разговора. — С чего ты надумал такую глупость?

— Да хотя бы с того, что Иван пришёл к тебе домой, и ты его впустила. Что вы здесь делали, Ника? Ты сама дала ему адрес? А ещё спрашиваешь, с чего я это надумал. С того, как ты смотрела на Ивана в школе, с того, что он сел за соседнюю парту. С того, как он повёл себя позавчера в доме нашей матери. С того, как вела себя ты. Вы флиртовали у меня на глазах, не смущаясь, постоянно касались друг друга, только что не трахались на столе.

Его голос становился всё тяжелее, всё громче, к концу фразы он кричал, с силой вжимая кулаки в постель. Меня он не касался.

— Как ты смеешь! — я вспыхнула возмущением. — Иван провоцировал меня, не более того… а я проявляла вежливость… почему ты его не остановил? Почему не предъявил мне претензии тем же вечером? Даже на следующее утро ты не показал, что обижен!


Иван вздохнул.

— Ника, послушай…

— Я слушаю, но меня интересуют только прямые и честные ответы. Какого хрена ты вытворял в доме твоей матери? Что происходит сейчас? Если у тебя есть видеозапись, я… — Голос сделал истерическое сальто. — Я займу у родителей деньги, найду хорошего адвоката… я…

Понятия не имею, что я сделаю, но найду способ защитить себя.

— Ника! — прикрикнул он. — Что за на фиг? Какое видео? Давай ещё ты на меня наезжай! Я на работе.

— Мне плевать, где ты, я приеду. Мне нужны ответы.

— Вечером…

— Нет, я должна знать сейчас. Вчера Данила обвинил меня чуть ли не в измене, а сегодня ушёл, не прощаясь. Я должна понять, что происходит.

— Можешь подъехать к моей работе? Встречу тебя в кафе, — неохотно согласился он.

Записывая адрес, я одновременно натягивала сапоги. Чуть не забыла ключи и телефон. Скользила по замёрзшим лужам до самого метро, сталкиваясь с прохожими. Март — а холодно, как в феврале, как в моей душе.

Меня уже не пугали братья Данилы и крах моей репутации. Пусть всё идёт прахом, но я узнаю правду.


Иван ждал меня, грея ладони о чашку кофе. На его скуле под опухшим глазом красовался синяк.

— Хочешь чего-нибудь? — поинтересовался скорее по инерции, чем искренне.

— Правду.

Поджав губы, он нахмурился.

— Ника, я сглупил. Если бы знал, что всё так усложнится, ни за что бы не приехал.

— К матери?

— Нет, к тебе домой.

— Откуда у тебя мой адрес?

Иван раздражённо махнул рукой.

— Какая разница? — Увидев, как я сжимаю кулаки, он оскалился: — Твою мать… Я слышал, как Данила объяснял Лёше, куда тебя везти.

— Прямо с номером квартиры?

— Прямо с номером квартиры, — мерзко передразнил Иван, потом выругался и стукнул кулаком по столу. — Пойми, Ника, для нас помолвка Данилы оказалась неожиданностью. Да, мы учились вместе, и ты Даниле нравилась, но это было уйму лет назад. И ты не особо… короче, ты его обломила. И вдруг мы узнаём о помолвке. В такой ситуации сразу думаешь о плохом, делаешь поспешные выводы и иногда… поступаешь неправильно. — Выразительно махнув рукой, Иван вздохнул. — Я не должен был дразнить Данилу… и… — Зажмурившись, Иван покачал головой. — И всё остальное. Уж касаться тебя точно не стоило.

— Ты решил, что я — меркантильная стерва, которая воспользовалась чувствами твоего брата.

— Ну… скажем так, — ответил Иван с задержкой, — я не уверен в глубине твоих чувств.

— Это не оправдывает твоё поведение!

— Может, и так, но я такой, какой есть, уж извини. — Иван поморщился, словно эта тема доставляла ему физическую боль. — В наших с Данилой отношениях всегда была доля… соперничества. — Он с трудом подобрал слово. — В школе я сел рядом с тобой, чтобы позлить брата, других причин не было.

Меня затошнило от его слов.

— Соперничество? Неужели ты считаешь это достаточным оправданием?? — Иван смотрел куда угодно, только не на меня, но я поймала его взгляд. — Я не хочу обсуждать то, как ты повёл себя в доме Анны Степановны. Это было подло и грязно, но пусть Данила разбирается с тобой сам, я сегодня же с ним поговорю. Ты мне противен.

— Не драматизируй! — разозлился Иван. — Ты так возмущаешься, словно я тебя изнасиловал!

— Я не драматизирую!! — закричала на всё кафе. Вцепившись в край стола, с силой прикусила язык в попытке успокоиться и прийти в себя.

Иван помешал кофе, громко звякая ложкой по фарфору, потом отодвинул в сторону. На его скулах проступили красные пятна, уж не стыд ли. Хотя сомневаюсь.

Он двигал пальцами по скатерти, словно рисовал схему. Или сдерживался из последних сил.

— Я пришла сюда не для того, чтобы спорить о морали и нравственности, а чтобы узнать, что ты собираешься делать дальше, — сказала через силу. — Станешь меня шантажировать? Требовать, чтобы я рассталась с Данилой?

— Совсем свихнулась? — Иван покачал головой и, морщась, дотронулся до синяка. — Какой на фиг шантаж? И так проблем достаточно, а ты ещё шантаж приплетаешь.

Может, я и свихнулась, на это достаточно оснований.

— Тогда что тебе надо?

Иван оскалился и стукнул кулаком по столу. Очки в модной оправе криво сползли на кончик носа.

— Чтобы вы все от меня на хрен отстали. Хоть в командировку уезжай.

— Вы подрались с Данилой? — кивнула на синяк.

— Этот идиот набросился на меня, как дикое животное, из-за дурацкого флирта.

— Уж извини, Иван, но отстать от тебя я не смогу. Я сегодня же поговорю с Данилой начистоту обо всём, что случилось в доме вашей матери. Если надо, поеду прямо в больницу. Я собиралась дождаться, когда Анна Степановна будет в стабильном состоянии, но ситуация требует экстренных мер. Мы с Данилой были счастливы. Я с ним не из-за денег и уж точно не из-за славы. Поездка к вашей матери сломала наши отношения, но я собираюсь нас починить.


Растрепав идеальные волосы, Иван поднялся. Судя по сжатым кулакам, он еле сдерживался.

— Ника, послушай, не ухудшай ситуацию! Тут не о чем говорить! Оставь брата в покое, он и так на меня набросился…

— Мне плевать! Плевать!!! Раньше надо было думать!

На нас сосредоточились десятки любопытных глаз.

— Да пошла ты!! Совсем свихнулась из-за ерунды! Ты обманываешь себя, Ника, если думаешь, что я — причина ваших проблем. Это полный бред! Не смей валить ваши заморочки на меня.

Иван громко дышал, раздувая ноздри, как загнанный конь. Потом выругался, бросил деньги на стол и толкнул чашку с недопитым кофе.

Я слизнула с запястья горькие брызги. По столу расползалась кофейная лужа.

— Ты мне никогда не нравилась, Ника, уж извини. Совершенно не мой типаж. Холодная, неприступная и слишком погружена в себя и свои рисунки. Как не от мира сего. Вокруг полно девиц поинтересней. Что бы Данила ни сказал о моих симпатиях, не верь, я просто его дразнил.

С этими словами Иван вышел из кафе.


Приехали.

Нанимать надо не адвоката, а психолога, чтобы разобрался в запутанных отношениях и прошлом этой семьи.

Я не нравлюсь Ивану. Это, несомненно, радует, но нисколько не упрощает ситуацию с Данилой. Зато есть хорошая новость — раз Иван не собирается вмешиваться, то есть реальный шанс разрулить эту мерзкую ситуацию без особых проблем. Я сделаю всё, абсолютно всё, чтобы Данила мне поверил. Он разозлился на Ивана из-за флирта, так что представляю, что будет, когда он узнает про лестницу. Но я не струшу. Сегодня же расскажу ему правду, а потом мы постараемся забыть о случившемся.


Телефон чирикнул, заставляя меня вздрогнуть. Магазин для художников оповестил, что мой заказ готов.

Картина.

Я сожгу её. Закопаю. Разрежу на мелкие кусочки.

Прямо сейчас поеду домой, избавлюсь от картины и приготовлю Даниле его любимый ужин. А потом расскажу о поступке Ивана. И не только о нём. Скажу всю правду до конца: что хочу быть с ним, но не созрела для замужества, и что оскорблена его подозрениями и недоверием.

Не хочу, чтобы ложь отравляла воздух, которым дышу.


Не успела я подняться, как раздался телефонный звонок.

Данила.

— Скажи, что это неправда. Скажи, что ты не разыскиваешь Ваню.

Быстро же Алексей до него дозвонился. А ведь Данила сказал, что отключает телефон в больнице.

Резко вскочив, я поспешила к выходу из кафе. Будто собиралась бежать к жениху, чтобы поговорить с ним лицом к лицу.

Мимо промчалась полицейская машина, оглушая воем сирены.

— Ты не только позвонила Ване, ты поехала к нему, да, Ника? Ты не дома. Вы сейчас вместе, да?

Расталкивая недовольных посетителей, я выбежала на улицу.

Сияющий снежный день посерел, словно я постепенно теряла зрение. Я ошиблась, у меня нет шансов разрулить эту мерзкую ситуацию без особых проблем.

— Дань, ты где?

— Ответь на мой вопрос.

— Отвечу, но только лицом к лицу. Я приеду в больницу.

— Я не в больнице. Отвечай.

— Прошу тебя, Данила, верь мне. Я тебя не обманываю, нас с Иваном ничего не связывает. Позволь мне приехать, нам с тобой срочно надо поговорить.

— Где ты?

Добежав до перекрёстка, я прочитала название улиц.

— Ты около дома Ивана. — Голос Данилы казался незнакомым.

— Нет! Я около его работы.

Дура.

— Надо же… ты знаешь, где Ваня работает. Где он сейчас?

— Данила!!! — закричала я на всю улицу. — Прекрати! Ты оскорбляешь и меня, и своего брата!

— Почему-же оскорбляю? — ядовито протянул он. — Ваня — отличный улов, намного солиднее меня. Мне всегда доставались девочки-одноночки, а ему — лучшие экземпляры. Образованные, богатые, а как встретят Ванечку — сходят с ума от любви. Так что ты в хорошей компании.

— Продолжай в том же духе, Данила, и я не стану с тобой разговаривать. Я не заслужила такого отношения. Извинись, и тогда я приеду к тебе, чтобы спокойно обсудить наши проблемы.

— В принципе, для тебя нет никакой разницы, — продолжил Данила. — Ваня тоже не без денег, да и фамилия та же, недолго привыкать… плюс не придётся больше слушать ненавистную музыку…


Сбросив звонок, я стояла у перекрёстка и дрожала от холода и шока. Пальто осталось в кафе.

Вернусь домой, сменю замки и всю оставшуюся жизнь буду избегать мужчин по фамилии Резник.

* * *

«Избегание» продлилось до следующего утра. О том, как я провела эту ночь, вспоминать не хочется. Злость, отчаяние и жалость к себе плохо сочетаются с розовым вином и поп-музыкой.

В одиннадцать утра ко мне домой заявился третий Резник. Куда ж мы без третьего! С Данилой и Ваней скучновато, никаких развлечений.

— Ника, открывай, у меня срочное дело!

Дверь я открыла, хотя и не собиралась. С девяти утра сбрасывала звонки Алексея, а когда увидела его в глазок, стало неудобно. Ведь он не виноват во вчерашней ситуации. Или виноват только в том, что наябедничал Даниле. Где ещё тот мог узнать, что я разыскивала Ивана.

Входить Алексей не стал, только поставил ногу на порог, чтобы я не захлопнула дверь ему в лицо.

— Тебе нужен новый телефон, Ника. Я два часа пытаюсь до тебя дозвониться.

— Я сбрасывала твои звонки, нам не о чем говорить.

Удивлённо тряхнув головой, он заглянул в квартиру.

— Не знаю, что с тобой происходит, но мне срочно нужен брат.

— Какой из?

Ух, как мы сверкаем глазами! Сам вчера нажаловался Дане, что я лезу к Ивану, а теперь устраивает драму на дверном коврике.

— Твой жених, помнишь такого? — процедил неприязненно.

Ой, как же хочется снова спросить: «Какой из?», чтобы позлить Алексея. Пусть зубы треснут. Ведь Данила убеждён, что мы с Ваней уже выстраиваем совместную жизнь за его спиной.

— Мой жених, — шагнула к нему, заставляя попятиться на лестничную площадку, — не даёт о себе знать со вчерашнего дня. Аккурат после омерзительной сцены, которую устроил из-за моего разговора с Иваном. Спасибо тебе, Лёша, удружил, пожаловался брату на подозрительное поведение невесты.

Мне удалось вытеснить его на лестничную площадку, и я со смаком захлопнула дверь.

Вуаля!

Я свободна от Резников, проблемы приносящих.

Гордо развернулась и пошла на кухню, чтобы поставить чайник. После таких удачных сцен самое то попить чайку.


— Вытащи свою самоуверенную голову из собственной задницы и послушай меня! — проорал третий Резник на всю лестничную площадку.

Фиг. Не собираюсь вытаскивать голову из задницы, там ей намного безопаснее, чем среди Резников.

— Ника! Позвонили из больницы, а мы не можем найти Данилу. Мать говорит, что он пропал вчера после вашего разговора.

Твою же…

Распахнув входную дверь, возвращаюсь на кухню. Алексей ступает через порог и внимательно оглядывает жилое пространство. Да, конечно, я прячу Даню под кроватью. Связанного, с кляпом во рту. Запихнула его туда с целью навредить Анне Степановне.

Включаю чайник.

— Что с вашей матерью?

— Ей получше. Перевели в палату, но она вне себя от волнения из-за Данилы. Он обещал снова сдать кровь, но не явился на станцию, и к матери больше не приходил.

Перекладываю посуду с места на место. Мне нужно движение, всё равно, какое. Главное — не стоять на месте.

— Я не знаю, где он. Вчера мы поругались. Сегодня утром я психанула, обзвонила его друзей, как ревнивая коза, но ничего не узнала.

Алексей стоял посреди квартиры и размышлял. О чём тут думать? Если он настолько мне не доверяет, путь обыщет помещение.

— Между мной и Ваней… — вдруг начала я, собираясь сказать, что между нами ничего нет, но прикусила язык. Какого хрена я оправдываюсь???

— Ваней? — злобно ухмыльнулся Алексей. — Ещё Ванечкой его назови.

Какой смысл оправдываться, если для него я виновата по определению? Виновата во всём.

— Прекрати, Алексей, не придирайся.

— На семейном ужине у вас с Ваней сложились очень дружеские отношения. Зашибись, какие дружеские, — процедил он.

— Знал бы ты…

Спокойно, Ника. Не истерить, не злиться и уж точно не жаловаться Алексею на Ивана. Если захочет, Данила сам ему скажет. Нет ни малейшего шанса, что Алексей Резник станет на мою сторону, а я не собираюсь оправдываться. Да и не смогу, я должна была сразу догадаться, что меня обнимает чужой мужчина.

Откашлялась, проглатывая обиду.

— Знал бы я что? — прищурился Алексей. — Что посторонние мужчины постоянно флиртуют с тобой и расцеловывают тебе руки?

Да пошёл он…

— Отвали, Алексей. Знал бы ты, как вы мне надоели! — На меня навалилась тяжесть, серая, как туман, и совершенно неподъёмная. Подойдя к входной двери, я надела сапоги. — Поехали!

— Куда?

— В больницу. У меня та же группа крови, что у Данилы и твоей матери. Я хочу помочь.

— Уверена? — спросил Алексей после заминки.

Натянув пальто, я прошла мимо него, толкнув плечом.

— Давай посидим, выпьем чайку и покалякаем на эту занятную тему. А то давно мы с тобой не болтали, всё-таки одноклассники. — Дождавшись, когда Алексей выйдет из квартиры, с силой захлопнула дверь. От распиравшего меня гнева дрожали руки, и я не могла попасть ключом в замок. — Что нового в твоей спортивной жизни, Лёш? — спросила язвительно. — Медали? Кубки? Почётные грамоты?

Оттеснив меня в сторону, Алексей забрал ключи и запер дверь.

Он спокойно дожидался лифта, а я побежала вниз по лестнице, прыгая через ступени. Я зла на них всех, на идиотскую немыслимую ситуацию, а особенно на себя саму. На бардак в моей голове — похуже, чем в машине Алексея.


— Пока не пристегнёшься, не поеду, — сказал он, глядя на моё скукоженное тело на пассажирском сидении. Меня скрутило в комок, гневный и обиженный. Почему я чувствую себя виноватой в исчезновении Данилы? Он должен был остаться с матерью в больнице, а не сбегать неизвестно куда. Кстати, где он ночевал?

Заболела голова, сильно, до тошноты.

— Ника, послушай, можно я задам нескромный вопрос?

— Э? Что?

Я так старательно себя накручивала, что забыла о присутствии Алексея.

— Только без обид, ладно? Я всегда говорю, как есть.

Мысленно покрутила пальцем у виска. У меня не осталось места для новых обид, всё занято.

— Спрашивай.

— Что за жуть висит у тебя над столом?

— Какая жуть… а… ты про картину?

— Если так можно выразиться.

Я заржала. Не засмеялась женственным мелодичным смехом, а заржала, как конь. Взбесившийся.

— Чтоо-оо… что-о… тебе в ней не нравится? — я задыхалась от смеха. Вот тебе и Алексей Резник. Ни разу не творческий человек, а сразу почувствовал подвох.

Он пожал плечами.

— Не знаю. Просто… — Алексей затих, следя за дорогой.

— Что просто? — настояла я.

— Жуть.

— Слово истинного ценителя!

Согнувшись на сидении, я хохотала до слёз. Ничего настолько смешного в его словах не было, но из меня словно выпустили гнев и раздражение. Я чувствовала себя очищенной и приятно опустошённой.

— Спасибо, Лёша. Ты очень меня порадовал.

— Понять бы, чем, — хмыкнул он.

— Это портрет Данилы. — Алексей глянул на меня с искренним недоумением и покачал головой, не веря, что я говорю правду. Похоже, он не любитель абстрактного искусства. — Кстати, позавчера твой брат назвал портрет выразительным.

— А это комплимент? — Алексей с сомнением покосился на меня.

— Знаешь, а ты прав. Не факт, что ему понравилось.

— Данила сказал бы, если не понравилось…

— Это были слова Ивана.

Ох.

Мне лучше молчать в присутствии Алексея. Каждым новым словом я ухудшаю мою и так отрицательную репутацию.

Алексей с силой сжал руль. Теперь он знает, что Иван был в моей квартире. Он представляет себе… а, плевать!

Невелика потеря.

Мы ехали молча. А ведь несколько секунд назад казалось, что застрявшая между нами туча приподнялась, и мы общались, как нормальные люди. Но нет, ничего не изменилось. Моё клеймо горит как никогда ярко.


— Иван был у тебя дома? — спросил Алексей, когда мы подъехали к больнице. Неужели он думал об этом всю дорогу?

— Да, Иван был у меня дома, — ответила раздражённо. — Как, впрочем, и ты.

Оправдываться не стану. Плевать, пусть думает, что хочет.

Я выскочила из машины на ходу. Алексей что-то крикнул вслед, но я не слушала. Либо он поехал парковать машину, либо домой, не имеет значения.


— Я здесь, чтобы сдать кровь для Анны Степановны Резник. Вот номер её палаты, а вот мои документы.

Переговорив по телефону, дородная дама в униформе помахала наманикюренной рукой, показывая направление.

Я ждала, устроившись в потёртом кресле. Сидела с закрытыми глазами и ни о чём не думала. Когда открыла их, увидела сидящего напротив Алексея.

— На отделении работает мой приятель, — сказал он, но я не ответила.

Через какое-то время к нам подошёл молодой врач. По рукопожатию очевидно, что они с Алексеем хорошо знакомы.

— Нашли? — спросил врач, и Алексей покачал головой и показал на меня.

Вместо Данилы нашли меня.

— Кем вы приходитесь больной? — поинтересовался врач.

— Будущей невесткой.

Я протянула паспорт, не подтверждающий совершенно ничего. Ни мою невиновность, ни статус невесты, ни то, что моя кровь поможет будущей свекрови.

— Значит, никем. В смысле родства.

— Никем, но у меня та же группа крови.

Покачав головой, врач присел рядом.

— Спасибо, что пришли, но кровь нам не нужна. Больная ищет сына и…

Врач посмотрел на Алексея.

— Мать довела себя до истерики, — бесстрастно продолжил тот.

— К сожалению, мы не знаем, где он, — ответила, глядя в пол.

Защитное групповое «мы».

Постучав пальцами по скамье, врач прищурился и повернулся к Алексею:

— К сожалению, мне нечем вас порадовать. Анна Степановна убеждена, что с Данилой случилось что-то плохое. И сама извелась, и персонал измучила. Физически она в порядке, а вот психологически — в плохом состоянии. Не хотелось бы продолжать успокоительное. Час назад, никого не предупредив, позвонила в полицию. Вы об этом знали? — Мы с Алексеем синхронно покачали головами. — Найдите своего жениха, Вероника Сергеевна, — закончил врач.

Оба мужчины посмотрели на меня.

— Я… не знаю, где он. Простите. Мы все его ищем. Вчера мы с Данилой… эээ… поругались, но к Анне Степановне это не имеет никакого отношения, поэтому я уверена, что он скоро вернётся. А пока возьмите мою кровь на всякий случай. Про запас.


Врач отбарабанил на скамье длинную мелодию, поразмыслил, потом присмотрелся ко мне проницательным взглядом.

— Если вам хочется сдать кровь, для этого есть специальная станция. Там вам объяснят про подготовку и процедуру. В городе дефицит, так что в любом случае ваша кровь будет кстати. Но раз вы здесь, зайдите к Анне Степановне и постарайтесь успокоить её насчёт Данилы.

О-о-очень плохая идея. Очень. О чём я и не преминула сказать врачу.

Алексей молчал.

— Вы, Вероника Сергеевна, выглядите совершенно спокойной и не волнуетесь, что с женихом что-то случилось, — продолжил врач. — Если Анна Степановна увидит, что невеста её сына не встревожена, ей станет легче. Она доводит себя до истерического состояния, да и всё отделение на ноги подняла.

Врач посмотрел на меня. Выжидающе.

Я посмотрела на Алексея. Умоляюще.

— У брата Данилы это получится намного лучше, чем у меня, — пробормотала, показывая на Алексея.

Число осуждающих меня людей растёт на глазах. Вот и врач нахмурился, недовольный моей трусостью.

Алексей никак не выказал эмоции, только сказал:

— Я уже пробовал сегодня утром. Безуспешно.

— Только не говори, что ты всерьёз веришь, что у меня получится! — возмутилась я.

Алексей изогнул бровь.

Врач изогнул бровь.

Как оригинально!

— Без проблем! Иду! Навещаю! Только потом не говорите, что я не предупреждала! — бурчала я себе под нос, направляясь в палату. Алексей остался в фойе.


Анна Степановна попыталась приподняться на постели, и её взгляд тут же кинулся мне за спину в поисках Данилы. Увидев закрывшуюся дверь, она поджала губы.

— Где мой сын??

— Анна Степановна! — я застыла у её постели в полуприседе. На корточках слишком низко, стоя слишком высоко. Не спрашивайте, какого чёрта я приняла эту самую неудобную в мире позу.

Выглядела Анна Степановна на удивление хорошо, даже волосы уложены. Только красные пятна на щеках и блестящие припухшие глаза выдавали её состояние.

— Ника, где мой сын?

— Анна Степановна, Данила так радовался, что вас перевели в обычную палату. Пожалуйста, не нервничайте!

— Где мой сын???

Если сейчас спрошу, какой из сыновей, она влепит мне пощёчину.

— Данила вернулся безумно уставший, что-то говорил о запущенных делах. Вам стало лучше, вот он и…

— Когда ты видела его в последний раз?

Как ни смотри, но экран больничного монитора не подскажет ответ.

— Вчера.

— До или после того, как вы поругались?

Она знает о нашей ссоре. Как же это скверно!

Ох, Данила, зачем ты рассказал об этом матери? Ты не прав, иногда откровенность — это опасно. Ты очень, очень плохой сын.

— До того, как мы поругались. Но не волнуйтесь, я уверена, что с ним всё в порядке.

Оборачиваюсь в поисках врача, но натыкаюсь взглядом на голые стены. Если выйду отсюда живой, четвертую его.

Невеста, которая не волнуется об исчезновении жениха, осталась один на один с материнской истерикой.

— Ты звонила в полицию?

— Нет, прошу вас, не волнуйтесь. Данила перегорит и вернётся, ведь…

— Перегорит? — взвизгнув, Анна Степановна закашлялась. — Мой сын перегорит? Ты довела его до побега, а сама ни капли не волнуешься? Да знаешь ли ты, что мой сын чувствует?.. Знаешь, как глубоко он чувствует?.. Да ты вообще не знаешь, какой он… Ты никогда даже не пыталась его понять…

И пошло… и поехало…

Как ни старалась, я не могла вставить ни слова. Пробовала приблизиться, но натыкалась на обвиняющий перст будущей свекрови. Она слишком глубоко дышала, закатывая глаза и захлёбываясь истерикой.

Ай да Ника, ай да молодец!

Надо было слушаться инстинктов.

К счастью, врач держался поблизости, поэтому, услышав крики больной, зашёл в палату вместе с медсестрой. Жаль, что нельзя его придушить, слишком много свидетелей. Тоже мне, эскулап, выдал перл года: Анне Степановне станет лучше от мысли, что я не волнуюсь об исчезновении Данилы. И Алексей ещё тот помощник, поддакнул своему знакомому.


— Вам лучше уйти! — сказала медсестра.

Нет, мне лучше было вообще не приходить.

— Анна Степановна! — Я изо всех сил сдерживала обиду. — Обещаю вам, что с Даней всё в порядке. Я обзвоню знакомых и найду его. А пока на всякий случай сдам кровь, у меня та же группа, что и у вас. Берегите себя!

Я попятилась к двери, огибая медперсонал.

— Ника! — позвала внезапно притихшая Анна Степановна. Её голос прозвучал мягко, почти нежно, и в душе проснулась надежда. Неужели наши отношения можно залатать? — Не надо сдавать кровь, — тихо сказала она. — Я не приму, если узнаю, что может быть твоя. И не приходи больше, это дело семейное.

«Хорошо хоть не ударила», — пронеслась в голове шальная и очень грустная мысль.


Я ждала врача в коридоре, он вышел через несколько минут. Судя по всему, Анна Степановна действительно успокоилась после моего посещения, но только благодаря очередной дозе успокоительного.

— Прошу вас, возьмите у меня кровь, — бесцветным голосом попросила я. — На всякий случай. Вдруг Данила не вернётся, вдруг Анна Степановна передумает, вдруг ей станет хуже. Мне всё равно, что вы сделаете с кровью после моего ухода, хоть выбросите, только прошу вас, возьмите. Пожалуйста.

Если Анна Степановна откажется — это её право. Но у неё будет выбор.

Наверное, я выглядела слишком жалко, потому что врач посмотрел на меня с сочувствием и покачал головой.

— Вероника Сергеевна, поговорите с Лёшей Резником. Мы давно знакомы, можно сказать, что друзья, он вам поможет.

Ну да, поможет, как же.

Понаблюдав за моим насупленным молчанием, врач продолжил:

— Я уже сказал, что мы не берём кровь, но станция переливания крови…

— Где она?

Только врач успел произнести адрес, как я понеслась к выходу.

Ах, какая же я, блин, благородная. Вся из себя оскорблённая и самоотверженная. Если бы можно было пнуть дверь ногой, я бы это сделала. Но её открыли, и бедняга санитар получил вместо благодарности испепеляющий взгляд.

— Вероника Сергеевна! — позвал врач, спеша следом. — Я бы сначала прочитал правила сдачи крови, в интернете всё написано. Например, надо…

— Мне на станции скажут! — махнула рукой.

— … надо воздерживаться от алкоголя.

Блин.

Я пила прошлой ночью.

Как же меня всё достало.

* * *

— Ты! — выдала я, направляясь к Алексею тяжёлыми шагами. Он стоял на улице, сбивая снег с поребрика носком ботинка. — Ты и твоя семья вот у меня где! Вот здесь, понял? — Водя ребром ладони по шее, я остановилась перед ним и набрала в лёгкие побольше воздуха, готовясь к качественной истерике. — Все вы такие хорошие и благородные, а я — вселенское зло. Настолько ужасное, что твоя мать даже в неотложном случае откажется от моей крови. Слушай меня, Алексей: никогда больше не звони и не приезжай, и братцу своему скажи, который Иван, чтобы тоже держался подальше. А уж третий твой братец и так не сунется ко мне, по собственному желанию. Понял? Ты меня понял?

Алексей скрутил меня с такой лёгкостью и скоростью, что в ушах засвистел воздух. Так аниматор на детском празднике скручивает из воздушных шаров собачек и прочие фигурки.

Скрутил из меня невесть что, запихнул себе под мышку и зашагал к машине.

— Отпусти! — дико заорала я.

Ладно, не дико, а еле слышно, и не заорала, а пропищала себе в колени. Веду себя непристойно, закатила истерику у входа в больницу, но у меня есть предел, и я только что его достигла.

Размер шрифта: — +

— Где твоё пальто, Ника?

Я не ответила, и Алексею пришлось поставить меня на ноги, чтобы проверить, не задохнулась ли.

Тут-то я и залепила ему смачную пощёчину.

Ладно, ничего я ему не залепила, но размахнуться удалось на славу.

— Не знаю, что тебя укусило за задницу, и знать не хочу, — сказал Алексей, удерживая меня за руки. — Но прекращай изображать обиженную принцессу и объясни, что с матерью.

— Твоя мать меня ненавидит.

— На это мне плевать. Как она себя чувствует?

— Достаточно хорошо, чтобы меня оскорбить.

Алексей удовлетворённо кивнул.

— Значит, действительно хорошо.

Выдохнув, я попыталась расслабиться.

— Врач — идиот, решил, что ей полегчает от встречи с будущей невесткой. Типа если я не волнуюсь о Даниле, то и она успокоится. А ты его поддержал.

— Я надеялся, что ты придумаешь, как успокоить мать. Вы же… — Поморщившись, он продолжил: — любите одного и того же человека.

— Да, любим, любим, — подтвердила я. Пусть не спотыкается об это слово. — Но на этой почве подругами не становятся, неужели ты и сам не понимаешь.

Судя по выражению лица, Алексей не то, чтобы не понимал, но наши заморочки его не интересовали.

— Я постаралась её успокоить, но вышло только хуже, хорошо хоть врач оказался рядом, — добавила устало. Истерика вытекла из меня, растаяла поверх мартовского снега грязной плёнкой. — Ищите Данилу, Лёша, иначе вашей матери станет только хуже. Я даже кровь не могу сдать. Прости, я не сообразила насчёт алкоголя. Прошлой ночью я пила.

Алексей усмехнулся.

— Она ещё и пьёт! — закатил глаза. — А почему «ищите»? — спросил с интересом. — Ты что, сама не будешь искать Данилу?

— Буду.

— Где?

— Друзьям названивать, сообщения посылать. Ладно, хватит болтать, мне надо вернуться в больницу, чтобы забрать пальто.

— Я подгоню машину и отвезу тебя домой.

— Нет, Алексей. Понимаешь? НЕТ. Мы больше не увидимся. Всё шло очень хорошо, а потом вдруг стало плохо. Жутко плохо, а я даже толком не понимаю, что сделала не так. С момента, когда я вошла в дом вашей матери, всё пошло наперекосяк. Что-то сломалось… Не будем об этом.

— Дело твоё.

Зря я завела пламенную речь, ему плевать. Им всем плевать. Как в ночном кошмаре, вся семья сговорилась, сплотилась против меня.

Может, я сделала что-то ужасное в школе и забыла об этом?

Я не сделала ничего плохого. Кроме как… не сказала правду о моих сомнениях. И о случившемся на лестнице. И о портрете. И о том, как я чувствую себя в окружении фанатов Данилы…

Ладно, признаю, я многое скрыла, но ведь я же старалась, как лучше? Данила не верил в мои чувства, а мне так хотелось защитить его от боли. От разочарования. От прошлого.

Ведь нет ничего плохого в том, чтобы защищать любимого человека.

Наверное, есть, раз его семья так сплочённо защищает Данилу от меня.

Наверное, я и есть самое большое разочарование.

Нет уж, хватит маяться фигнёй. Я дала Даниле всё, что могу дать, моя совесть чиста.

Больше никакого нытья и уж точно никакого алкоголя. Позвоню друзьям Данилы, но бегать за ним не стану. Сдам анализы, поеду на станцию переливания крови. Если Анна Степановна передумает, если ей понадобится, будет донорская кровь. И не от чужого человека, а от… чужого человека.

На этом — всё. Никаких встреч с Резниками.

Вроде всё делаю правильно, искренне и от души. Ан-нет, чувство вины на месте. Никуда не делось.


----------------------

10 — Слово «двойняшки» используется для обозначения разнояйцевых (дизиготных) близнецов, которые появляются в результате оплодотворения двух яйцеклеток и поэтому не идентичны.

Глава 4. Мужчина, которого я…

Данила спал. Так глубоко, что на первый взгляд мне показалось, что он не дышит. Став на колени рядом с кроватью, я боялась проверить. Наклонялась медленно, сантиметр за сантиметром, прислушиваясь к его дыханию.

Живой.

Осунувшееся лицо, волосы растрёпаны. Спит в одежде поверх одеяла. На рукаве грязь.

Я вернулась из больницы, измотанная, злая, и нашла Данилу в своей постели.

Я должна его разбудить.

— Дань! Данила! Проснись!

Ослепший взгляд глубокого сна говорил о многом. Прошлой ночью Данила не спал. Сейчас не время спрашивать, где он был и что делал.

Не сдержавшись, глажу его по лицу и целую небритую щёку. Где-то в глубине, под обидой и раздражением, ворочается нежность.

— Дань, где же ты был? Твоя мать вне себя от волнения. Ты ей даже не позвонил и забыл сдать кровь на станции.

Полностью не проснувшись, он поднялся на постели.

— Маме стало лучше, её перевели в обычную палату, — сказал с закрытыми глазами.

— Кровь ей сейчас не нужна, но тебе было назначено, и она узнала, что ты не явился на станцию. И к ней тоже не зашёл. Физически она в порядке, но очень волнуется. Позвони ей. Где твой телефон?

— Не знаю. — Смотрит на меня больным взглядом, пошатываясь от усталости. — Ника…

— Ты пил?

— Нет.

— Я сделаю тебе кофе, а ты позвони маме и прими душ, чтобы проснуться. На твоей шее грязь, и на руках тоже. Потом вызовем такси, как раз успеешь ко времени посещения.

— Ника, я идиот.

— Да.

— Понимаешь, мы с Ваней всегда соперничали…

— Не надо. Не сейчас, Дань. Прими душ и поезжай в больницу. Потом мы с тобой поговорим.

Соперничали?? Они с Иваном соперничали? Бегать наперегонки, подтасовывать карты, сравнивать оценки — это, я понимаю, соперничество. А лапать чужих невест — это…

Бред.


Пока я возилась на кухне, Данила разговаривал по телефону. Я не особо прислушивалась, да и чайник у меня неудачный, электрический. От него такой шум, словно ракета взлетает, ничего другого не слышно. Судя по всему, Данила звонил их с Лёшей приятелю-врачу.

Закончив, он пододвинул табурет и сел рядом.

— Ты сказала, что хочешь со мной поговорить.

— Сейчас не время.

— Ты права, сейчас не время. Надо было поговорить позавчера, но я идиот.

Он, может, и идиот, но я слишком измучена событиями дня, чтобы снова, в который раз защищаться от обвинений, которые, несомненно, последуют. Я хочу, чтобы Данила ушёл. Чтобы все они исчезли из моей жизни.

— Прими душ, Данила, потом поговорим.

Внутри неприятно тянуло в ожидании разговора. Наше прошлое счастье болезненно сжалось, как пружина, и отказывалось вытягиваться в полный рост. Кому нужна правда, если наши отношения уже никогда не станут прежними?

Знать бы, какой будет его реакция. Смогу ли я простить Данилу, если он обнимет меня, защитит, извинится, признает мою полную и абсолютную невиновность?

— Готова? — спросил он, вернувшись через несколько минут. В тёмных волосах блестели капли воды.

— Нет, но поговорить надо.

Я хотела, чтобы Данила выслушал меня до конца, чтобы не сорвался с места. Поэтому начала с обещания, что нас с Иваном не связывает ничего личного. Данила кивнул, и я приняла это за хороший знак. Вдохнув поглубже, для смелости, рассказала о случившемся на лестнице. Было непросто, но я не утаила деталей, не смягчила, не срезала углы.

Я не боялась осуждения, потому что знала, что его не избежать. Пусть Данила знает правду о брате, а к остальному я готова и сумею постоять за себя.

Я ни в чём не виновата.

Данила сидел с закрытыми глазами, руки сжаты в замок на коленях.

— Я хотела сказать правду в ту же минуту, на лестнице, но не смогла. Твоя мать побледнела и схватилась за сердце, и я испугалась скандала. Было очень тяжело, но я решила не расстраивать вас перед операцией. Ждала, когда пройдёт критический период.

— Критический период, — повторил Данила, не поднимая головы.

— Сначала я подозревала обоих братьев, но потом рассчитала рост и поговорила с Иваном. Для этого я с ним и встречалась. Только для этого.

Данила медленно поднял взгляд. Его глаза ничего не выражали, почти потеряли цвет. Впалые щёки выделялись сильнее, чем при нашей последней встрече. Он выглядел чужим и больным.

— Иван разозлился. Сказал, что я драматизирую, что он не сделал ничего предосудительного, — продолжила я, наблюдая за реакцией Данилы. Он остался бесстрастным.

— Что сказал Алексей?

— Он об этом не знает.

Данила медленно поднялся с табурета и подошёл ко мне вплотную. От его взгляда хотелось выть. Чашка выпала из моей руки и со звоном приземлилась на пол. Не разбилась.

Я ожидала обвинения и злобу, но оказалась не готова к неживому взгляду и к нечеловеческому бешенству в гримасе жениха.

— Даня, прошу тебя, не поступай необдуманно. Не рискуй, подумай о здоровье матери. Случившееся не изменить, давай подведём подо всем черту. Лучше поговорим о твоём недоверии, оно оскорбительно.

Мой голос звучал уверенно и спокойно, но Данила меня не слушал.

— Где он тебя касался? — глухо спросил он. — Здесь? Здесь? А здесь? — щурясь, он шарил руками по моему телу.

— Данила, перестань! Не заводи себя! Ты и так еле живой, а теперь…

Я знала, что он разозлится. Но, глядя в невидящие глаза, испугалась. Слепящая ярость толкает людей на жуткие поступки и на преступную неосторожность.

— Отвечай на мой вопрос! — перебил он. Смотрел мимо меня, глаза потеряли фокус и наполнились мраком.

— Не смей, Данила! Я не виновата. Я думала, что это ты.

— Думала? Думала?! — закричал он. — Где он тебя касался?!

В углу его рта скопилась слюна, губы дрожали. Наверное, так выглядит бешенство.

— Везде, — ответила, глядя ему в глаза.

Медленно, полушагами он развернулся и подобрал с пола куртку.

— Скажи, Ника, тебе понравилось?

— Прекрати!

— Тебе понравилось? — прогрохотал он, напрягаясь до багровых пятен на скулах.

Вызывающе смотрю на него и молчу.

Не отвечаю.

Я не заслужила такого отношения. Пусть уходит. Навсегда.

Данила медленно идёт к двери. Останавливается и, обернувшись, улыбается пугающим оскалом. От его взгляда на затылке шевелятся волосы.

Не закрывая дверь, он срывается с места и несётся вниз по лестнице.

Я держу себя в руках, но мне страшно. До жути.

В ушах звучит эхо злого, ненавидящего голоса. Это не Данила. Это не может быть Данила, которого я… что? Не помню.

Всё, Ника, забыть. Закрыть дверь и забыть.

Достаю телефон и набираю сообщение Алексею.

«Данила вернулся и позвонил маме»

На этом — всё, я снимаю с себя всякую ответственность. Я спокойна.

Прикрываю глаза и постукиваю пальцем по номеру. Перед глазами всё ещё стоит невидящий взгляд Данилы. Я не знаю, куда он побежал и с какими намерениями. Даже если бы я попыталась его удержать, он бы вырвался. Он безумен. Это не Данила.

Нервничаю. Во мне нет ни капли спокойствия.

«Данила не сделает ничего плохого», — повторяю снова и снова.

Если кто-то и сможет разнять дерущихся братьев, то это Алексей.

«Я ни в чём не виновата», — заверяю себя. Но продолжаю касаться номера Алексея кончиком пальца, ощущая невидимую защиту. Гарантию безопасности.

Тело всё ещё гудит, остывая после неприятной сцены. Мне страшно. Зачем я сказала ему правду? Какая, к чёрту, разница? Почему не догадалась, какой острой будет его реакция?

Минуту спустя получаю сразу два сообщения. Одно — «спасибо» от Алексея. Второе — напоминание из магазина, что мой заказ готов. О картине думать не могу. Не сейчас.

Мною овладевает паника, поднимается до горла, затапливает так внезапно, что я задыхаюсь. Перед глазами жуткие картины — один брат душит другого, кровь, разбитое лицо Ивана. Раз уж я решила избегать братьев, то зачем полезла к Даниле с правдой?

Я порываюсь бежать, не зная, куда. Надо действовать, предотвратить беду, повлиять на Данилу.

Алексей.

Только Алексей сможет разрулить эту ситуацию.

Нагрубила ему, попрощалась, а теперь обращаюсь за помощью.

Позвоню ему и попрошу помочь братьям… Руки трясутся так сильно, что роняю телефон на пол.

Стоп. Прийти в себя. Нажимаю на кнопку и тут же сбрасываю. Не хочу, чтобы голос дрожал. Не собираюсь признавать свою слабость. Я сильная, я со всем справлюсь. Беда в том, что я расслабилась с Данилой и не ожидала беды. Подвоха. Тёмной стороны жениха.

Дрожащие пальцы зависли над экраном. Пытаюсь набрать сообщение, чтобы передать остроту ситуации, но мысли путаются. Перед глазами Данила, смыкающий ладони на горле брата.

Это не мужчина, которого я знаю. Это зверь, слепой и страшный.

От волнения кружится голова.

Я справлюсь.

Задерживаю дыхание и печатаю сообщение Алексею. Он должен осознать серьёзность ситуации, срочно найти братьев и во всём разобраться. А я выбываю из игры. Навсегда.

Быстро тыкаю пальцами в экран. Пропускаю знаки препинания, пишу одним большим безграмотным криком о помощи. Рублю фразы.

Выдыхаю.

Послание длиной в один вдох.

Отправляю.

Теперь я могу дышать. Паника стекает по моим плечам талой водой. Я таки довела себя до истерики.

Я пишу Алексею, потому что мне страшно. У меня есть родители и друзья, но с этим «страшно» обратиться не к кому. Знакомые попытаются разобраться в ситуации, обсудить, проговорить варианты поведения. А я не хочу ничего объяснять, не собираюсь и дальше плескаться в этом кошмаре. Мне нужен человек, который не станет со мной разговаривать. Вообще. Человек, который даже не попытается стать на мою сторону, и мне на это наплевать. Который разрулит ситуацию не в мою пользу, но снимет её с моей совести. Заставит мой страх исчезнуть.

И тогда я смогу выползти на свет и зализать раны.


Телефон зазвонил секунд через десять, не больше.

— Выключи электроприборы и плиту, закрой окна и жди в соседнем подъезде. Одетая. Прихвати самое нужное на пару дней.

— Лёша, ты что…

— Нет, Ника, ТЫ что. Чего ты ожидала, посылая такое сообщение?

— Что ты разберёшься с братьями, а не со мной!

— Я буду через двадцать минут. Делай, как я сказал.

Алексей отключился.

Ай да я.

Та самая ситуация, когда понимаешь, что перегнула палку, причём не в ту сторону. Заставляю себя перечитать отправленное Алексею сообщение.


«Д взбесился из-за нас с И. Поехал в больницу но боюсь найдёт И, он вне себя. Найди их пжста и разберись пока не поздно»


Что тут непонятного? При чём тут я? Хотела озадачить Алексея, чтобы тот сразу начал действовать, и у меня получилось, только не в том направлении. Я надеялась, что он бросится разнимать братьев, а не приедет ко мне.

«Из-за нас с И» можно истолковать превратно. Но не стану же я пояснять ненужные детали в сообщении? Да и смысл от этого не меняется — помощь нужна братьям, а не мне.

Надо объясниться.

Набираю его номер и получаю в ответ: «Я в пути».

— Подожди, я хочу объяснить… помощь нужна Даниле, а не мне!

— Я сказал тебе, что делать! — рявкнул он и отключился.

В его голосе есть что-то такое…

Несколько секунд я хлопаю ртом, как рыба, потом вскакиваю с табурета и бегу к окну. Закрываю форточку, сдвигаю шторы, достаю сумку из-под кровати. Кидаю в неё немного вещей и наспех переодеваюсь. Сканирую взглядом кухню, с сомнением смотрю на холодильник: отключить или нет? Тут до меня доходит: я выполняю приказ Алексея с точностью до буквы. Чуть холодильник не отключила, электроприбор же.

Не слабо он меня раскрутил, командир этакий. Да ещё таким голосом, что я аж плечи по-военному расправила.

Наверное, он служил. Из него выйдет отличный генерал, вон как построил меня одной фразой. И опыт чувствуется. Знает, что в панике человек может выбежать из квартиры, забыв выключить утюг и плиту.

Только я уже не паникую, мне даже немного стыдно за внезапный срыв. И мне совсем непонятна реакция Алексея.


Когда он подъехал к дому, я вышла из соседнего подъезда. Чувствовала себя глупо, но ослушаться не посмела. Алексей протянул руку за моей сумкой, но я отступила назад и попыталась оправдаться.

— Лёша, извини за несдержанность. Данила был вне себя, он кричал, а потом выбежал из квартиры, и я запаниковала. Я боюсь не за себя, а за него. Вдруг он наделает глупостей или напугает Анну Степановну. Не надо меня увозить, лучше разыщи Данилу.

Взяв из моей руки сумку, Алексей открыл пассажирскую дверь и нетерпеливо щёлкнул пальцами.

— Не топчись на месте, садись!

— Подожди! Не произошло ничего страшного, Данила просто ревнует!

На лице Алексея отразилось облегчение, но он снова показал мне на машину.

— Садись, я сказал!!

Я открыла было рот, чтобы продолжить объяснения, но Алексей ответил на телефонный звонок, одновременно усаживая меня в машину.

— Да… минут через десять… более-менее… уж поверь, она мне не для этого нужна. Дог, отвали, только тебе требуется всякое фуфло, чтобы баб цеплять… одна, да… Ника… я же сказал, что не для этого… — Захлопнув мою дверь, Алексей поджал губы. — Ничего особенного, Дог, отстань. Всё, сейчас буду.

Ничегошеньки не понятно.

Алексей сел за руль, и я приготовилась выслушивать очередные обвинения.

Не зря приготовилась.

Он кряхтел, швырялся снегом из-под колёс, потом заговорил.

— Давай, Ника, обнадёжь меня. Скажи, что «И», про которого ты говорила в сообщении, это какой-то там Игорь. Или Игнатий. Или Илья. Убеди меня, что ты не изменила одному из моих братьев с другим.

Алексей, конечно же, знал, что речь идёт об Иване, но не преминул устроить сцену.

Он злился так сильно, что в его руках скрипело кожаное покрытие руля.

А ведь я собиралась объяснить ему всё в подробностях.

— После того, как Данила выбежал из квартиры, я запаниковала, поэтому написала так кратко. У Данилы есть основания ревновать, но я не изменяла ему с Иваном, в том смысле, что у нас не было…

Алексей с силой врезал локтем по двери.

— Ты мне ещё подробности расскажи! Сс…скажи-ка, какие технические тонкости. — Алексей заикался от гнева. Глаза покраснели, на скулах выделялись багровые пятна. — Что именно ты считаешь изменой, а что нет? Он трахнул тебя, но не кончил? Или…

— Прекрати!!

Знала же, что нет смысла оправдываться. Пусть кричит и осуждает. Алексей и не собирался впускать меня в семью, так что потеря небольшая.

Вцепилась ногтями в колени, заставляя себя успокоиться. Сейчас объясню ему, в чём дело, и уеду к родителям. Пусть Алексей разбирается с братьями, а я смогу навсегда забыть об их бешеной семейке.

— Послушай, Лёша, тебе достаточно знать, что мы с Данилой поругались по серьёзному поводу, и у него есть основания злиться на Ивана. Если он захочет, то расскажет остальное. Я прошу тебя помочь Даниле, а не мне. Найди братьев и убедись, что они в порядке, и что Анна Степановна ни о чём не догадывается. Я боюсь за Даню, а не за себя. И за вашу мать тоже боюсь…

— Собираешься огласить весь список?

— Список чего?

— Твоих «боюсь».

— Куда ты меня везёшь?

— Домой.

— Куда домой? Я собиралась поехать к родителям.

— Ты просила меня о помощи?

— Да, но не такой…

— Раз просила, то теперь молчи.

— Зачем ты меня увозишь?

— Отсидишься пару дней, пока я не разберусь с братьями.

— Плохо же ты о них думаешь! Они не причинят мне вреда…

Алексей метнул в меня убийственный взгляд, и от этого стало холодно. В его глазах читались самые грубые эпитеты, и все они были адресованы мне.

— А с чего ты решила, что я волнуюсь о тебе? — пояснил он ледяным тоном. — Ты попросила меня позаботиться о братьях, вот я и забочусь. Ты — проблема, провокация. Пока братья знают, где тебя искать, могут использовать друг против друга.

— Даня никогда… — запротестовала я, но Алексей бросил в меня ещё один злобный взгляд, и я затихла.

— Никогда что? Никогда не разозлится из-за измены? Скажи, Ника, что ты будешь делать, если к тебе заявится Иван, а следом и Данила? Будешь разнимать сама или напишешь мне очередное бессвязное сообщение? — Выдержав воспитательную паузу, закончил: — Как только я с ними разберусь, вернёшься домой.

— Я могу поехать к родителям!

Алексей с силой ударил ладонью по рулю.

— Ника!! Все знают, где живут твои родители! В школе весь класс тебе завидовал, потому что ты жила в доме рядом со школой! Ты тыкала пальцами, показывая на ваши окна. Твои родители переехали?

— Нет, — я опустила голову, соглашаясь с его логикой.

И это — мой бывший одноклассник? Ведёт себя, как учитель.

Остановившись у высотного офисного комплекса, Алексей включил аварийку и исчез. Общение не его конёк, это точно. По крайней мере, не со мной. Я поехала с ним в порыве паники, подпитанной его острой реакцией на моё сообщение. Было в его голосе что-то непонятное, что заставило меня подчиниться. Знать бы, что творится в этой странной семье.

Я ждала в машине. Алексей вернулся всего минут через пять, но в дурнейшем расположении духа. Расспрашивать не стала, а хотелось. Когда о чём-то волнуешься, везде видишь плохие приметы. Вдруг Алексей позвонил в больницу? Вдруг что-то случилось с Данилой? Он подрался с Ваней? Сломал руку? Ногу? Шею?

Поёжившись, запретила себе задавать вопросы. Для Алексея я — планктон на дне моря. Грязь под ногтями. Ничто. Но за братьев он отдаст себя. Помню же, как он отчитывал школьного сплетника, чтобы защитить Данилу. Нет смысла портить себе нервы и оправдываться, на правду Алексею наплевать, как и на меня. Не выслушает и не поверит. Он здесь, чтобы защитить семью. От меня, от невесты, вторгшейся в их кажущуюся идиллию. Да и что есть правда? Не удивлюсь, если Данила считает случившееся на лестнице изменой.

Я поступила правильно, переложив контроль в руки Алексея. Да и родителей лучше не пугать внезапным приездом. Они сразу спросят про Данилу, а я не готова к задушевным беседам. Как только Алексей разрулит ситуацию, я вернусь домой и погружусь в учебный процесс, а то задолжала всем клиентам по самые уши. Уроки изобразительного искусства — это, конечно, не вопрос жизни и смерти, но профессионализм никто не отменял. Устроила себе незапланированный отпуск в честь помолвки — вот же ирония судьбы в чистом виде.

Работа спасёт меня от бесполезных сожалений.


Мы остановились у новостройки всего в нескольких улицах от офисного комплекса. Достав мою сумку из багажника, Алексей указал на первый подъезд. Переговорное устройство с видеоэкраном, всё чисто, современно. Ни тебе облупленной краски, ни переполненной урны. Металлическая дверь квартиры запирается на два обычных замка и на сложное устройство с восьмизначным кодом.

— Это твоя квартира? — спрашиваю, надеясь на «нет».

— Не имеет значения. Ты здесь всего на пару дней, постарайся быть поаккуратней.

Кто бы говорил! Такие захламлённые машины, как у Алексея, ещё поискать.

Квартира оказалась роскошной, ничуть не хуже пристанищ моих учеников, а то и лучше. Обстановка однозначно указывает на то, что пристрастия хозяина лежат в области техники. Шкафы открываются нажатием на панель, дверцы бесшумно отъезжают в сторону. Свет включается сам по мере передвижения по квартире. Я было настроилась на полноценную экскурсию, но Алексей подтолкнул меня к одной из спален.

— Когда ляжешь спать, свет выключится сам. Начнёшь двигаться — включится. Голосовое управление на тебя не сработает, так что пользуйся панелями. Дверь никому не открывай. — Алексей осмотрелся, гадая, что ещё требует инструкций. — Бельё чистое. Ванная комната — вторая дверь слева, полотенца в шкафу. С душем разберёшься сама, ничего сложного. Вправо горячо, влево холодно. В раковине вода включается сама, если подвигать руками перед сенсором. Теперь кухня. — Взяв меня под локоть, повёл дальше. Нет, не повёл, потащил. Открыв холодильник, порыскал внутри и с сомнением обернулся на меня. — Посмотри, здесь есть немного еды. Проблемы будут?

Увидев на полках молоко, яйца, сыр и соки, отрицательно покачала головой. Мне вообще не до еды.

— Если что… — Алексей неуверенно посмотрел в окно и наморщил лоб, — магазин где-то…

— Я разберусь.

— Насчёт плиты… — начал он.

— Я разберусь.

Алексей впервые посмотрел на меня почти по-дружески.

— Твоя территория — это спальня, ванная и кухня, дальше не ходить, не твоё. Поняла?

— Да. Сигнализация есть?

На секунду задумавшись, Алексей проверил панель у окна.

— Выключена.

— Чья это квартира?

— Не твоя. Ключи на столе. Всё, я ушёл. Как со всем разберусь, вернёшься домой.

Алексей скрылся в коридоре.

— Подожди! Лёша! Кто здесь живёт?

В проходе нарисовались его широкая фигура и удивлённое лицо.

— Никто. — Помялся, раздумывая о причине заданного вопроса, потом неохотно спросил: — Ты что, боишься оставаться одна?

— Нет, что ты, — помедлила, — конечно же, нет.

Да, я боюсь оставаться одна. Боюсь не опасности, а незнания. Алексей будет разбираться с братьями, будут крики, драки, волнения о здоровье матери, а я останусь в заключении в этом мире металла и техники. В информационном вакууме.

Без вины виноватая в крахе семьи. Довела себя до истерики, а при этом толком не понимаю, что случилось. Всё закрутилось, запуталось, Данила кажется чужим. А ещё этот страх, ослепивший меня сегодня. Животный страх, причины которого, хоть убей, назвать не могу. Словно брожу по краю утёса с завязанными глазами.


— Ника, тебе нечего бояться. Данила сейчас в больнице, я проверил. Иван на работе. Ничего страшного не произошло.

Алексей поморщился и потёр костяшками лоб. Ему не хотелось меня успокаивать.

— Если ничего страшного, то я могу вернуться домой.

— Меня… очень бесит эта ситуация. Дай мне время, чтобы с ними разобраться.

— Спасибо.

Алексею не понравилась моя благодарность. Он не собирался мне помогать, наоборот, убрал меня, как препятствие. Как проблему, стоящую между братьями.

— Послушай, Алексей, я не изменяла Даниле.

— Мы закрыли эту тему.

Нахмурившись, он сложил руки на груди. Я смотрела на большие, сильные пальцы с коротко остриженными ногтями. Алексей напоминал героя боевика с рекламного плаката. Мускулистые ноги широко расставлены, плечи натягивают куртку, квадратная челюсть темнеет щетиной. У Данилы — дизайнерская лёгкая небритость, такую фотографируют для модельных каталогов. Алексей же выглядит, как последний проходимец… плохо выглядит. Сегодня его неправильные черты лица вызывают особое раздражение, потому что теперь я его должница. Ведь хотела, чтобы он разрулил ситуацию, не заботясь обо мне, и вот, пожалуйста. Он именно так и делает. Я не люблю быть обязанной. Особенно ему, потому что он предвзятый человек. Настроенный против меня с самого начала, он ни на секунду не усомнился в том, что я не люблю Данилу и флиртую с Иваном, пытаясь привлечь его внимание. А теперь даже слушать не хочет.

Алексею не понравилось, как я его разглядываю.

— Что, проигрываю в сравнении с Иваном? — усмехнулся он.

Проигрывает, ещё как. Иван привлекательный, утончённый, а этот…

Но внешность Ивана не имеет никакого значения.

— Ты проигрываешь в сравнении с Данилой.

Зазвонил мой телефон. Я вопросительно подняла брови, зачем-то спрашивая разрешения.

— Кто это? — потребовал Алексей.

— Номер не определился.

— Включи, чтобы я слышал.

Ответив на звонок, я послушно включила громкую связь.

Звонит Генрих из магазина для художников.

— Ника, ты дома? Я поднимаюсь к Винницкому на десятый этаж, могу занести твою картину.

Под пытливым взглядом Алексея я стремительно покраснела. Без вины виноватая, а всё из-за его взгляда. Словно он знает, что, когда я писала эту картину, то думала о нём. Считала его предателем, обнимавшим меня на лестнице.

— Спасибо, но я не дома. Зайду попозже.

— Зайди, а то хранить негде. Её запаковали, как тонну хрусталя.


Отключив телефон, я вызывающе посмотрела на Алексея. Догадается или нет, что картина связана с тем, что происходит?

— Что на картине?

Надо же, сразу догадался, прищурился и сжал зубы. Аж ноздри трепещут от эмоций. Недобрых эмоций, спешу добавить. Пусть думает, что хочет. Главное, чтобы разрулил ситуацию, а я уж, так и быть, отдохну денёк в металлической клетке.

— Что на картине, Ника? — потребовал он.

— Ничего особенного.

На картине несколько мгновений, изменивших мою жизнь. Так резко и непонятно, что я до сих пор не могу стряхнуть шок. А впереди — жизнь без Данилы. Какой она будет? Такой, как раньше. Обычной. Моей.

— Ника, ты хочешь, чтобы он тебя простил?

Голос Алексея вырвал меня из размышлений. О чём он? Простил?

— Кто?

Густые брови взметнулись на середину лба, и Алексей осуждающе поджал губы. Да я и сама уже поняла, как плохо прозвучал мой вопрос.

— Данила? — добавила, морщась.

— А кто ещё? — зловеще протянул он.

Простил??

Меня не за что прощать. Категорически не за что. Только если за ложь, но ведь я же хотела как лучше? Я очень хотела любить Данилу изо всех сил, но, полагаю, не дотянула до неведомого стандарта.

Благие намерения… как много бед начинается именно с них.

Пусть Алексей меня презирает, так легче.

Гордо задрав подбородок, я приготовилась к спору. Пусть знает, что я не чувствую себя виноватой, что меня не за что прощать…

Алексей опередил меня. Развернулся и пошёл к двери, бросив напоследок:

— У тебя пара дней, Ника. Встряхни свои мозги.

Я бросилась ему вслед. Чёткого плана атаки не было, но имелся десяток живописных видений, в которых я вымещала обиду на Алексее Резнике — трясла его за грудки, выворачивала руки и била ногами по голеням. Когда добежала до входной двери, он уже спускался по лестнице, не обращая никакого внимания на мой угрожающий вид.

Я так и осталась стоять в дверях.

Алексей ушёл, а моя внезапная и мало обоснованная вспышка гнева долго не угасала. Я ощущала странное удовлетворение от того, с каким презрением ко мне отнёсся Алексей. Я готова стряхнуть с себя всю эту семью без малейших сожалений. Они облили меня грязью, каждый по-своему, даже Данила. Я не смогу простить ему недоверие, холод синих глаз и гадкие слова. «Тебе понравилось, Ника?» Чувства не обрубишь, но в фундаменте наших отношений появилась опасная трещина, и в ней стремительно исчезают хорошие воспоминания, которые мы успели накопить.


Я приготовила омлет, разобралась с кофеваркой, похожей на космический корабль. Приняла душ. Потопталась у окна. Никогда ещё не чувствовала себя настолько одинокой. Квартира сияла металлом и стеклом, но в ней не было души, и от этого одиночество ощущалось особенно остро.

Обида. Тёмный клубок, свернувшийся и ворчащий внутри.

Перед глазами крутился повтор прощания с Алексеем. Презирающий меня мужчина поворачивается спиной и уходит. Его напряжённая спина, сжатые кулаки, нарочитая недосказанность наших отношений — всё это вызывает во мне уйму непонятных чувств. Сжатых, как в баллончике, и стремящихся вырваться наружу.

Кончики пальцев зудели, предвещая творческий порыв.

Я стала беспорядочно выдвигать кухонные ящики, обыскала спальню и прихожую, но не нашла ни карандаша, ни ручки, ни бумаги, только старые счета и квитанции на незнакомое имя.

Разминая пальцы, я сканировала отведённое мне пространство. Я должна нарисовать то, что только что случилось. Или вылепить. Мне всё равно, как, но энергия горячей обиды должна выйти наружу.

Я прошлась по коридору, разглядывая закрытые двери. Чуть приоткрыла первую — спортивный зал, небольшой, но отлично оборудованный. Несколько тренажёров, в углу маты и подвесная боксёрская груша. Никаких рисовальных принадлежностей здесь не найду. В остальные комнаты заглядывать неудобно, словно назло нарушаю запрет Алексея, как ребёнок.

Можно сходить в магазин, но хочется поймать вдохновение прямо сейчас.

Достала из шкафчика огромное белое блюдо и вывалила на него кофейную гущу из кофеварки. Настоящего художника не остановит отсутствие материалов.

Размазывая кофейную гущу по сияющей белой поверхности, я ощущала дрожь в руках.

«Презрение».

Самое подходящее название для этой работы.

Почему меня так вдохновило чужое презрение? Потому что оно несправедливо?

Вместо карандаша и кисти — пальцы и острие ножа.

Очертания мужчины, широкоплечего, сильного. Ноги расставлены, словно он держится ими за землю, готовясь к удару. Стоит спиной ко мне. Руки напряжены, опущены по бокам.

Мужчина не смотрит на меня, потому что презирает, безосновательно, но сильно. Он презирал меня заранее, видел во мне зло, поэтому не удивился предательству.

Жёсткая кофейная гуща натирала пальцы. Я растирала её, выбирая неоднородные частички, добиваясь ровного цвета.

Закончив, вздохнула с облегчением. Жаль, что кофейную картину надолго не сохранишь, но хоть сфотографирую на телефон.

Мне стало легче. Намного легче.

Когда я засыпала, мои руки всё ещё пахли кофе. Мне снился кофейный мужчина, уходящий вдаль, оставляющий за собой пустоту.

* * *

К полудню следующего дня новостей не поступило. Экран телефона призывно отсвечивал на столе, но Алексей не счёл нужным подбодрить меня сообщением. Тревога бурлила в поисках выхода. Кофейного рисунка оказалось недостаточно, и я очень хотела вернуться в свою квартиру или хотя бы забрать краски и холст.

Чтобы отвлечься, включила музыку и зашла в спортивный зал. Знаю, что мне не позволено туда входить, что нарушаю элементарные правила вежливости, но ничего не могу с собой поделать. Погода жуткая, по улице не побегаешь, а здесь зал под рукой. Сорок минут на беговой дорожке, полчаса йоги, потом я примерилась к боксёрской груше. Неловкий удар, второй, третий. Мне понравилось. Представляла на груше знакомые лица и лупила от души, выкрикивая свою обиду в серое безмолвие чужой квартиры.

Когда из ушей выдернули наушники, и передо мной появился незнакомый мужчина с усмешкой на наглом лице, я заорала в голос. Отпрыгнув в сторону, наткнулась на грушу и плюхнулась на мат, еле удерживая в груди вырывающееся сердце.

— Кто вы?

— Хозяин квартиры. Извини, что напугал, я на минутку. Зашёл кое-что забрать и познакомиться с гостьей.

Стерев пот со лба, я прикрыла глаза. Это хозяин квартиры. Можно выдохнуть.

Интересный мужчина. Вроде приятный на вид, но если отвернуться, то не вспомнишь его лица. Незаметный, словно бесцветный. Лет тридцать на вид, крепкого телосложения. Спортзал в его квартире явно не для украшения.

— Прости, что я без спроса использую тренажёры, — следуя его примеру, перехожу на «ты».

— А я не запрещал тебе их использовать. Можешь исследовать всю квартиру, включая, — он подмигнул, — и хозяйскую спальню.

Подобравшись, я быстро поднялась на ноги.

— Спасибо за гостеприимство, но я скоро вернусь домой. Ты друг Алексея?

— Можно сказать, что так.

— Я слышала, как он звонил человеку по имени Дог.

— Это моя кличка. Слушай, Ника, я почти разобрался в твоей ситуации, но осталась пара вопросов.

— Какой ситуации?

— Пока я забирал документы из кабинета, слышал твои крики. «Резник — козёл. Второй Резник — ещё больший козёл. А уж третий Резник — всем козлам козёл». С козлами всё понятно, только не понял, по какому принципу ты их пронумеровала?

О, нет.

— Тебе не следовало подслушивать…

— А я и не подслушивал, ты кричала на весь дом, и мне стало любопытно. Вот ещё вопрос: к кому из троих Резников относится «Убью урода!». Ты повторила эту фразу раз сто.

— Это… коллективное.

— Понятно, — усмехнулся он. — Слушай, если тебе нужна помощь…

Подмигнув, он осмотрел меня долгим взглядом и прислонился к стене. Мне не нравится этот мужчина. Его напускная наглость скрывает кучу комплексов, о которых не хочется знать.

— Нет, спасибо. Лёша во всём разберётся.

— Лёша! — мужчина дёрнул бровями. — Да уж ты права насчёт Лёши, он разберётся. Скажи, а «Убью урода!» относилось и к нему тоже?

— Я не… у меня нет к нему претензий.

— Тогда хоть скажи, какой он по счёту из Резников? Самый большой козёл или самый маленький? Понятно, не скажешь. Ладно, приятно было познакомиться. Не стесняйся, пользуйся спортзалом и всем остальным. Я временно живу в другом месте. Сюда захожу, когда… гмм… приходят гости.

Не гости, а женщины. Это его квартирка для развлечений, что объясняет набор продуктов в холодильнике: остатки фруктов, немного молочных продуктов, баллончик со взбитыми сливками (его я касаться не буду!) и шесть бутылок шампанского. А ещё имеется забавная подборка музыки, источника которой я так и не нашла, как ни старалась, только динамики. Из любопытства нажала на одну из цветных панелей на кофейном столике и прослушала десяток невероятно слащавых песен.

— Спасибо за гостеприимство.

— Кстати, — хозяин остановился в дверях, — не знаю, кто ты по профессии, Ника, но блииин… у тебя талант художника. Портрет получился, как живой. Никогда бы не поверил, что со спины может быть такое сходство, да ещё кофейной гущей сделано. Эту позу не спутаешь, Лёха так с детства стоит, словно на палубе в качку. Если захочешь увековечить картину, можешь взять блюдо себе.


Хозяин квартиры ушёл, оставив меня спорить с самой собой. Не знаю насчёт таланта, но в последнее время у меня появилась странная тенденция выплёскивать негодование на холст. Адресовано это негодование третьему из Резников. Самому предвзятому.


К вечеру я испробовала все тренажёры и проиграла битву с четырьмя телевизионными пультами, встроенными в поверхность кофейного столика. Новостей от Алексея так и не было. Не выдержав, отправила ему сообщение. Всего два слова:

«Новости есть?»

Прошло два часа, а он так и не ответил, и тогда я не выдержала. Накинув пальто, решила пробежаться до магазина канцтоваров, чтобы приобрести рисовальные принадлежности и занять себя хоть чем-то полезным.

Случайный прохожий махнул рукой вдоль проспекта.

— Канцтовары недалеко, минут двадцать ходьбы. Как увидите метро, поверните налево.

Метро.

В кармане с намёком позвякивают ключи от моей квартиры. Что, если Алексей вообще не ответит? Я так и буду сидеть в чужой квартире, ждать неизвестно чего? Не люблю зависеть от других людей, особенно в такой ситуации. Послушалась его, повинуясь страху, и теперь застряла. Даже и не вспомнить, откуда взялась дурацкая паника. Алексей сам признал, что не случилось ничего страшного.

Всего шесть остановок метро — и я дома. Понадобится меньше пяти минут, чтобы собрать нужные материалы, и тогда я смогу забыться в работе, а не мучиться, царапая дешёвый ватман неподходящими карандашами. А если к завтрашнему вечеру Алексей не ответит, то я вернусь домой насовсем. Или поеду к родителям.

Приняв решение, я вприпрыжку побежала к метро.

* * *

Кто бы знал, как я успела соскучиться по дому. Пусть крохотная, пусть забитая картинами, но эта квартира — моё первое самостоятельное жилище, и я очень к ней привязана. В ней царит мой любимый запах — суп, кофе и краски.

Однако в этот раз, подойдя к двери, я почувствовала себя чуть ли не преступницей. Воровкой, крадущейся в чужой дом. Третий Резник имеет на меня странный эффект, мне неприятно нарушать его правила.

Повинуясь инстинкту, я вошла в квартиру на цыпочках. Попробуйте пройтись на цыпочках в жёстких кожаных сапогах, и вы поймёте, насколько это непросто. Но я смогла, прокралась в собственную квартиру и остановилась в прихожей.

Возьму самое нужное и вернусь. Альбом для эскизов, холст, карандаши и кисти.

Между шторами — полоса лунного света. Пальцы вслепую шарят в поисках выключателя, а я смотрю на подоконник. На стоящую на нём картину. Ту самую, которая дожидается меня в магазине «Товары для художников». Вернее, дожидалась, а теперь она здесь, распакованная. Стоит боком, свешиваясь с подоконника, рама тускло поблёскивает. Две фигуры, мужская и женская, обнимаются у арочного окна, согнутые в порыве зачинающейся страсти. В лунном свете картина кажется жуткой.

Крик пронёсся по гортани взрывной волной. Правду говорят, что иногда волосы встают дыбом. Ощущение такое, словно я нырнула в опасность, она со всех сторон, прикасается ко мне и удерживает. Словно нараставший во мне страх предупреждал именно об этом моменте.

Теперь уже явственно ощущаю, что в квартире я не одна. Кто здесь? Зачем? Почему в темноте?

Щелчок выключателя, и я щурюсь, бегая взглядом по студии.

Данила. Конечно же, кто ещё, только у него есть ключи.

Сидит на табурете у стены, отрешённо глядя на картину.

Огляделась на всякий случай, но нет, Ивана не видно.

— Ты напугал меня до полусмерти, — выдохнула, присаживаясь на стул.

Данила выглядел жутко. Дико. Немигающие глаза зафиксированы на картине, отросшая щетина оттеняет серый цвет лица.

— Я не знал, что ты снова пишешь.

— Я не пишу. Это случайность.

— Интересный выбор слова, Ника, очень интересный. Случайность. Ты скрываешь от меня правду, а потом пишешь откровенно эротическую картину.

— Где ты увидел откровенную эротику?

— В позе, в изгибе тел. Ты думала о моём брате, хотела его, поэтому и написала эту картину, а потом отнесла в магазин, чтобы я её не увидел. Однако тебе не удалось её спрятать. Какая ирония! Я шёл домой, к тебе, и тут из магазина выбегает Генрих, чтобы отдать твою картину. Сказал, что у них нет места так долго хранить.

Надо сдержаться, надо сделать глубокий вдох. Срываться нельзя, я чувствую, что Данила на взводе.

— Я переживала после случившегося. Вылила эмоции в эту картину, а потом отнесла её в магазин, чтобы они сделали раму и…

— Ты лжёшь!! — в крике Данилы прозвучала такая ошеломляющая ярость, что я вскочила и попятилась к двери. Он так и не повернулся ко мне, глядя только на картину, на мнимое доказательство моей лжи. — Лжёшь, — повторил, охрипнув от крика. — Мучения выливают на бумагу и сжигают, а не вешают на стену. Для них не заказывают дорогую раму.

— Это неправда! Ты, как творческий человек, понимаешь…

— Скверна, — прошептал Данила. Он начал поворачиваться ко мне, но остановился на полпути. Оскал на его лице напугал меня до судорог. — Я не хотел разочаровываться в тебе, Ника. Очень не хотел, но знал, что придётся. Ты никогда меня не любила. Ты лжёшь, ты всё время лжёшь и продолжаешь лгать прямо сейчас.

Наклонившись, Данила подхватил с пола гитару, которую хранил у меня. Полосатая красавица, которая свела нас вместе в самом начале отношений. Без усилителя звуки выходили чуть слышными, странными.

Данила запел хриплым голосом, закрыв глаза.

Я хочу тебя,

А ты наигралась и потеряла интерес.

Я хочу тебя.

Никто не захочет тебя сильнее, чем я (11).


Незнакомая мелодия звучала на удивление мелодично, нехарактерно для Данилы. Промелькнула неуместная мысль — оказывается, он и вправду умеет петь, а по его музыке не догадаешься. Тоска в голосе Данилы, тяжесть его взгляда и жутковатый мотив обезоружили меня.

— Скажи, Ника, тебе страшно? — вкрадчиво проговорил он, не переставая играть.

— Очень.

— Это хорошо. Это очень хорошо. Так и должно быть, — удовлетворённо кивнул. — А теперь уходи. Сюда вот-вот нагрянет мой любимый братец, и тебе не поздоровится. Он ведь спрятал тебя, не так ли? Лёше не понравится то, что ты сбежала. Ты и ему лжёшь, да, Ника?

Он говорил язвительно, с горьким смешком, а потом снова запел.

Правда не может ранить.

Она как тьма.

Пугает тебя до дрожи,

Но со временем ты увидишь всё ясно и чётко (11).


Никогда бы не поверила, что этот момент наступит, но клянусь — мне плевать на то, что случилось. Плевать на чужие руки на моём теле, на обман и на предательство. Плевать. Всех прощаю, обо всём забуду, только пусть прекратится эта пытка. Пусть Данила перестанет петь тоскливый мотив и смотреть на картину безумным взглядом. Он не в себе, ему плохо. Я не могу оставить его таким.

— Данила! Послушай меня! Тебе нужна помощь!

Он не отозвался, продолжая петь.

Бегу к ящику, где хранятся старые картины, и нахожу среди них «Секрет», мою школьную работу. Ставлю перед Данилой, загораживая другую картину.

— Дань, ты был прав: я действительно хранила «Секрет» все эти годы. Пожалуйста, очнись и выслушай меня.

Осторожно приблизившись, я взяла жениха за руку. Ледяную, неживую.

Он медленно перевёл на меня больной взгляд.

— Ты плохо выглядишь, Ника. Бледная. Почему? — его голос прозвучал отстранённо и спокойно.

— Мне страшно, Дань.

Он отложил гитару в сторону.

— Хорошо, Ника, — Данила оскалился в попытке улыбнуться и погладил большим пальцем моё запястье. — Я выслушаю тебя, если ты скажешь правду. — Поднявшись, он отодвинул «Секрет», показывая на фигуры на лестнице. — Скажи, Ника, тебе понравилось?

Опять он об этом.

— Да. Мне понравилось, потому что я думала, что со мной был ты.

— Тебе понравилось. Точка.

— Я думала, что это ты.

— Посмотри на свою работу, Ника. Посмотри внимательно. Это не я, и ты об этом знаешь.

— Когда я писала эту картину, то думала, что обидчик — Алексей! Не будем об этом больше, прошу тебя. Это уже не имеет значения.

Осторожно погладила его ледяную руку, и Данила немного расслабился. Каждая мышца в моём теле дрожала от напряжения. Казалось, я держу за лапу дикого зверя. Прошлое отступило, осталось только желание помочь человеку, с которым я однажды собиралась связать своё будущее. Его разум заклинило на ревности, и это ненормально. Даниле плохо, хуже, чем мне.

— Я хочу тебе помочь, Дань. Ты не в себе, почему бы не поговорить с психологом? Как только придёшь в себя, увидишь всё в другом свете. Тебе станет лучше, вот увидишь.

Я постаралась улыбнуться, но получилось плохо.

Зато у Данилы вышла почти искренняя улыбка. Он погладил меня по щеке и прошептал.

— Сочувствие, да, Ника? Ты сочувствуешь мне?

— Я просто хочу…

Данила набросился на меня с такой свирепой внезапностью, что я не успела воспротивиться. Ширма спасовала под нашим напором, и, повалив её, мы упали на кровать. Я, беспомощно размахивая руками, он, вцепившись в мои рёбра.

Давясь собственным дыханием, я хрипела от удара о кровать. Только не насилие, не Данила, он не сможет. Вцепилась в его плечи, выкрикивая то «Прекрати!», то «Опомнись!», и плакала.

Его глаза светились.

Нависнув надо мной, Данила замер на долгие десятки секунд. На время, измеряемое возможностью насилия.

Улыбнулся и снова спросил:

— Страшно?

Не дожидаясь ответа, откатился в сторону, брезгливо отряхнул руки и вернулся на место напротив картины.

А я побежала.

Шок спас меня от боли. Если бы сняла пальто, без ушибов не обошлось бы. А так остались только разбитое доверие и синюшные следы моей попытки объясниться. В очередной раз.

Вылетела на лестницу, захлопнув дверь, и тут меня схватили за шиворот и вздёрнули, как котёнка. Я и взвизгнула соответственно, схватившись за ушибленные рёбра.

Алексей. Вовремя приехал!

За его спиной захлопнулся лифт.

Как удачно я выбрала пять минут, чтобы заехать домой!

Отреагировав на болезненную гримасу, Алексей отпустил меня и осмотрел цепким взглядом. Я положила ладонь на ноющие рёбра. Пытаясь отдышаться, кивнула в сторону лестницы в надежде, что он отпустит меня без вопросов. Не тут-то было.

Положив руку поверх моей, Алексей вопросительно поднял брови.

— Что он тебе сделал?

Голос Алексея был на пару тонов ниже обычного. Густой, насыщенный угрозой и неприязнью.

— Ничего.

Аккуратно отвела руку Алексея в сторону и шагнула в сторону лестницы.

Алексей сделал едва заметное движение, лёгкий наклон в сторону, и меня тут же пригвоздило к полу исходящим от него предупреждением.

— Я смог дозвониться до Данилы только полчаса назад, узнал, что он в твоей квартире, и сразу приехал. До этого новостей не было, поэтому я тебе не ответил.

— Мог бы хоть написать… — махнула рукой, не договаривая. Алексей не обязан передо мной отчитываться, и я перед ним тоже. — Я не знала, что Данила здесь.

— Почему ты вернулась домой?

— За… — Придумать бы что-то уважительное, но, как назло, ничего не приходит на ум. — Ты мне не запрещал.

Рядом с Алексеем Резником я веду себя, как малолетка.

— Я думал, это само собой разумеется, что ты не сунешься в свою квартиру. Зачем ты поехала домой?

— За красками.

Густые брови сошлись на переносице и дрогнули. Алексей переваривал услышанное, и оно ему более, чем не нравилось.

— Ещё за карандашами. И за бумагой.

Мне никак не замолчать. Рядом с третьим Резником я теряю остатки адекватности. А ведь хочется толкнуть Алексея в грудь и заставить выслушать всю историю от начала и до конца. Вот прямо сейчас хочется, чтобы именно он стал на мою сторону. Вместо этого я продолжаю перечислять канцелярские принадлежности.

— И где они, твои краски и карандаши? — поинтересовался Алексей. Мои слова подожгли его терпение, как открытый огонь — топливо.

Логичный вопрос. Мои руки пусты, карманы тоже.

— Я пойду, Лёша, а ты разберись с братом. Он не в себе.

— Что он тебе сделал? — снова спросил он, сжимая кулаки. Клянусь, ещё минута, и он всадит кулак в стену, и мне придётся делать ремонт на лестничной площадке.

С трудом беру себя в руки.

— Данила повёрнут на ревности.

— Только на ревности? — напряжённо спросил он.

— Не знаю и знать не хочу.

— Стой здесь! — приказал он, прислонив меня к стене, как складной мольберт. — Я вернусь через несколько минут, и мы во всём разберёмся.

Я осталась стоять там, где меня поставили, таков уж эффект этого индивида. Зайдя в квартиру, Алексей захлопнул за собой дверь. Резкий звук пробудил меня от гипноза, но уходить не хотелось. Стать бы незаметной, как муха на стене, чтобы подслушать, какие отношения связывают братьев на самом деле.

— Нет! — раздался бешеный крик Данилы у самой двери. — Пусти меня! Ты мне обещал! Ты ещё в школе клялся, что никогда этого не сделаешь! Я только тебе и могу верить!

— Это ты мне обещал! — заорал в ответ Алексей и тут же приглушил голос. Хотя разговор и шёл на повышенных тонах, я не могла разобрать ни слова, кроме отдельных ругательств.

— Мать в больнице, а ты замутил херню! — вдруг заорал Алексей.

— Это не я, а Иван… — завопил Данила.

— Иван уже извинился. Он идиот, но здесь ничего нового. Теперь твоя очередь. Либо говори, либо я выбью из тебя правду.

— Мне нечего сказать! Клянусь, нечего! Я ничего не замутил! Разбирайся с Иваном, а не со мной!

Вцепившись в обивку входной двери, я не дышала.

— Я люблю её! — заорал Данила, и от этого крика внутренности сжались в клубок.

— Ни хрена ты её не любишь!

Становится подозрительно тихо, а потом мой мир взрывают глухие удары и животные крики.

Рефлекторно поворачиваю дверную ручку, но тут из квартиры доносится яростный крик:

— Пошла вон!! Вон!!

Это голос Данилы.

Он выгоняет меня из моей собственной квартиры??

— А давай наоборот? — крикнула я и собиралась продолжить, выгоняя их обоих, но раздался вскрик Данилы, и дверь открылась.

Алексей выглядел так спокойно, словно они с братом распивали кофе, а не молотили друг друга в моей прихожей.

— Ника, — сказал он светским тоном. — Я просил тебя подождать.

Он ждал моего ответа, но я молчала. Не знаю, кто из братьев раздражает меня сильнее. Возможно, что Алексей с его неестественным спокойствием и командным тоном.

— А теперь прошу подождать и не вмешиваться, — продолжил он и захлопнул дверь.

Развернувшись, я побежала вниз по лестнице. Отвоёвывать мою квартиру расхотелось, всё равно не смогу в ней сейчас находиться, не после сцены с Данилой. Прыгаю через ступени, ругаясь от души. Поскользнувшись около парадной, падаю в остатки весеннего снега, но отряхиваться нет времени. Я спешу. Шесть остановок метро испытывают терпение. Пассажиры топчутся на месте, загораживают двери. Хочется затащить их внутрь вагона, чтобы поезд скорее двинулся дальше, увеличивая расстояние между мною и мужчиной, который ещё так недавно был моим счастьем. И его братом, который не вызывает во мне ничего, кроме раздражения. И вдохновения, но это так, случайность.

Я спешу в квартиру Дога, в темноту и безопасность чужого мира. Ненадолго, только забрать вещи и оставить ключи, а потом — к родителям. У них я смогу отвлечься и прийти в себя.

Достаточно с меня этой истории, пусть братья разбираются сами.


Влетела в моё временное логово из стекла и металла и, скинув сапоги, побежала в спальню. Пальто снимать не стала, не до этого, хочу бежать как можно скорее. Кое как собрала вещи и сняла постельное бельё. Хозяин не виноват, что мы все посходили с ума.

Побежала в ванную за косметичкой и застыла, в ужасе глядя в конец коридора.

На кухне горит свет. Всего лишь желтоватая полоска под дверью, но её не было, когда я вошла в квартиру. Я двинулась к ней, медленно, приглушая шаги, придерживаясь за стену. Как идут в фильме ужасов навстречу своей смерти.


Алексей стоял у раковины, глядя на свой кофейный портрет. Почему я не услышала, как он зашёл в квартиру?

Потому что я не заперла дверь. Собиралась бежать отсюда как можно скорее, вот и не заперла. А он приехал на машине, поэтому быстро.

Увидев меня, Алексей сжал губы в тонкую линию. Охватил всю меня одним взглядом, словно просматривая запись моих приключений. Снег растаял, но на пальто остались мокрые следы во всю длину. Покрасневшее от бега лицо, выбившиеся из хвоста волосы, испуганный взгляд, — Алексею это не понравилось. Ему ничего во мне не нравилось.

Его взгляд нервировал.

— Я велел тебе ждать на лестнице.

— Я ушла.

Ай да ответ. Молодец, Ника, а то он сам не догадался, что я ушла. Небось решил, что меня похитили инопланетяне. Что делать, если рядом с третьим Резником меня разбивает умственный и физический паралич.


Алексей опустил взгляд на блюдо. Узнал ли он свою фигуру в кофейном пятне? Хозяин квартиры, должно быть, предупредил его о моём творении.

Смотри, Алексей, любуйся, я не стесняюсь. Твоего презрения было столько, что оно вылилось на блюдо. Красок не было, карандашей тоже, и пришлось использовать то, что нашла. Скоро в ход пойдут желтки и клубничное желе.

Включив воду, Алексей проверил температуру. Дождался тёплой, словно собирался купать ребёнка. Потом, глядя мне в глаза, поставил блюдо в раковину.

Не сдержавшись, я подошла ближе. Кофейная гуща отлипала от фарфора, делала прощальный круг на блюде и переливалась через край.

Сказать ему, что у меня осталась фотография? Не стану, Алексей и от телефона избавится.


Выключив воду, он тщательно вытер руки и подошёл ко мне. Я шагнула назад, он — ближе. Ещё. Ещё, пока я не упёрлась в стену. Вжавшись в неё, зачарованно смотрела в прищуренные глаза третьего Резника.

Захватив в кулак лацкан пальто, Алексей удерживал меня, словно ему требовалось время, чтобы как следует меня рассмотреть. Взгляд скользил по лицу, не спускаясь к губам.

— Налюбовался? — Я попыталась стряхнуть его хватку, но безуспешно. — Поздравляю, Лёша, ты сильнее меня.

Вздохнув, он опустил руки, но не отошёл.

— Повреждения есть? — спросил резко.

— Есть, — ответила честно. Алексей шагнул в сторону, ожидая демонстрации, и я положила ладонь на грудь. Там, где спокойно билось моё сердце, уже давно смирившееся с потерей.

— Сядь! — приказал он, указывая на диван у окна. Дизайнерский, белый, со слишком прямой спинкой. Какой угодно, но не удобный.

Я села. Не из-за подчинения Алексею, а из равнодушного любопытства. Давай, третий Резник, удиви меня на прощание, скажи что-нибудь оригинальное. Например, правду.

Всё равно уеду к родителям, он не сможет, да и не станет меня удерживать.

— Данила передал тебе вот это. — Алексей протянул мне сложенный вдвое лист бумаги.


Данила использовал мой любимый карандаш — 6В. Мягкий, сочный. Ночная темень на бумаге. 6В подойдёт, чтобы нарисовать щетину Алексея. Тяжёлые тени на щеках. И на шее. И на подбородке. Лучше рисовать в профиль, сосредоточиться на линии челюсти…

— Читай! — приказал Алексей.

Не хочется.

Я смотрела на частокол букв, но меня не волновал смысл написанного. Для себя я уже давно всё решила.


«Я заберу свои вещи. Ключи оставлю в почтовом ящике. Надеюсь, больше не встретимся»


Самое неприятное — это взгляд Алексея, зафиксированный на мне, изучающий, как я разглядываю скупые строки. Знал бы он, что я думаю не о Даниле, а о карандаше.

— Кто это написал, ты или он? — спросила холодно. — Или ты диктовал?

На самом деле мне плевать. Сам ли Данила придумал это письмо или поддался уговорам Алексея, не имеет значения. Для меня это — конец, я давно перешла черту допустимого терпения. Меня гложет не потеря, а несправедливость случившегося.

То, каким я знала Данилу, — всего лишь иллюзия. Да и были ли мои чувства любовью, если я так быстро от них отказалась? Мне было хорошо с Данилой, а теперь жутко, оглушающе плохо. И страшно. Вот и все определения.

Рядом с ним я ослепла, запуталась в своих ошибках, впала в истерику. Меня накрыло с головой.

Как же это глупо.


— Данила соберёт вещи и уедет прямо сейчас, — продолжил Алексей. — Я прослежу. Через два дня у его группы концерт шестьсот километров отсюда. Его не будет неделю, и я постараюсь сделать так, чтобы он продлил гастроли.

— Мне отпраздновать это событие?

Злюсь на всю их семью и вымещаю эту злобу на Алексее.

— Если хочешь, празднуй. — Алексей стоял передо мной, олицетворяя каменное спокойствие. — Но не ищи встреч, Ника, поняла? Никогда. Ваши отношения окончены, помолвка разорвана.

— Спасибо, что поставил в известность. Не волнуйся, я не стану тащиться за Даней, как обезумевшая фанатка. Я уже собралась, уеду через пару минут. Навещу родителей, а через пару дней вернусь к себе. Только съезжу на станцию…

— Кровь больше не нужна.


Поднявшись, я попыталась пройти мимо Алексея, но он остановил меня, наклонившись в сторону. В этот раз прикасаться не стал. Он смотрел на диван, на котором я оставила сложенную записку. Он что, думал, я стану её хранить? Орошать слезами? Заключать в рамку?

— Ника, не могла бы ты сделать любезность? — Вежливость его тона пробудила мой интерес. — Если Данила с тобой свяжется, не разговаривай с ним и сразу позвони мне.

Он стоял слишком близко и смотрел на мои губы.

— Алексей, не мог бы ты сделать любезность? Не надейся на это. Я завязала с вашей семейкой.


Обойдя его, я прихватила вещи и наклонилась за сапогами. В этот момент меня подняло в воздух и опрокинуло на стену. Моё «Ах!» гулко разнеслось по пустому коридору и отдалось болью в рёбрах.

Алексей Резник стоял передо мной в почти невменяемом состоянии. Полуприкрытые глаза жадно сканировали моё лицо, то и дело останавливаясь на губах. Правой рукой он прижимал меня к стене, левую держал на весу около моего лица, не решаясь дотронуться. То подавался ко мне всем телом, то отстранялся, сжимая пальцы в кулак. Он дышал с усилием, то и дело прерываясь, словно пытаясь скрыть и удержать в узде очевидное возбуждение.

— Я сделал тебе больно, — сказал он, опуская взгляд на мои рёбра.

— Я это переживу.

Я не сводила с него взгляда. Жадного и безымянного — не любовь, не страсть, даже не интерес, но я хочу стоять в чужом коридоре и смотреть на него. Вдыхать морозный запах мужчины, который меня презирает. Изучать, осязать его презрение, которое спровоцировала сама. Во мне кипит жадная, слепящая, наэлектризованная злоба.

Я могла вырваться. Да и не вырваться, а просто отойти в сторону. Хватка Алексея ослабла, а он так и не притронулся ко мне свободной рукой. Просто смотрел. Стоял в полутёмном коридоре и смотрел на моё лицо.

Не стану растрачиваться на притворство и говорить, что «неведомая сила» толкнула меня к Алексею. Иногда мы просто делаем то, что делаем, хорошо это или плохо. Вот и вся правда.

Мы смотрели друг на друга слишком долго и не притворялись, что это было вежливым прощанием.

Нехотя, медленно пальцы Алексея распрямились и коснулись моей щеки. Это был вынужденный жест мужчины, который проиграл решающий раунд внутренней борьбы.

Не позволяя себе думать, я повернула голову и провела губами по его пальцам.

Близость с третьим Резником. Своеобразная гарантия, что уж после такой выходки мне не грозит ещё одна встреча с его семьёй.

В следующую секунду мы сплелись в единый ураган.

Наш поцелуй не был красивым, а уж о нежности и речи быть не могло. Никакой подготовки, нежного поглаживания губ и мягких прикосновений. Никаких вопросительных взглядов.

Жёсткий поцелуй, сразу и в глубину, до растянутых губ, до моментальной ноющей тяги в животе.

До распахнутых ног вокруг его пояса. До его рук, с силой сжимающих мои бёдра.


Наверное, я мстила.

«Не хочешь знать, кто я такая на самом деле? Пожалуйста, не очень-то и хотелось. Презираешь меня? На здоровье, так лучше».


Наверное, он мстил.

За то, что я выбила их семью из равновесия. За свой кофейный портрет. За Данилу.


На вкус Алексей горьковатый, терпкий, но мне не интересен его вкус. Я не запоминаю его движения. Не гадаю о следующем мгновении.

Просто делаю то, что хочу.

Я изучаю неровности его языка, ласкаю нёбо. Он вжимается в меня сильнее, и вибрация бежит по спине сладким позывом.

Его звуки вливаются в мою гортань, трепещут в ней, порождая во мне страстную животную силу. Хватаю его за шею, прижимаюсь губами к горлу и впитываю его звуки.

Мне нравится, как звучит его страсть. Как она дрожит на моих губах.

Хочу вибрировать всем телом в такт его звучанию. Хочу мстить.

Ему хуже.

Я ухожу из этой семьи, я прощаюсь. Я просто мщу, а он целует женщину, которая (предположительно) изменила одному из его братьев с другим. А он — третий.

Алексей меня презирает.

Если этот звук в его горле — презрение, то я хочу, чтобы он меня презирал.

На мне всего лишь леггинсы, поэтому я чувствую всё. Его. Целиком. Сильная рука дёргает за пояс, и я прижимаюсь сильнее.

Я хочу мстить. По-всякому. С ним.

Снова возвращаюсь к его губам и, как по будильнику, внезапно прихожу в себя. Остываю от животного порыва.

Алексей тоже замирает, руки в неловком движении, губы в сантиметре от моих.

Я осторожно спускаюсь на землю, во всех смыслах. Поправляю одежду, поднимаю брошенные пальто и сумку.

— Вечер встречи будет полный отпад, — хмыкаю с горькой иронией и выхожу из чужой квартиры, оставляя за собой мрачного одноклассника.


Как говорится, 3/3.

Ай да Ника. Ай да умелица. Вот же, умудрилась охватить всю семью. В тихом омуте…

Если я упаду задницей в сырую глину, останется отпечаток моей жизни.


---------------------

11 — Данила поёт отрывки из песни Э. Костелло «Я хочу тебя».

Глава 5. Мужчина, которого…

— Я назову картину «Страсть».

— Хорошее название, Олег Максимович.

— Слишком примитивно?

— Если изображена страсть, то лучше так и сказать. Незачем называть картину «Это дивное ощущение в паху».

Клиент разразился хохотом, при этом стараясь не забрызгать холст краской. Хотя «Страсть» — своеобразная картина, не каждый поймёт, какие брызги лишние, какие нет.

— Дивное ощущение в паху, — повторил он. — Может, сделать интерактивный экспонат?

— Из чего?

— Из картины, конечно! — хихикнул. — Мой пах и так интерактивный экспонат! — Заметив моё наигранное возмущение, Олег Максимович примирительно замахал руками. — Ладно-ладно. Бросила бы ты своего жениха, Ника, и тогда мой пах будет только твоим…

Клиент вроде шутит, но в последнее время слишком часто повторяется. Это — одна из причин, почему я не рассказала ему о разрыве помолвки. Со дня памятного прощания с Резниками прошли две недели. Спокойные, рабочие недели. Я забила на размышления, отправила прошлое на задний план и занялась делом. Благо, клиенты помогли отвлечься. Их особо не интересует моя личная жизнь, а я не готова к расспросам и жалостливым вздохам. Для учеников я так и осталась невестой.

Невеста.

Неуместная в идеальной семье жениха.

Не прошедшая теста.

Не нашедшая места.

Невеста.

Однажды я признаюсь, что отношений больше нет. Пусть поздравят меня с прошедшим, как с чумой.


— Давай оставим картину как есть, а вечером друзья добавят красок, — решил Олег Максимович. — Вот и будет интерактивно.

Я критически осмотрела огромный холст, два метра на полтора, забрызганный красками. В моём клиенте накопилось очень много страсти.

— Как вам угодно.

— Слушай, Ника, а ты бы как изобразила?

— Что?

— Страсть. — Олег Максимович вымыл руки и помог мне поставить «Страсть» на специальную платформу для показа. Разноцветные кляксы пестрели, стекая вниз жирными каплями. — Вот, смотри, в моей картине всё логично, изображён полный спектр страсти. Красный цвет самый сильный, в нём ярость желания. Жёлтый — цвет ревности и недоверия. Зелёный — удовольствие…

Я выслушиваю эту лекцию в энный раз за последние две недели. Клиент начитался про восприятие цветов и решил претворить новообретённые знания в искусство. При этом не устаёт делиться со мной теорией.

— Всё логично, — подтверждаю я, подавляя зевок.

— Но ты бы сделала по-другому. — Что ни скажи, а Олег Максимович — проницательный мужчина. — Приведи пример, — настаивает он.

Первое правило частного учителя — не говорить о себе. Вам платят за то, чтобы героем дня был ваш ученик. Но иногда клиенты настаивают.

— Однажды в юности я написала похожую картину, но теперь меня интересуют скрытые эмоции, которые ещё не прорвали поверхность, — поясняю неохотно. — Когда они выльются наружу, всё становится очевидным. А до этого перед вами загадка. Я люблю загадки.

Достаю телефон и показываю клиенту снимок кофейной работы. Он несколько раз моргает и подносит телефон к свету.

— Это вообще что такое? Мужик со спины, руки сжаты в кулаки. Из чего он сделан? Грязь какая-то?

Олег Максимович не боится обидеть мои чувства, и мне становится смешно. Он бы с лёгкостью нашёл общий язык с Алексеем Резником.

— Кофейная гуща.

Клиент изумлённо вскинул брови.

— Кофе? Кстати, неплохо бы кофейку выпить. — Направляясь к плите, бросил через плечо: — Кто это на картине?

— Никто. Просто мужчина.

Чуть замедлил ход и покосился на меня с любопытством.

— Просто мужчина, который сдерживает страсть?

— Он сдерживает чувства, в основном, негативные, но в глубине может быть всё, что угодно.

— «Всё, что угодно» — это неинтересно. А он видел твою кофейную картину?

— Да.

— И что сказал?

— Ничего. Вымыл блюдо.

— Плебей!

— Точно.

— Знаешь, Ника, ты необычная. Кофейная гуща на блюде… Вроде и не нравится, вроде странно, а теперь буду думать об этом весь день.

Врёт. В его страдающей голове мысли не задерживаются дольше, чем на пять секунд.

Клиент возится на кухне, а я мою кисти.

— Кофе будешь?

— Нет, спасибо, я не пью кофе после трёх часов дня.

— Ника, ты живёшь, как старушенция! — хохочет клиент, мучаясь с новомодной конструкцией. На случай, если вы не поняли, кризис среднего возраста так его и не отпустил. Нет, чтобы надеть тапочки и устроиться в уютном кресле с газетой, так он корчится на скамье в неудобных ботинках. Щурится в слабом, но очень модном освещении, пытаясь прочитать мелкий шрифт на упаковке. Он скорее выбросит всё к чертям, чем наденет очки.

Вздохнув, я прихожу на помощь.

— Какая роскошь! Это же электрическая турка, я в магазине видела. Можно посмотреть, как она работает?

Клиент фыркает и отдаёт мне инструкцию. Зачитывая вслух, включаю установку. Теперь он запомнит, что делать, и в следующий раз не придётся маяться без очков.

Олег Максимович знает, что я только что сделала. Я знаю, что он знает. Мы оба подписались на игру в четыре руки. Он благодарен, что я не читаю нотаций и не говорю фразы типа: «Вам бы очки купить», или «Эти джинсы вам не по возрасту и не по заднице», или, самое жуткое: «Кристина спит с вами только из-за денег».

Не мне судить, ведь я тоже зарабатываю на его кризисе.

Я тщательно поддерживаю между нами дистанцию. Спасительную, потому что однажды Олег Максимович сломается. Взорвётся ко всем чертям, избавится от картин, любовниц, богемной компании и красной спортивной машины Альфа Ромео Спайдер. Попытается вернуться в семью, но они выкинут его со всеми потрохами. С тапочками, очками и пивным брюшком.

И вот тогда он всерьёз попытается положить свою покаянную голову на мою непримечательную грудь второго размера, и меня спасёт та самая дистанция. Для него я — чужая невеста.


— Ник, слушай, а что, если я попробую распылить краску поверх картины? — спрашивает он задумчиво. — Я купил три разных баллончика. Получится оригинально, много мелких точек.

— Олег Максимович, так вы ж хотели дописать интерактивно, с друзьями.

— Да, но я никогда не распылял краску, а хочется, — капризно говорит он.

Я сказала, что моему ученику 49 лет? На самом деле ему всего шесть. Ментально.

— Хорошо, но в следующий раз. Простите, но сегодня я не могу задержаться.

Глядя на разноцветные баллончики, клиент кивнул. Бьюсь об заклад, мой уход его не остановит.


На улице пахнет весной. Мартовский ветер несёт в себе робкое тепло. С наслаждением вдыхая его, я выхожу на проспект. На самом деле я могла бы задержаться, но меня тянуло на улицу. Пошлёпать по лужам, поморщиться при виде мартовской грязи на машинах. Уже начинает темнеть, и я хочу впитать в себя зачинающиеся сумерки.

Телефон зазвонил через двадцать минут после моего ухода, и, отвечая, я предчувствовала беду.

— Ни-а… я… краск… по-ощь… ды-ать…

— Олег Максимович! — Разворачиваюсь и бегу обратно. Хорошо, что я зашла в магазины, поэтому всё ещё рядом с его домом. — Я бегу! Откройте входную дверь! Где ваш ингалятор?

— По-е-ял.

Обрывки слов перемешаны с затруднённым дыханием.

— Вы распылили краску, да?

— Д-аа.

— И начался приступ астмы?

Следующее «да» было больше похоже на «ыы».

— Я вызываю «Скорую» и бегу.

На ходу разговариваю с диспетчером, сообщаю отрывочные факты. Оглядываюсь по сторонам — как назло, ни одной аптеки. Останавливаюсь и кричу на всю улицу:

— У человека приступ астмы! Помогите, у кого есть ингалятор!

Мой голос теряется в дорожном шуме, и я кричу снова и снова.

Сильная рука опускается на моё плечо.

— Шшш! Дай я попробую.

Пожилой мужчина с оперным басом кричит в разы громче моего. На нас оглядываются с другой стороны проспекта.

К нам бегут двое. Мальчишка лет четырнадцати бросается наперерез автобусу, и пожилая женщина с трудом разворачивается на ступенях подземного перехода, подавая мне знак. Запыхавшуюся женщину мы оставляем в кафе, но берём её ингалятор, и вместе с мальчишкой бежим к Олегу Максимовичу.

Находим его на полу с посиневшими губами и слезами на глазах. Он уже почти не может говорить. На его руках и на лице разноцветные точки от распылённой краски.


Один раз, второй. Ещё.

Жестокие минуты ожидания. Парнишка берёт меня за руку и успокаивает:

— Сейчас подействует, не волнуйтесь, ваш муж будет в порядке. Мне тоже бывает плохо, а потом проходит.

— Спасибо.

Не спорю, пусть считает Олега Максимовича моим мужем.

Синева отступает, на щеках появляются розовые пятна, и мой предсказуемый клиент сразу тянет из кармана бумажник. Ни о чём другом и мысли нет, любит рассчитываться на месте и большими купюрами.

Приятно, что мальчик отступает назад, пряча руки за спину.

— Да вы что! — говорит обиженно. — Я же помочь хотел.

— Ты помог, — кратко поясняет Олег Максимович.

Он ещё не может нормально говорить, только пожимает парню руку. Тот отказывается от денег, краснеет и тайком осматривает роскошную квартиру. Да уж, тут есть, на что полюбоваться.

Прибывает «Скорая», и клиент подмигивает, пихая в мою руку несколько крупных купюр. Это не для меня.

Когда мы с парнишкой выходим на лестницу, он всё ещё оглядывается на роскошь мужского логова. Запомнит его на всю жизнь и однажды воспроизведёт что-то подобное в своей холостяцкой квартире.

Я прощаюсь с мальчиком и сую в его руку деньги.

— Возьми. Ты спас человека, и это его способ сказать «спасибо».

Парнишка смотрит на купюры, потом оглядывается по сторонам. У него никогда не было таких денег, и теперь ему кажется, что он может купить весь мир.

Пожилую женщину я нахожу в кафе. Отдаю ей запасной ингалятор и оставшиеся деньги. Она не отказывается. Надевает очки, чтобы как следует рассмотреть цифры на купюрах, не почудилось ли. Не почудилось, все они пятитысячные.


Олег Максимович позвонил через несколько часов, чтобы поблагодарить. Я всё ещё подрагивала после пережитого, и слова полились из меня, словно я давно готовила эту речь.

— Раз уж вас окрестили моим мужем, то позвольте ненадолго войти в роль жены. Прошу вас, купите десяток ингаляторов и разложите по всем углам квартиры. И ещё: закажите же себе, наконец, очки. Стильные и очень — очень! — дорогие. Хоть платиновые. С бриллиантами.

Выдохнув, сжала телефон. Сейчас Олег Максимович меня уволит и будет прав, но эта несдержанность от испуга. От пережитого страха. В случившемся есть и моя вина, ведь могла остаться и проследить, куда и как он распыляет краску. Знала же, что не сдержится.

Но дело не только в этом. Мне его жалко. В неотложной ситуации единственная, кому он смог или захотел позвонить, — это учительница рисования.

Голос Олега Максимовича прозвучал на удивление серьёзно.

— Ещё будут условия?

— Условия чего?

— Того, что мы станем друзьями.

— Купите тапочки. Вы же дома, а дом — это место, где можно быть собой. Будет страшно, но вы привыкнете, — пообещала ни фига не понимающая и очень наглая я.

— Ника, я должен тебя отблагодарить.

Сейчас начнётся фейерверк из купюр и всяких выгодных предложений.

— Нет, не должны. Вы же сказали, что мы друзья?

Олег Максимович хмыкнул.

— Ладно, если друзья, тогда я что-нибудь придумаю.

Порой чужой благодарности боишься сильнее, чем грубости. Обычно Олег Максимович благодарит деньгами, корзинами фруктов или сертификатами в спа-салон. Это не так уж и страшно, даже приятно. А вот мысль о том, что безудержная фантазия ученика придумает необычный способ благодарности, пугает. Но что поделаешь, уже поздно. Друзья так друзья.

— Слушай, Ник, как зовут твоего жениха?

Вздыхаю. Очень не хочется терять защитный статус невесты.

— Простите, но зачем вам?

— Да есть одна мысля, — голос Олега Максимовича прозвучал задумчиво. — Ты говорила, что он музыкант в жанре какого-то металла… гибридного, что ли? Я тут посмотрел в сети… Это «Анатомия кошмара»? Данила Резник?

То мой порывистый ученик не помнит вообще ничего, то, когда не надо, не забывает ни слова.

— Да.

— Ладно, Ник, увидимся.

Будем надеяться, что Олег Максимович не придумает ничего экстремального. Наверное, купит подарочный сертификат на двоих, и тогда придётся, всё-таки, сказать ему правду.

* * *

Как я сказала Олегу Максимовичу, дом — это место, где можно быть собой. За последние две недели я развила эту концепцию до предела. Запиралась в одиночестве, переживая траур по несостоявшимся отношениям, и не общалась почти ни с кем, кроме родителей и учеников.

Я позволила себе быть слабой. Признала свои ошибки и отпустила их.

Чувства Данилы покорили меня, поймали в капкан. Я полюбила своё отражение в синих глазах. Данила дёргал за ниточки любопытства и затянул меня в слепящую глубину, где я окружила себя ложью и чувством вины. Я растворилась в нём, перестала быть собой и потеряла вдохновение. Я хотела, как лучше, а причинила ему боль. И себе тоже.

Любовь либо есть, либо её нет. Доверие тоже. Если нет, то краха не избежать.

Но от этого не легче. Боль гудит во мне, вертится под кожей, мешая спать.

Сложно пережить боль и потерю, но хуже всего, когда тебя гложет обида. Несправедливость. Судьба покарала меня несправедливостью. Данила не захотел мне поверить, не стал на мою сторону, а остальные подлили масла в огонь.

Надеюсь, что его родные вздохнули с облегчением. Конец Ники, меркантильной, лживой невесты.


Обиды было столько, что хватило бы на несколько невест, но я пережила. Пересидела дома, где можно быть собой.

Что меня спасло?

Вдохновение.

Оно выталкивает меня из постели в пять утра и держит на острие чувств далеко за полночь.

А вдохновения много, и имя его — Алексей Резник. Вернее, не он сам, а прощальная сцена, разыгранная в коридоре чужой квартиры. Я устала гадать, почему именно Алексей дёргает за творческие нити моей души. Ответов всё равно нет, зато есть вдохновение.

Двенадцать небольших картин разной формы — треугольники, овалы, квадраты. На каждой — фрагмент страсти. Ноги, обёрнутые вокруг его пояса. Побелевшие пальцы, вцепившиеся в сильную шею. Мои губы и его горло. Поцелуй. На трёх холстах — один поцелуй, разделённый на фрагменты страсти. Чёрное на белом (12).

Забравшись на стремянку, я повесила картины на стену в три ряда. Как и было задумано, вместе они сложились в асимметричную геометрическую фигуру страсти.

Наша минутная страсть была именно такой — чёрно-белой, неровной, с острыми углами и неожиданными округлостями. И она застряла в памяти, как репейник.


Сижу, смотрю на картины и пытаюсь понять, почему именно Алексей подстегнул моё вдохновение. Уже две недели я горю творческим огнём, вспоминая безрассудный поцелуй в коридоре чужой квартиры.

Это не влюблённость, а странность.

Я — творческий человек, паразитирующий на чужих эмоциях. Мне всё равно, чьих.

Наверное, мне всё равно.

Или нет.

Но факт остаётся фактом — после столкновений с Алексеем я пылаю. Взрываюсь вдохновением. Сначала картина на лестнице, потом кофейный портрет. В этот раз хватило на целую композицию.

Картины вписываются друг в друга, складываются в историю. Фрагменты страсти составляют единое целое. Но чего-то не хватает. Смотрю с разных сторон, меняю освещение — не помогает.

Нужен посторонний совет.


Мой сосед — скульптор по прозвищу Роден. Он прилично зарабатывает, вытачивая кухонные столешницы из камня, а свободное время проводит в своей студии, такой же крохотной, как моя, работая над очередной скульптурой, которая обязательно, непременно, вот-вот сделает его знаменитым. Раньше мы дружили, но с появлением Данилы дружба поостыла.

Приоткрыв дверь, Роден нервно глянул мне за спину.

— Где твой музыкант? — спросил, снимая маску и перчатки.

— Музыканта больше нет.

— Ооо. — Лицо Родена застряло между двух эмоций — радостью и сочувствием. — Совсем нет?

— Совсем. Когда будет минутка, загляни ко мне, нужен свежий взгляд.

Роден неуверенно покосился на дверь моей квартиры. Можно сказать, что они с Данилой не сошлись характерами, поэтому в последнее время мы почти не общались.

— А вы с ним давно… поругались? — спросил с опаской.

— Мы расстались две недели назад. А что?

— Тогда нормально. Я свободен, без проблем.

Содрав наколенники и отряхнув брюки, Роден последовал за мной, неся за собой облако пыли.


— Класс! — протянул он, усаживаясь на табурет и бросая взгляд на работы. — Горячо! С кем это ты так зажигала? — усмехнулся, подмигнув. — Явно не с музыкантом.

— Почему явно?

— Он красавчик, а те слишком любуются собой, чтобы забыться.

— Данила никогда не…

Возможно, Роден прав, по крайней мере, насчёт Данилы, насчёт других красавчиков не знаю. Но любовался Данила не собой, а мной. Он следил за мной, не отрываясь.


Роден ходил по квартире, вытворял те же трюки, что и я — менял освещение, перевешивал картины, но остался недоволен.

— Мне что-то не нравится, но я не знаю, что. То ли не хватает цветового акцента, то ли форма не та. Кстати, а где портрет твоего распрекрасного музыканта?

— Убран, — недовольно буркнула я и снова полезла на стремянку.


В дверь позвонили. Момент был, что называется, самый неподходящий, так как мы с Роденом в сотый раз перевешивали картины. Я балансировала на стремянке, а он притворялся, что держит её, и допивал второй бокал вина.

— Ты ждёшь гостей? — спросил натянуто, волнуясь о возможном возвращении Данилы.

— Только если налоговую инспекцию, — ответила отвлечённо, разглядывая картины. — Не могу я повесить поцелуй рядом с ногой, они никак не стыкуются. Эй, куда ты делся, я сейчас звезданусь отсюда.

Обернулась и проглотила следующие слова.

Рядом с Алексеем Роден смотрится весьма комично. Костлявый и высокий, он похож на жердь по сравнению с бойцовским телосложением третьего Резника. Но после двух бокалов вина моего соседа мало что смущает. Смело хлопая Алексея по плечу, он заявляет:

— У нас с Никой возникла творческая проблема.

— Мог бы и спросить, пускать его или нет, — пробурчала я, глядя на двенадцать доказательств того, что я не забыла о поцелуе Алексея Резника.

Какого чёрта он делает в моей квартире?

— Я здесь, и я смогу тебя защитить! — хихикнул сосед. Небось весь день только пыль и глотал, поэтому захмелел от девчоночьего вина. — Эй, ты что делаешь, Ника?

Я снимала картины со стены и держала их, балансируя, как стопку тарелок. Не хочу, чтобы Алексей на них смотрел.

— Не снимай! Мы сейчас все вместе обсудим! — завопил сосед.

Стремянка предательски шаталась, пока я пыталась дотянуться до одной из картин.


Сильные руки подхватили меня за талию и замерли, как только наши тела соприкоснулись. Алексей держал меня на весу, потом прижал к себе, как в замедленной съёмке. Я съехала вниз по его телу, и эффект был феноменальным. В голове словно фотовспышка — видение новой работы. Гипс. Сплетённые тела, ещё не знающие друг друга, отрицающие близость.

Блин, у меня с этими двенадцатью картинами большие проблемы, а уже следующая идея попёрла! Гипс-то тут при чём, я вообще с ним не работаю.

Прямо наваждение какое-то, нашла себе самого неподходящего муза в мире. Два месяца полного творческого застоя, а теперь, как только в поле зрения появляется третий Резник, меня взрывает по полной программе. Да ещё тянет не в ту степь. В эротическую.


Алексей поставил меня на пол, но руки не убрал.

— Можешь отпустить, я не упаду. В нашем доме на удивление ровные полы, — усмехнулась я и тут же оказалась на свободе.

— Я здесь по делу. — Алексей отошёл в сторону и теперь пристально смотрел на картины, на осколки нашей страсти. Я не чувствовала ни стыда, ни смущения. Даже если он узнает действующих лиц этой сцены, доказать не сможет. А общаться с ним я не собираюсь.

— Не думаю, что у нас с тобой есть общие дела.

Уловив напряжение в моём голосе, Роден подошёл ближе и взял меня под руку.

— Кого ж я к нам впустил такого грозного? — усмехнулся он.

Я благодарна ему за это «к нам». За то, что он бесстрашно выступает против Алексея в мою защиту.

— Это брат Данилы.

Рука Родена напряглась, и он сделал шаг назад.

— Быстро же ты, Ника, — недобро усмехнулся третий Резник, глядя на долговязого и захмелевшего Родена, с ног до головы покрытого пылью.

— Свято место пусто не бывает или как там говорят, — зло процедила я. Пусть считает Родена моим любовником, так даже лучше. — Что тебе нужно?

— Чтобы этот молодой человек оставил нас на несколько минут.

Я кивнула Родену, и тот ушёл к себе, напоследок сверкнув глазами на Алексея. Смело и глупо. Резник прибьёт его одной ладонью. Левой. Играючи.


— Я надеялась, что мы больше не увидимся.

— Я тоже, но увы… Мне нужно знать, что произошло между тобой, Иваном и Данилой, — Алексей поджал губы. — Подробно, но без интимных деталей.

— Ну, знаешь! — моментально вскипела я. — Не пошёл бы ты… Я забыла о вашей семье, и напоминания мне не нужны.

— Забыла? — Алексей постучал указательным пальцем по картине. Той, на которой я исследую губами его горло. — Не похоже.

Он нас узнал. Плевать. Это всего лишь картина. Или двенадцать.

— А с братьями поговорить слабо? Пусть сами тебе рассказывают. Уходи, Алексей.

— Возникли некоторые разногласия, — процедил он, пытаясь держать себя в руках. Сунул ладони в карманы джинсов, и мой взгляд остановился на его бёдрах. Воображение тут же подкинуло очередную картину. Я нарисую Алексея сбоку, от лопатки до колена, в повороте, в броске. Тёплые тона, мягкая текстура. Он будет обнажённым, после душа. Полотенце не дам, пусть капли воды сбиваются вместе в ямочках, где сходятся мышцы…

— Ника!! Ты меня слушаешь??

Нет, я представляю твоё голое бедро, а что? Не мог бы ты раздеться и постоять голым пол часика, не больше. Для первого раза дольше не надо. Сделаю пару зарисовок, трогать не буду… только если совсем чуть-чуть, чтобы подкорректировать позу. Пальцами. Или губами.

Чертовщина какая-то.

— Уйди, Алексей, а? Наша прошлая встреча должна была быть последней, поэтому мы и позволили себе… безобразие. — Махнула рукой на картины. Двенадцать безобразий разной формы и содержания.

— Я уйду, как только ты ответишь на заданный вопрос. Мои идиоты братья ведут себя, как дети, и отказываются со мной разговаривать. Иван улетел в командировку и не отвечает на звонки. Данила вернулся с гастролей и тоже избегает меня. Пропадает неизвестно где и отказывается со мной встречаться. Он тебе не звонил?

— Нет, — ответила неохотно.

— Я должен знать правду, чтобы разобраться с братьями.


Мне наконец-то удалось выбросить из головы видение его обнажённого тела. Выдох.

— Тут уже не в чем разбираться, прошлое не имеет значения.

— Не тебе судить!

— Судить именно мне! Я разобралась с твоими братьями, и мой диагноз прост: они оба идиоты, а Данила ещё и свихнулся от ревности. — Сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Хватит недоговорок, ими делу не поможешь. — Иван позволил себе вольности в доме вашей матери, — продолжила уже спокойным тоном. — Я приняла его за Данилу, но всё это уже не важно. Иван совершил грязный поступок, а Данила и не попытался мне поверить. Его ревность отвратительна, но меня это больше не волнует, пусть сами разбираются. — Я поневоле поморщилась, произнося имя бывшего жениха, и Алексей не преминул это заметить. Как же он меня злит! — И ты тоже не лезь, — добавила резко.

И без того грубое лицо Алексея теперь казалось вырубленным из дерева. Потемневшим от злости.

— Вольности? — проговорил он угрожающе. — Мне не лезть, говоришь?? А давай ты не будешь мне указывать, Ника.

Алексей шагнул ко мне, и я мысленно застонала.

Ведь действительно могу вырубить его лицо из дерева. Никогда не пробовала, но как же хочется! Одолжу у Родена инструменты. Нужно тёмное дерево… уже чувствую его запах… Где найти дерево в восемь вечера?

— Ника!! — заорал Алексей, хватая меня за плечи и приподнимая над полом.

А вот теперь мне нужно нечто совсем другое, а не дерево… Хотя…

Что со мной творится??

Оттолкнула Алексея изо всех сил, но он не сдвинулся с места.

— Что ещё между вами случилось?

— Кроме ревности Данилы, ничего.

— Уверена?

В ответ я сверкнула глазами. Как можно быть в чём-то уверенной с этой бешеной семейкой?

— Ника, с тобой всё в порядке? — спросил Алексей, внимательно вглядываясь в моё лицо. От этого стало немного не по себе.

— Да. Теперь — да.

— Слушай меня! — приказал. — Если Данила с тобой свяжется, сразу звони мне. Поняла?

— Почему?

— Потому что так надо. Не спорь.

— Ты! Ты!! — толкнула его в грудь. Негодование затопило меня, как цунами. — У тебя был шанс, даже несколько шансов нормально со мной поговорить, но ты предпочёл сам сделать выводы. Ты осудил меня. Заклеймил! Ни разу нормально не объяснился, даже сейчас только и можешь, что командовать и кричать. А мне плевать!

— Плевать? Плевать???

Одной рукой схватил меня за талию и тянул к себе, другой ладонью упёрся в плечо и отталкивал. Ломал меня. Сгибал под себя.

Боролся с собой, держа меня в руках.

— Да, Алексей, мне плевать.

Сжал руки сильнее, наши ноги соприкоснулись, и он дёрнулся, как от тока.

— Это хорошо, — сказал тихо. — А картины сними.

— С какой стати?

Отпустив меня, Алексей смотрел на свои ладони, будто ожидал увидеть на них краску.

Или грязь.

Поднял взгляд, полный решимости.

— Всё было не так.

— А как?

— Никак, — сказал твёрдо. — Мне стало любопытно, что Данила в тебе нашёл, вот я и… — Махнул рукой на картины и пожал плечами с нарочитым равнодушием.

— И каков вывод?

Встретившись со мной взглядом, Алексей отчеканил:

— Ничего особенного.

* * *

Я не расстроилась и не обиделась, ведь и так знала, что Алексей меня презирает. Минутная страсть зачастую не имеет положительной составляющей. Мне от этого не холодно и не жарко. Мне никак.

Только больно, но с этим ничего не поделаешь. Больно, потому что вспоминаю Данилу таким, каким он был до поездки к матери. Его нежность, улыбку, скомканные простыни на полу и снова нежность. Данила был чарующей иллюзией, и, даже прожив с ним два месяца, я до сих пор не знаю, какой он на самом деле. Моего «Данилы» не существует.

Алексей позволил мне вытолкать его из квартиры, а я принялась за дело. Вдохновение как болезнь. Рисовала третьего Резника до четырёх утра, сделала множество эскизов, но хотелось большего. Текстуры, которую можно безнаказанно трогать пальцами.

Хотелось увидеть его обнажённое тело. Рисовать свою фантазию интересно, но реальность лучше.

Хотелось разложить его на полу, обнажённого… так и быть, подстелю что-нибудь помягче, а потом буду любоваться. Никогда не встречала человека, каждая часть которого настолько выразительна. Каждая мышца, каждая деталь позы вызывают эмоции, сложные и сильные. В Даниле меня привлекали глаза, они приоткрывали тайны, скрытые внутри. Я хотела проникнуть внутрь и нарисовать его чувства. Не мои чувства, а его. Алексей же реален, и каждая его часть будоражит мою творческую струну и просится на полотно. Он вызывает эмоции во мне самой.


Я заснула в одежде, обессилевшая, истощённая вдохновением.

Надо узнать адрес Алексея. Когда потребуется, буду караулить в парадной и получать подзарядку творческих сил.

Алексей Резник. Творческий тоник. Принимать маленькими дозами вместо еды и сна.


На следующий день я поплатилась за бессонную ночь, еле шевелилась во время уроков. Гончарный круг вызывал головокружение и тошноту. Наспех поужинав, я собралась пораньше лечь спать, когда раздался звонок в дверь. Если это снова Алексей, то пусть не обижается, я не открою.

На лестничной площадке стоял Данила Резник собственной персоной.

Я увидела его в глазок и долго раздумывала, открывать или нет. Он стоял у лифта и не пытался подойти ближе или ещё раз позвонить в дверь. Полагаю, он слышал мои шаги.

Я не думала, что когда-нибудь снова его увижу, только если в очередной рекламе. Его ключи я нашла в почтовом ящике, замки менять не стала. Он не звонил, не писал, не приходил и вдруг… две недели спустя…

— Что тебе надо? — спросила через дверь.

— Привет, — ответил он и улыбнулся. Через глазок улыбка выглядела кособокой. А ещё счастливой и до боли знакомой. Она перенеслась из красивого прошлого в начале наших отношений. Она была частью иллюзии.

Я чуть приоткрыла дверь.

— Что тебе надо, Данила?

— Убедиться, что ты в порядке.

— Я в порядке.

Я бы захлопнула дверь и разозлилась, но Данила меня не провоцировал, даже не пытался приблизиться. Он стоял около лифта и улыбался.

— Пожалуйста, не приходи больше, нам не о чем разговаривать.

— Или наоборот, слишком многое хочется сказать, — в его голосе звучала такая пронзительная печаль, что я задержала дыхание.

Нет, Ника, нет. Ни за что. Не слушай, иначе его тёмная, страшная сторона снова засосёт тебя.

— Не приходи больше.

— Хорошо, — он снова улыбнулся. — Я зашёл проверить, что ты в порядке, и попрощаться. Меня мучает чувство, что между нами не поставлена точка, понимаешь?

— Эта точка поставлена.

Я снова лгу. Точка не поставлена, потому что мне хочется накричать на Данилу и спустить его с лестницы.

Данила провёл ладонью по перилам. Он похудел, плечи выглядели напряжёнными и сгорбленными.

— Два месяца с тобой были особым периодом в моей жизни, — тихо проговорил он. — Я бы хотел рассказать тебе об этом. Понимаешь? После происшествия в доме моей матери ты выплеснула эмоции на холст, вот и я хочу рассказать тебе… — Он резко выдохнул и склонился к перилам.

Ну уж нет. Никакой задушевной болтовни.

Но я не успела выдать очередной отказ, как Данила продолжил.

— Я понимаю, что ты не захочешь со мной разговаривать и встречаться, но я могу рассказать тебе обо всём по-другому. — Он повернулся ко мне и улыбнулся. Казалось, он меня изучает. Чужой, странный мужчина, словно инопланетянин, считывающий мои мысли и ожидающий определённую реакцию на его слова. — Послезавтра премьера песни «Душа на ладони». Помнишь, Ник? Эта песня о тебе. Мы не планируем ничего грандиозного, небольшой концерт строго по приглашениям. Если для тебя эти два месяца хоть что-то значили, пожалуйста, приди на концерт. — Данила сделал глубокий вдох и приложил руку к горлу, словно произносимые слова душили его. При этом он смотрел на меня с таким вниманием, словно и вправду умел читать мысли.

— Если захочешь, на том и поставим точку, — закончил он чуть грустно.

Я смотрела на него, не мигая.


— Душа на ладони,

Моя душа на твоей ладони, — пропел он, кивнул и направился вниз по лестнице.


А я заперла дверь на все замки и прислонилась к ней, положив руку на грудь. Под пальцами бешено колотилось сердце. Не из-за романтических чувств к Даниле, нет, и не от страха, а от желания поставить точку. Волшебную, настоящую точку, после которой я смогу никогда больше не задаваться вопросами по поводу Данилы Резника. Под синим взглядом, под нежностью, под ненормальной ревностью остаётся ещё один пласт, ещё один слой секретов Данилы, о котором мне совершенно ничего не известно. Я чувствую его загадки, они дразнят и надсмехаются над моей наивностью. Над тем, что я до сих пор не разгадала человека, за которого собиралась замуж.

Но на концерт всё равно не пойду.

Не пойду.

* * *

На следующий день я погрузилась в уроки. Только иногда в памяти звучал тихий мотив:

Душа на ладони,

Моя душа на твоей ладони.

Данила знает, как надавить на кнопки моего любопытства, даже сейчас ему это удалось. Сколько женщин жалуются на то, что, проведя с мужем или любовником долгие годы, так и не знают, что он о них думал. Любил ли. Чем являлись для него их отношения.

А тут такой подарок — взгляд со стороны мужчины, да ещё и песня. Это вам не картина, в которой порой можно разглядеть, что угодно. В песне — слова, которые можно понять. Расшифровать. Использовать в качестве волшебной точки в конце наших отношений.

Душа на ладони,

Моя душа на твоей ладони.


Звучит красиво, правда? По крайней мере, более позитивно, чем последняя написанная Данилой песня, которая начиналась со слов: «Убей карательной стрелой истлевший вздох моей агонии».

Помню, как он писал её, облокотившись на подоконник, и, не переставая, бормотал первую строку. Мне до жути хотелось предложить ему зарифмовать агонию с бегонией, поэтому я заставила себя прогуляться в магазин. Я никогда не понимала тьму его души.

Кстати, да, я ничего не путаю, Данила сам пишет песни «Анатомии» — и музыку, и слова. Так было с самого начала. Остальные члены группы — исполнители, они подчиняются своему лидеру во всём.


Выходя с очередного урока, я напевала, пытаясь угадать мотив «Души на ладони», когда позвонил Олег Максимович. Сделала глубокий вдох, чтобы набраться терпения, и ответила. Сейчас речь пойдёт о подарке, не иначе. Говорила же, если он что задумает, то не терпит отлагательств.

— Ника, есть разговор. Ты можешь встретиться?

— Что-то случилось?

— Ты где сейчас?

— На уроках.

— Когда домой?

— К пяти. А что?

— Жених где?

— Его нет.

— В командировке что ли?

— Что случилось, Олег Максимович?

— Я должен с тобой поговорить… не по телефону. Могу подъехать к пяти.

— Что-то серьёзное?

— Ник, ну, наберись терпения, а?

Продиктовала адрес. Неприятное предчувствие щекотало кожу. Понять бы, почему у Олега Максимовича так изменился голос. Почему он рубит слова, как капусту. Хотелось всеми силами отсрочить эту встречу. Или потребовать объяснений прямо сейчас, по телефону.


От волнения ходила по квартире кругами. Маленькими, по моей квартирке особо не разгуляешься, особенно когда везде, куда ни глянь, — зарисовки третьего Резника.

Олег Максимович выглядел странно. Ладно, что в костюме, ведь приехал с работы, но растрёпанный, неестественно прямой, неловкий. Хорошо хоть взгляд не прячет.

Он сел, а я осталась стоять, слишком разволновалась.

— В прошлый раз ты откровенно высказалась в мой адрес, — начал он.

— Это было непростительно. Я испугалась и…

— Мы стали друзьями, Ника, и ты поставила мне несколько условий — купить очки, тапочки…

— Это не условия.

— Я посчитал их условиями нашей дружбы. Я перестану валять дурака, но и ты тоже выполнишь моё условие.

Смотрит на меня так пристально, что пальцы на ногах поджимаются. Если он заикнётся о близких отношениях, я… уж лучше гончарный круг.

— Избавься от своего жениха.

— Почему? — произношу ровным тоном. На самом деле я ожидала чего-то подобного. Предпочла не задумываться об этом, но предчувствовала, что не услышу про Данилу ничего хорошего.

— Потому что Данила Резник — гиблое дело.

Олег Максимович повторил слова из моей юности. Однажды то же самое сказал сосед Гриша, защитивший меня от внимания Данилы.

Взгляд моего обычно благодушного клиента казался тяжелее могильной плиты.

— Некоторым нравятся такие мужчины, но ни к чему хорошему это не приводит. Забей на него, Ника.

Моё тело сотрясалось с каждым ударом сердца. Я попыталась сесть, но не могла найти места, поэтому присела на корточки, обняв колени, как ребёнок.

— Откуда вы знаете Данилу?

— Я его не знал и не знаю. Понятия не имел, с кем ты встречаешься, только помню, что он музыкант. Недель шесть назад ко мне явился незнакомый парень, не назвал своего имени и сразу приступил к угрозам. Требовал, чтобы я отказался от твоих уроков…

Кровь отхлынула от моего лица, от всей моей кожи. Я парила в невесомости. В небытие. Одно дело — ожидать плохие новости. Совсем другое — их получить.

— Всё логично, Ник, ведь ты ходишь ко мне домой, а я — свободный мужик с деньгами, вот парень и приревновал. И не обижайся, что я тебе не сказал, такие вопросы решаются строго между мужиками. Сколько раз из-за баб дрался, и не вспомнить. Я вон и с Кристинкиным бывшим на прошлой неделе хорошо сшибся. Разобрались по-мужски — и всё, никакой болтовни.

— И всё? — с пустой надеждой спросила я.

— Мы с Резником и не дрались толком. Он просчитался, не знал, что я с детства занимаюсь единоборствами. Я вздёрнул его, потрепал, он вроде успокоился. Признался, что влюблён в тебя с детства и жутко ревнует, выглядел искренне расстроенным. Чуть не плакал, извинялся, умолял тебе не рассказывать. Я пожалел идиота и взял с него обещание, что эта фигня не повторится. Ты выглядела довольной, а потом замуж собралась, значит, всё норм. Вообще у меня железное правило — не лезть в чужие отношения, только если по морде дать. Но что-то меня не отпускало, поэтому я решил… раз мы теперь друзья, надо его проверить. Узнал его имя, сделал пару звонков. Ты ведь больше не занимаешься с Симоновым?

Симонов был в числе учеников, которые отказались от моих уроков во время наших отношений с Данилой.

— Нет, он отказался от уроков.

— Не знаю, как он это объяснил, но причина в твоём женишке, он и Симонову угрожал. Я навёл справки о Резнике… у него репутация жестокого и мстительного человека. Ник, помнишь, у меня были проблемы с машиной? Какой-то козёл взломал бензобак и залил туда воду.

— Помню.

— Так вот, это случилось через две недели после угроз Резника. Я ещё со шпаной во дворе разбирался, впустую, потом бывшего Кристинки по городу гонял, тот клялся, что не его рук дело. А теперь вот задумался. Доказательств у меня нет, но вот такие дела.

Да, дела у нас именно такие. Плохие.

— Ника, ты читала тексты песен Резника?

Бессознательные немигающие женщины не отвечают на вопросы. Они парят в ином пространстве. Данила угрожал моим ученикам, требовал, чтобы те отказались от уроков.

Самое странное, что часть меня не удивлена этой новости. Ведь я так и не расслабилась с Данилой до конца, инстинкты не позволили. Продолжали бить тревогу. Я сдалась ему, но где-то внутри, очень глубоко осталась тень подозрений.

И вот теперь мой клиент произнёс слова, заставившие меня сжаться на полу жалким цыплёнком.

— Ника, ты в порядке?

— Мне не нравится его музыка, — отвечаю чуть слышно.

— Я спрашиваю о текстах. Ты их читала?

— Мне достаточно того, что я понимаю со слуха. Я не чувствовала в Даниле родства с этими песнями. Со мной он был другим, нежным, предусмотрительным. Он… никогда при мне не ругался… у него даже татуировок не было… Знаю, что говорю глупости, цепляюсь за ерунду, но понимаете, со мной Данила был светлым и нежным. По крайней мере, в начале.

Я говорила о Даниле в прошедшем времени, позволяя Олегу Максимовичу самому сделать выводы.

На лице мужчины отразилась такая пронзительная жалость, что хотелось завыть в голос.

— В начале? Значит, ты и сама уже поняла, что от таких мужиков надо бежать. Я зря пришёл, ты и так всё знаешь. Терпеть не могу вмешиваться, +++, и вот, пожалуйста, такой расклад. И про судимости знаешь, да?

Олег Максимович смотрел с меня с надеждой. Он развернулся к входной двери, стремясь поскорее убраться отсюда, из моей гнетущей реальности.

— Откуда же я могу о таком знать? — я уже не сдерживала слёз.

Мягкий, нежный Данила.

— Против Резника в Москве было возбуждено несколько уголовных дел за умышленное причинение вреда. Говорят, всё было серьёзно, но Резник отделался 115-той статьёй и штрафами. Он очень хорошо это скрывает, в сети ничего нет. У Резника имеются связи. Скажем так: помогают высокопоставленные фанаты его музыки. Но, говорят, корни его проблем уходят далеко в юность, подробностей я не знаю. — Глубоко вздохнув, Олег Максимович взъерошил волосы. — Ника, прости… я не люблю лезть в чужие дела, но раз уж… я не смог промолчать.

Он не может молчать, потому что мы теперь друзья. Потому что я велела ему купить тапочки и очки. А он в ответ доказал, что я никогда толком не знала своего жениха. Своего нежного, любящего жениха.

Хороший, равноценный обмен.

— Спасибо, что рассказали, Олег Максимович, — сказала вежливо, поднимаясь и разминая затёкшие ноги. — Мы с Данилой разошлись, так что он больше вас не побеспокоит. И меня тоже.

Олег Максимович остался недоволен моей реакцией.

— Ника, тебе кофе сделать?

— Я не пью кофе после трёх дня, — ответила механически.

— Алкоголь есть?

— Только если для вас.

— Я за рулём. Тебе есть, кому позвонить?

— Да.

— Не оставайся одна, ладно, Ника? Вот, возьми, тебе понадобится. — На мои колени приземлилась визитная карточка. — Надёжные ребята. Позвони им завтра с утра, они быстро приедут и сменят замки. Счёт пришлют мне. Понимаю, что это странная благодарность за то, что ты спасла мне жизнь, но сменить замки действительно нужно. Уж извини, но ты промахнулась с женихом.


Извиняю.

Олег Максимович отстранённо похлопал меня по плечу, раздумывая, настолько ли серьёзно моё состояние, чтобы понадобились его неловкие объятия.

— Тебе точно есть, кому позвонить?

— Конечно! — подняла на него честные глаза. — Близкие друзья, родители. Не волнуйтесь за меня.

Я не в том положении, чтобы отпугивать учеников. Данила и так проредил их состав.

— Слушай, а у Данилы есть братья? Алексей Резник, спортсмен, он, случаем, не родня?

— Мы с Данилой расстались, так что всё в порядке. Спасибо вам!

Не стану объяснять клиенту, что я думаю о родне бывшего жениха.


Я проводила Олега Максимовича до лифта, стараясь не замечать мук его совести. Ему не хотелось меня оставлять, но и оставаться тоже не хотелось. Он не из тех мужчин, которые носят жилетку в надежде, что в неё кто-то поплачется. Да и суждения у него особые: разобрался с Данилой, как мужчина с мужчиной, не вмешивая меня. Ладно, другие ученики испугались угроз, поэтому промолчали, но Олег Максимович разочаровал. Для него это, видите ли, обычная мужская драка. Лучше бы не заигрывал со мной, призывая бросить Данилу, а сказал правду.


— Знаешь, Ника, в жизни всякое бывает… — провозгласил он, удерживая створки лифта ногой.

Да ну! Глубочайшая мысль.

— Вы правы.

Он действительно прав, но вокруг меня вакуум. Невозможный обман.

Невероятная комбинация — мужчина, способный на страшную жестокость и на невероятную нежность. Полный спектр в одних синих глазах.

Села на ледяной камень лестничной площадки, в квартиру возвращаться не хотелось.

Мне надо о чём-то подумать, но я не знаю, о чём.

Данила угрожал ученикам ещё до помолвки, на пике наших отношений. При этом со мной он был нежен, предусмотрителен и заботлив. Он был идеален, чёрт возьми! Ни разу не повысил голос, не разозлился. Да, он постоянно спрашивал, люблю ли я его, но это нормально. Ведь нормально же?

Я больше не знаю, что такое «нормально», это понятие выбили из-под моих ног.


С трудом поднявшись, я позвонила в дверь Родена. Заледеневшие пальцы не слушались, пришлось нажать кнопку предплечьем.

— Извини, Ник, я не в настроении, на работе полно дерьма. Завтра свободен. — Роден попытался закрыть дверь.

— Погоди, Роден, всего один вопрос — за что ты так не любишь Данилу?

— С чего ты решила, что я его не люблю? — Я скептически изогнула бровь, и сосед вздохнул. — Обязательно должны быть причины?

— Давай, я попробую угадать, а ты кивни. Обещаю, Данила не узнает, что ты мне рассказал. — При этих словах сосед ощутимо напрягся. — Он тебе угрожал, да?

— Ника, отстань на фиг. — Роден попытался закрыть дверь, но я не позволила, поставив ногу на порог. — Дай закрыть дверь! Я занят. — Сосед нервно посмотрел вверх-вниз по лестнице.

— Прошу тебя, Роден, скажи правду. Данила не вернётся, помолвка разорвана. Клянусь, он не узнает о нашем разговоре. Он угрожал моим ученикам. Тебе тоже, да?

— И врезал, — неохотно признался Роден после заминки. — Знаю, что я слабак, но на хрен это, Ник? Я только дверь успел открыть, а он, не здороваясь, чуть челюсть мне не сломал и велел держаться от тебя подальше. И приказал молчать. Он реально меня душил, +++++. — Роден покраснел и хлопнул ладонью по стене. — Знаю, что я выше ростом, но видела бы ты его оскал. Меня, +++, паралич хватил. Ника, какого хрена, я же никогда к тебе не приставал…

— Знаю. Прости, Роден. Данила здесь больше никогда не появится.

— А…

Я ушла к себе, не дожидаясь его вопроса. Волочила ноги, поэтому споткнулась и упала через порог.

Данила нападал на моих знакомых и учеников, угрожал им и скрывал это с мастерством опытного игрока.

Что ещё он скрывал?

Вопрос: кому позвонить в такое время, чтобы задать щекотливые вопросы?

«Не могли бы вы рассказать о моём бывшем женихе? Кто он такой? Что с ним не так?»


Взгляд остановился на разбросанных по полу эскизах, и я раздражённо пнула их ногой. Алексей Резник. Однажды я обратилась к нему за помощью, но стало только хуже. Смешно надеяться, что он раскроет семейные тайны, если до сих пор держал меня в преступном неведении.

Кто ещё?

У нас с Данилой несколько общих приятелей, но все они — его друзья, которые впоследствии стали моими. Они не захотят откровенничать с бывшей невестой. Только если…

Арк Молой.

— Арк, извини, что беспокою. Можно задать тебе вопрос про Данилу Резника?

— Так вы же вроде разошлись?

— Да. Всё мирно, без скандала, просто хотела узнать твоё мнение о Даниле. — Неловкое молчание. — Арк, скажи, ты никогда не замечал за ним странного поведения? — Тишина. — Дело в том, что он угрожал моему ученику из ревности.

— Ты что, впервые столкнулась с ревностью?

— Нет. Да. Впервые, чтобы настолько сильно и беспочвенно. Тебе он не кажется импульсивным?

— Кажется, — без заминки ответил Арк.

— Ох, спасибо, что сказал правду. Я только что узнала об угрозах, и мне…

— Подожди, Ника. Да, Данила импульсивен, но и ты тоже. Ваша помолвка была неожиданной и, уж извини, скоропалительной. Вы творческие люди, вам положено вести себя импульсивно и непредсказуемо. Что именно ты имеешь в виду под «странным поведением»? Как ты думаешь, я странный?

Блин.

Он прав.

— Ты гений, Арк. Все гении странные.

— Ты замечательно льстишь, Ника.

Зря позвонила, зачем мне дурная слава среди художников? Да и Арк неискренен, я чувствую это. Обычно он не такой раздражительный и резкий.

— Прошу тебя, не рассказывай Даниле, что я звонила.

Арк промолчал.

А я отложила телефон и осталась сидеть на полу, оглушённая. Ледяная внутри.


Мне понадобится помощь. Защита. Одна я не справлюсь.

Как ни поверни, а придётся объясниться с Данилой, это неоспоримо. Я должна понять его мотивы и намерения. После двух месяцев двойной игры и бешеной ревности он решил отпустить провинившуюся невесту просто так? Не верю. Вчерашняя улыбка была ложью.

Это не конец. Либо я приду к нему, либо он меня найдёт. Если второе, то придётся встретиться с ним один на один, а это не вариант. Новые замки его не остановят. Он найдёт меня, как нашёл адреса моих учеников.

Я приду к нему сама, и встреча пройдёт по моим правилам. Чтобы защитить моё будущее, я должна знать, с чем имею дело.

Прошлое исказилось, поменяло очертания, и я не успокоюсь, пока не выясню всё до конца. Что ещё Данила делал за моей спиной? Кого избивал, шантажировал… не хочу об этом думать, но придётся. Иначе буду постоянно спрашивать себя — а не вмешался ли жених и в эту часть моей жизни? Стану бояться, прятаться, гадать, вернётся ли он и с какой целью. Дрожать при каждом звонке в дверь.

Если сейчас спрячу голову в песок, то кошмары будут преследовать меня всю жизнь.

Спросить могу только у Данилы, больше не у кого. Его семья? Смешно. Неужели они не знали о судимостях? Даже если так, Олег Максимович сказал, что у Данилы и в юности были проблемы. Никто из его родни и не подумал просветить меня на эту тему. Например, Иван. Сидел напротив меня в кафе с фингалом под глазом, пыжился, кричал, но не предупредил о бешеном нраве и прошлом брата. Или Алексей, который так поспешно спрятал меня в квартире друга, теперь понятно, почему. А всё равно не сказал правду. Семейные тайны правят балом.

Мне нужна правда.

Внутри раскрывается сила, равной которой я не знала раньше. Прошлое, стреножившее меня чувством вины и сомнениями, отпало в сторону, и внутри запылал гнев. Чистый и незамутнённый.

Я положу конец этой дурной истории. Завтра же сменю замки. Найду способ защитить себя и отмою своё имя от связи с Данилой Резником. Меня ничто и никто не остановит. Не напугает. Не отвлечёт. Они все получат по заслугам.

Я надела два свитера, пальто и шерстяные носки, немного отогрелась, но внутри всё ещё хрустел нерастаявший лёд. Как узнать правду у мужчины, который соединяет в себе свет и тьму? Где? В каких условиях?

Завтрашний концерт.

Данила сказал, что хочет поставить точку, и я дам ему эту возможность. На концерте охрана, они помогут, другой такой возможности не представится. А ещё «Анатомия кошмара», ребята из группы будут рядом. Не скажу, что мы друзья, но отношения неплохие. Второй гитарист и ударник — приличные парни, и если мы встретимся все вместе до концерта, то я смогу поговорить с Данилой при свидетелях.

Алексей бы не одобрил моё поведение, но скажем без обиняков: он и сам не может разобраться с братьями, раз приходит ко мне за информацией. Да и скрывает невесть что.

А песня… её я слушать не стану.

* * *

Я подъехала за час до начала концерта. Дозвониться до «Анатомии» не удалось, отвечать на мои сообщения никто не спешил.

Место мне хорошо известно — бывший склад, переоборудованный в небольшой концертный зал с на удивление качественной акустикой. «Анатомия» использовала его для частных концертов по приглашениям. Оригинальная овальная сцена, зрительный зал с примыкающим к нему баром. Обычно на такие сборища приходят преданные фанаты, друзья и спонсоры. Посетив один концерт, я зареклась появляться на них снова. Данила спрятал меня за сценой, и, оставаясь в безопасности, я видела многое из происходящего в зале. Тёмную массу зрителей то и дело прорезали разноцветные стробы, открывая жестокие сцены вплоть до стены смерти. Повинуясь дикой музыке «Анатомии» и крикам Данилы, фанаты выстраивались в ряды и надвигались друг на друга, сталкиваясь в середине. В моменты кульминации песен они оставляли центр зала пустым, бегая вокруг него по кругу. В центр заталкивали несколько человек, и начинался слэм. В конце концерта Данила подошёл к краю сцены, поднял руки, как дирижёр, и заставил зрителей подпрыгивать вверх, крича в такт последней песне. Как загипнотизированные, они подчинялись моему мужчине. Немудрено, что и я растворилась в нём.

Эта музыка не была моей.

Эта толпа мне чужда.

Как оказалось, я не знала и самого музыканта.


— Я пришла к Даниле Резнику. Ника Туманова.

— Простите, но вас нет в списке.

— Пожалуйста, позовите кого-нибудь из группы, меня знают. Мы с солистом… — выдавливаю из себя слова, сопровождая их неприязненной гримасой, — состояли в близких отношениях.

Ух! Выдохнула. Слова-то какие нашла. Близкие отношения. И теперь на меня смотрят почти с сочувствием, как на одну из многочисленных девиц Данилы.

Меня продержали на входе десять минут. Наконец в дверном проёме нарисовался второй гитарист. Близко не подошёл, сохранял дистанцию. На лице — виноватое выражение, значит, знает о моих звонках.

Скрестила руки на груди и смотрю на него. Не здороваюсь.

— Ник, тут такое дело, к Даниле лучше не лезть, — глухо сказал он. А глазки-то бегают, на меня не смотрят. — Он вообще… короче, оставь его в покое.

— С удовольствием оставлю, но сначала задам пару вопросов, и ты мне в этом поможешь.

— Я?? — изумился парень.

— Ты. Потому что ты — друг Данилы и хороший человек. Я не собираюсь оставаться с ним наедине, но должна кое-что выяснить.

— Тогда скажу тебе, как хороший человек, оставь его в покое, — его голос ожесточился. — Вам не о чем разговаривать.

— Уж поверь мне на слово, тем для разговора накопилось достаточно.

Гитарист сжал кулаки и зажмурился, сдерживая ругательства.

— Уйди, Ника. Просто, +++, уйди.

— Просто так я не уйду. Хватит держать меня за дурочку, объясни, что происходит.

Гитарист снова выругался и посмотрел по сторонам.

— Данила достал нас своими закидонами. Он еле доработал на гастролях. Не пьёт вроде, вены без следов, а как чумной. Вернулись, и ещё хуже стало. Вчера спал в гримёрной, охрана мне звонила, пришлось взятки давать. Сегодня весь день там просидел.

Вздохнув, парень растрепал жидкие блондинистые волосы.

— Что он там делает?

— Хрен знает.

— Вы не проверяли?

Парень бросил на меня злобный взгляд.

— Я ему что, нянька, +++? — и тут же смягчился. — Вчера ребята позвонили его брату …

— Какому?

— Как какому? Ивану, он иногда помогает с финансовой стороной — налогами, страховыми взносами и прочим, — и мы нашли его телефон в магазине.

— Ну и..???

— Он послал их сама знаешь, куда.

— А вы Алексею звонили?

— А он кто?

— Тоже брат.

— Данила не упоминал второго брата.

Не сомневаюсь!

— Проводи меня, я поговорю с Данилой, а там разберёмся.

Парень напрягся и затравленно посмотрел по сторонам. От него запахло страхом. Животным.

— Нет, Ника. Иди домой… — Опустив голову, удалил кедом по облупившейся краске на стене. Развязанный шнурок дёрнулся следом. — Данила запретил нам с тобой разговаривать… Просто иди домой, Ника! Иначе хуже будет… — пробормотал он и пошёл прочь.

— Боишься Данилы, да? — усмехнулась я вслед.

Он обернулся, и я поняла, что попала в точку. В его взгляде читалась откровенная ненависть, приправленная страхом. Все члены группы — рабы таланта Данилы, как и его злой воли.

— Вы друг друга стоите, Ника. Данила — псих, а ты нарываешься. Мне плевать. Заходи на здоровье! Добро пожаловать! — махнул рукой в сторону лестницы. — Ищи своего красавца, гримёрная на втором этаже номер 24. Заодно спроси, может, он наконец соизволит присоединиться к группе. На репетицию не явился, он, +++, слишком крут, чтобы вести себя, как нормальный человек.

Гитарист пошёл прочь.

— Эй, подожди! — с насмешкой окликнула я, идя следом. — Ты кое-что потерял!

Парень остановился и хлопнул себя по карманам. Нахмурившись, обернулся назад с вопросительным «что».

— Мужское достоинство ты своё потерял, вот что. Даю тебе шанс повести себя, как мужчина. Проводи меня к Даниле, у меня к нему всего пара вопросов.

— А сама боишься? — ядовито поинтересовался «мужчина» напротив.

— Меньше, чем ты.

— Это потому что дура, — сказал он, но уже беззлобно.

— Может быть. Но ещё и потому, что, если ты мне не поможешь, я возьму с собой охрану. Подниму жуткий шум. Данила угрожал моим друзьям и ученикам, и я должна понять, почему.

— Потому что он псих.

— Этого недостаточно. Я должна понять его намерения, я не собираюсь мучиться в незнании.


Наверное, иногда лучше не знать правду.

Но даже если сменишь замки или квартиру, правда всё равно живёт где-то рядом, она просочится под дверью и не позволит о себе забыть. Уедешь в другой город, но она догонит. Незнание погубит тебя.

Я должна поговорить с Данилой, найти корни его недоверия, его лжи. Понять, что не так с его братьями, с его семьёй. С его отношением ко мне. Узнать всю правду до конца.

Мне всегда и во всех ситуациях подавай правду, лицом вперёд. А за правдой Данилы Резника и его семьи я охочусь уже давно.

Гитарист провёл ладонью по лицу и бросил суровое: «Идём».


— Данила! Открой дверь, это Ника.

За дверью гримёрной раздавалась заунывная мелодия. Данила играл и пел, не прерываясь и не отвечая. Я узнала эту песню, он напевал её в моей квартире. «Я хочу тебя».

— Вообще-то ты меня пригласил, если помнишь. Данила! Я сейчас вызову охрану!

Что бы ни случилось, я выйду отсюда с правдой в зубах.

Данила открыл дверь и, не здороваясь, расположился на стуле.

Снова затянул песню.

Я осталась в дверях.

— Данила, не пой, когда я с тобой разговариваю. У меня к тебе один вопрос и одна просьба, вот и всё.

Он прикрыл глаза и запел громче. В небольшой гримёрной царил бардак — разбросанные бумаги, одежда, провода, несколько гитар. Полусорванные афиши свисали со стен жалкими ошмётками. Данила сидел в центре, господствуя над хаосом.

Гитарист остался в коридоре у двери, он прислонился к стене, не выдавая своего присутствия. Не сбежал, и на том спасибо.

— Начну с вопроса. Какого хрена, Данила? Какого хрена ты угрожал моим ученикам? Ты что, вообще мне не доверял? Ты лгал мне с самого начала? Тебя судили за причинение физического вреда? Это ты залил воду в бензобак моего ученика?..

Я с трудом остановила поток вопросов.

Музыка затихла, но только на три секунды.

— Это шесть вопросов, Ника, — сказал Данила, не открывая глаз, и снова запел. Медленно, тревожно. Тяжёлая мелодия. Он не удивился, что я узнала правду. Казалось, он не помнил, что пригласил меня на концерт.

— Сведём всё к одному вопросу: за что ты так со мной поступил?

Данила наклонился к усилителю и увеличил громкость.

— Давай начнём с твоей просьбы, Ника! — прокричал он. — Проси!

— Хорошо, но выключи музыку!

Он снова увеличил громкость. Пел, перекрикивая гитару.

— Я хочу, чтобы ты вернул мои работы.

Данила прекратил играть и нахмурился. Гримёрная постепенно остывала от звука.

Заострившееся лицо, бледные, плотно сжатые губы. Только когда он смотрит на меня, синева взгляда создаёт знакомый образ. Хотя и глаза изменились — покрасневшие, под отёчными веками. Чужое, когда-то родное лицо.

Данила смотрел на меня, и его взгляд не был злым, он был озадаченным и непонимающим.

— Помнишь картины с благотворительной выставки, которые ты выиграл на аукционе? — пояснила я. — Не хочу, чтобы они оставались у тебя.

Даниле потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить аукцион, который стал началом наших отношений. Ещё столько же, чтобы понять, о каких работах я говорю. Я следила, как воспоминания постепенно разворачиваются в его памяти, отражаясь на лице.

О, Господи.

— Ты не покупал мои картины, не так ли, Данила? — догадка раскрылась во мне, выплёскиваясь смехом. Хотелось хохотать в голос и плакать одновременно. Я так мучилась мыслями об аукционе, искала оправдания поступку Данилы и, в конце концов, смирилась с тем, что он хотел защитить меня и сделать приятное.

А оказалось, он их не покупал. Более того, он не признался.

— Почему ты позволил мне думать, что выиграл мои картины? Почему ты солгал?

— А ты? — резко подхватил он. — Почему ты сразу не сказала о случившемся на лестнице? Или о том, что не любишь меня? Или о том, что не хочешь выходить замуж?

Данила снова подхватил гитару. Проиграв куплет песни, остановился и показал на стол у входа в гримёрную.

— Я думал, ты имеешь в виду вот эту картину.

Я проследила за его взглядом и окаменела. Две фигуры обнимаются на лестнице около арочного окна в доме его матери. Я не заметила пропажи картины, уже две недели, как не заметила. Не искала её, избегала взгляда в прошлое.

— Эту картину я тоже заберу, — ответила ровным тоном, хотя внутри меня зияла дыра. — Почему она здесь?

— Я ношу её с собой. Везде. Всегда.

Издав нечеловеческий стон, Данила содрал со стены остатки афиши. Потом закрыл глаза и снова заиграл тягучую мелодию. И запел, громко.

Поведение Данилы, его слова, его больной взгляд рвали меня на части. Однажды я собиралась замуж за мужчину с такими же синими глазами.

Как и почему никто не позаботился о нём до сих пор?? Позавчера он казался почти нормальным, а сейчас…

Шагнув в коридор, я с осуждением глянула на гитариста, и он беззвучно выругался. Поневоле вспомнился Олег Максимович. У него тоже есть друзья, семья, соседи, в конце концов, а в трудную минуту он позвонил учительнице рисования.

Я выдернула штепсель усилителя. Данила отсоединил провод и продолжил играть, тише, и петь, громче. С закрытыми глазами. Мелодия въелась в слух настолько, что забыть её не представлялось возможным. Пройдут годы, а меня всё ещё будет штормить под эту колыбельную безумной печали.


— Ему нужна профессиональная помощь, — сказала я гитаристу. — Неужели ты этого не понимаешь?

Впервые за эту встречу парень посмотрел мне прямо в глаза и задрал подбородок. Его губы побелели от гнева.

— Ему нужна не помощь, а по морде! — громко проговорил он, развернулся и поспешил к лестнице.

Ну уж нет!

Подперев дверь, чтобы та не закрылась, я побежала следом. Гитарист вошёл в зал со стороны бара и растворился в сгущающейся толпе. До начала концерта осталось полчаса. Как и обычно на таком действе, прибывающие зрители тусуются и выпивают в баре. Лучи разноцветного света пересекают толпу, выхватывая из неё разрозненные лица. Их улыбки кажутся гримасами. Нестройный хор голосов перекрикивает запись «Анатомии кошмара», колышась в полутьме в неритмичном танце.

Они поворачиваются и смотрят на меня, как единое целое. В этот момент чувствую себя беззащитной, как никогда. Сейчас они схватят меня и разорвут на части. Как голодные львы. У меня уже нет иммунитета, нет защиты Данилы, и теперь я просто женщина, которая однажды была приближена к их королю. Женщина, покусившаяся на внимание их кумира.

Спокойно, Ника, тебе только кажется. Им не за что тебя ненавидеть.

Я пробилась к стойке бара.

— Мне нужен ударник «Анатомии»! — прокричала бармену. Иногда на таких частных сборищах группа спускается в бар незадолго до начала концерта, чтобы приветствовать приглашённых.

Бармен наклонился и так же невежливо, как и я, проорал мне в лицо:

— Вам и всем остальным тоже!

— Вы меня не поняли, у меня неотложное дело!

— Здесь у всех неотложные дела! — оскалился он. Идиот.

— Они здесь или ещё репетируют?

Бармен отвернулся.

В этот момент меня схватили за волосы. Дёрнули и толкнули вперёд, норовя расквасить нос о стойку бара. В ушах звенел дикий женский визг. Прижимаясь щекой к липкой поверхности стойки, я с силой упиралась локтями, защищая лицо. Под щекой расплывалось пятно чьего-то пролитого мартини.

Этого не происходит. Не может, блин, происходить со мной. Никак.

В спину упёрлось костлявое колено.

Я кричала, но во всеобщем шуме мои вопли, скорее, дополняли музыку, чем выделялись из неё.

Сильные руки бармена откинули напавшую на меня женщину, он прикрикнул на неё и заговорил по рации.

— Слушай, ты, с+++! — проорал мне в ухо голос Марины Успенской. — Ещё раз выкинешь такую херню, размажу по асфальту, а защитить тебя теперь некому.

Вывернувшись из цепкой хватки, я слушала крики о дружках, которые прикончат меня, если я рискну ещё раз втянуть её в какую-то дрянь, и, не мигая, смотрела на старую знакомую. Бармен наблюдал за нами, держа в руках рацию.

— Марина, о чём ты?

Данила её прокатил, и я стала тому свидетелем, но всё не так плохо, раз она тусуется в группе приближённых фанатов «Анатомии кошмара». Так в чём дело??

Мой вопрос вызвал очередной взрыв ругательств.

— Впредь не ввязывай меня в такую хрень! Хотела угрожать Лиознову — удачи, но меня на фиг к этому приплела?! Дура ты, Туманова! Какие на хрен домогательства?? Неужели не понимаешь, что из-за этого мы не прошли в финал? — проорала она, толкнув меня в грудь. — Хорошо, что твой золотой мальчик всё уладил, иначе я бы уже давно тебя придушила. Но всё равно не попадайся мне на глаза. Данила от тебя избавился, и теперь тебя некому защитить!

Испепелив взглядом бармена, Успенская скрылась в толпе.


Мой золотой мальчик.

В памяти возникло лицо Лиознова, владельца галереи, когда я встретила его на банкете через месяц после конкурса. Он смотрел на меня со смесью ненависти и презрения.

Ещё одна часть головоломки стала на место.

Похоже, что мой так называемый золотой мальчик вмешался и в эту часть моей жизни. Угрожал Лиознову от моего имени, и я догадываюсь, зачем. А когда я выбыла из конкурса, пришёл меня утешить и выглядел героем. Спасибо, Данила.

Всё не так, как кажется. Совсем не так. Мир сошёл с ума, деформировался, и я больше ничего не знаю о моей жизни.

Смотрю на свои руки, еле видимые в полутьме, пересекаемой разноцветной подсветкой бара. Я не уверена ни в чём, кроме себя самой. Но эту уверенность у меня не отнимет никто. Никогда.


Данила мне лгал, давно и о многом. Но это не меняет главного — ему плохо. Он не заслужил моей любви, но я не искалечу его равнодушием, как это делают его друзья и близкие. Но и одна к нему тоже не вернусь.

Оттолкнувшись от стойки, я врезалась в толпу вслед за Успенской, надеясь, что она приведёт меня в нужное место.


«Фанаты не узнают меня, не обидят. Это просто толпа, Ника, всего лишь толпа».

Тела сдавливали меня, толкали, попадая локтями в живот.

Неумышленно, всё это неумышленно.

Через несколько минут, растрёпанная и облитая напитками, я заприметила знакомое лицо ударника «Анатомии».

— Даниле нужна помощь! — закричала я. — Помоги мне!

— Скажи своему Даниле, чтобы шёл на хрен! — сообщил мне ещё один человек, которого Данила считал другом. Сплюнув, парень отвернулся. Вцепившись в его плечи, я дёрнула, разворачивая его к себе.

— Он не в себе! Он играет одну и ту же мелодию, ночует в гримёрной, он не похож на себя. Неужели так трудно догадаться, что ему нужна помощь?

Ударник отцепил мои руки и отодвинулся в сторону.

— Уйди, Ника. Просто уйди, пока не влипла в то, во что влипать не следует. Какого хрена ты здесь?

Ещё один мужчина, который знает о состоянии Данилы, осуждает его и ничего не делает по этому поводу.

— Ты мне поможешь? — крикнула ему в лицо.

Он промолчал.

Я стояла в центре толпы, сдавленная, крохотная по сравнению с силой их убийственного равнодушия.

Одна я не справлюсь. Но и не сдамся. Данила болен, ему нужна помощь. С остальным разберёмся потом.

Что ж, если не друзья, тогда охрана.

Пробравшись сквозь очередь к бару, я окликнула бармена.

— Мне нужна помощь охраны! Срочно!

В этот раз он воспринял меня всерьёз.

— Они в чёрном с надписью на спине, один парень только что был здесь. — Бармен обвёл взглядом толпу и снял с пояса рацию.

Ну да, как будто здесь можно найти кого-то не в чёрном! Да ещё и в темноте.

— Где проблема? — спросил меня, услышав ответ по рации.

— Гримёрная на втором этаже, номер 24. Понадобится пара людей.

Бармен произнёс одними губами: — Резник? — и я кивнула.

У-ди-вительно. Все знают, все замечают, но никто, блин, ничего толкового не делает.

— Сейчас поднимутся, — сказал он. — У вас допуск есть?

— Нет.

— Тогда ждите около боковой лестницы, у охраны будут вопросы.

Бармен показал направление и вернулся к своим обязанностям, а я вышла из бара, доставая из кармана телефон.

Повертела в руках, неуверенно нажала на кнопку.

Алексей. Мне нужен его совет. Что делать с Данилой? Вызвать помощь? Заставить его поехать в больницу? Пора приоткрыть завесу над прошлым Данилы.

Спасаясь от шума, я отошла к туалетам в конце коридора и набрала номер. По памяти, потому что стёрла его после недавней встречи.

К счастью, Алексей ответил, а ведь мог бы сбросить звонок. Язык не поворачивается назвать наши отношения дружескими.

— Твоему брату нужна помощь. Срочно. Одна я не справлюсь, а его друзья хуже врагов. Даня в полном неадеквате…

— Какого хрена ты к нему припёрлась?! — заорал Алексей, и за этим последовали глухие удары. — Я предупреждал, чтобы ты за ним не таскалась!!

— Заткнись и слушай, Алексей! Ребята сказали, что Данила уже несколько дней сам не свой, не ест, еле выступает, вчера он ночевал в гримёрной. Они звонили Ивану, но он их послал. Ты знал об этом?

— Нет. Иван торчит в командировке и ни с кем из нас не разговаривает.

Алексей еле сдерживал ярость. Его голос срывался, слова были пересыпаны ругательствами. Зазвенели ключи, и хлопнула дверь.

— Ты едешь? Адрес дать? — спросила нервно. — Я попрошу охрану остаться с Данилой до твоего приезда. — Вздохнув, добавила: — Данила угрожал моим ученикам и друзьям…

— Когда??!

— Я только что об этом узнала. Попыталась с ним поговорить, но он почти не отвечает и поёт одну и ту же мелодию. Я никогда не видела его таким, он как неживой. Я здесь уже полчаса, а он продолжает играть всё громче и громче. Он не пришёл на репетицию…

— Какую?

— Что???

— Какую мелодию? — голос Алексея был сиплым, словно внезапно сорванным.

— Тяжёлую.

— Какие слова?

— Может, тебе ещё и диск заказать? Лёша, я жду охрану, они помогут. Надо вызвать помощь или отвезти Даню в больницу…

— Ника, что за песня?

Выругавшись, я процитировала строки, въевшиеся в память.


Правда не может ранить. Она как тьма. Пугает тебя до дрожи, но со временем ты увидишь всё ясно и чётко. Давай, причини мне боль, а потом забудем об этом. Боюсь, я не смогу остановиться… (11)


— Я хочу тебя, — чуть слышно сказал Алексей, заводя машину.

— Что??

— Костелло.

— Что???

— Данила снова поёт эту долбаную песню. В прошлый раз это длилось три недели. «Я хочу тебя».

— Да, он повторяет эти слова после каждой строчки.

— Господи. Какой я идиот…

Внезапный крик Алексея напугал меня настолько, что я выронила телефон. Лёжа на сером линолеуме коридора, тот дрожал от исходящего от Алексея бешенства.

— Беги, Ника! — орал он. — Бросай всё и беги! Плюнь на него! Я идиот! Я ****** идиот! Ника, беги сейчас же… к охране…

Я сидела на корточках и смотрела на орущий телефон, как смотрят на гранату с выдернутой чекой. Передо мной нарисовались мужские ботинки. Знакомые мужские ботинки. Высокие, военного стиля, зашнурованные до верха.

Данила наклонился и с усмешкой прислушивался к крикам брата.

— Алексей Резник, — сказал он. — Мой любимый брат.

Улыбаясь, поднёс телефон к уху.

— Шшш, не буянь, Лёша, — засмеялся. — Представляешь, какая приятная неожиданность: ко мне пришла моя невеста.

— Если ты тронешь Туманову, если ты хоть чем-то её обидишь, клянусь, я…

— Что? Что ты клянёшься сделать? — Данила перекрикивал ругательства брата. — Изобьёшь меня, переломаешь кости? Как свежо! Мы это уже проходили! Бежишь? Спешишь на помощь? Смотри не споткнись, братец.

Отключив телефон, Данила улыбнулся.

— Скажи честно, Ника: ты думаешь, я причиню тебе вред?

Нет. Да. Нет.

— Да.

— А вот я думал о тебе только хорошее и очень не хотел разочаровываться. Очень не хотел, но знал, что придётся. Поднимайся…

Данила поднял меня на ноги, с трудом. Если сделать три шага, я выйду в коридор, который ведёт к лестнице. Там меня ждёт охрана. Мы в общественном месте, кругом люди. Данила ничего мне не сделает, но от холодной пустоты его взгляда становится жутко.

Ноги не слушались, руки тоже. Даже губы, и те казались отмороженными. Надо бежать, Алексей сказал бежать, но я не могу.

— Данила, давай поднимемся в гримёрную и поговорим. Пожалуйста.

Данила держит меня обеими руками, и я стараюсь не дёргаться, не провоцировать. Иначе он сорвётся, превратится в зверя.

Я балансирую на грани его дикости.

— Неужели ты забыла, зачем пришла? — спрашивает он, глядя мимо меня. — Песня, Ника. «Душа на ладони». Признайся, ты ведь хочешь её услышать. Я знал, что ты придёшь на концерт, ты всегда шла на поводу у любопытства. Поэтому и связалась со мной, ведь мои чувства польстили твоему самолюбию. Ты заигралась в любовь, Ника. Пыталась мне угодить, чувствовала себя виноватой из-за того, что не любишь. Ты, мать твою, жалела меня! Я забрал у тебя всё — вдохновение, выставки, друзей, учеников. Мы остались один на один, но ты всё равно меня не любила. Не рисовала. Ты была со мной из любопытства и лгала мне каждый день. Пойдём, я уверен, твоему любопытству понравится моя песня.

Мы двинулись в направлении бара. Мимо прошла молодая пара, они с восторгом смотрели на Данилу и перешёптывались. Он улыбнулся.

— Видишь, как они меня любят? Учись, Ника, ты так не умеешь. Ты даже не представляешь, что такое любить кого-то, как я любил тебя в школе, — шептал он. — А ты посмеялась над моими чувствами, выставила их напоказ в своей картине. Я пообещал себе, что однажды стану знаменитым и вернусь за тобой. Сделаю так, что для тебя не будет существовать ничего и никого, кроме меня. Я так мечтал об этом, Ника. Знала бы ты, как я об этом мечтал. До-о-олгие годы…

Данила остановился и положил ледяную ладонь на моё горло. Надавил.

Он не посмеет.

Или..?

— Перестань, Данила, — мой голос прозвучал спокойно и уверенно, и я отвела его руку в сторону. Он не сопротивлялся. Поднёс мою ладонь к сухим губам и поцеловал.

— Пойдём, я расскажу тебе обо всём, я спою для тебя. Я был счастлив, Ника, но очень недолго. Минуты. Может, часы, когда думал, что ты меня полюбила. Ты ведь даже с аукциона ушла из-за меня. А потом я понял, что ты врёшь. Ты играла в любовь, притворялась моей музой. Я спою тебе об этом. Слушай внимательно, Ника, ничего не пропусти. У тебя чёрная душа, неспособная любить, только лгать, и я спою тебе об этом, — продолжил Данила мягким, вкрадчивым тоном. Он гладил меня по плечу, и эта ласка пугала меня больше, чем остальное. — Обо всём спою. И все об этом узнают.

Я смотрела на него, загипнотизированная. Всем. Им самим. Его словами. Его синими глазами. Внезапно раскрывшейся бездной наших отношений.

— Хватит, Данила, я всё поняла.

Увидев охрану около боковой лестницы, я подала им знак. Хотелось остановить Данилу, уговорить его принять помощь, избежать сцены в баре. За себя страшно не было, в Даниле не чувствовалось ярости, его взгляд был совершенно пустым, одержимым песней.

— Я спою о твоей чёрной душе, — продолжал он, не обращая внимания на охрану. — Я вытащил её наружу, хотел узнать, как далеко ты зайдёшь в своей лжи. Я поставил тебя перед моими друзьями и сделал предложение. И ты снова солгала. Я привёз тебя к матери, и ты перекинулась на Ивана. Думаешь, я не замечал, как ты смотрела на него в школе? Я знал, что ты не упустишь шанса сбежать от меня к нему. А потом ты лгала мне, снова и снова… Я спою тебе обо всём. И все узнают, какая ты.

— Данила, ты не в себе, остановись. — Я умоляюще посмотрела на охранников, но для них поведение Данилы не выглядело подозрительным. Упоминание моей чёрной души их не встревожило.

Улыбнувшись, Данила подтолкнул меня ко входу в бар. Вокруг нас расступались зрители, пропуская кумира и его бледную спутницу. Раздались восторженные вскрики. Толпа деформировалась, растеклась и выпустила вперёд радостные щупальца. Данила поднял руки, останавливая зрителей, призывая их к порядку.

Я попыталась объяснить охране, что Даниле нужна помощь. Они внимательно слушали. Они мне верили, но увы, видели ситуацию по-другому.

— Он такой всегда, — один из мужчин пожал плечами.

Нет! Не может быть! Не со мной!

Обернувшись на шум за спиной, увидела, что к нам бегут ещё охранники, держа руки на поясе. На оружии? Один из них что-то сказал про звонок Алексея.

— Песня! — воскликнул Данила. — Новая песня! — улыбнулся, увидев, что я стою в дверях.

В баре выключили музыку, остался только шум голосов.

— Прекрати! — раздалось со стороны, и к Даниле подошёл ударник. — Никакой песни! Что ты, мать твою, устраиваешь! — С неприязнью глянув на меня, он схватил Данилу за пояс. Фанаты с восторгом обступили мужчин, и по бару пронёсся гул одобрения.

Душа на ладони,

Моя душа на твоей ладони.

Она плачет. Она тонет, — запел Данила, и ударник с силой тряхнул его за плечи.

— Заткнись! Я сказал, не будет никакой песни!

Мужчины сцепились и тут же потерялись в толпе. Поневоле вспомнила происходящее на концертах. Для «Анатомии» поведение Данилы, его злая одержимость — не позор, не клеймо на репутации, а удачная реклама. Часть концерта, едва отличимая от остального действа.

Данила двигался по залу, за ним струилась человеческая река.

Сбиваясь, он снова запел:

Душа на ладони,

Моя душа на твоей ладони.

Она плачет. Она тонет.

Твои губы обмазаны злом,

Гарью плачут твои глаза.

Я давлюсь тобой.

Ты пахнешь моим падением.


Я не видела Данилу. Он был в десяти метрах от меня, в темноте, у него не было микрофона, но я слышала каждое слово. Так вот она какая, душа на ладони.

Он сделал паузу, и по залу разнёсся гул. Несколько десятков человек звучали, как сотни. Частный концерт. Фанаты, друзья и спонсоры. Они знают и любят тёмную сторону Данилы и пришли сюда, чтобы услышать её.

Я отвернулась от толпы и снова обратилась к охране.

— Солист не в себе. Это серьёзно. Даже если он был таким и раньше, это состояние ненормально. Сейчас приедет его брат, и Даниле понадобится профессиональная помощь.

— Он что-то принял?

— Не знаю.

— Он всю ночь пел, не переставая, — сказал кто-то.

Мужчины переглянулись и двинулись к толпе, один из охранников остался рядом со мной.


Душа на ладони,

Моя душа на твоей ладони,

Моя душа на грязной твоей ладони,

Кто из нас первым взведёт курок?

Черника. Чёрная душа. Ника-ника-ника-ника…

Черника. Чёрная душа. Ника-ника-ника-ника…


Данила пел, нет, не пел, кричал, и последние слова понравились всем. Отличный припев. Черника. Чёрная душа. Ника.

Ника-ника-ника-ника… — вторили десятки голосов, а Данила издавал воистину нечеловеческие звуки поверх всеобщего шума. Похоже, они дрались с ударником.

Фанаты «Анатомии» имели честь слышать, как Данила Резник плюётся в меня ненавистью. Ненавистью, которая текла подземной рекой под щедрыми слоями его любви.

Эта песня написана давно. До нашего разрыва. До поездки к его матери.

До помолвки.

Данила ненавидел меня со школы. Его привела ко мне не любовь, а одержимость и жажда мести.

Охранник сделал шаг в сторону, но я схватила его за руку.

— Пожалуйста, не оставляйте меня! — в ответ на его удивлённый взгляд, пояснила. — Я — черника, чёрная душа, Ника.

Расширив глаза, он посмотрел вглубь зала, где Данила и ещё несколько голосов выкрикивали припев. — Пожалуйста, проводите меня до выхода, — попросила охранника. — Я скажу вам, что передать брату Данилы, и объясню, как он выглядит. Алексею понадобится ваша помощь, Данилу нельзя оставлять в таком состоянии.


— Ты в порядке, Ник? — рядом со мной оказался второй гитарист.

— Неужто ты за меня волнуешься?? — ответила едко. — Что ж ты не волновался, когда вы репетировали «Душу на ладони»? Или волновался, но всё равно исполнял её, потому что слишком боишься своего лидера?

— Мы отказались её петь, Ника. Я сказал Даниле, что ты подашь в суд.

Охранник взял меня под руку и повёл к выходу.

— Черника. Чёрная душа. Ника, — надрывно звучало вслед. Я слышала крики ударника, визг Данилы, но эти звуки тонули во всеобщем шуме.

Я поступила правильно и честно, теперь могу быть спокойна. Данила не в себе, но ему помогут, и уж теперь Алексею придётся держать меня в курсе дел.


Алексей сбил меня с ног, в буквальном смысле. Снёс с пути, потом резко затормозил и вернулся обратно. Охранник бросился наперерез, но я его остановила.

— Я сказал, чтобы ты бежала! — проорал Алексей, вздёргивая меня на ноги. Его тело тряслось. Слишком грубые руки ощупывали меня в поисках повреждений.

— Я бегу, — ответила чуть слышно.

Алексей приподнял мой подбородок, ощупывая, осматривая, сканируя взглядом, как рентгеном.

— Охрана с ним?

— Да. Он в зале со стороны бара. Поёт. Ребята пытаются отловить его в толпе.

Я представила Алексея охраннику, и тот объяснил:

— Четверо ребят около бара, ещё пятеро вошли со стороны сцены.

Алексей подтолкнул меня к стене, прямо под тусклую лампу. Провёл кончиками пальцев по моей шее.

— Он тебя… — Алексей сглотнул с усилием, — душил?

— Нет. Немного. Просто удерживал за шею.

— Немного душил? — с невыразимой желчью произнёс Алексей.

— Он не собирался…

— Да, Ника, Данила не собирался, но немного тебя придушил. — Алексей выплюнул ругательство и сжал моё плечо. — Господи, я не знаю, что с тобой делать, Ника. Я реально не знаю, что делать. Не отпустить и не оставить. — Взъерошив короткие волосы, он выдохнул: — Ты можешь хоть раз мне довериться?

— Я шла домой.

— Прошу тебя, подожди меня и не вмешивайся…

Он сделал знак охраннику, и они отошли в сторону. Да, конечно, зачем же ввязывать женщин в мужские дела? Им бы Олега Максимовича для полной компании. Может, напомнить им, что без этой самой женщины никто бы и не додумался помочь Даниле.

Вернувшись, Алексей снова положил руку на моё плечо.

— Ты останешься здесь под защитой Толи, — кивнул в сторону охранника. — Я боюсь тебя отпустить, потому что с тебя станется прискакать обратно в самый неподходящий момент.

— Я не собираюсь…

— Ты никогда не собираешься, а потом делаешь. Пожалуйста, Ника.

— Хорошо. Надо вызвать помощь…

— Я вернусь с Данилой через пару минут.

Алексей разжал пальцы на моём плече и посмотрел на свою руку. Потом снова прикоснулся ко мне, словно не доверял, хотел сам держать на месте.

— Я никуда не уйду, — пообещала. — Только учти, Данила в жутком состоянии, это несравнимо с тем, что было в моей квартире… он…

— Пара минут, — перебил Алексей и пошёл в сторону бара.

— Подожди! Там фанаты, они помешают… Осторожнее… тебе нужна помощь…

Он меня не слушал.

— Алексей вернётся через пару минут, — пообещал мой новый знакомый по имени Толя.

— Но вы же видели…

— Он вернётся, — внушительно повторил охранник.


Алексей вернулся, как и обещал. Минуты я не считала, но волновалась изрядно. Первым, чуть не падая, в коридоре появился потрёпанный Данила с малиновым отпечатком на скуле, следом — разъярённый Алексей. Схватив брата за шкирку, он обратился ко мне. Надо же, ко мне! Неужели он умеет разговаривать, а не только плеваться приказами?

— Куда его?

— Гримёрная на втором этаже.

Мы с Толей шли впереди, а Лёша тащил рычащего брата за шкирку. Да, рычащего, как животное.

Толкнув Данилу в гримёрную и оставив с ним Толю, Алексей проверил дверь напротив. Не заперто.

— Ника, ты убедилась, что я сдержал обещание, поэтому доверься мне ещё раз. Посиди в соседней комнате и подожди меня.

Я кивнула. На данный момент других планов на вечер не имелось. Как-то не сложилось. По расписанию на сегодня только одно: узнать, что моё прошлое — обман. Что под нежностью пряталась чёрная ненависть, которой я не заслужила.

Кто ты, Данила?

Черника. Чёрная душа. Ника.

Не успела осмотреться, как в комнате напротив раздался крик:

— Ты, больной ублюдок! — заорал Алексей, и за этим последовал узнаваемый звук борьбы, а потом и разбитого стекла.

— Давай, Лёша, что же ты остановился? Бей меня! У тебя это отлично получается, уж мы-то с тобой знаем!

Воцарилась тишина. Я даже откашлялась, чтобы проверить слух. Ничего.

У меня хватило выдержки оставаться на месте, но ненадолго. Открыла дверь и натолкнулась на осуждающий взгляд охранника.

— Посмотри-ка на неё! — засмеялся Данила, с трудом поднимаясь с пола. — Как она за тебя волнуется! И на картину её посмотри. Нравится? Это ты, Лёш. Это вы с Никой. Хочешь соблазнить её? Это проще простого: похвали её идиотские картины, вот и всё.

Алексей обернулся и взглядом приказал мне закрыть дверь.

— Осторожней, Лёша, — прошипел Данила. — Ника врёт. Она постоянно врёт.

Схватив со стола карандаш, он ринулся к картине. С размаху всадил его в самую середину, в сплетённые фигуры у окна. Он собирался разорвать холст, но Алексей откинул его в сторону.

— Не смей!!

— Выброси эту картину, Данила, — сказала я устало.

— А я и собирался выбросить, но братец не позволил, — усмехнулся он и в то же мгновенье набросился на Алексея с яростью бешеного зверя.


По-весеннему вкусный воздух врывался в разбитое окно гримёрной. Стекло под ногами, запах разгорячённых тел, жалобный треск гитары, на которую наступил охранник. Разбитое зеркало накренилось и застыло, сверкая смертельными осколками. На шум подоспели ещё двое охранников и остановились в дверях, загораживая от меня жуткую сцену.

Данила бился, как обезумевший зверь. Кусался, царапал лицо Алексея, пинал коленями в живот. Рычал, как раненый волк, брызгая слюной. Глаза расширились и выделялись на лице тёмными пятнами. Толкая Алексея к зеркалу, он норовил насадить спину брата на огромный осколок.

Охранники не вмешивались, слишком шокирующей была разыгравшаяся сцена, да и Лёша, без сомнений, держал ситуацию под контролем. Его профессиональные движения вызвали уважение мужчин. И доверие. Алексей отражал сильные удары и при этом удерживал Данилу в руках, не позволяя… не позволяя что?

Не позволяя Даниле убить собственного брата.

Ведь именно это Данила и пытался сделать. Убить.

Алексей защищал Данилу.

От преступления, от стекла на столе, от слишком близкого разбитого окна, от острых углов. Удерживал его в железной хватке, позволяя наносить себе редкие удары в надежде, что они рассеют ярость взбесившегося брата.

Тем временем Данила, мой бывший жених, любимый жених, пытался насадить Алексея на смертельный осколок зеркала.

Охранник попытался вмешаться, но Алексей заморозил его быстрым взглядом и кивнул в мою сторону.

— Уведите Нику и не отходите от неё!

Данила охрип, но продолжал извергать холодящие душу крики. Извивался, ударяя Алексея локтями и коленями, кусая его предплечья, бодая грудь.

— Ты, дьявол, признавайся, когда это началось? Почему ты не признался? Мать об этом знала?? Как тебе удалось так долго скрываться? А я, идиот, куда смотрел… — кричал Алексей.


Меня волокли по коридору, как мёртвое тело, а я смотрела назад. Вот уже видно только Алексея и обезумевшее лицо Данилы с раскрытым ртом, нацеленным на плечо брата. Вот видна только спина Алексея и разбитое зеркало с жутким осколком.

— Подождите! — взмолилась я, обращаясь к охраннику. — Я вернусь в соседнюю комнату и останусь там. А вы, пожалуйста, помогите Алексею.

Толя неохотно кивнул.

— Я любила его, — тихо прошептала неизвестно кому.

— Кого из них? — спросил он, оборачиваясь.

— Того, которому плохо.

— Кого из них? — повторил он.


— Помогите Алексею, — ещё раз попросила я. Увиденное в гримёрной навсегда отпечаталось в памяти неоспоримым фактом: Данила бьёт в спину. И делает он это с теми, кого любит. Вернее, с теми, кого, по идее, должен любить.

Он — мстительный человек с чёрной душой.

Он, а не я.

— Не волнуйтесь, Алексей сам за себя постоит. У его клуба отличная репутация…

Охранник не успел договорить, как из гримёрной раздался дикий, животный вой.

Данила стоял на четвереньках, одной рукой обнимая колени брата, и плакал навзрыд. Его вой не был человеческим.

Наклонённое к полу лицо сморщилось, изо рта капала слюна. Свисала длинными нитями с набухшими каплями внизу.

Алексей склонился к брату, сжимая его плечи.

— Лёшаааааа, — рыдал Данила, и этот звук рвал моё нутро. — Что я сделал не таааак? — Ударяясь лбом о колени брата, он выбрасывал свою боль наружу. Челюсти клацали, сжимаясь в спазмах. — Я так долго ждал. В школе я был никем, но ведь теперь я всего добился? Я же добился, да? — поднял неузнаваемое лицо, отёкшее, покрытое красными пятнами, и умоляюще посмотрел на брата.

Алексей сжал плечи Данилы. Казалось, он сам на грани слёз, в которых смешались негодование, жалость и отчаяние. А также жуткое, горькое чувство вины. Я ощущала его, не видя лица Алексея, оно горчило на языке.

— Да, ты всего добился, — глухо сказал Алексей.

— Почему она меня не любит? Я же всё продумал, всё рассчитал… я так долго добивался успехааа… почему она не любиииит… — снова зарыдал Данила. Царапал ногтями линолеум, выл, мотал головой, как животное. — Почему, Лёшааа? — поднял голову и посмотрел вокруг блуждающим взглядом. — Всё было не так, как в школе, в этот раз я всё сделал правильно. У Ники не было ничего, кроме меня, понимаешь? Я всё уничтожил, у неё был только я. Я добился своего, но она всё равно меня не любила. — Данила с силой ударился головой о колени брата.

Я закрыла рот ладонью, чтобы заглушить рыдания.


— Прекрати, Данила! Возьми себя в руки! — Алексей постарался поднять брата, но тот вырвался и отполз к стене, царапая ладони о битое стекло.

— Почему, Лёша? — рыдал он, не глядя, куда ползёт, ударяясь о стулья и предметы. — Я же всё рассчитал… — Данила распластался на полу, сжимая в руке гриф гитары.

— Я сказал, уведите Нику! — заорал Алексей, только что заметивший моё возвращение.

Ну уж нет, минуточку.

— Ника? — Данила поднял голову и невидяще посмотрел на меня.

Я не знаю этого человека. Никогда не знала, а особенно теперь.

— Ты шантажировал Лиознова от моего имени, да? — спросил кто-то. Моим голосом. Моими губами. — А потом уладил дело, но меня уже успели выбросить из конкурса. Галерея принадлежит Лиознову, и он не станет продвигать шантажистку.

— Не сейчас, Ника! — Алексей шагнул ко мне, но охранник (смелый мужчина!) загородил меня своим телом.

— Я всё у тебя забрал. — Данила приподнялся и обнял гитару. Не глядя на меня, водил пальцами по струнам. Только бы снова не начал петь, только не это. — Тебе нужен только я, Ника. Не конкурсы, не Арк, не ученики, не Лиознов с его галереей. Я освободил тебя от этого. Тебе нужен только я. Ты должна рисовать только меня.

Я упорно не смотрела на Алексея, но он смотрел на меня. Неужели снова осуждает?

Обессилев от совершенной ненормальности слов, исходящих от однажды такого близкого мужчины, я опустилась на колени. Прямо в коридоре, рядом с охранниками.

Данила всё подстроил безошибочно. Появился как раз вовремя, чтобы сыграть роль эффектного спасителя. Сначала нейтрализовал Марину Успенскую, которую, как оказалось, хорошо знал, потом вышиб меня из конкурса и оказался рядом, чтобы поддержать. Очаровал своим вниманием и лестью. У меня не было шансов устоять против умелой игры.

— Дань, зачем ты так со мной, это ж ненормально.

— Я хотел стать для тебя всем, Ника, — пробормотал Данила, поглаживая гитару. — Чтобы ты смотрела на меня так, как смотришь на дурацкую глину в руках, как на нетронутые холсты. Я хотел, чтобы у тебя не было ничего, кроме меня, и тогда бы ты полюбила меня по-настоящему.


В голове шумело. Если бы не этот шум, я бы смогла сказать что-то связное, решающее, но увы.

Данила не в себе. Нормальные люди так не поступают, не манипулируют людьми, не капают слюной на потёртый линолеум. А ещё он — зло. Продуманное и беспринципное.

— Что я сделал не так, Ника? — спросил почти жалобно.

Туман в голове рассеялся, словно его сдуло ураганом. Что он сделал не так??? С чего начать…

— Ты не любила, а лгала. Как же я ненавидел тебя за это! Привязывал к себе и ненавидел ещё больше. А ты… после помолвки сразу перекинулась на моего брата.

— Прекрати, Данила! — закричала я. — Я не виновата в том, что произошло на лестнице!

Данила подскочил на четвереньки, отбросив гитару. Алексей тут же схватил его за шкирку, удерживая на месте, как взбесившегося пса.

— Мне решать, а не тебе! — заорал Данила. — Ты виновата-виновата-виновата! На лестнице был я! Я, понимаешь? Я!

Моё «не может быть» слилось с бесконечным повторением его «я».

Отвернувшись, Данила снова обнял колени брата.

— Я не хотел её отдавать, — пожаловался глухо.

— Кому? — спросил Алексей ледяным тоном. Я не сразу поняла, что речь идёт обо мне.

— Ване. Мама велела отдать Нику Ване, сказала, что они лучше сойдутся. Она не хотела, чтобы я искал Нику, предупреждала, что она меня не полюбит. А я хотел доказать… отомстить… привязать… хотел Нику.

Анна Степановна обо всём знала. Именно она — ключ к секретам Данилы Резника. Как же я раньше не догадалась?

— Твоя мать помогла меня обмануть?

— Обмануть? — презрительно сплюнул Данила. — Обмануть?? Ты сама себя обманула! Как можно рассчитать рост на лестнице?? Я стал на ступеньку, чтобы казаться выше, мял тебя, как дикарь, молчал, но ты даже не проверила, кто за твоей спиной. Не назвала меня по имени.

— Не может быть! Я чувствовала пряжку ремня!

— Чувствовала, но не оттолкнула. Ты не отлипала от Ивана за ужином. Когда мы вышли на кухню, мать так и сказала: «Я же говорила, что Ника сразу повиснет на Иване. Небось надеется, что он поднимется за ней в спальню, а потом не признается тебе». Вот я и проверил. Пряжка ремня, брошка матери, всё одно. Я царапал твою спину, оставляя следы, но и это тебя не остановило. Ты виновата, Ника. Знаешь, почему? Ты хотела, чтобы на моём месте был другой. Кто? Иван или Алексей — это знаешь только ты.

— Мать знала, куда ты пошёл, и притворилась, что вы разговариваете на кухне. Ты побежал к ней, и вы вышли вместе.

— Мать всё видела. Нас. Видела. — Данила с усилием помотал головой. — Виновата ты, а не я. Ты легла в мою постель и лгала, что ничего не случилось. Я следил за тобой, Ника, и наслаждался. Напуганная, дрожащая, ты так боялась моего гнева. Я знал, что ты сведёшь себя с ума, но не признаешься другим и не попросишь о помощи. Будешь метаться и тонуть в подозрениях. Знал, что братья напугают тебя до жути. А потом… я не знаю… я хотел всем рассказать, что у тебя чёрная душа. Лёша… зачем ты вмешался? — Голос Данилы становился всё тише, слова давались с трудом. — Черника, чёрная душа, Ника. Ты моя чёрная душа, Ника.

— Нет, Данила, я не твоя душа и уж тем более не чёрная.

— Я знаю, — проговорил он одними губами. — Я всегда это знал.


Липкий пот поднялся по телу тошнотной волной, оповещая, что я достигла предела. Душевного и физического.

Словно почувствовав, Алексей подошёл ко мне, загораживая тело брата.

— Достаточно? — холодно спросил он. — Или ещё поболтаем?

— Дост… — в горле пересохло. Кашлянула, поцарапав связки. — …аточно. Может, хоть теперь ты вызовешь помощь? — спросила сухо.

Алексей обернулся на лежащего на полу брата. Казалось, тот иссушил, истощил себя последним монологом и теперь смотрел на картину пустым взглядом.

Алексей достал телефон, кивнул охраннику в сторону Данилы и отошёл в сторону. Он говорил тихо, да я и не вслушивалась.

— Прости, Ника, — хрипло сказал, вернувшись, — я не смогу отвезти тебя домой. Сейчас подъедет мой друг.

— Я доеду сама.

Алексей протянул руку и вопросительно поднял брови. Он спрашивал разрешения, чтобы ко мне прикоснуться.

Получив слабый кивок, положил ладонь на моё плечо.

— Я предупредил друга, что ты не захочешь разговаривать. Пожалуйста, Ника, позволь ему отвезти тебя. Ты не в том состоянии, чтобы ехать одной.

Мы спустились вниз, впятером. Данила, казалось, забыл обо мне, да и обо всех нас. Он отрешённо смотрел в сторону зала, в котором грохотала музыка «Анатомии кошмара». Концерт шёл без него, без солиста. Второй гитарист пел… кричал.

«Анатомия кошмара», детище Данилы, его мечта и жизнь, существовала без него.

Я тоже существую без него. И буду существовать.


Меня кто-то подвёз. Алексей представил нас и усадил меня на заднее сидение. Или на переднее, не помню. Его друг — приятный мужчина. Или женщина.

Я сказала «спасибо» и вышла возле моего дома. Или забыла поблагодарить и выпала на тротуар, распахнув дверь машины. Кто-то шёл рядом и открыл дверь парадной. Сказал что-то приятное на прощание.

Наверное, мне стоит о чём-то подумать, порассуждать, сделать выводы. Но уж извините, ничего не выйдет. Не сегодня. Тайм-аут.

Для таких случаев у меня припасено снотворное, и я им воспользуюсь. Тьфу ты, что за чушь — для каких таких случаев? В моей жизни ещё никогда не было таких случаев.

Приняла горячий душ. Если судить по пару, он горячий. А если судить по ощущениям, то их просто нет.

Руки дрожат, с волос капает вода. Зубы выбивают неровный ритм на стакане. Таблетка снотворного прилипла к языку, обжигая горечью.

Ещё немного, чуть-чуть, и я засну. Подарю себе восемь часов свободы от Данилы Резника и его сумасшествия, а потом со всем разберусь. Но сейчас мне нужен отдых.

Доползла до постели. Натянула рейтузы, два свитера и шерстяные носки, но они не грели, а только кусали кожу. Эффект снотворного плыл в сознании мутной волной, но сон не приходил. Где он, чтоб его? Где заслуженный сон?

Я больше не могу бодрствовать.


Ночной город улыбался за окном. Миллионы хороших, добрых людей готовились ко сну в желтоватых прямоугольниках окон. Из этих миллионов судьба выбрала для меня одного человека, который… я даже не знаю, безумен он или коварен до греха.

Данила продумал всё до мелочей, очень хорошо изучил свою жертву. Меня.

Я провела два месяца с иллюзией, с мужчиной, который, ненавидя мою чёрную душу, дарил мне только нежность. Он поглотил всю меня, мою волю, вдохновение и жизнь, с целью мести. Ради одержимости.

Черника. Чёрная душа. Ника.

Как я могла не заметить отсвет этих мыслей в его глазах?

Всё во мне заледенело. Любящее тепло прекрасного мужчины оказалось отпечатком зла.

Он написал песню про мою чёрную душу, а потом предложил мне выйти за него замуж. Перед толпой фанатов, которые, скорее всего, знали о его ненависти.

А я согласилась.

Он смотрел мне в глаза и лгал. Каждый день. И при этом требовал абсолютной искренности.

Он ненавидел меня с силой настолько потрясающей, что меня тошнит от страха.

Ненавидел, но привязывал к себе всё сильнее. А потом сломался и потерял нить своего жуткого плана. Страшно подумать, что могло случиться.


Однажды я встретила женщину, которая пять лет была замужем за комиком, а потом узнала, какие интимные подробности и гадкие вещи он рассказывает зрителям. Она, конечно же, ушла от мужа, но потом долгие годы мучилась вопросом, почему не догадалась об этом раньше. Ведь фанаты мужа постоянно на неё смотрели. Она считала, что ей завидуют, а оказалось — смеются. На меня тоже смотрели. Я думала, что фанаты Данилы завидуют и недоумевают, почему он выбрал меня. На самом деле, они меня жалели. Или ненавидели. Или смеялись. Я думала, что только со мной Данила был настоящим, а оказалось наоборот.

Я скорчилась от ледяного ожога воспоминаний. Не могла заснуть. Тело подрагивало, разум выстреливал паникой, борясь со снотворным. Давай же, действуй, чёртова таблетка! Я так больше не могу!


Когда в дверь позвонили, я подскочила на кровати, сминая от страха простыни. Подкралась к двери и посмотрела в глазок.

Алексей.

— Что тебе надо? — спросила через дверь. Он поднял руку, и я увидела злополучную картину. Нет уж, я больше не пущу её к себе. Пусть Алексей вытащит её из рамы, разорвёт и выбросит.

В точке соединения тел видна дырка от карандаша, след ярости Данилы.

Нехотя открыла дверь и прислонилась к косяку. Меня пошатывало от снотворного.

Мы с Алексеем смотрели друг на друга.

Что можно сказать после пережитого?

Ничего.

Поэтому мы оба посмотрели на картину. На ней узнаваемая мужская фигура страстно обхватывает женскую.

— На картине действительно ты, но только потому, что я тебя подозревала…

— Знаю. Не объясняй! — Алексей потянулся рукой к моим губам, словно собираясь прекратить поток слов. — Ты ни в чём не виновата, Ника.

— Лёша, за что он меня ненавидит?

Алексей нахмурился и подкинул в руках картину.

— Не думай об этом. Ты не заслужила того, что случилось.

Услышать эти слова от Алексея было… как отпущение грехов. Как ветер, разогнавший туман снотворного.

Я устало прикрыла глаза. Так и не пригласила Алексея зайти в квартиру. Не хотела, да и знала, что он всё равно не войдёт. Не та ситуация. Не та жизнь.

— Данила говорил, что любит меня.

— Это не любовь, Ник.

— Да уж точно. Скажи, что с ним не так?

— Ника… — поморщившись, Алексей отвернулся и посмотрел на лестницу. Казалось, он сейчас сбежит. — Некоторые вещи лучше не знать.

— А если я хочу знать?

— Особенно если хочешь знать. Просто забудь о Даниле и живи дальше.

— «Просто».

— Просто.

— И на мои вопросы ты не ответишь?

— Нет. — Вздохнув, он с силой провёл ладонью по наморщенному лбу. — Тебе это не поможет… — Замолчал, с силой сжав зубы.

— Не парься, Лёша. Считай, во всём разобрались. Не бойся, на вечер встречи я не приду.

— Ты ни разу на них не была.

— Не была.

Алексей смотрел вглубь квартиры, туда, где висели фрагменты нашего поцелуя.

— Картину можешь выбросить, мне она не нужна. — Я брезгливо поморщилась и показала на работу в его руке.

Алексей осмотрел её долгим взглядом, потом недовольно поджал губы и бросил картину к моим ногам.

— Мне тоже, — сказал сдавленно.

Я даже не посмотрела на картину, отпихнула её ногой в прихожую. Утром сниму раму и выброшу.

Меня потряхивало. Тянуло в сон и тут же откидывало в бессонницу.

— Я приняла снотворное.

— Сколько? — встрепенулся он.

— Одну таблетку, — усмехнулась.

— Это хорошо.

Алексей не сдвинулся с места.

— Спасибо тебе, — сказал тихо.

— За что?

— За безрассудство. За то, что не оставила Данилу без помощи. За то, что позвонила мне…

— Собираешься огласить весь список твоих «спасибо»? — вдруг улыбнулась я, вспоминая, как ещё совсем недавно этот разбитый, подавленный мужчина надсмехался над списком моих «боюсь».

— Ника, ты простишь меня? — спросил глухо.

— За что именно?

— За всё, что случилось. За то, что сразу не стал на твою сторону, что не выслушал, был груб, вовремя не догадался…

— Мне нечего прощать, — сказала честно. — Ты защищал своего брата.

Я больше не хочу, чтобы Алексей меня презирал. Кто угодно, но не он. Жёсткий мужчина, прямолинейный до боли в зубах, он только что показал мне раскаяние. Как же я хочу, чтобы он остался на моей стороне.

Он плохо обо мне думал, я плохо о нём думала. Нас объединяла неприязнь или даже большее.

А потом нас кинуло в пропасть по имени Данила Резник.

Алексей смотрит на мои губы, на ворот свитера, на нервно переплетённые пальцы.

Сейчас он уйдёт, и мы больше не увидимся. Он запомнит меня слабой, преданной его братом, предавшей его брата, закутанной в слои одежды, с мутным от снотворного взглядом.

А я засну и с утра не смогу разобраться, действительно ли он приходил в полночь, или мне приснилось, и картину я принесла сама.

Пусть так и будет. Или нет…

— Теперь я обо всём знаю и смогу разобраться с Данилой, — пообещал он.

— Хорошо.

— Извини, что не сделал этого раньше. Я слепой идиот. Но больше не подпущу его к тебе. Он уедет, ему помогут, я прослежу. — Алексей говорил с усилием, пунктирными линиями слов.

— Спасибо.

— Не за что.

Алексей сжал кулаки, словно останавливая себя, удерживая то, что, он знал, окажется ошибкой. Он смотрел на картины нашей мимолётной страсти, и в его взгляде было столько эмоций, что, казалось, изображения на холсте вот-вот воплотятся в жизнь.

Но нет, Алексей нахмурился и с силой тряхнул головой.

— Я пойду. Спи, Ника.

— Ты… ты только для этого пришёл? — спросила сипло. Не хватало голоса, чтобы выразить мои мысли. Не хватало тепла, чтобы шагнуть в следующий день.

Алексей пробежался взглядом по моему лицу.

— Да, — ответил с ощутимым сожалением.

Он шагнул к лестнице.

Мой одноклассник. Ещё один мужчина, которого я не знаю. Но сегодня глубина его взгляда поражает теплом. Не загадкой, как взгляд Данилы, а теплом, за которое цепляешься всей душой.

Я не хочу, чтобы Алексей думал обо мне плохое. Пусть знает, что мои чувства к Даниле имели глубину. Мою глубину, измеренную моим опытом и жизнью.

Алексей уже спустился на следующую площадку.

— Я его любила, — крикнула вдогонку.

Алексей обернулся и, чуть улыбнувшись, покачал головой.

— Я так не думаю.

* * *

Он так не думает! Он, блин, так не думает, да и Данила тоже! Прямо слёт экспертов по любовным делам.

Глубина чувств Данилы завораживала и… да, льстила. Я была его музой, его вдохновением и купалась в этой роли. Я приняла правила его игры, а любовь…

Откуда же мне знать?

Можно ли любить и при этом совершенно не знать человека? Где я не углядела? Почему не заметила злого блеска в улыбающихся глазах? Данила был одержим мной, нацелился получить то, что захотел ещё в школе. Я стала его целью, обсессией, и любовь тут ни при чём. А потом он сорвался.

К шести утра я уже не пыталась заснуть.

Злосчастная картина стояла у двери. Сняв раму, я разрезала холст на кусочки, потом достала из ящика «Секрет». Его разрезать не стала из-за объёмного грунта, поэтому просто смяла. Положила обе работы в мешок для мусора, кинула туда же портрет Данилы, накинула пальто и открыла входную дверь. Не могу больше терпеть их присутствие. Как только вынесу мусор, смогу заснуть.


На лестничной площадке у самой двери сидел Алексей.

Он знал, что я стою рядом, но не повернулся. Откинувшись на стену, смотрел на свои руки и молчал.

Ему плохо. Его семья распалась. Его брат сорвался, а он не заметил признаков.

Мне тоже плохо.

— Лёша… — тихо позвала.

Он медленно поднял голову и посмотрел на меня. Усталое, небритое лицо, расчерченное тенями, выражало боль. Нет, не только боль.

«Я не должен здесь быть, но ничего не могу с собой поделать. Я здесь», — говорил его взгляд.

Я не стану спрашивать о мотивах, похоже, он и сам их не понимает.

Отбросив мешок с картинами, я повесила пальто на дверную ручку и села к нему на колени.

Без объяснений и вопросов приземлилась на него боком и прижалась к груди. Он него веяло не просто холодом, а льдом, будто он провёл на лестнице несколько часов. Уже почти апрель, но ночью холодно, как зимой.

Алексей не поднял руки, не попытался меня обнять. Позволил мне сидеть на его коленях, но не шевелился. Я свернулась калачиком и выдохнула в его свитер под расстёгнутой курткой. Захотелось согреть хоть самый крохотный кусочек его тела.

Ему больно, как и мне.

Так мы и сидели, Алексей Резник и я. Брат моего жениха и всеми осуждаемая невеста.

— Ты не спишь, — сказал Алексей через пропасть молчания.

— Ты сидишь под моей дверью, — сказала я.

— Да.

— Ты замёрз. — Я стянула полы куртки Алексея и попыталась застегнуть молнию.

Он покосился на брошенный мешок.

— Ты убираешь квартиру?

— Избавляюсь от картин.

— Картин?

— Той, которую ты принёс, портрета Данилы и школьной работы.

— «Секрет»?

— Да.

Отодвинулась от него, чтобы посмотреть в лицо. Он помнит «Секрет»?


Алексей поднялся и зашёл в квартиру, мешок с картинами оставил на лестнице. Прихватив одеяло, устроился на полу у батареи. Меня он не отпустил, так и держал на руках. Усадил себе на колени и закутал в одеяло, как ребёнка.

— Я вернулся, потому что хочу рассказать тебе правду. Всю правду. Держись, Ника, тебе она не понравится, но ты сама попросила. Готова?

— Нет.

— Если хочешь, я могу уйти. — Его руки сомкнулись вокруг меня, удерживая, противореча его словам.

— Нет, расскажи мне.

— Данила заметил тебя в первый же день, когда мы перешли в вашу школу, но ты не обращала на него внимания. Не так, как другие девчонки, они только притворялись равнодушными, а на самом деле мечтали познакомиться с новыми парнями. А тебе Данила искренне не нравился. Он задирал тебя, как мальчишка, пытался заговорить, но ничего не вышло. У тебя был парень. Данила бесился, а когда он бесится… — Алексей поправил одеяло и провёл губами по моему лбу, словно проверяя температуру. — Что ты знаешь о нашей семье, Ника?

Я быстро перечислила основные факты: нерушимая дружба, трагедии, переезд в наш город.

— Всё правильно, — кивнул Алексей, — но на самом деле мы переехали не только из-за работы, а чтобы сбежать от слухов. Данила был поздним и долгожданным ребёнком, и мать любила его до одержимости. Он отвечал тем же. Они и сейчас связаны, но в детстве Данилы они с матерью были неразлучны, это доходило до сумасшествия. Я тебе доверяю, Ника, и знаю, что ты не станешь распускать слухи, поэтому скажу ещё кое-что. Данила рассказал тебе про своего отца?

— Сказал, что не знает его.

— Так и есть, но кое-что известно. Ты знаешь, кем работала Анна Степановна?

— Медсестрой.

— Частной. — Алексей передвинул меня на коленях, чтобы я сидела ближе к нему. Обнял меня, словно ожидал, что я попытаюсь вырваться. — Среди её пациентов были и душевнобольные. Однажды она призналась моему отцу, что родила Даню от клиента. Сразу пожалев о признании, она отказалась обсуждать детали, но отец рассказал мне об этом. Только мне, не Ивану, мне тогда было четырнадцать. Отец сказал, что Даня слабый, и я должен всегда его защищать, и приёмную мать тоже. Заставил поклясться, что я так и сделаю. Не то, чтобы отец особо любил приёмного сына, но он чувствовал себя виноватым. Однажды Данила вошёл в их спальню в разгар интимной сцены, и его реакция была дикой. Невменяемый, он откусил стекло прикроватной лампы и напал на отца с осколком. Это было ужасно. Изо рта Дани хлестала кровь, он орал и рыдал, как…

— Как вчера?

— Да. Мать отвела Даню к врачам, он пришёл в себя, но так и не разговаривал с моим отцом до самой его смерти. После этого случая поползли слухи. Кто-то из больницы разболтал, что Даня разжевал стекло и попытался убить приёмного отца. Данила ругался, ввязывался в драки, а потом мстил. Никогда не забывал обид, и его месть была изощрённой и зачастую жестокой. Мой отец погиб в аварии, но после этого слухи только ужесточились. Мы переехали, чтобы начать сначала, с чистого листа. Если раньше Данила был одержим матерью, то после переезда переключился на тебя. Сказал: «Ника станет моей». Мы с Ваней пытались его утихомирить, ведь мы видели, что он тебе не нравится, но Данила упрямо стоял на своём: «Я найду способ».

— Однажды он заговорил со мной в школьной мастерской…

— Я знаю. Его методы… как бы тебе объяснить, они не совсем обычны. Это он украл твои работы и разбил их.

— А потом заговорил со мной, чтобы предложить помощь и выглядеть прекрасным рыцарем.

— Да. Данила говорил, что это всегда срабатывает на девчонках, если подстроить неприятность или несчастный случай, а потом «случайно» оказаться рядом и прийти на помощь. Не знаю, на кого он собирался свалить вину.

— Со мной этот трюк не сработал. Это ненормально.

— Да, это ненормально. Когда могли, мы с Ваней его останавливали, но сама понимаешь, он быстро просёк, что мы не в восторге от его поступков, и перестал делиться планами. Когда директор объявила о пропажах твоих работ, я догадался, кто виноват. Пытался поговорить с матерью, но, когда речь заходила о Даниле, она была невменяема. Всегда вставала на его сторону. Она сказала: «Если Даня так сделал, значит, так надо» и запретила вмешиваться.

— Это ужасно.

— Да. Работы уже было не спасти, поэтому меня больше волновал вопрос, что ещё Данила скрывает.

— Но ведь он же мог просто… я не знаю. — Вздохнув, я устало потёрлась щекой о свитер Алексея. — Просто сказать мне правду о своих чувствах. Тогда, в школе, или сейчас. Зачем устраивать такую жестокую игру?

— Потому что это не любовь, и потому что Даня не такой, как все. У него появилась идея фикс, что тебя надо наказать. Мать одобрила, сказав, что некоторые люди достойны наказания. После инцидента с разбитыми работами мы сильно поругались, и я не спускал глаз с Данилы до конца года.

— Поэтому вы и держались вместе.

— Не станем делать из меня героя, Ника, это не так. Даня — мой брат, и в детстве жизнь нас изрядно потрепала, поэтому мы и держались вместе, как могли. Но я за ним следил. Да и твой парень держал Данилу на расстоянии, они даже дрались несколько раз.

Гриша дрался с Данилой?? Почему я обо всём узнаю последней? Сосед предупредил меня не подходить к Резнику и обещал, что защитит. Сказал — сделал, он такой. Жаль, что уехал за границу, такими друзьями не разбрасываются.

— Спасибо, что следили за ним.

— Плохо следили. В одиннадцатом классе Даня сказал, что переболел тобой, и мы не заметили, как он сорвался. Вспомни спектакль.

— Нет… — Я вцепилась ногтями в грудь Алексея, но чувствовала эту боль своей кожей.

— Да, Ника. Я догадался обо всём, только когда сложил улики. Ты заметила, откуда появился Данила, когда тебя вытолкнули на сцену? Он был за кулисами, потом пробежал через пятый этаж и зашёл со стороны зрителей. Именно он обрушил стойку с освещением.

— Но он же не мог знать, что меня вытолкнет на сцену.

— Мог, потому что заранее подкупил одну девчонку. Та подала ему знак, когда ты разденешься, Данила уронил стойку, и во всеобщей суматохе девица вытолкнула тебя на сцену.

— Кто она?

— Это имеет значение?

Алексей вытирал мои слёзы подушечкой большого пальца.

— У Данилы извращённая фантазия. Сколько он ей заплатил?

— Деньги? — печально рассмеялся Алексей. — Нет. Данила согласился с ней встречаться, если она поможет.

— И тогда Данила Резник, прекрасный рыцарь, спасёт меня от позора и вынесет со сцены на руках?

— Да.

— Ничего не вышло. Гриша с Иваном его удержали, а учителя закутали меня и увели со сцены. Какой кошмар!

— Да.

— Данила сказал, что ты дал ему какую-то клятву.

Алексей вздохнул.

— Когда мы переехали, мать заставила нас с Иваном дать клятву, что мы никому не расскажем о прошлом. А Данила заставил нас с Иваном пообещать, что мы никогда к тебе не прикоснёмся.

— Ты только что нарушил первую клятву. — Алексей не ответил, но сильнее сжал объятия. — И вторую тоже, — закончила я за него.

Плотно сжатые челюсти и мрачное выражение лица делали Алексея похожим на карателя из боевика. Откровения прошлого выходили из него с хрипом и болью.

— После спектакля Данила сорвался, целыми днями пел и не выходил из дома. Мать ухаживала за ним сама, говорила, что никому другому не доверяет, но толку не было. Когда Данила увидел «Секрет», стало ещё хуже. Мы пытались его образумить, мало ли, о каком секрете речь. Но он кричал, что ты знаешь о его чувствах, и тебе плевать. Ты выставила «Секрет» напоказ, посмеялась над ним и осталась со своим парнем. Данила взбесился настолько, что мы не пустили его на выпускной. В этот раз я настоял на своём, пригрозил матери и потребовал, чтобы она отправила его хотя бы к психологу. По работе у неё много знакомых, и Дане помогли. Чтобы не ходили слухи, мать отвезла его в Москву, там он и остался.

— Спасибо.

— Не за что, — криво усмехнулся Алексей. — После школы всё изменилось. Данила ушёл в музыку с головой, о тебе вообще не говорил, и я расслабился. Иван ещё в школе сказал, что Данила его достал, и он не собирается больше иметь с ним дело. Только поддерживал показные отношения ради матери и по работе. Специалисты надеялись, что заморочки Дани — дело юности, и он вырастет нормальным мужиком. Нам так и показалось. Он уехал в Москву, учился, достиг успеха. Приезжал на вечера встречи, но о тебе ни разу не спросил. Однажды я намекнул на прошлое, но он только закатил глаза и сказал: «Лёша, прошу тебя, не напоминай. Такое позорище разве забудешь? Понятия не имею, с чего мне так крышу снесло, стыд один. Спасибо, что вы с Ваней привели меня в чувство». Я поверил. Знал бы, что он творит в Москве на самом деле, в какую грязь ввязался, ни во что бы не поверил, но мать скрыла. Призналась только этой ночью, каким путём он зарабатывал деньги, чем торговал… поэтому он так долго не возвращался, отдавал долги… ты знаешь об этом?

— О судимостях — да, об остальном не хочу знать.

— И правильно. Знала только мать, она жутко переживала, но не сказала нам с Ваней. Знала, что мы вмешаемся не в пользу Данилы. Когда он вернулся из Москвы, «Анатомия» стала популярной. Он вроде жил нормально, всё время занят, купил магазин, встречался с женщинами. Мы виделись только у матери. И вдруг…

— Он объявляет меня невестой.

— Да.

— Вы решили, что я клюнула на деньги и славу.

Алексей пожал плечами.

— Извини, Ника. Ты вела себя странно, неестественно, сильно переигрывала. Я видел, что ты не любишь брата, и дико разозлился, вспоминая, через что мы прошли в школе, чтобы удержать Данилу от тебя. И вдруг вы встретились годы спустя, он влюблён, а ты — нет. При этом собираешься замуж и, не стесняясь, флиртуешь с Иваном. — Алексей прикрыл глаза и потёрся затылком о батарею. — Я ослеп от злости. Прости, Ника. Я должен был заподозрить, что Данила взялся за старое, но он выглядел довольным и спокойным. Наивным даже. Не как раньше, понимаешь? Заверил нас с Иваном, что вы встретились случайно, и ты сама предложила отношения. Посмеялся над прошлым, сказал, что судьба всегда такое вытворяет: даёт тебе желаемое годы спустя. Кто бы знал, что он снова сорвался и манипулировал и тобой, и нами. А мать не остановила. До вчерашнего не знала, что он сорвался, думала, что просто мстит. Она исходно была против того, чтобы Данила с тобой встречался. Он не послушался, одержимость напополам с местью — это убойная смесь. Но слова матери засели глубоко, особенно, когда она сказала, что ты больше подходишь Ивану, вот он и сорвался. Остальное ты знаешь.

— Знаю, но не понимаю. В его действиях нет логики.

— Этим он и опасен.

— Данила заполнил собой мою жизнь, но при этом ненавидел меня и доказывал, что я лгу. Всё сильнее привязывал меня и всё острее ненавидел. А потом привёл в семью, чтобы столкнуть с Иваном и сорвался.

— Да, сорвался, из-за слов матери, из-за глупого флирта, а я не заметил. Данила очень убедителен, и он клялся, что ревнует тебя к Ивану и что больше ничего не происходит. Ты и сама это подтвердила, и я поверил. Они с детства задирали друг друга по любому поводу, включая девчонок. Помнишь: как только ты отказала Даниле в десятом классе, Иван сразу пересел к тебе. Вот и в этот раз Данила обвинил брата, что тот завёл с тобой шашни, а Иван отнекивался. В результате они сцепились, а потом оба отказались со мной разговаривать.

— Прошу тебя, Лёша, когда будешь говорить с Иваном, извинись за меня. Я накричала на него, сказала, что он поступил подло и грязно, а получается, что мы говорили о разных вещах. Он извинялся за флирт, которым спровоцировал Данилу, а про лестницу вообще не знал. Я и подумать не могла… Если я и флиртовала с Иваном во время ужина, то бессознательно. Просто очень волновалась, пытаясь расположить вас к себе, и слишком много выпила. А потом на лестнице…

— Ника, не оправдывайся. Мать бросила шальную фразу про Ивана, Данила сорвался, а она помогла, чтобы…

— Чтобы от меня избавиться.

— Да.

— Она притворилась, что разговаривает с Данилой. Сказала, что ему надо в детский сад, а не жениться.

— Да. Я слышал это из ванной. Данила подарил ей отпечатки ладоней, как делают в детстве. Ника, не думай об этом. Данила играл с тобой, зло и навязчиво. Знал, что ты станешь подозревать нас с Иваном и не скажешь правду из-за здоровья матери. Он хотел, чтобы ты мучилась, чтобы сводила себя с ума. Он манипулировал всеми нами. Знал, что мы поклялись матери никому не рассказывать о прошлом и сделал так, что мы все друг друга подозревали. Не вини себя, мысли и действия Данилы невозможно предсказать.

— Что он собирался делать дальше?

— Он сам толком не помнит, он не в себе. Зациклился на том, чтобы опозорить тебя на концерте. До твоего вчерашнего звонка я не догадывался, насколько всё плохо, но меня преследовало странное ощущение, будто я не замечаю очевидного. Поэтому я и заставил Данилу разорвать помолвку и пытался найти его, когда он вернулся с гастролей.

— Данила… болен.

Алексей прикрыл глаза.

— Или он — зло, — сказал тихо.

Тепло батареи проникло под одеяло. Алексей снял куртку, удерживая меня одной рукой, не позволяя сдвинуться.

— Что будет с Данилой?

— Он в творческом отпуске, — медленно проговорил Алексей. — Мать выписали из больницы, и она временно живёт у меня. Вчера я привёз Данилу к себе, мы поговорили. Матери я устроил внушение, и она осознала проблему. Она дала Даниле успокоительное, и он заснул. Она неплохая женщина, только…

— Слишком любит Данилу.

— Слепо его любит, неразборчива в средствах и порой не замечает очевидного. Но увидев его вчера вечером, она была в шоке. Я заехал проверить тебя и отдать картину, потом вернулся домой. Мать дозвонилась Ивану, и теперь он винит себя за то, что не вмешался. Мы подарили матери путёвку в частный санаторий, она возьмёт Данилу с собой, сегодня же поменяет номер на двухместный. Там есть врачи разного профиля и психологи, в том числе знакомые матери, о Даниле позаботятся. Иван поможет с магазином. «Анатомия» будет пока выступать без солиста, второй гитарист и так поёт некоторые из песен.

— Кричит, а не поёт, — чуть усмехнулась я.

— Тебе не нравится их музыка?

— Нет. Она злая. Я не знала Данилу таким.

— А каким ты его знала?

Руки Алексея напряглись в ожидании моего ответа.

— Я его не знала. Вообще.

— Ника, простишь меня?

— За что?

— Я должен был сразу догадаться, что Данила сорвался. Должен был плюнуть на семейные тайны и предупредить тебя, а вместо этого отдавал приказы и злился. Прости.

— Не вини себя. Ты спас меня в школе, много раз, спасибо тебе за это. А остальное — моя вина. Я сама прыгнула в пекло. Ты не мог догадаться о срыве, ведь я видела Данилу почти каждый день и ничего не заподозрила. А тебе вообще только грубила. Просила о помощи, а потом грубила, — закончила чуть усмехнувшись.


Так мы и сидели. Алексей гладил меня по спине. Я завернула нас обоих в кокон из одеяла, затянула потуже. Мы смотрели на картины на стене.

— Лёш, скажи, что вы не братья, что это ошибка.

— С кем мы не братья? — усмехнулся он. — С Ваней или Данилой?

— С обоими.

— Мы братья. С Данилой мы не родная кровь, но он мой брат и всегда будет.

— Я понимаю. — Я понимаю, что не хочу больше говорить о Даниле. — У тебя в школе девушка была, хорошенькая такая. Как её звали?

— Оля.

— Точно. Оля Лебедева. Вы всё ещё…

— Нет, разошлись после школы.

— Ты женат?

Алексей отодвинулся и посмотрел на меня со смесью изумления и осуждения.

— Нет! — ответил, качая головой.

Ах, ну да, это только я целуюсь с другим мужчиной через пару минут после разорванной помолвки.

— Я не знаю о тебе элементарных вещей — кем работаешь, с кем встречаешься, — усмехнулась. Чувствую невероятную близость с почти незнакомым мужчиной. Нас столкнуло вместе невероятной силой чужой больной воли.

— Это имеет значение?

— Ну… мы же бывшие одноклассники, а я ничего о тебе не знаю.

Молчание Алексея показалось необычным, слишком долгим и насыщенным. Его дыхание прерывалось, словно он пытался начать фразу и тут же замолкал. Потом откинул голову назад, с силой, нарочно ударяясь о батарею. Один раз, два, три.

Сглотнул и спросил чуть слышно:

— А ты хочешь обо мне знать?

В груди что-то дёрнулось. Вроде невинный вопрос, но отстранённость голоса Алексея и пальцы, вцепившиеся в мою спину, выдают спрятанную за ним глубину. Его глаза закрыты. Он задержал дыхание.

За этим вопросом стоит нечто большее, чем любопытство бывших одноклассников.

Я не могу переключиться, не могу вдруг подумать об Алексее, как о мужчине, не связанном с разыгравшейся вокруг нас трагедией.

Откуда во мне такая неловкость? Почему мне вдруг стало неудобно сидеть на его коленях?

Потому что порыв страсти — это одно, а посиделки, обнявшись у батареи, когда жизнь швырнула тебя в центр урагана, — совсем другое. И мне нравится это «другое». Мне стыдно за прошлую ненависть и за жадные поцелуи в чужой квартире.

Алексей вырвал меня из задумчивости.

— Так хочешь или нет? — спросил уже нетерпеливо. Его руки дёрнулись.

— Да, — ответила честно и тут же испугалась. Того, что хочу, и того, что призналась в этом. — Наверное. Немного, — добавила поспешно.

— Если немного, то лучше не знать, — сказал Алексей после недолгого молчания, сожаление и укор в его голосе.

— Как скажешь.

Поднявшись на ноги, Алексей пересадил меня на кровать.

— Постарайся заснуть, Ника. Теперь ты в безопасности, всё позади. Я сделаю всё возможное, чтобы Данила к тебе не приблизился. Ты мне веришь?

— Да.

Алексей протянул ко мне руку и замер, не касаясь. Потом нахмурился и сжал моё плечо. Долго смотрел на свою руку, словно оценивая прикосновение. Я не ощущала его тепла, не через два свитера.

— Данилы не будет несколько недель, после санатория они снимут комнату у знакомых в том же городе. Я буду постоянно проверять, что он на месте. Налажу связь со знакомыми и узнаю, как контролировать его поведение. Когда Данила вернётся, я не подпущу его к тебе.

— Спасибо, Лёша, но ты не обязан…

— Спи, Ника. Спи спокойно. В случившемся нет ни капли твоей вины.

— Есть, поверь мне, есть, я…

— Нет, — сказал так громко, что его «нет» отпечаталось во мне. Как вердикт, с которым не поспоришь. Как обещание, которому веришь. Алексей Резник запечатал моё прошлое одним словом. — Я сказал, нет. Ты бессильна против такого, Ника. Когда попадаешь в центр урагана, невозможно удержать себя в руках.

Алексей сжал моё плечо чуть сильнее, потом отпустил. Приложил ладонь к своей груди, словно сохраняя тепло нашего безличного прикосновения через слои шерсти.


Не прощаясь, он отошёл выключить свет, но остановился посередине студии, глядя на изображения нашей мимолётной страсти. Стоял спиной ко мне, с широко расставленными ногами, руки сжаты в кулаки. Как на кофейной картине. Какое уж тут «постарайся заснуть»! Один взгляд на Алексея, и вдохновение поднимается во мне штормовым приливом.

Откуда во мне такое? Данила вдохновил меня всего на одну картину, «Секрет», и на ней я отразила его чувства, которых не понимала. А с Алексеем я рисую мои чувства, а не его. И эти чувства прут из меня, как лава из вулкана.

Выбравшись из постели, я выдавила из тюбика алую краску и размазала её по ладони. Густо, с комками. Растопырив пальцы, провела рукой по нижнему ряду чёрно-белых картин, оставляя неровные следы.

Красный цвет — ярость желания. Страсть. На двенадцати картинах отражён момент тёмной страсти между почти незнакомцами.

Алексей смотрел на мою руку тяжёлым взглядом. Сглотнул, прикрыл глаза, потом снова посмотрел на меня. Выдавив побольше краски, я соединила наши ладони, переплела пальцы и потянула Алексея к картинам. Теперь уже вместе мы прошлись по работам измазанными краской пальцами.

Мне казалось, что этой композиции чего-то не хватало. Теперь всё идеально.

Алексей вымыл руки и ушёл.

Глава 6. Мужчина

Три недели спустя


Я знала, что Данила Резник был плохим парнем, со школьной скамьи знала. А потом забыла о том, что видела собственными глазами, не послушалась инстинктов и попала в плен его магии. Позволила втянуть меня в игру и захватить контроль над моей жизнью. Данила соблазнял меня, целенаправленно, умело, лживо. Я дарила ему себя и не заметила, что он пытается забрать всё. Он отбирал кусочки моей жизни, один за другим. Разрушал их, чтобы потом поддержать меня и привязать к себе. Чтобы моя жизнь вращалась только вокруг него.

Данила хотел, чтобы я отдавала себя без остатка. Я пыталась, иногда искренне, иногда через силу. А он знал и ненавидел меня за старания. За то, что моя влюблённость, зачарованность глубиной его чувств не перешла в полную и безграничную обсессию, которой он добивался. Я была его целью, трофеем. Язык не поворачивается назвать это любовью.

Данила Резник — зло. Настоящее, одержимое и бесстыжее.


Как живут, когда от прошлого звенит в ушах? Как и всегда. Надо только отстраниться от звона, притвориться, что не замечаешь, и однажды он исчезнет. По крайней мере, на это я и надеюсь.

Я просто живу. Если Данила захочет, то найдёт, где бы ни спряталась, а жить в страхе я не стану. Поэтому и сделала сложный выбор — доверилась обещанию Алексея. Хотелось задать сотню вопросов — как можно удержать неудержимое, предсказать непредсказуемое, предотвратить явление природы по имени Данила Резник? Но я прикусила язык. Доверилась. Алексей сдержит обещание, я прочитала это в его взгляде.


На днях нашла объявление о конкурсе — «Поиск молодых талантов». Тема — движение в свободной интерпретации. Сроки поджимают.

Очередной конкурс?

Почему бы и нет.

«Поиск молодых талантов».

Я молодая, хотя недавние события состарили меня и подорвали нервную систему. Может, я и талант, но для вдохновения мне требуется кое-что особое. Вернее, кое-кто.

Мужчина, мысли о котором следует похоронить вместе с прошлым, с Данилой и остальными его родственниками.

Следует, но не получается. Как только увидела тему конкурса, сразу подумала о нём. Об Алексее. Вернее, я думала о нём и раньше, слишком часто, но перед глазами маячил список причин, по которым на эти мысли следует наложить эмбарго.

Движение — отличная тема для конкурса, есть, где развернуться фантазии. Но мне не хочется придумывать новое, потому что в мыслях уже давно крутится одна картина. Навязчивый образ, умоляющий о воплощении. Алексей. Его тело, от лопатки до середины бедра, напряжённое в движении. Мужское совершенство, пойманное в броске вперёд.

Делаю новые наброски, уже не первый десяток, раздражённо ломаю карандаши. С натуры было бы проще, убедительнее, интереснее…

Я хочу рисовать с натуры.

Я хочу попросить Алексея о помощи. Что ему стоит задрать рубашку и показать свой бок? Ладно, не совсем так, но всего лишь недолго посидеть без движения… не совсем одетым.

Для конкурса я могу нарисовать, что угодно, хоть автобус, спешащий к остановке, это ж тоже движение. Но какой смысл выдумывать и мучиться, если я сижу без сна далеко за полночь и представляю торс Алексея, его сильные, красивые движения.


Если говорить точнее, то я ищу причину снова его увидеть. В мраке последних недель он оказался единственным светом, жизненно-важным теплом, и как ни стараюсь, я не могу выкинуть его из памяти вместе с остальным. Наше прощальные слова оставили неприятный осадок. Алексей спросил, хочу ли я знать о его жизни, и я ответила неловким «да, наверное, немного». Другими словами, струсила, разбавила ответ неуверенностью, а на самом деле хочу. Не только рисовать, но и знать, кого именно рисую. Даже если это — риск. Большой.

Для Алексея этот вопрос не был праздным, поэтому следующий шаг за мной.

После всего, что случилось, узнавать Алексея страшно, а вот рисовать — самое то. Если двигаться потихоньку, крохотными шагами, то… я не знаю, смогу ли.


Я боролась с собой очень долго, рисовала птиц, ветер в лесу, даже поезда. Напоминала себе, что попрощалась с Алексеем навсегда. Он же Резник! Он же, блин, Резник! Куда я лезу? Иногда инстинкты ведут тебя на плаху, но ты не можешь их не послушаться. Хотя в моём случае наоборот, инстинкты пытались оттолкнуть меня от Данилы, а я сдалась.

Последняя встреча с Алексеем оставила след, от которого не отделаться. Тёплый след, ноющий, словно приятно щемит что-то внутри. Но это не меняет факта, что он Резник! Мне что, мало досталось от их семейки?

Видимо, мало, потому что я пошла на поводу у вдохновения.

Воспользовалась интернетом. Имя «Алексей Резник» вместе с названием города и словами «вольная борьба» привели меня на страницу Региональной Академии Единоборств, спортивного клуба, куда я и позвонила. Приветливая женщина сверилась с расписанием и сообщила, что Алексей сегодня в клубе, но занят до двух часов.

Я прибыла в час тридцать, на случай, если он закончит раньше и уйдёт. Звонить не стала. Я должна сделать шаг навстречу, показать, что я им интересуюсь. Загладить обиду моих прошлых слов. Если позвоню, он откажет без объяснений. Для меня он — Резник, и это плохо, но и я для него не подарок. Ника Туманова, от которой он нахлебался проблем аж с самой школы.

Ладно, что уж оправдываться, мне хотелось его увидеть.

Вот я и стою на пороге академии, пританцовывая от холода. Вроде апрель, но тепла нет. Весна всё никак не проступит сквозь зимнюю грязь, да и в моей жизни тоже затянулись морозы.

Я шла в академию, полностью уверенная, что поступаю правильно, а теперь примёрзла к стене у входа и волнуюсь. Припёрлась без предупреждения к постороннему человеку, да ещё и с просьбой сомнительного содержания.

Если Алексей меня выгонит, будет прав.

— Вы на самбо? — спросила простуженная женщина, сверяясь с экраном компьютера.

Интересно, что в моём внешнем виде привело её к такому ошеломляющему выводу?

— Я к Алексею Резнику.

— На самбо, значит. — Женщина снова сверилась с расписанием. — Так, суббота… Он сейчас оранжевую группу ведёт, второй этаж, малый зал. Они закончат через полчаса.

Закашлявшись, женщина вышла в коридор, не дав мне дальнейших указаний. Ждать здесь? Войти?

Самбо так самбо.

* * *

Я уже говорила, что у Алексея впечатляющая фигура? Да? Позвольте повториться. Годы спортивной карьеры вносят свои коррективы и, в случае Алексея, очень весомые. И объёмные. И впечатляющие. Очень. Приоткрыв дверь, я прилипла взглядом к его спортивной форме. Облегающие шорты притягивали взгляд к мускулистым ногам. Хорошо хоть верхняя часть формы с длинными рукавами, а то я бы забыла, зачем пришла. Дверь внезапно открылась, и я ввалилась в спортзал, еле устояв на ногах.

— Ой, простите! — ухоженная женщина лет тридцати пяти схватила меня за плечо, предотвращая падение. — Я не знала, что вы стоите за дверью.

Она вышла в коридор, а я прислонилась к стене. К счастью, Алексей не заметил моего появления. Наверное, следовало выйти из зала, но я, как зачарованная, следила за его движениями.

На матах боролись юнцы лет двенадцати, так называемая оранжевая группа, рядом с каждой парой стоял судья. Или наставник. Или тренер. Кто знает, что такое самбо, но бились ребята по-честному. Сцепившись, катались по матам… эээ… всё, на этом моя терминология исчерпана. Алексей ходил от пары к паре, делая замечания.

— Молодец, Женя. Два балла… На бок, на бок! Вот так… Никакой болтовни! Все видели, как надо делать заднюю подножку? Сейчас попрошу повторить… Игорь, держи защиту! Молодец!


Что я знаю об Алексее Резнике, кроме того, что в школе он занимался вольной борьбой и встречался с Олей Лебедевой? Только то, что ещё совсем недавно он считал меня меркантильной вертихвосткой и презирал. А потом пришёл на помощь и просидел неизвестно сколько под моей дверью, потому что… не хотел будить? Не знал, что сказать? Он укутал меня в одеяло и нашёл самые правильные слова. Запечатал моё прошлое, рассказал правду про Данилу Резника и сделал это так, что не осталось ни боли, ни чувства вины. А потом он ушёл, пообещав, что не спустит глаз с брата. Смелое, даже дерзкое обещание, которому я поверила.

А ещё он защитил меня от Данилы, когда нам было всего шестнадцать, и для этого ему пришлось пойти против женщины, которая стала его второй матерью.


— Не стойте у дверей, а то вас могут ударить.

Женщина вернулась в зал и подтолкнула меня к скамейкам. Я послушно села рядом с ней, не сводя с Алексея глаз. Кончики пальцев покалывало, а это первый симптом. Так накатывает вдохновение, приступом, волной, и пока не сдашься ему, с собой не справиться.

Свисток.

— Всё внимание сюда! Показываю ещё раз — проход в ноги. Следите за стойкой, ребята.

Алексей подозвал помощника и несколько раз продемонстрировал движения.

Я потёрла вспотевшие ладони. Как наркоманка, чесслово, как только вижу Алексея, не могу без карандаша. Покопалась в карманах, хотя и знала, что ничего подходящего нет.

— У вас случайно нет ручки или карандаша… фломастера… чего-то пишущего, — спросила соседку.

Использую всё, что предложат, — карандаш для бровей, помаду, шоколад. Хоть кровь. Это срочно.

— Есть, — немного удивлённо отозвалась женщина и протянула мне чёрную ручку.

— А бумага?

Хоть картон, хоть фантик, хоть белая юбка.

Недоумевающая соседка копалась в сумке.

— Вот только брошюра.

— Подойдёт, спасибо.

Рекламный буклет стройматериалов с кучей бежевых кирпичей на первой странице. Не отрывая взгляда от обнажённого предплечья Алексея, расписала капризную ручку на собственной ладони и принялась за дело.

Рука Алексея. Широкое запястье с изогнутыми венами и жгутами мышц, сильные пальцы. Вы спросите, как я всё это разглядела со скамейки? Я видела главное — движение. Хватку сильных пальцев, изгиб запястья. Но рисовала я прикосновение. Сильную мужскую руку, протянутую для нежной ласки.


Сначала соседка следила за мной с непониманием, потом прониклась.

— А знаете, Алексей иногда снимает верхнюю часть костюма, — мечтательно прошептала она, сверкнув глазами.

— Что, прямо перед детьми? — очнулась я.

— Нет, конечно. Но мой сын ходит и в другие секции, и я иногда вижу, как Алексей борется с друзьями, а потом остывает… я иногда заглядываю к ним, — добавила чуть смущённо. — Хотя Алексей мог бы и здесь раздеться, никто из нас возражать не будет, — женщина подмигнула, покручивая на пальце обручальное кольцо.

Наклонившись вперёд, я посмотрела вдоль скамейки, на которой сидела. Ряд женщин от тридцати до сорока с чем-то. Все до одной одеты лучше, чем я, даже слишком наряжены для детской спортивной секции и взирают на действо с глубоким трепетом во взгляде. Причём, судя по направлению их взглядов, большинство болеют за одного и того же ребёнка — стоящего рядом с Алексеем. Или же они нагло разглядывают впечатляющего тренера.


Соседка отвлеклась на сына: — Давай, Славик, быстрее! Молодец!

Этот крик привлёк внимание Алексея в нашу сторону. Он замер посередине фразы с неописуемым выражением лица. Да, привет, Лёша, это я, бывшая невеста твоего брата. Сижу у тебя на работе во время занятий и рисую твою руку. Ничего необычного. Продолжай, Лёша, отличный захват, и подножка вышла классная.

Нахмурившись, он кивнул в сторону дверей. Нет, извини, не могу уйти, я ещё не дорисовала. Буквально минут пять — и я поймаю все нюансы твоих движений.

Алексей снова настойчиво показал на дверь. Знаю, что посторонних людей не пускают на занятия, и мне стыдно.

— Кто из детей ваш? — спросила соседка.

Если я скажу «никто», она вызовет полицию.

— Самый высокий.

— Самый? — женщина посмотрела на Алексея и заметила его замешательство.

— Бывают и выше, но мне в самый раз, — ответила невпопад, положила ручку на скамью и вышла из зала.

Только тогда осознала, что именно сказала случайной знакомой.

Нет. Я не это имела в виду.


Я ждала в коридоре, морщась в ожидании предстоящего разговора.

После занятия Алексея окружили взволнованные мамаши. Всем хотелось обсудить успехи их чад и между делом подержаться за мускулистое мужское плечо. Я следила за этим представлением через открытую дверь зала и едва сдерживала смех. Дамы пришли на занятие в полном вооружении: яркий макияж, красивые причёски, высокие каблуки-шпильки. Ну и представление! А духи… много запахов, причём не по-дневному сильных. Причём мам больше, чем детей, наверное, пришли с подругами. Вот тебе и детская спортивная секция.

Хорошо же Лёша устроился.

Отцепив от себя наманикюренные дамские пальчики, Алексей вышел в коридор и остановился передо мной, скрестив руки на груди.

Приходить к нему на работу без предупреждения уже не казалось хорошей идеей. Наоборот, в данный момент я силилась вспомнить, как такая глупость пришла мне в голову. Хотела показать, что интересуюсь им, что сама разыскала его место работы, а потом попросить о помощи? Такое поведение смахивает на сталкерство, а не на дружеский жест.

А теперь мне предстоит попросить его позировать для картины.

М-да.

Под вопрошающим взглядом Алексея Резника в моём мозгу размыкаются синапсы.

— Я… вот… самбо…

Во мне погиб непревзойдённый оратор.

Алексей дёрнул губами. Повезло, что у него есть чувство юмора. Лучше пусть смеётся над моим бедственным положением, чем злится за вторжение.

— Ты хочешь записать сына на занятия самбо? — спросил, еле сдерживая смех.

— Да, — кивнула я. — И дочь тоже. И внучку. Всех запишу.

— Похвально! — его голос треснул от смеха.


Моя недавняя знакомая появилась в дверях вместе с разгорячённым и очень довольным пацаном.

— Мам, ты видела? Видела, какой я бросок сделал?..

Женщина остановилась рядом со мной, поглядывая на Алексея.

— Простите, но мне нужна брошюра, которую вы одолжили, — сказала она сухо. — Мы с мужем собираемся делать ремонт на даче, — добавила подчёркнуто. Ну да, самое время вспомнить о муже, раз уж Алексей не собирается снимать верх костюма.

Вздохнув, я полезла в карман джинсов и достала буклет. Если повезёт, то картинка окажется на другой стороне.

Не повезло.

Алексей уставился на рисунок протянутой руки.

Почему он так смотрит?? Это рука, а не что-то неприличное. Мало ли, чья рука…

Забрав брошюру, женщина фыркнула и удалилась.


— Ты пришла ко мне? — спросил Алексей.

Я тоскливо огляделась по сторонам. Просить о помощи расхотелось. Нет ни малейшего шанса, что я рискну предложить ему позировать. Только не Алексею. Не после того, что случилось. Мои фантазии — бред.

Осталось объяснить, зачем я пришла к нему на работу.

Может, действительно записаться на самбо?

Или сказать: «Привет, одноклассник, я рада, что мы снова встретились, хотя и при плохих обстоятельствах. Как у тебя дела? Расскажи о своей жизни». Ведь именно так разговаривают нормальные люди? Не я, не с Алексеем Резником.

— Да, я пришла к тебе. Захотела посмотреть, где ты работаешь.

— Посмотрела? — его вопрос прозвучал слишком резко.

Сейчас я скажу «да», и он ответит: «Теперь уходи». Обижаться глупо. Люди просто так не перестраиваются с презрения на дружбу, с драмы на непринуждённое общение. Три недели назад я плакала у него на коленях, а теперь хочу, чтобы он позировал полуголым в моей студии.

Так не бывает.

Мало ли, почему он сидел под моей дверью. Пришёл извиниться за то, что подозревал меня во всех грехах и не заподозрил коварства Данилы. Мы вместе пережили тяжёлую ситуацию, и теперь Алексей пытается обо мне забыть. Я должна хотеть того же и хочу, честное слово, хочу, но…

Не очень.

А тут ещё это дурацкое вдохновение.


— Извини, Алексей, мне не следовало приходить.

Наморщив лоб, он посмотрел на выходящих из раздевалки детей.

— Если хочешь, приходи, я не возражаю, но зачем меня рисовать? — он сделал ударение на слове «хочешь».

Эээ…

Мне-то откуда знать? Я — творческая личность, мы все странные.

Но объяснить это Алексею невозможно, он ни разу не творческий человек, поэтому не поймёт.

— Постарайся меня не рисовать, — попросил он.

Да я стараюсь, только вот с вдохновением не поспоришь, оно выбирает жертву, невзирая на доступность. Но как втолковать это непосвящённому?

— По крайней мере, не в присутствии других людей, — продолжил он.

Перед глазами пронеслись такие картины, что я захлебнулась вдохом. Если Алексей согласен, чтобы я рисовала его наедине, то все прошлые видения могут стать реальностью. Его торс с каплями воды и тугими тяжами мышц. Рука, пойманная в движении. Спина под моими скрещёнными ногами. Ладно, могу и без ног, всё равно красиво.

Восторг настолько живо отразился на моём лице, что мысли передались Алексею. Сглотнув, тот шагнул назад и оступился на пороге.

— В кабинет! — быстро приказал он, и я засеменила следом.

— Я нарисовала только руку, ничего больше, — лепетала по пути. — Уверена, той мамаше не нужна брошюра, ей понравился рисунок.

— Перестань меня рисовать, Ника!

— Не могу, — со вздохом призналась я. — Вдохновение требует, и я подчиняюсь. — Алексей покосился на меня, приняв это за шутку. Если бы! — Знаешь, Лёш, у меня появилась идея прибыльного бизнеса: буду приходить на занятия и рисовать тебя, а потом продавать рисунки твоим поклонницам.

— Каким поклонницам? — Алексей повёл меня вверх по лестнице.

— У тебя здесь фан-клуб восхищённых мамаш. Каждой по рисунку или два — глядишь, накоплю на квартиру.

— Не говори глупости, Ника, и перестань меня рисовать.

— Я стараюсь, — призналась я, — но не получается.


Алексей привёл меня в очень странный кабинет. Идеальный. Чистый. С блестящими спортивными кубками за стеклом, с аккуратно развешенными грамотами и сертификатами на стенах. На всех них красовалось имя Алексея.

— Это не твой кабинет.

— С чего ты решила?

— Твоя машина доверху набита вещами, а этот кабинет принадлежит человеку с навязчивой страстью к порядку.

— Всё сказала? Теперь объясни, зачем пришла. Нормально объясни.

Он устроился на краю стола, не предлагая мне сесть.

— Можно посмотреть грамоты?

— Нет. Ника, зачем ты пришла?

Какой смысл топтаться на месте, если я совершенно неспособна нормально разговаривать в присутствии Алексея Резника? Он уже запретил мне его рисовать, а остальное — блажь.

— Извини, что отвлекла, не лучшая из моих идей.

Алексей изогнул бровь и покачал головой.

— Ника, не притворяйся, что ты мной интересуешься.

Я обиделась. Скорее, на себя, чем на Алексея, потому что сделала глупость — явилась без приглашения, да ещё и несу полную чушь от волнения.

— Я действительно тобой интересуюсь, вот и зашла… посмотреть.

— Посмотрела?

— Да.

— И что теперь?

Вот же, зараза. Помог бы хоть чуть-чуть разрядить атмосферу, кубок бы показал или грамоту. А там глядишь, я соберусь с силами и скажу что-нибудь связное.

— Раз ты не собираешься хвастаться своими наградами, то я попрощаюсь и пойду домой.

Сказав это, я направилась к двери.

Думай своей дурацкой головой, Ника, он брат Данилы. Брат. Данилы. Резника. Оттого у тебя и ступор рядом с ним, словно все мысли под корень подрубает.


— Ника! — позвал Алексей. — Ты только для этого пришла?

Я оглянулась. Алексей неслышно соскочил со стола и теперь стоял в двух шагах от меня в своей обычной позе, расставив ноги и сжав кулаки. Его взгляд, его тело выражали бурю эмоций, взметнувшуюся всего за пару секунд, пока я шла к выходу.

— Да. — Я пробежалась взглядом по его лицу, так же, как и он, три недели назад, когда я задала ему этот вопрос. — К сожалению, да, — добавила тихо.

* * *

— Не будет тебе Алексея Резника, — сказала я вдохновению по дороге домой. — Но мы справимся и без него. У нас с тобой всё хорошо. Вот как вернёмся после уроков, засядем за работу. «Поиск молодых талантов» — очень престижный и популярный конкурс, потому что денежная премия большая, а полуфинальная выставка проходит в центральной галерее. Вдруг выиграем? А если и нет, всё равно найдём, чем заняться.

Вдохновение не отвечало, но было исполнено оптимизма.

Об утерянном шансе с Алексеем я старалась не думать. Можно ли потерять то, что никогда не было твоим и на что не имеешь права?

После работы расставила старые картины по квартире и ходила по кругу в надежде найти что-то подходящее. Выбрала пару достойных работ, но душа желала нового. И не просто нового, а той картины, которая ещё не родилась из множества набросков, сделанных исключительно при помощи фантазии. Тело спортсмена, изогнутое в броске. Или в порыве страсти.

Интересно, как Алексей выглядит на самом деле?


Я полностью погрузилась в работу, когда зазвонил телефон. Десять вечера. Алексей.

— Ладно, Ника, колись, что там с твоим вдохновением, — сказал насмешливо.

— Ммм… ничего.

— Ничего? Ты сказала, вдохновение требует, чтобы ты меня рисовала, и ты ему подчиняешься.

Запомнил дословно, зараза.

— В последнее время я несколько раз тебя нарисовала, — я ответила как можно более отвлечённо, чтобы не выдать волнение.

— Я видел.

— Да, ты видел.

— И всё?

— Да. Не совсем. Нет. Ну… если ты не против, я бы хотела отправить работу на конкурс.

— С какой стати мне быть против? Отправляй.

— Дело в том, что этой картины ещё нет, я только начинаю. Тема конкурса — движение, и я хочу изобразить мужское тело, — сказала нейтральным тоном.

— Тело, — повторил он с опаской.

— Мужское.

— Любое?

Набрала полные лёгкие воздуха. Всё-таки по телефону лучше, Алексей не сможет меня придушить.

— В принципе, да, любое, но, вообще-то, твоё.

— Теперь понятно, для чего ты приходила.

— Я приходила не только для этого…

— Ладно, Ника, брось притворство, не на самбо же ты записывалась, в самом деле. Надо было сразу сказать, а не морочить мне голову. Что от меня потребуется?

— Ничего страшного!..

Ммм… подвигаться по моей квартире в полуголом виде. Вот такая малость.

— Почему ты замолчала? — настороженно спросил Алексей.

— Если ты сможешь и захочешь позировать, то тебе придётся пару раз прийти в мою квартиру — и всё.

— Если это всё, то почему ты заикаешься?

— Я собираюсь рисовать твой торс и бедро. Обнажённые. Я уже сделала несколько эскизов, так что потребуется совсем немного твоего времени.

— Ты уже сделала эскизы? — спросил он после паузы.

— Да.

— Как?

— В каком смысле, как? Карандашом.

— Где ты видела мои… меня?

Лучше было промолчать про эскизы. В горле запершило.

— Я не видела.

— Тогда как ты могла сделать эскизы?

— У меня богатое воображение.

Последовавшее молчание было очень тяжёлым.

Да, Лёша, я сталкер, который приходит к тебе на работу, фантазирует о твоём теле и делает эскизы.

— Лёш, ты же спортсмен, так что твоё тело подходит…

Пусть думает, что хочет. Пусть сам решает, для чего подходит его тело.

Он думал, долго.

— А лицо рисовать будешь?

— Нет.

— Ладно, Ника, пару раз я тебе попозирую, но трусы снимать не буду, и не проси.

— А с чего ты решил, что я нацелилась рассмотреть тебя без трусов? И не надейся.

Алексей смущённо закашлялся.

— Кто тебя знает.

Меня никто не знает, меньше всего я сама.

Мы договорились о встрече, и Лёша отключился, а я осталась наедине с вдохновением. Радостно напевая, убрала старые работы и погладила бумагу чуть дрожащей ладонью. Обожаю работать с акварелью, поэтому особо волнующе.

Даже не знаю, чего жажду больше: работать над картиной или увидеть конечный результат.

Или…

* * *

Алексей Резник никогда раньше не позировал, это очевидно. Он чувствовал себя крайне неловко, и это отражалось в неестественной позе и бесконечном пыхтении, словно он не мог поверить, что согласился на такое зверское мучение.

— Однажды мне сломали челюсть, — сказал вдруг.

— Сожалею.

— Лучше бы ещё раз сломали, чем… такое.

— Лёша, если совсем невыносимо, то давай остановимся. Без обид.

— Рисуй уже! — пробурчал страдальчески.


Я вела себя строго и сдержанно и ничуть — ничуть! — не отвлекалась на любование анатомически совершенным телом натурщика.

Для начала он остался в джинсах и, сняв рубашку, застыл в напряжённой позе.

— Лёша, постарайся расслабиться.

— Я стараюсь! — пробурчал сквозь сжатые зубы.

— Встань нормально.

— Что значит, нормально??

— Как ты обычно стоишь.

Дёргается, ругается, словно не помнит нормальных движений собственного тела.

— Обычно я не стою, а двигаюсь, — бурчит недовольно.

— Тогда повернись и посмотри на входную дверь. Отлично. Дай мне пару минут, чтобы зарисовать.

— Предупреждаю сразу: если ты продержишь меня в этой позе невесть сколько, а потом нарисуешь всякую модерновую фигню, я больше не приду.

— Какую модерновую фигню?

— Всякие кляксы, треугольники и кружки, в которых не разобрать, где человек, а где опрокинули краску.

Я спрятала улыбку, вспомнив мои абстрактные работы.

— Не бойся, на этой картине будет всё как есть.

— А фотографии сделать нельзя?

— Можно, но с натуры лучше. Видно движение.


Рука делала своё дело, но мои глаза продолжали скользить по рельефным мышцам. Съехав с края бумаги, острие карандаша укололо ладонь. Отвлеклась!

Алексей то и дело поворачивался, чтобы проследить за мной. Не знаю, что именно он надеялся увидеть на моём лице, но оно отражало только строгий профессионализм. Мне бы ещё очки нацепить на кончик носа, для полного впечатления. Смотрю на Алексея, как на натюрморт, никакого щенячьего восторга. Ни разу не облизнулась.

— Ещё долго? — вздохнул он.

— Потерпи ещё минутку.

Так продолжалось больше получаса.

— Ник, а можно посмотреть прошлые эскизы?

— Да, — бездумно бросила я и, продолжая рисовать, показала на папку.

Алексей пролистал эскизы, потом развернулся ко мне.

— Интересные у тебя фантазии, Ника, — сказал с усмешкой. — Скажи, а почему на этих рисунках я мокрый?

Блин. Я и забыла про мою «мокрую» фантазию.

— Попал под дождь, — пробормотала, не глядя ему в глаза, склоняя запятнанное румянцем лицо к альбому.

— В твоей квартире? Голым?

Отступать некуда.

— У тебя красивое тело, Алексей. Ты — спортсмен, и ничего удивительного, что мне нравится тебя рисовать. Но так как тема конкурса — движение, мокрым ты не будешь. Только одна капля пота и её след на коже.

Я тут же начала зарисовывать идею. Алексей подошёл ближе и наблюдал. Он стоял слишком близко, хотя его присутствие будоражило меня даже когда он был посередине студии.

— Надо посмотреть смену цвета и траекторию, — задумчиво сказала сама себе.

— Что?

— Траекторию капли.

Намочив бумажное полотенце, капнула на лопатку Алексея и проследила, как капля скатилась до поясницы и впиталась в пояс брюк. Хотелось провести по следу пальцем. Или языком. Губы непроизвольно потянулись к тёплому мужскому телу, но в этот момент Алексей резко обернулся. Я так и осталась стоять с губами, сложившимися в поцелуй.

— Ууу… удивительно… — сказала, глядя в его насмешливые глаза.

— Что удивительно? — он повернулся ко мне. На лице больше не было насмешки, только вопрос. Глубиной в будущее.

Краем глаза я видела, как он сжал кулаки, но лицо осталось бесстрастным.

— Удивительно красивая траектория.

Алексей резко отвернулся.

Капля. Я смотрю только на каплю. Под влажной дорожкой кожа меняла цвет, становилась светлее.

Алексей неправ, он ожидает слишком многого. Я никак, никоим образом не готова признаться, что меня влечёт к строптивому музу. Всем телом и всеми мыслями. А он не помогает, испытывает меня, потому что ради обычного влечения не идут на такой огромный риск.


Зарисовав траекторию капли, я выжала ещё одну.

— Ты долго будешь меня поливать? — спросил Алексей раздражённо.

Я наспех вытерла его спину.

— Жалеешь, что согласился? — Он промолчал. — Потерпи ещё совсем немного, а потом я накормлю тебя ужином.

— Надеюсь, после такого мучения ужин будет хорошим, — недовольно проворчал он.

— Суп с фрикадельками и голубцы.


Пока я разогревала еду, Алексей накрыл на стол. Рубашку он — увы! — надел, но моё вдохновение это не усмирило. Я пристально смотрела на его руки и после нескольких ложек супа не выдержала.

— Извини, Лёш, мне надо кое-что зарисовать.

Притащила альбом и стала делать наброски его рук. Алексей посмотрел, покрутил пальцами, пытаясь разобраться, чем меня так привлекли его конечности, потом покачал головой и, взяв первый попавшийся журнал, углубился в чтение.

Так и ели — я рисовала, он читал. Прямой путь к несварению.

Потом я рисовала, а он убирал со стола.

Потом я рисовала, а он мыл посуду.

Потом он ушёл, а я… а я вообще попрощалась?

* * *

Я позвонила Алексею через три дня. Если говорить честно, то я хотела позвонить ему на следующее утро после совместного ужина, но сдержалась. Малознакомая бывшая одноклассница заставила его раздеться, накормила и показала рисунки, на удивление смахивающие на эротическую фантазию. На его месте другой мужчина попытался бы воспользоваться ситуацией или сбежал.

Но я не думаю, что Алексей питает иллюзии в отношении моих фантазий, ведь между нами нет ни капли флирта. Да и веду я себя… не очень. Дорвалась до своего муза, обласкала взглядом его тело, нагло рисовала его руку на протяжении ужина и даже не обратила внимания, что он ушёл. Всё равно, лучше быть осторожной.

Однако позвонить хотелось. Потому что рядом с Алексеем хорошо рисовалось, да и елось комфортно. Никаких романтических побуждений, но приятно иметь собственного муза. Сам он звонить не собирался, так и сказал: — Позовёшь, если буду нужен.

Позвала.

Алексей ответил отвлечённым «алло».

— Сможешь прийти ещё раз?

— Один раз? — проверил он после паузы. Похоже, что позировать ему не понравилось, а то я не догадалась.

— Парочку. Надо будет в конце подправить детали.

— Ладно, — согласился со вздохом. — С тебя ужин.


Сначала он придирчиво осмотрел эскизы, потом потрогал саму картину, на которой только появились очертания его тела.

— Зачем тебе столько набросков?

— Надо правильно выбрать позу.

Никогда в жизни я не делала столько набросков, но остановиться не могу. Никак. Словно это — гарантия, что Алексей будет рядом, пока я не наберусь смелости признать мои чувства.

Он принял моё объяснение. Разделся.

— Сегодня поливать будешь? — спросил со смешком.

— Как пойдёт. Плавки надел?

— Да, — ответил недовольно.

Наступила очередь рисовать бедро. То есть как бедро… его-то, конечно, рисовать надо, но между ним и поясницей присутствует часть тела, в просторечии именуемая попой. Но тут уже как пойдёт. С торсом разобрались, с бедром закончим сегодня, а с попой что-нибудь придумаю. Дорисую с фотографий моделей в интернете.

Был бы он профессионалом, обнажённая натура не стала бы проблемой.

Но Алексей Резник не профессионал. Он — брат моего бывшего жениха.

Не думаю, что он согласится прийти ещё раз. Вон как пыхтит. Мышцы дёргаются, лицо страдальчески перекошено. Того гляди убежит. Не понимаю, зачем он вообще согласился позировать.

— Лёш, если надоело, то оставим эту затею. Я сделаю пару снимков и закончу по ним. Главное я уловила.

Через несколько секунд он уже стоял передо мной в джинсах.

— Не моё это, Ника.

А то я не заметила.

— Спасибо, что попытался.

Алексей только махнул рукой, что-то бормоча себе под нос. Наспех одевшись, направился прямо к вешалке и взял куртку.

Больше он не придёт, что ожидаемо, да и к лучшему, наверное.

Почему в кафе я встретила Данилу, а не его? Та встреча была подстроенной, но почему судьба не кинула мне приятную неожиданность, чтобы предотвратить всё, что произошло дальше?

Если бы мы случайно встретились с Лёшей, то…

То ничего. Мы бы, наверное, даже не поздоровались. Или скупо кивнули друг другу в знак узнавания.

Ещё один одноклассник, которого я почти не знала в школе.

Нет, не просто одноклассник. Тот самый, который незаметно и безвозмездно защищал меня от своего собственного брата. Выступил против приёмной и очень любимой матери, заставив взять Данилу под контроль.

Защита Алексея не продлилась вечно, но я его не виню. Я сама бросилась в пекло зовущего синего взгляда. Сама себя обманула от и до.

А теперь он уходит, тот самый одноклассник. В этот раз у меня не будет никакого предлога заявиться к нему на работу, а позировать он откажется. И ладно, пусть не позирует. Если потребует, я перестану его рисовать. Вообще. Только пусть не уходит сейчас… и не ждёт, что я решусь выразить свои чувства в словах. Не могу я, никак.

Надо что-то придумать, пока он копается в карманах и готовится надеть куртку. Завести разговор, отвлечь, заинтересовать…

Ужин! Я забыла про ужин! Не отпущу его, пока не поужинает.

Я вскочила со стула, и из кармана на пол посыпались карандаши. Собирая их, готовила слова, чтобы задержать Алексея. Когда я подняла взгляд, он стоял передо мной с газетой в руке.

— Принёс почитать, — кратко объяснил. — У тебя нет ничего нормального, только журналы для художников.

— Ааа… да. Только журналы.

— Ты ведь снова будешь рисовать во время ужина?

— Могу не рисовать.

Отложила карандаши и молча направилась на кухню.

Алексей не собирался уходить, а просто достал газету из куртки.

Это хорошо. Это очень хорошо. От радости сбилось дыхание, и я перекладываю продукты в холодильнике, чтобы скрыть волнение. С полки на полку, с полки на полку. Разобраться бы с этим. На что я нарываюсь? Он же Резник. Ещё один, третий Резник, и он не должен мне нравиться. Да и не нравится вовсе, просто хочется его рисовать. И быть рядом.

Мне просто нравится его рисовать и быть рядом, пока я рисую. Мне хорошо рядом с моим музом. Физическое влечение? Есть немного, но его легко подавить.


Алексей вымыл руки, накрыл на стол, а потом заявил:

— Тебе нужен шкаф.

Опасные мысли как рукой сняло. Шкаф??

— У меня есть шкаф.

— Ника, скажи честно, тебя не раздражает беспорядок? Везде наброски, кисти, краски, холсты.

Кто бы говорил! Мужчина с идеальным кабинетом и захламлённой машиной.

— В квартире мало места.

— Если поставить шкаф в углу у окна, туда можно сложить все твои рисовальные принадлежности.

— Они мне не мешают.

— Можно сделать шкаф-купе, он займёт меньше места.

— Меня всё устраивает.

Алексей пожал плечами и снова пробежался взглядом по художественному беспорядку.

Я упорно помешивала суп. С каких это пор натурщики жалуются на беспорядок? Поработал бы в мастерской Фрэнсиса Бэкона(13), оказался бы похороненным заживо.


Мы ели под шелест газеты и шуршание карандаша по бумаге. В этот раз я рисовала плечо Алексея. Не собиралась, но, когда села за стол, решила, почему бы и нет. Рисовать проще, чем говорить.

Так мы и сидели в невежливой, но приятной тишине.

Увидев, что я рисую его плечо, Алексей нахмурился.

— Я не собираюсь снова раздеваться.

— А я и не прошу, и так запомнила. Я рисую движение.

Алексей покосился на своё плечо и закатил глаза, но на рисунок поглядывал.

Плечо. Ключица. Видели бы вы его подключичную ямку, как же хочется провести по ней языком. Мягкая, тёплая кожа, сильный учащающийся пульс.

Алексей поймал мой взгляд и подавился. Прикрыл глаза на несколько секунд, словно собираясь с силами.

— Прости, — пробормотала я, вцепившись в рисунок. — Мне так нравится тебя рисовать, что я слишком увлекаюсь. Не могу остановиться.

Алексей положил вилку и нож, расправил салфетку, провёл пальцем по краю тарелки.

— Я хорошо это понимаю, — сказал, чуть нахмурившись. Поднял на меня спокойный, честный взгляд и продолжил: — Рисуй, Ника. Делай всё так, как тебе хочется.

— Спасибо.

Речь шла о большем, о много большем, к которому я, возможно, никогда не буду готова.


— Ты не рисуешь моё лицо, потому что оно некрасивое, — сказал Алексей через какое-то время.

Я взглянула на него глазами художника. Внешность обычно оценивают с определённой целью: либо сравнивают с собой, либо определяют, подходит ли тебе человек. Либо бросают чисто профессиональный взгляд.

Я не могу сделать ничего из перечисленного.

— Если хочешь, я нарисую твоё лицо, — сказала неожиданно.

Вот, что странно: мне самой этого хочется.

— Нет, спасибо, я видел портрет Данилы. Такого мне не надо, — усмехнулся Алексей и тут же нахмурился, испытующе глядя на меня. Думал, я разрыдаюсь при упоминании его брата? Нет. Благодаря Алексею я поставила точку. Никаких слёз и сожалений.

— Как хочешь, но портрет Данилы был абстрактным, а я могу нарисовать… ммм… нормально, — чуть усмехнулась. Надо помнить, что говорю с Алексеем Резником — человеком, который ничего — ничего! — не смыслит в искусстве.

Помолчав, Алексей спросил:

— Ты считаешь меня некрасивым?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Наверное.

Он кивнул и вернулся к еде.

Зря я ответила. Мне бы держать язык за зубами, так нет же, на правду потянуло.

Теперь молчание казалось тягостным. Алексей обидится и больше не вернётся, а я не могу понять, почему меня это расстраивает.


Вымыв посуду, он надел куртку.

— Я бы предложил в следующий раз принести заказную еду, но ты вкусно готовишь.

Алексей вернётся. Понятия не имею, зачем, ведь он отказался позировать, но вернётся.

— Я люблю готовить. Я не плачу тебе за то, что ты позируешь, поэтому кормлю.

— Я свободен в четверг. Подойдёт?

— Угу.

Он снова будет позировать.

* * *

На нашу следующую встречу я опоздала. Задержалась на занятии, поэтому бежала домой, по пути отправляя Алексею сообщения.

Он ждал на скамейке около моего дома. С интересом глянул на мои заляпанные глиной джинсы. Впустив его в квартиру, я поставила чайник и направилась в душ.

— Ученица хочет всё делать сама, — объяснила сквозь зубы. — Она уже месяц не может освоить центровку на гончарном круге, а сегодня умудрилась вообще всё опрокинуть.

Когда я вышла из ванной, Алексей заваривал чай.

— Вредная у тебя работа, — рассмеялся.

— Бывает. Мне не везёт с глиной и с некоторыми клиентами.

— Что она пыталась сделать?

— Вазу.

— Получилось?

— Нет и не получится.

— А что делают чаще всего?

— Кто как. Мои ученики — взрослые люди, поэтому обычно они рисуют воспоминания. Портреты из прошлого, даже целые сцены. Или пробуют что-то новое.

— А ты?

— Что я?

— Пробуешь что-то новое?

Вопрос показался двусмысленным, но взгляд был прямым и без хитринки. Алексей обычно говорил напрямую, не играл словами и уж точно не флиртовал.

— Да. Я люблю работать с акварелью и акриловыми красками, но ими не ограничиваюсь. Иногда даже скульптурой балуюсь. Большинство коллег работают в одном жанре или, в крайнем случае, в двух, а я… мечусь.

— Ищешь себя?

— Наверное, так.

— Когда был последний конкурс?

— Значимый конкурс был в декабре, когда я встретила… твоего брата. Ты помнишь, почему я не вышла в финал. — Алексей напрягся и отодвинул чай.

— Помню.

— Можно спросить тебя про Данилу?

— Можно. Всё под контролем.

— Ты уверен, что ваша мать осознала серьёзность ситуации?

Алексей подошёл ближе и сжал мои плечи. Словно прикосновение добавит убедительности его словам или усилит нашу и без того ощутимую связь.

— У меня есть тому доказательства. Неопровержимые. Но это не значит, что я хоть кому-то доверяю в данный момент. Я не один, Ника, мне помогают. Есть вещи, которые я не могу пока что тебе рассказать, но надеюсь, что ты не перестанешь мне доверять.

— Я что-нибудь могу сделать?

— Для Данилы — нет, для меня — да.

Он замолчал. Ждал моего вопроса, знака, что я хочу что-то для него сделать.

— Скажи, и я сделаю, — я сбилась с дыхания.

— Помоги мне сделать так, чтобы Данила не стоял между нами, когда мы… — Алексей прикрыл глаза и закончил, — когда мы вместе… общаемся.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — пообещала честно.

Алексей кивнул. Он знал, что есть вещи, которые несоизмеримы с моими силами, например, страх будущего и боль от ожога прошлым.


— Хочешь, покажу тебе работу, которую готовила для финала? — Эта идея пришла внезапно, наверное, потому, что я никому её не показывала. Даже Даниле. Захотелось, чтобы Алексей был первым, хотя он и бесконечно далёк от искусства.

Он кивнул, и я достала из ящика объёмную картину.

— Два человека? — с сомнением произнёс он, разглядывая работу. — Мужчина и женщина? А что за нити между ними?

— Это рельефная работа, называется «Любовь». Нити показывают соединение любящих людей, растворение друг в друге.

— Поэтому тела такие нечёткие? Потому что они растворяются друг в друге?

— Да.

Неужели он понял?

Алексей ещё раз посмотрел на картину, потом вернул её мне, ничего не говоря.

— Как тебе? — не выдержала я.

Он поднял брови и спросил:

— Правду?

— Да.

— Не понравилось.

Чего я, спрашивается, ожидала. Что он пощадит мои чувства? Или что музу понравится моя картина?

— Ты можешь снять рубашку? Хочу сделать ещё пару эскизов, чтобы ничего не упустить.

Несмотря на неровное начало этой встречи, дальше всё прошло хорошо. Сев боком на стул, Алексей читал газету, в пол-уха слушая мои указания. «Повернись… наклонись…»

Когда я пошла разогревать ужин, он сказал, не отрываясь от газеты:

— Растворение друг в друге — это не любовь.

— А что?

— Хрен знает, но ничего хорошего. В любви всегда остаются два человека, очень разных и цельных. Они складываются вместе, и получается правильно.

Как ни кидай его слова, как ни поворачивай, что-то не так. Я не согласна, но не знаю, с чем.

— А как же общность чувств, совместные мечты и надежды? Как же ощущение полного слияния со своей второй половинкой?

Алексей пожал плечами.

— Я не собираюсь с тобой спорить, Ника. Каждому своё, и нам с тобой не обязательно соглашаться.


Во время ужина рисовать не хотелось, но альтернативы не радовали. Это наша последняя встреча, поэтому разговаривать сложно, а молчать — глупо. Вздохнув, я взялась за карандаш.

В конце ужина, подняв взгляд от газеты, Алексей сообщил:

— В субботу я уезжаю.

— Как это? — спросила и сама же закатила глаза.

Алексей приподнял бровь.

— На поезде.

Есть ли у меня право спросить, вернётся ли он и как скоро? Думаю, что нет.

— В соседнем городе проводят детские соревнования по капоэйре, — объяснил непонятно.

— По капо… чему?

— Бразильское боевое искусство, в последнее время оно стало популярным занятием для детей.

— Я никогда о нём не слышала.

— Зато ты разбираешься в самбо, — усмехнулся он.

— Ты занимаешься всеми возможными единоборствами?

— Вольной борьбой я занимаюсь с детства, потом увлёкся самбо, больше ничем. Поскольку интерес к капоэйре растёт, мы собираемся открыть секцию в академии, и я еду посмотреть соревнования и поговорить со знакомыми тренерами.

— Понятно.

Отодвинув тарелку, Алексей посмотрел в окно. Пасмурный вечер раскачивал фонари ветреной непогодой. Ну и апрель в этом году, с лёгкостью утрёт нос ноябрю.

— Если тебе интересно, чем я занимаюсь, тогда поехали со мной, — сказал он, глядя на непогоду.

— Как это? — с трудом выдавила я.

— На поезде.

— А что я там буду делать…

— Капоэйра тебе понравится, дети очень забавные и зачастую относятся к занятиям серьёзнее, чем взрослые. Им всего 6–7 лет, поэтому каждому вручат грамоту. А ты посмотришь и, если захочешь, сделаешь зарисовки. Будет много движений, — хитро подмигнул он.

— А мне позволят?

— Местная ассоциация работает над оформлением сайта и клуба, и, если ты согласишься, я предложу им использовать не только фотографии, но и рисунки. Только придётся рисовать нормально.

— Что значит, нормально?

Усмехнувшись, Алексей наклонился ближе и пояснил с улыбкой:

— Без абстракционизма, экспрессионизма и подобного. Боюсь, ни дети, ни родители этого не оценят.

Абстракционизм, экспрессионизм. Слова-то какие выучил. Не иначе, как постарался, чтобы меня поддеть с использованием терминов.

— А после… этого?

Почему я настолько тупею рядом с Алексеем? Его спокойная уверенность и лёгкая усмешка только усугубляют мой ступор.

— Ужин, гостиница и наутро снова поезд.

Какое-то время Алексей наблюдал за моей нерешительностью, она его забавляла. Потом сделал глоток воды и позвонил в гостиницу.

— Скажите, у вас есть два свободных одноместных номера на послезавтра? — поднял смеющиеся глаза, выделив эти слова. — Да, спасибо. — Отложив телефон, снова взялся за еду. — Я останавливался в этой гостинице, она более-менее приличная. Свободные номера есть. Вечером после соревнований сможем погулять по городу, если ты захочешь.

Я допила воду, стараясь не подавиться.

Два одноместных номера. Два.

Спросить бы напрямую, с какой стати он меня пригласил. Но тогда и он спросит, почему я его рисую.

Это ж как сильно надо удариться головой, чтобы поддаться влечению к брату Данилы Резника.

Я не могу его отпустить, но и бросаться в новые отношения не стану. Пусть знает об этом, и тогда всё будет честно.

— Я хочу поехать, только… давай сразу выясним один момент. Ты — Резник.

Как объяснить, что мне очень хорошо рядом с ним, но я панически боюсь отношений? В прошлый раз бросилась в них с головой и утонула.

— Ника, ты необычайно проницательна, я действительно Резник и был им с рождения, — ирония в голосе не достигла его глаз.

— Это накладывает определённые ограничения на наши отношения. В том смысле, что отношений не может быть, и я вообще никоим образом не ищу…

— Ника! — покачал головой Алексей. — Спасибо, что просветила. Считай, что я понял, запомнил и ничего тебе не предлагаю, кроме как ответ на твой же вопрос, заданный ранее. Ты хотела узнать, чем я занимаюсь, так вот, узнаешь.

— Договорились.

Вариантов нет, я еду смотреть соревнования по капоэйре.

Почему? Вы же слышали, что сказал Алексей: дети забавные, и мне понравится.

Именно поэтому.

Других причин нет.

* * *

Если бы можно было вернуться в детство, я бы тоже занялась капоэйрой. Несмотря на малый возраст, дети выделывали акробатические трюки в полу-танце полу-борьбе, и это впечатляло. На их лицах светилось искреннее удовольствие, а на лицах родителей — гордость вплоть до слёз. Родители невзначай проходили мимо, подсматривая за моей работой. Они подписали согласие на рисунки и фотографии и теперь надеялись увидеть изображения своих детей.

Алексей прав, движений здесь вдоволь, намного больше, чем нужно художнику, но самое невероятное — это выражения детских лиц. Сосредоточенность, радость, гордость. Взволнованный поворот головы и улыбка счастливым родителям.

Рисовать детей непросто, но если сосредоточиться на эмоциях, то очень вдохновляет.

Я то и дело ловила на себе понимающий взгляд Алексея, он улыбался моему удовольствию. Этим утром в поезде я спросила, почему он предложил мне рисовать детей.

— Ты их часто рисовала в школе, — быстро ответил он и тут же нахмурился, недовольный своим откровением.

— У тебя на удивление хорошая память.

Мне действительно нравилось рисовать детей, именно потому, что это сложно. Подвижные, меняющиеся лица, эмоции и неусидчивость бросают вызов даже умелым художникам. Мне всегда нравились сложные задачи. В школе я не пыталась никого впечатлить, а просто рисовала то, что мне хотелось. То, что делало меня счастливой.

Алексей усмехнулся.

— Твоими работами был завешен весь актовый зал. Трудно не запомнить.

— Тебе нравится работать с детьми?

— Очень, — честно ответил он. — Поэтому и работаю, педагогический закончил.

Ещё один одноклассник, про которого я знаю очень мало. Поневоле поёжилась от воспоминаний.


После показательных выступлений прошла аттестация, а потом в зале остались только тренеры и судьи. Я чувствовала себя неудобно, неуместно. Кто я и почему здесь, с Алексеем.

— Ника! — позвал он. — Покажешь, что у тебя получилось?

Я протянула альбом и пошла следом за Алексеем, вытирая вспотевшие ладони о джинсы.

Взрослые мужчины, все до одного значительно выше и шире меня, с интересом разглядывали рисунки. Директор клуба пожал мне руку.

— Ника, а можно сделать копии рисунков? Родители спрашивали о возможности купить.

— Да, конечно, как только закончу, пришлю вам оригиналы.

— Насчёт оплаты…

— Если позовёте меня в следующий раз, договоримся о деньгах.

— Вы уверены?

— Да. В этот раз я рисовала для удовольствия… просто так… потому что приехала с… — Неуверенно махнула рукой, повернувшись к Алексею. Тот переговаривался с приятелем, не обращая на меня внимания.

Директор клуба отдал мне альбом и посмотрел на часы.

— Мы собираемся в семь вечера, сначала посидим в баре, а потом пойдём ужинать. Вас это устроит, Ника?

Я снова посмотрела на Алексея, погружённого в беседу.

— Спасибо, но я не собиралась… не хочу вам мешать…

— Мы же должны как-то отблагодарить за рисунки, — подмигнул директор. — Эй, Лёш, мы встречаемся в семь, не забудь взять свою даму.

Алексей на секунду замешкался, потом вопросительно глянул на меня и пожал плечами, оставляя решение за мной.


— Будет лучше, если я не пойду, — сказала я ему, когда мы вышли из клуба. — Меня пригласили из вежливости, и я не хочу встревать в вашу компанию.

— Ребята ничего не делают из вежливости, но, если не хочешь идти, это не проблема, — весело ответил он. — Тебя в гостиницу отвезти?

— Нет, я сама доберусь. Спасибо, что пригласил меня, это было замечательно.


К половине седьмого я закончила пару рисунков и сидела у окна в отвратительном настроении. Веду себя, как капризный ребёнок, но за глупыми эмоциями прячется глубинный страх. Мне хочется, чтобы Алексей дал ответы на незаданные, немыслимые вопросы о будущем, а он не собирается и, скорее всего, не может этого сделать.

Мне хорошо рядом с Алексеем, связь между нами крепнет, обрастает событиями и общими интересами. Рядом с ним легко, и внутри меня распускается необъяснимое удовольствие. Ощущение правильности, и я падаю в него с головой.

Я катастрофически к этому не готова.


Алексей постучал в дверь моего номера, свежий после душа и чем-то жутко довольный.

— Решил проверить на всякий случай, вдруг ты передумала, — подмигнул. — Иначе останешься голодной.

— Не останусь, — буркнула.

— Ника, я не собираюсь тебя уговаривать.

— А я и не прошу. Хорошего вечера!

Алексей зашёл в номер и наклонился над рисунками.

— Можешь же, когда хочешь, — сказал поучительно.

— Что могу?

Я уже знала, о чём он, и заранее начала раздражаться.

— Можешь прилично рисовать, без всяких квадратиков, выпученных глаз за ушами и клякс. Алексей еле сдерживал смех, он нарочно меня дразнил, чтобы развеселить. Всего лишь провокация, но она наслоилась на моё плохое настроение. Как? Как могло моё вдохновение выбрать такого человека в музы??

— Если ничего не понимаешь, то не болтай, — пробурчала я, убирая рисунки.

— Чего я не понимаю?

— Ничего не понимаешь в искусстве.

— А я и не пытаюсь, — весело пожал плечами Алексей. — Отдашь рисунки сегодня в баре или пришлёшь вместе с остальными?

Он уверен, что я пойду с ними в бар. Невыносимый мужик.

— Отправлю позже, их ещё надо доработать.

— Вот и хорошо. Пошли ужинать! — Сжав плечо, Алексей развернул меня, чтобы я посмотрела ему в глаза. — Что тебя смущает? Мои приятели? Если дело в них, то пошлём их подальше и поужинаем вдвоём. Невелика потеря, ничего нового они мне не расскажут.

— Они меня не смущают.

— Тогда в чём дело? — Усмехнувшись моей недовольной гримасе, Алексей кивнул. — Так и думал, ни в чём. Пойдём поужинаем, ребятам ты понравилась. Так и быть, можешь не наряжаться, потерплю тебя в таком виде.


Алексей подхватил меня под руку. Я поднялась вслед за ним с необъяснимой лёгкостью. Собиралась спорить и сопротивляться, но отвлеклась на сборы. Да и Алексей так интересно рассказывал про историю капоэйры, что я поневоле забыла о своей беспричинной хандре.

* * *

Приятели Алексея действительно обрадовались моему появлению, что странно: присутствие женщины в сугубо мужской компании не всегда приветствуется радушно. Сначала беседа вращалась вокруг рабочих тем, потом приобрела более расслабленный характер. Алексей сел рядом со мной и вовлекал меня в разговор, следя, чтобы я не скучала.

— Расслабься! — прошептала я. — Общайся с приятелями, не надо со мной нянчиться. Я большая девочка.

— Да ну? — усмехнулся он, и в глазах мелькнул вызов.

— Представь себе, я справлюсь без твоей помощи.

— Отлично! — Алексей пересел к директору клуба, оставив меня в кругу тренеров.

Я почти справилась. По мере того, как на стойке бара появлялись новые напитки, темы разговоров становились всё смелее.

— Ника, скажите, а вы рисуете обнажённую натуру? — захмелевший приятель Алексея задавал всё более каверзные, хотя и предсказуемые вопросы.

— Редко.

— Но случается?

— Случается.

— Мне вот интересно, что при этом чувствует художник. Не отвлекает… ну, вы сами понимаете, что… Вы когда в последний раз рисовали… это?

Алексей следил за нами с ухмылкой. Я выпучила глаза, взывая к его помощи, но он только дёрнул бровью и рассмеялся. Справляйся, дескать, сама, как и хотела.

Ах так? Посмотрим.

— Я как раз сейчас работаю в стиле ню.

— Ню?

— Рисую обнажённого мужчину.

Разговоры умолкли, как по команде. Даже те, кто сидел на расстоянии, услышали мои слова. Забавно, что при этом все, как один, повернулись и посмотрели на Алексея, и он не преминул подавиться.

— Ника! — гаркнул сдавленно, выдавая правду этим криком. А я, между прочим, и не собиралась говорить, что это он. Просто хотела подразнить.

Но раз уж он выдал себя, покраснев настолько, что даже в полутёмном баре заметно, то…

— Оу, извини, Лёш, я не знала, что это секрет.

1:0

— Ты что, реально… позируешь… прямо так, без… — Мужчины намертво прилипли к Алексею с расспросами. Я спокойно попивала коктейль, понимая, что за это представление мне придётся заплатить очень высокую цену.

Алексей наградил меня убийственным взглядом и поджал губы.

— А что, мне скрывать нечего! — заявил он и пересел поближе, обняв меня за талию.

— И как…? — подвыпивший приятель ухмыльнулся и вопросительно подёргал бровями. — Горячо?

Алексей посмотрел на меня, словно проверяя целесообразность грядущего ответа.

— Очень.

На мне словно загорелась кожа. Стало тесно, жарко, настолько, что я не могла усидеть на месте. Так было, когда мы целовались с Алексеем в чужой квартире, а потом я настроилась на странные дружеские отношения, которых сама не понимаю.

Пытаясь соскользнуть с высокого стула, я схватилась за стойку бара. Алексей не отпустил, усадил обратно и притянул ближе.

— Вижу, что очень! — хихикнул мужчина, глядя, как я судорожно ловлю ртом застоявшийся воздух.

— Сама виновата, — шепнул Алексей, смеясь. — Расслабься, Ника!

И громко чмокнул в ухо.

1:1


За ужином разговор то и дело возвращался к обнажённому портрету. Сколько Алексей ни объяснял, что я пошутила, что «самого интересного» на портрете нет, только торс и бедро, ему не верили. Слишком вкусной оказалась эта тема для мужских посиделок. Пили они не так уж и много, спортсмены всё-таки, но болтали, как девчонки. Удивлялись, что Алексей согласился на такое бесстыдство, и, без сомнений, втайне ему завидовали.

— Когда тебе надоест, скажи, я их заткну. Или вообще можем уйти, — прошептал Алексей и вернулся к еде. Судя по тону, ему эта беседа удовольствия не доставляла.

— Всё нормально, они пристают к тебе, а не ко мне, — коварно ответила я, и Алексей фыркнул и поджал губы.

Как только я это сказала, «всё» перестало быть «нормальным».

Снова заговорил самый нетрезвый из мужчин.

— Слушай, Лёш, а когда ты позируешь, у тебя не возникает… эээ… — неловкий взгляд в мою сторону, потом кивок под стол. Спасибо, что хоть помнит, что в компании присутствует женщина.

— Стояк? — спрашивает уже порядком разозлившийся Алексей и бросает на меня очередной испепеляющий взгляд.

Парни смеются, почему-то чокаются, а потом дружно смотрят на меня.

— Ага, он самый, — говорит кто-то.

Может, объяснить им про профессионализм и про жуткое неудобство модельных поз? Или просто залезть под стол в надежде, что все, включая Алексея, обо мне забудут.

— Представляю, как это сложно… — хихикает кто-то. — Стоишь голый перед дамой, а у тебя…

— Прекрати, а то Лёша нас прибьёт! — смеётся его сосед.

Алексей крутит в руке пиво, и я физически ощущаю его дискомфорт. Не понимаю, с чего он так мучается. Сказал бы «нет». Приятели не поверят, но посмеются и отстанут. Но Алексею реально надоели глупые вопросы, сейчас он их осадит, и они поссорятся. Из-за меня, из-за моей глупости. Смех затихает, мужики смотрят на хмурого Алексея с удивлением, и тогда я решаюсь. Сама заварила кашу, самой и расхлёбывать.

— Стояк возникает у меня, — говорю тихо.


Над столом повисает секундная тишина, а потом мужики взрываются безудержным хохотом. У кого-то носом идёт пиво, кто-то вытирает слёзы. Кто-то кричит: — Алексей, ты поганец, помог бы девушке! Тебя не убудет.

Даже директор клуба присоединяется к веселью.

— Классический юмор! — улыбается он.

Алексей тоже смеётся, потом, наклонившись, оставляет на моих губах поцелуй. Быстрый, но глубокий. Неуместный, волнующий, порождающий больше вопросов, чем ответов.

Алексей отодвигается, а я остаюсь сидеть с открытым ртом.

Мужчины снова смеются, зачем-то хлопают друг друга по плечу и, наконец, меняют тему.

Мы с Алексеем им больше не интересны. Им всё понятно.

Знать бы, что именно им понятно, потому что я уверена: они ошибаются.

Он — Резник.


Я выпиваю три коктейля, жуть, каких сладких, чтобы притупить смущение. Когда заказываю четвёртый, Алексей тихо интересуется: — Не слипнется?

— И не надейся. Кстати, я соврала.

— Насчёт чего?

— Насчёт стояка.

— Очень на это надеюсь, — чуть улыбнулся он.

По-моему, мы имели в виду совершенно разные вещи.


По пути в гостиницу я сражалась с противоречивыми мыслями, в то время как Алексей казался совершенно спокойным.

— Прости, что устроила балаган.

— Сама же и пострадала, — усмехнулся он.

Несмотря на моросящий дождь, вечер казался слишком тёплым. Зря я выпила четыре коктейля, теперь плохо соображаю. Или я плохо соображала до того, как выпила, иначе с какой стати всё больше привязываюсь к Алексею и приехала в незнакомый город на детские соревнования. И почему так рада, что я здесь. Почему рядом с Алексеем я вижу красоту, вдохновляюсь ею и жутко хочу рисовать, а когда он отходит в сторону, мне становится холодно. Он — неохотный натурщик с красивым телом, не более того. Мой строптивый и совершенно неподходящий муз.

А ещё он — Резник. Табу, ворох плохих воспоминаний и очень неоднозначное будущее. Когда вернётся Данила…

Мои метания не укрылись от Алексея. Он резко остановился и почти прикрикнул:

— Ника, перестань кряхтеть, ничего страшного не случилось. Ребята пошутили, ты тоже, я знаю, что не нравлюсь тебе. В чём проблема?

— Я тебе тоже не нравлюсь.

Алексей взял меня под локоть и повёл к пешеходному переходу. Мою фразу он комментировать не собирался.

— Ты сказал, что я — ничего особенного.

— Раз мы друг другу не нравимся, никаких проблем возникнуть не должно, — сухо суммировал он.


Алексей обошёл лужу, а я решила прыгнуть, как в детстве. Не рассчитала силы, и от неудачного приземления меня спасли только ловкие мужские руки. Когда я подняла голову, Алексей стоял очень близко.

Я замерла в его руках, как пойманная птица. Старалась, но не могла отвести взгляда от его губ.

— Хочешь убедить меня в противном? — поинтересовался Алексей с шаткой иронией в голосе.

— Нннет.

— Тогда не говори глупости и не смотри на меня так. — Он убрал руки, но его лицо всё ещё было слишком близко.

— А я и не…

Он поцеловал меня, взял мои губы своими так требовательно, что я схватилась за его куртку для равновесия. Он не обнимал меня, не касался, только целовал. А вот мои руки вышли из-под контроля. Я провела холодной ладонью по его шее, по груди под рубашкой, дёрнула за пуговицу, словно собиралась раздеть Алексея прямо на вечерней улице.

Он не сопротивлялся, но и не обнимал. Просто целовал. Настолько сосредоточенно, словно его не хватало ни на что другое. Настойчиво и с такой силой, что я изогнулась, складывая наши тела вместе, как головоломку. Бывает, держишь кусок головоломки в руках и недоумеваешь — ведь никак не подходит. И рисунок не тот, и края. А повернешь, и встаёт на место, как влитой.

Не хотелось прерываться на дыхание. Кому нужен кислород, если есть страсть. Если моё тело ноет в надежде почувствовать руки Алексея, как в прошлый раз или по-новому, мне всё равно.

Только пусть не останавливается, не даёт мне шанса одуматься.

Когда перед глазами замелькали чёрные точки, пришлось отстраниться.

Алексей придержал меня под руку, пока я восстанавливала дыхание.

— Считай, что ты меня убедила. Ты особенная, — сказал спокойно и пошёл дальше.

Я бы топнула ногой, но стою в луже.


Накрыла ладонью губы, удерживая его тепло. Такой поцелуй хочется повторить. С последствиями. Но в том-то и дело, что последствий может оказаться слишком много, и сейчас, когда я прячу вкус его губ под холодной ладонью, это очевидно, как никогда.


Мы поднялись по лестнице, касаясь локтями. Мне на второй этаж, Алексею на третий. Тело настроилось на его присутствие, сигналило о каждом приближении, о каждом касании.

Он открыл дверь моего этажа, наши локти соприкоснулись, и я отдёрнула руку.

Категоричное «нет» сражалось с умоляющим «да».

Он — Резник. Я покончила с этой семьёй, отрезала их. Забавно, что я вспоминаю об этом именно сейчас, после того, как сама навязалась Алексею. Делаю шаг к нему — и дикий глубинный страх тут же выскакивает наружу и покусывает меня за лодыжки. Я не из тех, кого влечёт адреналин, поэтому ощущение близкого края опасности вызывает ужас.


— Не дёргайся, Ника, я просто открыл для тебя дверь.

— Для меня, — повторила взволнованно.

— Мне постоять на лестнице и подождать других постояльцев? — спросил сухо.

— Я не могу… мы не можем…

— Тебе нравится притворяться, что ничего не происходит, и я не стану тебе мешать.

Подтолкнув меня в коридор, Алексей остался на лестнице.

Я обернулась и через стекло смотрела, как он поднимается на третий этаж.

Его шаги пружинили, кулаки побелели. Какие бы эмоции он ни сдерживал, делал он это из последних сил.

* * *

Нет таких отношений, которые могут связывать меня с мужчиной по фамилии Резник.

Я пыталась убедить себя в этом, пока сидела, закутавшись в гостиничный халат, и рисовала плечи Алексея. Тщательно вырисовывала каждую мышцу, гладила кончиком пальца, смягчая и размазывая тонкие грифельные штрихи.

Кто я такая, чтобы осуждать Данилу? Я и сама одержима, только его братом и по совершенно непонятной причине. Поддалась ощущению правильности происходящего и толкнула нас обоих на огромный риск.

Продолжения не будет, никакого. Слишком тонкий лёд под ногами.


По дороге домой мы обсуждали только город, погоду и расписание поездов. Алексей вёл себя непринуждённо и собеседником оказался приятным и лёгким, но я была не в настроении. Большую часть пути притворялась спящей. Так проще. Только изредка приоткрывала глаза, чтобы полюбоваться Алексеем.

Я смотрела на его лицо. Не на мышцы, не на роскошное тело спортсмена, а на лицо, которое словно увидела впервые. С детьми он другой, открытый, заинтересованный, и я хочу нарисовать его таким. Его лицо притягивает взгляд. Не знаю, чем, но ведь притягивает же. Десятки материнских взглядов и мой заодно. В нём доброта, полное посвящение себя, тепло, сила…

Поди изобрази такое, художница.

Вспомнилось, как Алексей потешался над абстрактным портретом.

Неожиданно для себя я громко рассмеялась. Алексей удивлённо вскинул голову, но я снова прикрыла глаза. Объяснять не хотелось, уж слишком счастливым казался мой смех.


На станции я скомканно попрощалась и попыталась свернуть к метро, но Алексей остановил меня, положив на плечо тяжёлую ладонь.

— Я довезу тебя до дома.

По дороге я решала немыслимую задачу: как расстаться с Алексеем и при этом не разбить собственное сердце. Я не могу его дразнить, но и решиться тоже не могу, поэтому придётся отпустить.

— Тебе нужно, чтобы я позировал ещё раз?

— Нет, спасибо.

— Отлично. Скажи, а что будет, если ты выиграешь конкурс?

Действительно, что будет? Иногда ловишь себя на том, что идёшь к какой-то цели машинально, по привычке, толком уже не помня, зачем ступил на этот путь.

— Признание, покупатели, богемный круг общения и приглашения на престижные выставки, — машинально выдала я давно знакомую мантру. — Или хотя бы первый шаг к этому.

Хочу ли я этого? Наверное. Да. Мне кажется, я должна этого хотеть.

— Тебе хочется признания? — спросил Алексей.

Не знаю. Даже толком не понимаю, кто эти люди, которым предстоит меня «признать». И какую меня? Ту, которая выливает непонятные эмоции в абстрактные картины, или ту, которая искренне наслаждалась, рисуя детей. Признание — шаткая лестница, рано или поздно многие падают вниз, а потом не могут вспомнить, для чего забирались наверх. Только если ради адреналина, которым пропитан каждый шаг.

— Наверное, хочется.

— Если хочется, значит, выиграешь.

— Если выиграю конкурс, то только потому, что женщины-судьи засмотрелись на… кхм… на тебя.

— Всё равно твоя заслуга, ведь именно ты выбрала натурщика! — улыбнувшись, Алексей подмигнул. — Скажи, а что ты сделаешь, когда добьёшься признания?

Точно знаю только одно:

— Если продам несколько картин за хорошую цену, то сниму настоящую рабочую мастерскую. Студию Ники Тумановой, — добавила мечтательно.

— Какую?

— Просторную. Красивую. Желательно с видом на горы. Это шутка, конечно, никаких гор мне не будет, даже если продам всё имущество. Но вот такая у меня мечта.

— С видом на горы! — присвистнул он. — Отличный выбор. Какие?

— Альпы.

— Со снежными вершинами?

— Да. И низинными озёрами.

Алексей засмеялся:

— А потом вернёшься к абстракционизму и нарисуешь этот вид в виде кубиков и клякс.

— Точно!

— А что ещё ты сделаешь, когда добьёшься признания?

Хотелось ответить честно, не красоваться. Рядом с Алексеем хотелось поступать правильно. Прежде всего, с самой собой.

— Честно говоря, я не знаю.

Он кивнул, принимая ответ, и остановил машину около моего дома.

Прощаться не хотелось, но затягивать эту агонию было невыносимо.

— Спасибо, Лёша. Если выиграю конкурс, буду тебе должна.

— Не будешь, — улыбнулся он. — Ты выиграешь, Ника.

— Я ещё даже не закончила картину. Я… я пойду.

— Конечно, иди.

Он улыбнулся, но руки сильнее сжали руль.

— Когда вернётся Данила…

— Всё под контролем, тебе не о чем волноваться. Есть люди, заинтересованные в том, чтобы мне помочь. Если настаиваешь, я расскажу, где он и как живёт, но напомню: ты доверилась мне. Что-то изменилось?

— Нет, я тебе доверяю и не хочу говорить о Даниле, но ведь когда-то он вернётся.

— Было бы глупо притворяться, что Данилы не существует, но я бы предпочёл, чтобы наше общение на нём не зацикливалось. Мы просто живём дальше и делаем то, что каждый из нас считает правильным. Не больше, не меньше.

Да, именно так, поэтому я должна сделать то, что считаю правильным. Отпустить его, даже если всё во мне противится этому решению.

— Лёша, понимаешь…

— Я всё понимаю, — перебил он. И хорошо, что перебил, иначе после глубокомысленного «понимаешь» зияла бы неловкая пауза.

Он понимает, а я — нет.

Я не понимаю, почему рядом с третьим Резником так спокойно. Так хорошо. Так правильно.

Это очень не похоже на физическое влечение. Как и на любопытство, которое влекло меня к Даниле.

И от этого мне страшно. Я ещё не оправилась от недавнего кошмара, а уже тянусь к очередному незнакомцу вопреки здравому смыслу.

Алексей проследил, как я зашла в парадное. Когда я выглянула из окна, его машины уже не было.

* * *

Неделю. Ничего не происходило целую, блин, неделю. Я подала заявку на конкурс, провела чёртову тучу уроков, закончила и отправила в клуб рисунки с соревнования, даже прибралась в квартире, но не находила покоя.

Без Алексея всё казалось неправильным.

Как, скажите, это может быть? Ну, никакой же логики? Что в нём такое, что делает мою жизнь правильной?

Ничего.

Да, Алексей помог мне примириться с прошлым, всего за одно раннее утро, которое просидел со мной на полу у батареи.

Да, он с первой встречи разбудил моё вдохновение.

Но!

Он совершенно меня не понимает.

Ему не нравятся мои работы.

Я его не знаю.

Он Резник. Р-е-з-н-и-к.

Скоро вернётся Данила.

Тупик.

Хотя зачем страдать, если предмет моих переживаний послушался моего «понимаешь» и исчез из моей жизни? Мне не пришлось договаривать и объяснять, всё разрешилось само по себе. Так лучше.

Даже Олег Максимович заметил моё тягостное настроение, но не стал добиваться объяснений. После происшедшего с Данилой он относился ко мне бережно. Поглядывал поверх очков (да-да, он купил-таки очки) и вздыхал. Я бы доверилась ему, рассказала о моей очередной печали, но как объяснить, что после кошмара с Данилой я умудрилась влюбиться в его брата? Именно влюбиться, как же ещё назвать эти несуразные и крайне неуместные чувства.

Но я держалась. С такими, как Алексей, не играют, с ними бросаются в самую глубину и не оглядываются назад. Если сможем остаться порознь, то лучше именно так и поступить.


Алексей позвонил сам. В пятницу вечером, когда я уже порядком подустала от вздохов.

Судя по весёлому голосу, для него эта неделя прошла отлично.

— Ника, ты завтра свободна? Хочу тебе кое-что предложить.

Я настолько обрадовалась звонку, что поехала бы с Лёшей куда угодно.

В субботу утром он заехал за мной и привёз в академию единоборств. Не удивлюсь, если он записал меня на самбо, чтобы посмеяться.

Пройдя мимо своего кабинета, открыл дверь в пустующую комнату. Без мебели она выглядела на удивление большой.

— Когда мы въехали в это здание, собирались на втором этаже сделать несколько кабинетов. Потом рассудили, что приходящим тренерам они не нужны, и теперь сдаём половину помещения в аренду. Осталась ещё парочка пустых кабинетов на этой стороне, и нам они не нужны. Почему бы тебе не использовать один из них, как мастерскую? Или студию, как ты её называешь.

— Я не могу позволить себе аренду, да и неизвестно, когда смогу.

— Я не предлагаю тебе арендовать. Эта часть этажа почти пустует, слишком шумно, когда дети выходят после занятий, и ремонт не закончен. Но если держать дверь закрытой, то нормально. Перевезём твои вещи, и будет мастерская. Если ты когда-нибудь устроишь здесь полноценный бизнес, буду сдирать с тебя аренду, уж не волнуйся, — Алексей весело подмигнул.


Работать с Алексеем в одном здании. Не самая светлая идея, если выражаться мягко. Как и быть с ним рядом, как и хотеть прикоснуться к нему настолько сильно, что ноют пальцы.

Алексей ждал моего ответа, деловито переговариваясь с поднявшимся вслед за нами мужчиной. Казалось, для него происходящий разговор был самым обычным событием, а при этом он предлагал мне нечто невероятное. Мою мечту.

— Привет, Ника, рад вас видеть, — сказал подошедший к нам мужчина. Он показался странно знакомым. — Простите, вы, наверное, меня не помните. Я — Вадим…

— Помню. Спасибо за помощь.

Я узнала его. Друг Алексея, который отвёз меня домой после памятного прощания с Данилой на концерте.

— Не за что. Рад новой встрече! — Вадим с энтузиазмом пожал мою руку. — Я наслышан о ваших рисунках. Раз вы теперь с нами, то и для академии что-нибудь изобразите.

— Она ещё не согласилась, — сказал Алексей, печатая в телефоне.

— Соглашайтесь, чего там! — махнул рукой Вадим. — У нас каких только арендаторов не было, а вот художников — никогда. Мы вас не обидим.

— Я не могу позволить себе аренду.

Мужчина глянул на Алексея с удивлением.

— Ты что, аренду с неё берёшь? — Алексей закатил глаза, и Вадим усмехнулся. — Не волнуйтесь, Ника, в этом крыле никто пока арендовать на станет. Кстати, у этого здания особая репутация, почти волшебная, — прошептал заговорщически. — Все, кто с нами здесь селится, добиваются успеха. Так что, если вас интересует мировая слава, скорее соглашайтесь. Лёш, скажи, ведь правда же, все, кто у нас снимает, остаются довольны бизнесом.

— Угу, — ответил тот, не отрываясь от телефонного экрана.

— Так что решайтесь! — Подмигнув, Вадим ушёл, и Алексей, наконец, поднял голову, глядя на меня со спокойной улыбкой. С обманчиво спокойной улыбкой. На экране застыло неотправленное сообщение.


— Почему? — спросила я.

— Что почему?

— Почему ты мне помогаешь?

— У всего должны быть причины?

— Да.

— Не знаю, — Алексей пожал плечами. — Ты с таким восторгом рассказывала о своей будущей студии, что… захотелось. Почему бы и нет.

— Ты позволяешь себе делать всё, что хочется?

Его взгляд стал колким, нервирующим. Знаю, что мои слова прозвучали грубо, но до этого момента мне никогда не дарили такие подарки. Ты мечтаешь о чём-то всю жизнь, стремишься к этому, и вдруг… почти посторонний человек дарит тебе это просто так. Потому что ему захотелось.

— Нет, Ника, я не всегда делаю всё, что мне хочется, — ответил Алексей, прищурившись.

— Зачем тебе это?

— Я предложил сделать шкаф, а ты отказалась.

— Я отказалась от шкафа, поэтому ты нашёл для меня бесплатную мастерскую?

Алексей хмыкнул.

— Я не искал, она сама нашлась. Ты говоришь с таким восторгом, словно это — Тадж-Махал (14).


Я посмотрела на обшарпанные стены с остатками старых обоев в синюю полоску, грязные окна и грубый дощатый пол. Нет, не Тадж-Махал, не Альпы, но это место может стать моим. Мастерская, где я поселю вдохновение. Здесь не спят, не готовят, не сушат одежду рядом с мольбертом, не вешают сумки на этюдник. Здесь мечтают и превращают мечты в образы.

Вечером и ночью я буду работать дома, но днём у меня будет своё собственное место.

Профессиональная мастерская. Студия Ники Тумановой.

Именно об этом я мечтала уже давно.

— Извини, Лёша, я набросилась на тебя с грубыми вопросами и даже не сказала спасибо. Просто… это очень неожиданно. И красиво. И… — Откашляв лишние эмоции, застрявшие в горле сухим комом, я продолжила: — Я приведу кабинет в порядок и постелю плёнку на пол, чтобы доски не пропитались красками.

— Так ты согласна?

— Согласна, но в качестве благодарности я помогу в академии.

— Станешь тренером по самбо? — улыбнулся он.

— Во-первых, сделаю рисунки, если понадобятся. Во-вторых, фотографировать я тоже умею, закончила курсы. В-третьих, помогу с оформлением и рекламой. Ваш стенд у входа — это жуть, только посетителей пугать, да и сайт в интернете пора освежить. У меня есть знакомые…

— Ну вот, пригласил арендатора на свою голову! — Алексей засмеялся и закатил глаза, но при этом выглядел очень довольным.

И чему он, собственно, радуется? Кстати, где он пропадал целую рабочую неделю?


— Когда удобно привезти вещи? — поинтересовалась, жадно оглядывая моё новое пристанище.

— Завтра у меня свободное утро, вот и перевезём.

— Нет, рановато. Сначала я сделаю уборку и куплю плёнку…

— Ник, послушай… мы с тобой одноклассники?

— Ну да, бывшие, — напряглась я.

— Фактически друзья.

— Я с таким фактом не знакома.

Алексей вздохнул.

— Так и знал, что с тобой будет сложно, — пробурчал, — хоть бы раз в жизни повела себя нормально.

— Что будет сложно?

— Всё с тобой сложно, как по минному полю идёшь. Вот скажи мне: иногда знакомые люди, бывшие одноклассники просто делают друг другу приятное. Ведь так?

— Приятное??? — Он собирается что-то потребовать в обмен на мастерскую?

— Приятные мелочи.

— Насколько приятны эти… «приятные мелочи»?

Положив руки в карманы, Алексей решительно шагнул ко мне, словно готовился бросить вызов. — Обещай, что не станешь сразу же психовать?

— И не подумаю такого обещать. Психовать — моё священное право. — От волнения внезапно вспотели ладони. — Что случилось?

— Ничего не случилось. Я показал тебе этот кабинет просто так, для примера, чтобы посмотреть, согласишься ты или нет. Твоя мастерская в конце коридора.

Я непонимающе посмотрела на тёмную, забитую досками дверь в торце коридора. Алексей рассмеялся.

— Нет, не эта дверь, а та, что рядом. Ты не пугайся, что по соседству всё заколочено, со временем мы это исправим. Раньше здесь был чёрный вход, но его почти не использовали. Лестница в плохом состоянии, да и косметический ремонт не помешает. Зато представь, как будет удобно, когда к тебе станут приходить клиенты. Сделаем ремонт, и у тебя будет собственный вход.

Я уставилась на Алексея в полнейшем изумлении. Я не рассказывала ему об этом, но часто представляла, как клиенты будут подниматься по лестнице в мою мастерскую…

— Какие клиенты?

— Любые, — он пожал плечами. — Не всё же тебе по домам ездить, пусть ученики сами приходят. И покупатели тоже, чтобы заказывать картины.

Похоже, он считает меня Сальвадором Дали (15). Может, сказать ему, что он ошибается?

Но как же это приятно. Ему не нравятся мои абстрактные картины, он спорит о смысле и содержании работ, но при этом безоговорочно верит в меня и делает мне приятное. Просто так?

— Ты сама решишь, что делать с мастерской, но не будешь ограничена в возможностях, — продолжил он.

— Лёш, почему? — Мысль о его мотивах не давала покоя.

— Опять почему. Иди лучше посмотри свою мастерскую.


Кабинет в конце коридора был таких же щедрых размеров, но существенно отличался по остальным показателям. В нём только что сделали ремонт, и, несмотря на открытое окно, ещё пахло краской. Пол покрыт тёмно-серым линолеумом, самое то для художественной мастерской. Судя по выключателю, можно регулировать интенсивность света, что очень важно. За идеально чистым окном — парк.

«Всё ж не Альпы!» — скажете вы.

Альпы тоже есть, на одной из стен. Фотообои. Снежные шапки, неровные, словно изрытые оспой, склоны, и небольшая горная река, впадающая в озеро. Идеально гладкое, как пролитая синяя краска.

А в углу у окна — шкаф-купе. Для моих «рисовальных принадлежностей», как окрестил их Алексей. Кто бы сомневался, что он не преминет сделать всё так, как считал нужным с самого начала.

Грудь сдавило так, что не вдохнуть. И слёзы, да, слёзы подступили так близко, что моргай-не моргай, а заплачешь. От чистого восторга. Я — реалист, поэтому никогда не думала, что у меня будет такая мастерская. Большее, на что рассчитывала, — это делить офис с парой коллег по призванию. Помечать принадлежности инициалами, чтобы не путаться, каждый месяц ругаться из-за аренды и проводить больше времени за болтовнёй, чем за работой.

А это…

— Лёша, эта твоя «приятная мелочь», она… — я всхлипнула, сдерживая счастливые слёзы.

— Приятная? — закончил фразу за меня.

— Очень. — Я снова всхлипнула.

Алексей стоял, прислонившись к косяку, и улыбался. Не мне, а, скорее, удовольствию, которое получал сам, наблюдая за моей реакцией. Подошла к нему и обняла за пояс, прижавшись щекой к груди. Вытерла слёзы о его рубашку и прикрыла глаза.

Эти объятия были незнакомыми, новыми, они не имели ничего общего с нашим коротким прошлым. В них была только благодарность. Алексей знал об этом, поэтому придержал меня за плечи, но не обнял в ответ.

— Спасибо, Лёша. Скажи, зачем ты… зачем тебе это?

— Ты совсем не понимаешь мужчин, Ника, — сказал он неожиданно серьёзно, и я внутренне напряглась, поднимая к нему вопрошающее лицо.

— Чего я не понимаю?

— Всё очень просто.

— Насколько просто?

— Крайне просто. Мне очень, очень захотелось… — Алексей выдержал томительную паузу и провёл указательным пальцем по моей щеке, — …собрать шкаф-купе, — закончил проникновенным тоном.

— Вот и собрал? — спросила сквозь смех и слёзы.

— Да. Не мытьём, так катаньем.

— Хороший шкаф.

— За беспорядок буду штрафовать, — подмигнул он.

— Машину свою приведи в порядок. — Я вытерла слёзы и подошла к окну. Красиво. Надо было главный вход сделать с этой стороны, прямо из парка.

— Вот ещё. В моей машине всё для дела. В мастерской командуй, а мою машину не тронь. — Алексей дёрнул бровями, потешно изображая гнев.

— Так и быть, потерплю. Послушай, я не знаю, как тебя благодарить. Это настолько идеально… не верится, что всё это — моё.

— Завтра перевезём вещи, тогда поверится.

— Теперь я знаю, чем ты занимался на этой неделе.

Алексей хитро изогнул бровь.

— А что, ты скучала?

— Скучала. Трудновато без муза.

— Муза? — не понял он.

Ой, а этого говорить не следовало. Алексей Резник совершенно не походит на муза и не обрадуется такому прозвищу.

— Ты вдохновил меня на картины, поэтому ты мой муз.

— Муз?? Мужского рода?

Пока он переваривал неприятную новость, я постаралась перевести тему.

— Раз у меня теперь есть мастерская, то необязательно выигрывать конкурс.

Ведь именно о мастерской я всегда мечтала, а не о модных тусовках, громких выставках и моём имени в каталогах. Не спорю, от остального не откажусь, но главным было найти моё место. Там, где я поселю вдохновение. Как символично, что это место рядом с Алексеем.

Он махнул рукой.

— Конкурс ты выиграешь и потом решишь, как воспользоваться мастерской. В любом случае, скажешь, что надо, и я сделаю.

— Что сделаешь?

— Всё. — Пожал плечами. — Откуда же мне знать, что тебе нужно для работы с клиентами? Специальное освещение, например. В любом случае надо заняться ремонтом лестницы.

— Как ты можешь быть уверен, что я выиграю конкурс, ведь тебе не нравятся мои работы?

— Ты сама сказала, что, если среди судей будут женщины, они не устоят перед моим… эээ… торсом. Поэтому и выиграешь. — Он смеялся, поэтому предложения выходили отрывистыми и скомканными.

— Ты жутко самонадеян.

— Ты сама меня таким сделала. Ника, послушай: то, что я не понимаю стиль некоторых твоих работ, не значит, что я сомневаюсь в тебе.

Я усердно морщила лоб, пытаясь заподозрить его в неискренности. Обожглась с Данилой, ой, как обожглась, теперь не верю красивым словам. Хотя красоты в словах Алексея нет, они вообще не походят на комплимент. Скорее, он констатирует факт. Откуда в нём такая странная, слепая вера в мои возможности?

Всё это слишком неожиданно, слишком сильно и под кожу. Я не знаю, как отнестись к подарку. Данила тоже… нет, я не должна об этом думать, не должна их сравнивать.

Я знаю, я всегда знала, что не смогу быть с мужчиной, который не понимает моё творчество.

Безоговорочная вера не может заменить понимание. Ведь так?

Я потерянно развожу руками, надеясь, что Алексей примет этот жест за адекватную реакцию.

— Ладно, Ника, не раскисай. Пойду-ка переоденусь, у меня скоро занятие.

Подмигнув, Алексей направился в свой кабинет.

— Лёша! Спасибо… за Альпы.

Он улыбнулся и подмигнул.

— Я бы отпустил тебя в настоящие Альпы, но запарюсь так далеко ездить.

Вроде обычная фраза, но она дёрнула за что-то внутри. За ниточку страха.

Я пошла вслед за Алексеем и придержала дверь его кабинета.

— Если это — попытка сгладить зло, причинённое твоим братом, то не стоит…

— Не говори глупости! Я просто сделал тебе приятное.

Алексей ощутимо разозлился от одного упоминания Данилы.

— Почему?

— Потому что могу. А теперь должен предупредить тебя об опасности.

— Ка…какой? — задохнулась я.

Алексей наклонился ближе и прошептал с серьёзным видом:

— Мне нужно переодеться, а ты не позволяешь закрыть дверь в кабинет. Обнажённая натура имеет на тебя определённый эффект, ты сама сказала…

— Шут!!

Под радостный хохот Алексея я захлопнула дверь.

Алексей Резник — шут. Кто бы знал. А ещё он мой муз, нравится ему это или нет. А ещё он опасный мужчина, потому что применяет запрещённые приёмы. Например, фотообои. И вид на парк. И даже шкаф.

И комплименты, от которых старые раны ноют, затягиваясь тонкой розовой кожей.

А ещё… я проучилась с Алексеем два года и никогда, ни разу не видела его таким весёлым.


-------------------------

13 — Фрэнсис Бэкон — имеется в виду британский художник.

14 — Тадж-Махал — мраморный дворец в Индии, знаменитый своей красотой.

15 — Сальвадор Дали — знаменитый испанский художник.

Глава 7. Алексей

— Ника, куда класть лопатки?

— Какие лопатки?

— Металлические. Странные. Для подозрительно маленьких блинов.

— Блинов?? Откуда здесь блины? Лёша, это мастихины!

— Что??

— Инструмент для смешивания красок или очищения палитры.

— Мастихины! Мастихины?! Куда их?

— Вместе со шпателями в чёрную коробку на подоконнике. Потом подай мне, пожалуйста, оставшиеся сангины, там должно быть три упаковки.

— Сангины?

— Каолин.

— Что??

— Терракотовые палочки!

— Ника, слезай со стула, а то у меня голова взорвётся от этой ерунды. Ты передавай вещи, а я уберу в шкаф.

— Я потом не найду.

— Найдёшь. Я наведу порядок.

— Мне не нравится твой порядок.

— Привыкнешь. Почему нельзя использовать нормальные слова? Лопатка и есть лопатка, а не мастихин.

— Все знают слово «мастихин»!

— Я не все.

— Да ну!

Считается, что Лёша помогает мне разобрать вещи в мастерской, но на самом деле, мешает, потому что мы постоянно смеёмся. В шутку ругаемся, толкаемся и… нам хорошо вместе. Просто хорошо, никакого тайного смысла.

— Объясняй нормально, Ник.

— Смотри: сангины лежат на стуле у окна, придумай для них нормальное название.

— Эээ… красная фигня.

— Подай мне, пожалуйста, три пачки красной фигни.

— Так намного лучше. Если назовёшь цвет, то я точно не ошибусь.

— Хорошо, теперь вон ту чёрную деревянную фигню.

— Что? Какую?

— Называется этюдник. Слушай, Лёша, иди-ка ты… на самбо. Я очень благодарна за помощь, но с тобой получается в два раза дольше.

А ещё рядом с ним слишком головокружительно, потому что мастерская хоть и просторная, но мы умудряемся постоянно сталкиваться, и это мешает сосредоточиться. Алексея слишком много, и он везде. Крутит в руках мои вещи, тыкает пальцами в краски, ведёт себя так, что его не узнать.

— Слушай, кто ты такой, и что ты сделал с Алексеем Резником? Помнишь? Такой мрачный, неприветливый тип, который терпеть меня не мог.

— С чего ты решила, что я изменился?

— Всё ещё терпеть меня не можешь?

— С трудом, но сдерживаюсь, — ответил он, тыкая пальцем в гуашь.

— С чего ты такой весёлый? В лотерею выиграл?

Алексей отложил краски и посмотрел на меня.

— Да, — сказал серьёзно.

— Действительно выиграл?

Вздохнул и, закатив глаза, занялся ящиком с моими работами.

— Ника, нельзя так хранить картины. Ты совсем не ценишь свой труд.

— А ты откуда знаешь, как хранить картины?

— Знаю. Во-первых, ты держала их в ящике под окном, где самая высокая влажность. Во-вторых, этого покрытия недостаточно. Нужен… погоди, я что-нибудь придумаю… Нужен специальный шкаф, плоский, но высокий. Такой, чтобы защитить картины от света и поддерживать средний уровень влажности.

— Нет, Лёша, никаких шкафов, одного хватит. Ты помешан на шкафах.

— Хорошо, как скажешь. Когда у тебя день рождения?

— Через пару месяцев, а что?

— Я подарю тебе шкаф. Давай я сделаю его сейчас, а подарю на день рождения.

— Ты ничего такого не сделаешь.

— Красивый шкаф.

— Нет.

— Тебе понравится.

— Ты не посмеешь.

— Я позволю тебе выбрать цвет.

— Я хочу записаться на самбо.

— Зачем?

— Чтобы тебя прибить.

— Ты понятия не имеешь, что такое самбо, да?

— Не имею.

— Так и быть, я дам тебе шанс полюбоваться.

— На что?

— На меня. Сегодня к вечеру соберутся ребята, и мы покажем тебе, что такое настоящее самбо.

— Нет, спасибо.

— Слишком поздно. Ты попросила записать тебя на самбо. Считай, что я записал. Не забудь взять бумагу и карандаши, а то опять придётся брошюры таскать, чтобы делать зарисовки.

Он надо мной смеётся. Алексей Резник, грубый, недружелюбный мужчина, выглядит совершенно счастливым и потешается надо мной.

Что вызвало такую разительную перемену? Когда она произошла? Неужели после поездки, когда я сказала незнакомым мужчинам, что у меня на него стояк?

С ума сойти можно.


— На самбо я посмотрю, но рисовать не буду.

— Как же? А вдруг приспичит сделать набросок, я же твоя Гала? — Алексей дёргает бровями, смеётся, его распирает от веселья.

— Что ещё за Гала?

— Муза Сальвадора Дали.

Ну вот, начитался на мою голову!

— Ты считаешь себя Галой Дали???

— Думаешь, не потяну?

Лёша принимает забавную модельную позу, и мы оба не выдерживаем, хохочем от души. Гала Дали! Вот же, придумал. Шут.

Он обнимает меня одной рукой, и я прижимаюсь лбом к его плечу.

Мне хорошо. Как же мне хорошо!

Я не помню его таким забавным, в школе он был молчаливым и серьёзным. Мне хочется обнять его, прижаться щекой к груди, чтобы смех Лёши отзывался эхом в моём теле. Но я сдерживаюсь, только сильнее упираюсь лбом в его плечо.

Смех затихает.

Алексей гладит меня по спине, с каждым разом чуть сильнее, и я придвигаюсь ближе. Вдох замирает в горле, я трусь щекой о рукав его свитера и млею. Руки тянутся обнять его за пояс. Я знаю, что так будет правильно.

Его дыхание в моих волосах. Сбивчивое, резкое. Его губы двигаются, словно он собирается что-то сказать. Среди почти беззвучных слов я угадываю своё имя.

Я боюсь услышать слова, от которых у него сбилось дыхание, поэтому свожу этот момент к простой благодарности. Она безопаснее всего остального.

— Спасибо тебе, — шепчу, уткнувшись в тонкий свитер.

Чуть отстранившись, смотрю на Алексея и замираю: его губы сжаты, а лицо не выражает ничего, кроме неприязни.

— Не надо благодарности, Ника, — говорит он мрачно и отодвигает меня в сторону. — Ты мне ничего не должна. Не смей ничего делать из благодарности.

С чего он решил, что я собираюсь что-то делать? Да и что? Спать с ним? Если это случится, то отнюдь не из-за… тьфу ты, этого никогда не случится.

— Извини, Лёша, это я от избытка чувств. Я придумаю, как тебя отблагодарить, но это не…

— Не смей, Ника. — перебил он. — Я просто сделал тебе приятное. Заодно завербовал будущего прибыльного арендатора, — добавил с кривой усмешкой.

— Ага, прибыльного, не то слово. — Алексей всё ещё напряжён, недоволен, поэтому я пытаюсь перевести всё в шутку: — От меня прибыль только в виде проблем. Да ещё и обниматься лезу. Небось, другие арендаторы себе такого не позволяют! — Его немного отпускает, плечи расслабляются, и на губах снова появляется улыбка. — Так и быть, я приду посмотреть на самбо и познакомлюсь с твоими приятелями. Кто знает, может, найду среди них более покладистого муза.

Алексей улыбается, но прищуренный взгляд выдаёт остатки напряжения.

— Мы с Галой Дали выражаем протест! — восклицает он и, подмигнув, уходит вести занятия.

* * *

Через пару часов Алексей вернулся с влажными после душа волосами и пакетом еды. Сказал, что это — плата за мои ужины.

— Ты выглядишь голодной, — заявил весело, а я покраснела до слёз.

Потому что да, я чувствую себя голодной рядом с ним, но совсем в другом смысле. Меня тянет к Алексею со страшной силой, до мурашек, до дрожащих рук. Поэтому старательно не встречаюсь с ним взглядом и в который раз перебираю кисти.

Вроде бы что такого необычного в физическом влечении, но боюсь, что всё не так просто. Да, у Алексея красивое тело, оно привлекало меня с самого начала, хотя, скорее, как художницу, а не женщину. Но дело не в этом. Мой интерес к его телу вторичен. Боюсь, что вдохновение выбрало его не за анатомическое совершенство, а по другой, совершенно непонятной, но очень опасной причине, по которой мне сейчас трудно сделать вдох.

Меня тянет забраться к нему на колени, обнять его и закрыть глаза. Потому что так правильно. Потому что рядом с ним мне хорошо. Не могу отбросить эту мысль.


— Эй, Ник! Ты чего застыла? Холст, говорю, можно использовать?

— Для чего?

— Постелить на пол, чтобы сесть. Стулья заняты.

— Холст постелить на пол??? Это тебе что, тряпка?

— Тогда пошли в мой кабинет, — вздохнул мой неподходящий муз.


Ближе к вечеру пришли его приятели. Алексей представил меня, как нового арендатора, который интересуется самбо. В этот раз не было никаких подколок, мужчины собрались не для болтовни, а для тренировки. Если сначала Алексей подходил и что-то объяснял, оглядываясь на остальных, то потом я попросила его не отвлекаться и просто наслаждалась зрелищем.

Вернее, как наслаждалась… мрачно смотрела на десяток анатомически совершенных мужчин. И ничего, совершенно ничего к ним не чувствовала. Никакого интереса, кроме ожидаемого одобрения художника. Ничего такого, что приковало мой взгляд к Алексею ещё в квартире его друга по кличке Дог, когда между нами стояли презрение и злоба.

По инерции сую руку в карман и нахожу огрызок карандаша и клочок бумаги — мусор, который я собиралась выбросить, но не успела. Расправив бумажку на колене, сосредоточенно рисую несколько параллельных линий. Чтобы отвлечься. От Алексея, от опасных мыслей.

Дело не в физическом влечении. Совсем не физическом влечении. И мои чувства к Алексею в корне отличаются от того, что связало меня с Данилой. В нём меня манила загадка, и я променяла мою жизнь на шанс её разгадать. Опасное любопытство.

Алексей же вошёл в мою жизнь, и с ним она кажется интересней. Правильней. Рядом с ним я ощущаю себя ярче и сильнее. Я хочу быть такой. С ним. Так было ещё до того, как он подарил мне мастерскую. И Альпы.

Ох, чёрт, похоже, я основательно влипла.

— Ты рисуешь? — раздаётся голос Алексея совсем рядом.

— Нннет, — комкаю бумагу и роняю карандаш. Алексей приседает у моих ног, поднимает карандаш и улыбается. Краем глаза смотрит на мой сжатый кулак, но не требует, чтобы я показала ему набросок.

В этот момент я не могу не сравнить его с братом. Данила бы настоял, соблазнил бы, чтобы вырвать бумагу из моей руки. Чтобы убедиться, что я рисую только его. Я верила искренности его взгляда, потому что позволила себе поверить.

Теперь я знаю, как выглядит настоящая искренность. Она не гипнотизирует тебя глубиной взгляда, не испытывает, не задаёт вопросы. В Алексее нет ни капли игры, и от его тёплого взгляда сбивается дыхание.

— Как тебе самбо? — спрашивает он.

— Пожалуй, йога мне подходит больше.

Смеясь, он поднимается, чтобы вернуться к друзьям.

— Подожди… — раскрываю ладонь, расправляю бумагу на колене и показываю ему. — Я не рисовала, а просто чирикала на бумажке. Не от скуки, а… потому что задумалась.

На бумаге большими буквами написано слово «ВЛИПЛА», но Алексей не смотрит. Накрывает моё колено ладонью и качает головой.

— Не объясняй, Ник, ты что!?

Легко быть честной с человеком, который тебе доверяет.

— Я пойду, ладно? — спросила сдавленно. Рядом с Алексеем становится жарко. — Увидимся на неделе.

— Ника, послушай, не надумывай лишнего.

— Угу.

Алексей позволил мне уйти. Снять его руку с колена и, помахав остальным, закрыть за собой дверь зала.


Апрельская свежесть ничуть не охладила полыхающий румянец. Воспоминания о Даниле вызывают ужас. О его матери и думать не хочется. Даже Иван, и тот пробуждает неприятные ассоциации. Любое сближение с Алексеем, даже самое невинное, это большая ошибка.

Как может ошибка казаться самым правильным шагом моей жизни?

Я брела по парку и старалась не смотреть вверх на окно мастерской, на воплощение давней мечты.

Судьба свела меня не с тем братом, не с тем одноклассником. Наказала меня за любопытство и эгоизм, а теперь, обожжённая недавним опытом, я опасаюсь сделать шаг.

Зачем Алексей со мной связался, почему привязывает к себе? Потому что так легче защитить меня от Данилы?

Хватит.

Займусь-ка я делом. Отблагодарю Алексея за помощь — обновлю оформление стендов и сайта академии. Таким образом оплачу аренду, и между нами не будет стоять благодарность.

У Алексея останется семья, залатанная, сложная, но любимая, которую они построили с большим трудом, а я буду держаться в стороне и никогда больше не увижусь с его матерью и братьями.

А там уж как судьба сложится.

* * *

Спасибо судьбе за клиентов, работающих на дому, потому что дневные занятия не оставляют времени на размышления. Вечерние уроки тоже помогают, а в остальное время я разрабатывала предложение по оформлению стендов и сайта академии. Уж кто-кто, а творческие люди друг другу помогут. Мы знаем, как важна поддержка, и всегда рады заработать плюсы к карме. Подруга по академии — графический дизайнер в крупной фирме — откликнулась сразу. Ещё один приятель, Рома, программист и дизайнер сайтов, обещал огромную скидку. Платить за обновления я собиралась сама, так как Алексей не взял денег за ремонт мастерской и за аренду.

Во вторник я провела в мастерской целый день. Познакомилась с тренерами, они с любопытством рассматривали эскизы, комментировали, делились идеями. Совладельцев академии трое, один из них — Алексей. Второй — Вадим, мужчина, который подвёз меня после концерта. Третий, Семён, — немногословный мужчина, который не очень мне симпатизировал. Поздоровался вежливо, но без улыбки, бегло пролистал эскизы и вышел.

Алексей появился ближе к вечеру и, увидев, что я не одна, удивлённо остановился у входа. Видимо, не ожидал, что в мастерской так быстро появятся клиенты. Мой посетитель клиентом не был. Программист Рома заехал, чтобы обсудить сайт академии и посмотреть на мою мастерскую.

Алексей заметил по-приятельски близкое расстояние между нами, склонившимися к экрану компьютера. Или мне хотелось, чтобы он это заметил, и я высматривала на его лице возможные признаки ревности.

— Не стану вам мешать, — улыбнулся Алексей. — Я поеду домой через полчаса, могу подвезти, если будешь готова.

— Спасибо, но я здесь надолго, — помахала рукой.

— Мы потом в бар, да? — пробубнил приятель, не отрывая рук от клавиатуры.

— Ясное дело, — усмехнулась я, толкая его плечом.

Касаться Ромы было необязательно, он даже удивился моей фамильярности, но этот жест был предназначен Алексею. «Видишь, сколько у меня приятелей. Мы с тобой тоже приятели, не больше».

Алексей молча следил за нами, потом ушёл, не прощаясь.

— Чё толкаешься? — усмехнулся Ромка, когда дверь закрылась.

— Просто так.

— Мамуля мне с детства внушала: джентльмены никогда не гадят там, где едят.

— Это ты к чему?

Рома кивнул на дверь.

— К тому, что ты дразнишь соседа по офису.

— Не дразню.

— Дразнишь. Чуть меня со стула не столкнула, да и говорила не своим голосом, а писклявым каким-то. Девчоночьим.

— Я и есть девчонка. А с соседом по офису всё сложно.

— А с виду нормальный парень. Только помни, джентльмены никогда не гадят там, где едят.

— Я не джентльмен, и я не собираюсь… гадить.

— Считай, что я тебя предупредил.

До бара мы с Ромой так и не дошли, заработались, зато к утру у меня имелся черновой вариант нового сайта и ориентировочная смета. Смету я оставила себе, а предложение с картинками приложила к макету стенда и отнесла Алексею в кабинет.

— Я хочу помочь с оформлением в счёт аренды. Обновить стенды, добавить фотографии и рисунки. Кроме того, предлагаю изменить дизайн сайта и добавить интерактивное расписание и живую связь с клиентами. Секретаря можно обучить работе с сайтом, мой знакомый поможет.

— Это он вчера приходил? — поинтересовался Алексей, рассматривая распечатки.

— Да.

— Оставишь мне смету за его услуги.

— Я заплачу сама. — Алексей взметнул на меня настороженный взгляд. — Считай это арендной платой. Пожалуйста, Лёша, иначе я постоянно буду чувствовать себя обязанной.

Он нахмурился, но кивнул.

— Вы используете стандартное соглашение на использование фотографий, — по-деловому продолжила я. — Добавим к нему рисунки и видео. Если решите их продавать, выручка идёт академии. По крайней мере, в первое время. Прошу тебя, Лёша, так будет лучше, — добавила, заметив, как он напрягся.

— Меня всё устраивает, а оплату обговорим позже. Я покажу ребятам, но уверен, что они только обрадуются, сайт давно пора обновить, да и стенды скучные. Можешь звонить своему, — Алексей бросил на меня быстрый взгляд, — приятелю, давать добро.

Он сделал ударение на слове «приятель».

— Позвоню, — отозвалась, гадая, был ли интерес Алексея к программисту проявлением ревности.

Воистину, женщины — противоречивые создания. С Данилой я вдосталь нахлебалась ревности, но почему-то не хотелось, чтобы Алексей был равнодушен к присутствию других мужчин в моей жизни.


Встреча с остальными совладельцами прошла напряжённо, в основном, потому что Семён смотрел на меня с недоверием. Вроде претензий не предъявил, изменения одобрил, даже поблагодарил, но щуриться не перестал и барабанить по столу тоже.

— Скажи, Семён был против того, чтобы я заняла свободный кабинет? — спросила я, когда мы с Алексеем остались одни.

— Не обращай внимания, он ко всем относится настороженно.

— Как давно вы дружите?

— С юности. Ему понравились рисунки и новый сайт тоже.

Может быть.

Но ему не понравилась я. Не сама по себе, а рядом с его давним другом. Что ж, я не виню Семёна.

Если он знает хоть что-нибудь о нашем прошлом, то желание защитить друга вполне естественно.


Вадим нагнал нас на лестнице.

— Ника, послушай, — сказал, смущённо улыбаясь. — Тут такое дело, можно попросить об одолжении? Я показал жене снимки твоих рисунков, и она загорелась идеей. Нашей дочери Лизе два года. Не могла бы ты написать портрет моих девочек? В смысле, жены и дочки. Тане очень понравились твои рисунки. Мы заплатим, конечно.

Поневоле улыбнулась тому, как Вадим говорит о своей семье. Огроменный мужик, я еле достаю до его плеча, а в голосе такая нежность, что дух захватывает.

В последние месяцы я многое узнала о нежности. Она бывает разной, настоящей и нет. Нежность Вадима к его «девочкам» была самой что ни на есть подлинной.

Я посмотрела на Алексея, захотелось узнать его мнение о просьбе друга.

— Предложи им абстрактную работу, чтобы глаза были на лбу, а рот за ухом, — подмигнул он, и Вадим непонимающе нахмурился.

— Я работаю в разных художественных стилях, — объяснила, сдерживая смех. — Не все подходят для детских портретов.

— В субботу праздник, академия закрыта, так что приходи к нам на обед. Познакомишься с девочками и решишь, какой стиль… как нарисовать… прости, я ничего не понимаю в искусстве, но живой портрет намного лучше, чем фотография. Придумай что-нибудь, чтобы порадовать моих девочек.

Как можно устоять против такой просьбы?

— Хорошо, я попробую.

— И ты, Лёш, приходи, — сказал Вадим. — Заодно привезёшь Нику.

Если бы Алексей посмотрел на меня, спрашивая разрешения, я бы отклонила предложение. Если бы я поймала в его глазах хоть намёк на то, что нас пригласили вместе, как пару, я бы сделала то же самое. Но Алексей наморщил нос и фыркнул:

— Поесть — это я с радостью. Нику привезти — так и быть. А насчёт остального — увольте. Ни в каких художествах я участвовать не буду, не моё это.

И бросил на меня предупреждающий взгляд со смешинкой. Видимо, слухи о его модельной карьере пока что не перекочевали из соседнего города, и Алексей собирался и дальше сохранять этот инцидент в тайне.

Я поневоле рассмеялась. Атмосфера была настолько лёгкой и ни к чему не обязывающей, что я расслабилась.

— Ты так говоришь, будто я собираюсь позировать, — фыркнул Вадим. — Это Танина идея, пусть они сами с Никой разбираются, а мы матч посмотрим.

Они заговорили о футболе, а я пошла в студию, раздумывая о портрете «девочек» Вадима.


Алексей заглянул ко мне перед уходом, чтобы спросить о Роме, дизайнере сайта.

— Твой приятель… — начал он, выделяя второе слово.

— Какой?

— Который будет делать сайт.

— Что с ним?

— Нужна его контактная информация. — В ответ на мой недоумевающий взгляд Алексей пожал плечами: — Надо составить договор.

— Это обязательно?

— Да.

Я передала Алексею информацию, и мы договорились о субботней встрече.

* * *

В гости к Вадиму мы ехали на метро. Мы с Алексеем Резником вместе ехали в гости. Звучит странно, но Алексей выглядел настолько расслабленным, что я последовала его примеру. Перестала себя накручивать.

Дочь Вадима, Лиза, очаровала меня с первого взгляда. Очень похожая на мать, светловолосая, курносая и забавная. Покачивая огромным розовым бантом, она оседлала голень Алексея и шлёпнула по колену, требуя, чтобы он качал её вверх-вниз. Очевидно, что он был частым гостем в их доме, и Лиза знала, на какие развлечения можно раскрутить папиного друга. Ко мне она отнеслась без особого интереса, явно предпочитая мужскую компанию, что было мне на руку: я смогла понаблюдать за ребёнком без отвлечений.

Атмосфера казалась на удивление домашней, несмотря на моё присутствие, поэтому поневоле вспомнился вечер в доме Анны Степановны. От этой мысли еда потеряла вкус. Прикрыв глаза, я пыталась думать о чём угодно, только не о прошлом. Не знаю, как, но Алексей почувствовал моё замешательство и взял меня за руку. Когда я подняла взгляд, он отрицательно покачал головой. Ничего не сказал, но одним движением повернул мои мысли в другое русло.


Подавая десерт, Таня спросила, откуда мы с Алексеем знаем друг друга.

— Бывшие одноклассники, — ответил он, выходя из кухни вслед за Лизой, которая не слезала с него на протяжении всего обеда. Они направились на поиски игрушек.

Мы смотрели им вслед.

— Извини меня за любопытство, Ника, но раньше Лёша тебя не упоминал, по крайней мере, при мне, — улыбнулась Таня. Вадим отвёл взгляд, показывая, что знает намного больше, чем жена.

— Мы встретились недавно, — объяснила я.

— Вы встретились случайно или…

Вадим толкнул жену локтем, и она заглотила конец вопроса.

— Не совсем случайно, — сдавленно ответила я после паузы. — Я была невестой Данилы.

— Данилы? — Таня непонимающе приподняла брови, подтверждая, что муж не посвящает её в дела своего друга.

— Лёшиного брата, — наклонившись к жене, прошептал Вадим, словно пытался утаить эту информацию от меня.

Лиза вернулась на кухню. Алексей вошёл следом, неся в руках огромного плюшевого медведя. В этот раз никто не обратил на них внимания.

— Ооо! — Таня округлила рот, помолчала и выдала очередное: — Ооо!

— Ооо! — повторила Лиза, разряжая неловкую атмосферу.


После обеда мужчины ушли в гостиную, а мы с «девочками» направились в детскую.

— Я никогда раньше не рисовала семейные портреты на заказ, — призналась сразу.

— Мне понравились твои рисунки, потому что на них необычные, живые сцены и позы. Хочется, чтобы портрет получился красочным, современным. Что-нибудь особенное, а не просто мы с Лизой, сидящие в кресле.

— Для детской комнаты?

— Да.

— Скажи, а почему Вадим не хочет быть на портрете?

— Он… — Таня покраснела, — он стесняется. Он и фотографироваться отказывается, говорит, что нефотогеничный.

— А ты бы хотела, чтобы он был на портрете?

Таня бросила быстрый взгляд на дверь в детскую.

— Да, очень. Ты уже что-то придумала, да? — Глаза женщины загорелись. — Я видела, как ты наблюдала за Лизой во время обеда.

Девочка оглянулась на нас, хмыкнула и продолжила трепать длинноволосую куклу.

— Хочу предложить тебе сделать портрет из нескольких частей. Вот, смотри, я недавно написала похожее.

Достав планшет, я показала Тане снимок фрагментов страсти в моей квартире. Она расширила глаза и сглотнула. Последовало ещё одно выразительное «Ооо!».

— Это… мне очень нравится. Только… — Таня с сомнением посмотрела на дочку.

Я рассмеялась.

— Что ты, с ребёнком всё будет проще, без подтекста. И в красках, а не чёрно-белое. Можно сделать несколько квадратов, на каждом — Лиза либо с тобой, либо с Вадимом.

— Но он не согласится…

— Зависит от того, что мы ему предложим. Лицо рисовать вовсе не обязательно. Смотри, что я имею в виду.

Я достала альбом и набросала сцену, подсмотренную во время обеда: Алексей качает Лизу на ноге. Счастливое детское лицо, пухлые ручки обнимают мужскую голень, кудряшки растрепались в полёте.

Таня с восторгом следила за движениями карандаша.

Я сделала ещё один набросок — спящее детское лицо на обнажённом мужском плече.

Ещё один — Лиза оставляет поцелуй на щеке Тани. Обнимающиеся девочки Вадима.

Судя по тому, как Таня вздыхала и то и дело смотрела на стену, она уже представляла картины висящими в детской.

— Здорово, — прошептала она. — Но не думаю, что Вадим согласится.

— Давай так: я возьму несколько ваших фотографий, сделаю наброски, и ты с ним поговоришь. Если он не согласится, то я нарисую только вас с Лизой.

— Хорошо, — вздохнула Таня. — Мне вот этот нравится, очень необычно. — Она показала на первый рисунок, на котором Лиза катается на ноге Алексея.

Мне он тоже нравится.

Настолько, что я хочу закончить этот рисунок. Хочу его себе.

Я по инерции продолжила рисовать, когда в детскую заглянул Алексей.

— Как у вас дела? — спросил весело и замолчал, увидев рисунок, на котором Лиза катается на его голени. Подошёл, встал за моей спиной и положил руки на плечи. Так и стоял, а я водила карандашом по бумаге. Бесцельно, слишком сильно, как попало, потому что всё моё внимание было сосредоточено на его руках.

Таня следила за нами с живым интересом.

Что он скажет? Отшутится? Сострит, что я снова взялась за старое, и что мне положено рисовать Таню, а не его?

Задержав дыхание, я ждала его слов.

— Лизёнок, иди-ка сюда, маленькая хулиганка! — засмеялся Алексей. — Ну-ка посмотри, кого Ника нарисовала.

Девочка послушно потопала к нам и забрала альбом.

— Сёнок! — провозгласила она, торжественно кивая головой. Для пущей убедительности хлопнула себя ладонью в грудь. — И Сей. — Ткнула пальцем в Алексея. — Сёнок и Сей! — подвела итог и умыкнула альбом, спрятав его в ящике с игрушками. Села сверху и посмотрела на меня с вызовом. Попробуй отними.

Похоже, у кого-то имеются виды на Алексея Резника.

— Лиза, а хочешь я нарисую портрет Алексея специально для тебя? — спросила весело.

Маленькие глазёнки заблестели, и Лиза тут же слезла с ящика и поспешила к нам.

— Нет! — взмахнула кудряшками. — Сёнок и Сей!

— Хорошо, я вас вместе нарисую, — согласилась, смеясь.

— Ну вот, началось, — шутливо заворчал Алексей, но его руки ненавязчивой лаской скользили по моим плечам.


— Лёх, ты где? — позвал Вадим, приглушив звук телевизора.

Я достала альбом из детского тайника, и мы все вместе направились в гостиную.

Таня ушла искать фотографии для набросков, Алексей сел в кресло, а Лиза устроилась у него на руках, положив голову на плечо. Мужчины смотрели футбол, а я рисовала сладкую парочку. Очаровательную кудрявую малышку и мужчину, от одного взгляда на которого в груди становится тепло. Он чуть покачивает Лизу и улыбается, когда она трётся лбом о его щёку. Вадим топает ногой и ругается на футболистов, а Лёша молчит, покачивая задремавшего ребёнка.

Я рисую его профиль, спящего ребёнка на широком плече, широкую ладонь на детской спине и ловлю себя на мысли, что не хочу отдавать рисунок Лизе.

Хотя бы потому что, глядя на него, сразу становится понятно, что я неравнодушна к моему неохотному музу.

Позаимствовав детские цветные карандаши, я закончила рисунок и отдала его Тане. Та посмотрела на меня, потом на Лёшу и улыбнулась. Так светло и понимающе, что хотелось закричать, остановить её мысли, тряхнуть за плечи, чтобы она осознала свою ошибку.

Наши отношения — совсем не то, что она думает.

К сожалению, совсем не то, что она думает.

Поднявшись, Алексей передал спящую девочку матери и потёр занемевшее плечо. Слева на его шее остался след от горячей щеки заснувшей малышки. Задумавшись, я приложила к нему ладонь, чтобы почувствовать детское тепло.

— Ты так вкусно пахнешь Лизой, — улыбнулась.

Алексей замер. Потом, словно очнувшись, протянул руку к моему лицу и остановился. Так близко, что я щекой чувствовала тепло его пальцев.

Его глаза следили за каждым моим движением.

— Ну, ребята, вы даёте! — выдохнула Таня, и мне показалось, что она сейчас заплачет от умиления.

Вадим вышел из ванной.

— Вот родите своих детей и узнаете, как вкусно они пахнут. Так вкусно, что порой глаза слезятся! — проворчал он. Заметив немую сцену, замотал головой, пытаясь понять, что такое важное он пропустил.


Попрощавшись, мы вышли на лестницу и остановились у лифта. Моя ладонь горела теплом, украденным у Алексея. Детской любовью, подаренной ему Лизой.

Алексей потянулся к моей руке. Как школьники, мы стыдливо сцепили пальцы. Войдя в лифт, не смотрели друг на друга, но я не замечала ничего, кроме его присутствия. Удивительно, что кто-то из нас вспомнил, что надо нажать кнопку первого этажа. Не знаю, кто. Но я знаю, чья сильная рука обняла меня за талию и притянула ближе. Чьи губы сомкнулись на моих. Чьи глаза, мгновенье спустя, удивлённо посмотрели на слишком быстро открывшуюся дверь лифта. Держась за руки, мы вышли на площадку и остановились. Меньше всего хотелось разговаривать. Больше всего хотелось целоваться.

Эта ошибка будет самым правильным шагом, который я когда-либо сделаю.

Пробежалась пальцами по его шее, царапнула ногтями, и Алексей резко вдохнул, смыкая руки на моей талии. Нежность его взгляда сменилась на страсть, но он не двигался. Я чувствовала, как напряжены его руки, но он смотрел на меня, ждал сигнала. Согласия на повтор того, что только что произошло в лифте. Я знала, почему он медлит. После того, как я несколько раз отвергла возможность наших отношений, мне предстояло отменить наложенный запрет.

— Когда я рисовала твои губы, мне очень хотелось их поцеловать.

— В следующий раз не сдерживайся.

— Ты тоже. — Я, не мигая, смотрела на его губы. — Лёша, послушай… мы с тобой одноклассники?

— Ммм, — подтвердил он, не размыкая рта.

— Фактически друзья.

— На днях ты сказала, что не знакома с этим фактом.

— Считай, что я передумала, мы друзья. Иногда друзья, бывшие одноклассники просто делают друг другу приятное.

— Приятное??? — он приподнял брови.

— Приятные мелочи. — Я потянулась к его губам.

— Мелочи… — Изогнув бровь, Алексей увернулся от поцелуя. — Интересно, как далеко друзья заходят в этих приятных мелочах?

— Мгм. Время покажет.

Мы целовались, как школьники. Держались за руки. Смеялись. Алексей проводил меня до дома и поцеловал у дверей квартиры. Внимательно следил за мной, замечая неуверенность и волнение.

— Ник?

— Ммм.

— Насчёт друзей… извини, но меня это не устраивает. И никогда не устроит.

Алексей провёл ладонью по моему плечу, потом обхватил подбородок и поцеловал как в самый первый раз, в квартире его приятеля по кличке Дог. Глубоко, до горла, сильно, до боли. И я ответила тем же, цепляясь за его плечи и притягивая ближе.

— Это не благодарность, — сказала, отдышавшись.

— И не дружба, — добавил он категорично.

Меня тоже совершенно, абсолютно не устраивает дружба с Алексеем Резником.

Он всё ещё удерживал моё лицо, гипнотизируя взглядом, проверяя мою решимость. Тёплая ладонь прикоснулась к горлу, спустилась к груди, надавила на спину, прижимая ближе. Этим простым жестом Алексей связал нас, отпечатал меня на себе. Одним сильным, долгим прикосновением растопил мою волю. В этот момент я бы отдала ему всё, всю себя, прямо здесь, на лестнице.

Я больше не могу сдерживаться. Не после того, как увидела Алексея с ребёнком на руках и поняла, насколько сильно привязалась к третьему Резнику. Пусть весь мир летит в тартарары, а я останусь с этим мужчиной, какая бы кара не ожидала меня после.

Нажим ладони Алексея — и я распята на нём, я сдалась, надеясь, что дверь моей квартиры откроется сама по себе. Подтягиваюсь ближе, и он подсаживает меня, вжимает в стену. В его глазах — буря, но взгляд следит за моим лицом, за каждым жестом.

На площадке распахнулась дверь. Роден.

— Оу… — усмехнулся он, оценив ситуацию.

Я моргнула, и туман растаял. Отстранилась от Алексея и с намёком посмотрела на соседа. Нет, чтобы тактично скрыться, Роден продолжал стоять на пороге и глумился над нашим очевидным возбуждением. Мстил за Данилу?

— Всем добрый вечер! — провозгласил Роден. — Ника, когда освободишься, — кивнул на Алексея, — у меня к тебе дело.

— Я занята, — ответила быстро, не скрывая раздражение.

— Да уж я вижу… — начал Роден, но подавился смехом, заметив взгляд Алексея. Меня бы тоже остановил такой взгляд. Убийственный, тяжёлый. Предупреждающий. Роден неуверенно моргнул и попятился обратно в квартиру, захлопывая дверь. — Виноват! Ушёл! — крикнул напоследок, но в его голосе больше не было смеха.

Мы снова остались одни, но охватившее нас ранее волшебство испарилось. Взгляд Алексея заставил ледяные искры пробежать по коже.

— Я… я пойду домой. Спасибо за сегодня, — сказала чуть слышно.

Алексей опустил руки. Это движение далось ему с трудом, как и шаг назад. Он не сводил с меня взгляда. Надеялся, что я передумаю? Наверное.


Прикасаясь пальцами к обветренным губам, я следила за тем, как Алексей спускается по лестнице. Рука невольно потянулась за ним. Хотелось задержать, вернуть, но что-то мешало.

Открыв дверь, я зашла в квартиру. Проиграла сегодняшние события в памяти, и на душе снова стало легко.

То, что происходит, правильно, нужно, замечательно. Перед этим не устоит даже самое чёрное прошлое.

Иногда, чтобы быть счастливой, надо просто остаться в сегодняшнем дне.

* * *

На следующий день я споткнулась о прошлое.

Вроде бы ничто не предвещало неприятностей. Я провела отличный день с родителями, вернулась домой весёлая и счастливая. И тут… прошлое выползло на свет и подставило жирную подножку.

Наверное, срыв был неизбежен. Образ Данилы всё ещё нависал над нами, а я двинулась вперёд слишком смело, поэтому, увы, сорвалась.

Пропал Рома, дизайнер нового сайта академии.

Отзывчивый и обязательный человек, он обещал закончить часть работы до выходных, но ничего не прислал. Я подсчитала дни и оторопела… что там говорят по поводу счастливых, которые «часов не наблюдают»? Слишком поглощённая поездкой к Вадиму и обустройством мастерской, я не заметила, как прошли три дня. Проверила телефон и почту — десяток сообщений остались без ответа.

Набрала номер Ромы — ничего. Снова набрала — то же самое. Что-то случилось?

В среду я предупредила Рому, что Алексей свяжется с ним, чтобы составить договор.

Алексей.

И вот тогда страх поднял во мне уродливую голову. А как иначе? Я ведь посмела снова довериться мужчине и моим чувствам к нему. И не просто мужчине, а Резнику!

Подозрения накатили внезапно, словно затопила чёрная удушливая волна. Дежавю. Холодящие воспоминания и мерзкое предчувствие. Слишком недавнее прошлое оставило за собой рану, печать недоверия, привкус паранойи. С Данилой я ни о чём не подозревала. От меня уходили ученики, я теряла друзей и коллег, но оставалась слепа и наивна. Правда шокировала меня и оставила шрамы.

Я больше не слепа.

Я вспомнила взгляд Алексея, когда он увидел нас с Ромой склонившимися к экрану компьютера. Как напрягся его голос, когда он произнёс слово «приятель».

Я вспомнила, как он посмотрел на Родена, заставляя попятиться обратно в квартиру. Как напугал моего соседа.

Ревность?? Я хотела, чтобы Алексей меня ревновал?

Он попросил адрес Ромы, чтобы подписать договор.

Или…

Почему не отдал договор мне, чтобы я передала?


Алексей и Данила — братья, не родные, но братья.

Мы с Алексеем не пара, несколько поцелуев не считаются.

Я доверяю Алексею, он не такой, как Данила…

Или…

Я совершенно его не знаю.

Моя больная фантазия билась в судорогах, разрушая с трудом построенное доверие.

Проклятая семья, они таки довели меня до безумия.

Еле сдержалась, чтобы не поехать к Роме домой, заставила себя остановиться. Провела вечер, как в тумане, глотала безотчётный страх, он выходил со слезами и потом. Алексей позвонил дважды, но я сбросила звонки. Я не посмею задать вопрос, который крутится в моей голове. «Скажи правду, Алексей, ты так же безумен и коварен, как твой брат? Что ты сделал с моим другом?»


Алексей прислал сообщение:

«Если не ответишь на мои звонки, я приеду».

По спине побежала струйка холодного пота. Он думает, что я сожалею о вчерашних поцелуях. Но всё намного хуже, мои подозрения черны, как сажа.

«Прости, задержалась у родителей, увидимся завтра».

Я не могу допустить, чтобы он приехал. Не могу задать мучающий меня вопрос. Я оскорбляю Алексея подозрениями, но не могу от них избавиться. Я должна пережить их, выдавить из себя, победить, как инфекцию. Как чуму.

Только эту чуму не победишь.

Я снова позвонила Роме. Снова. Снова. Нет ответа.

Страх застилал глаза, путал мысли. Все прошедшие недели я подавляла в себе позывы прошлого, и вот они вылезли клубком мерзких, чёрных змей и теперь пожирают мой разум.

Что, если Алексей запретил Роме со мной общаться? Что, если он причинил ему вред? Рома не атлет, он и в спортзале-то был раза два в жизни, ему против Алексея не выстоять.

Я пыталась отвлечься, но не могла.

Я пыталась заснуть, но вскочила в полусне, бездыханная от кошмара. В голове звучала песня, которую Данила пел снова и снова.

Правда не может ранить. Она как тьма. Пугает тебя до дрожи, но со временем ты увидишь всё ясно и чётко…

Даже проснувшись, я слышала его голос. Нащупала лампу на прикроватной тумбочке, зажгла свет, проверила замки. Никого.

Я хочу тебя.

Ты повеселилась, я больше тебе не нужен.

Я хочу тебя.

Никто не будет хотеть тебя больше, чем я… (11)

Проклятая песня!

Голос Данилы постепенно растворялся в тишине. Всего лишь ночной кошмар. Всего лишь моё прошлое, которое не хочет исчезать.

Я плакала, силясь вытолкнуть из памяти Данилу и всё с ним связанное. Почему воспоминания вернулись именно сейчас? Потому что я осмелилась стать счастливой?

Сидела в полудрёме, завернувшись в одеяло, до самого утра. Опу