Читать онлайн Оцепенение бесплатно

Гребе Камилла
Оцепенение

Посвящается Мари

«Забавно, что цвета и краски реального мира самыми что ни на есть настоящими кажутся только на экране».

Энтони Бёрджесс, «Заводной апельсин»

Манфред

Мы были самой обычной семьей. Это было самое обычное утро.

Такое, от которого не ждешь ничего особенного. Один из тех бессмысленных дней, на которые просто не обращаешь внимания, поскольку они не будут иметь никакого значения. Просто еще один день, который надо прожить, пережить. Собраться с силами и сделать, будто это бланк, который нужно заполнить и отправить по почте до пяти.

Афсанех встала первой дать Наде молочную смесь.

Я слышал ее шаги – легкие, осторожные – когда она на цыпочках шла по коридору на кухню. Словно под ногами у нее был не пол, а тонкий лед. Потом звон посуды, шум воды из крана, лязг поставленной на плиту кастрюли. И в конце – ритмичный стук ложкой по металлу, когда жена размешивала порошок в горячей воде.

С кровати, все еще теплой от тела Афсанех, я слышал, как Надя кашляет и всхлипывает в детской.

Звуки обычной семейной жизни: звуки моей молодой жены (наверное, слишком молодой для меня, как думают некоторые) и дочери. И тишина после трех старших детей, покинувших дом, и бывшей жены, съехавшей из квартиры весенним утром, похожим на это, с тяжеленной сумкой, которую не стащила бы вниз, не будь она в бешенстве.

Но я не думал об этом тогда, когда сонный лежал в теплой постели. Только впоследствии все эти события обрели значение.

Только впоследствии житейские мелочи вырастают, отращивают клыки и охотятся за тобой по ночам.

Это было самое обычное утро. И третья простуда Нади за три недели. Мы с Афсанех валились с ног от усталости после бессонных ночей, проведенных за уговорами нашей обожаемой, но капризной двухлетки.

Мы шутили, что Надя каждый раз превращается в младенца, когда болеет. Афсанех говорила, что мне грех жаловаться, ведь никто не заставлял меня против моей воли возиться с пеленками в таком почтенном возрасте (за пятьдесят).

Афсанех заглянула в спальню.

Одной рукой она поддерживала Надю на своем бедре. Чуть согнув колени, Афсанех выпрямилась и подтянула дочку выше, чтобы крепче держать. Полы халата разошлись, обнажив красивую грудь – грудь, которая вопреки всему стала моей.

Жена спросила, смогу ли я остаться дома и поухаживать за Надей, но я ответил, что должен съездить на работу в Управление. Полицейское управление находится на острове Кунгсхольмен в Стокгольме. Я там работаю уже более двадцати лет. У этого места много названий. Там я расследую убийства и другие тяжкие преступления. Там я сталкиваюсь с темной стороной человечества, с различного рода девиациями, о которых другим людям знать не стоит.

Почему для меня это было так важно?

Пусть переубивают друг друга, думаю я. Пусть насилуют и избивают друг друга. Пусть наркотики текут рекой, пусть пригороды горят по ночам, как бенгальские огни. Я тут ни при чем.

Помню, как Афсанех вскинула брови, когда я сказал, что мне нужно на работу. Она напомнила, что сегодня день Вознесения Господня, и спросила, какие такие у меня важные дела в офисе. Потом терпеливо объяснила, что обещала встретиться со своими аспирантами и уже два раза напоминала мне об этом.

Так мы собачились с полчаса.

Мы ссорились из-за ухода за ребенком так, словно не было ничего важнее. Ссорились на автомате, без особого энтузиазма, как это делают множество семей самым обычным утром в нашей сытой и безопасной Швеции.

Когда Афсанех ушла на свою встречу, а в нашей большой кровати Надя уткнулась мне сопливым носиком в щеку, я чувствовал, что все разрешилось хорошо. Что бы я делал на работе? Мертвые подождут до завтра, а у большинства коллег все равно выходной.

Я плохо помню, что было потом, но думаю, что прибирался в доме. Колено адски болело, и я принял пару таблеток «Вольтарена». Может, тайком выкурил пару сигарет под вытяжкой. Надя смотрела телевизор. Я увеличил громкость, чтобы заглушить шум дорожных работ за окном на улице Карлавэген.

Старшая дочь Альба позвонила из Парижа, чтобы занять денег. Я спокойно, но твердо объяснил, что ей нужно поговорить с матерью, потому что от меня она уже получила три тысячи крон в этом месяце, а ее брат и сестра, Александр и Стелла, не получили ничего, и это несправедливо.

Справедливость – какая странная концепция, думаю я теперь.

Под конец Наде надоело смотреть телевизор. Она все кричала и кричала, а я носил ее на руках по квартире в тщетной попытке унять плач. Лоб у нее был горячий, как огонь, и я дал малышке таблетку «Альведона», хотя знал, что Афсанех это не понравится. Из-за этого мы тоже ссорились. Афсанех считала, что детям можно давать лекарства только в исключительных случаях, когда их жизнь находится в опасности.

Может, «Альведон» подействовал, а может, бутерброд, но Надя успокоилась. Возможно, шум дорожных работ ее отвлек.

Я поставил ее на подоконник в гостиной, и Надя, как зачарованная, смотрела, как экскаватор копает дорогу тремя этажами ниже, время от время облизывая перемазанные маслом от бутерброда и соплями губы. Мы поболтали о машинках, экскаваторах, грузовиках, мотоциклах и прочих транспортных средствах с мотором.

Наде нравилось все, что имело мотор и издавало шум, – это мы с Афсанех давно уже заметили.

Наверное, именно в тот момент из кафе позвонила Афсанех.

Я поставил бурно протестующую Надю на пол и вышел в прихожую, чтобы поговорить спокойно. Вся квартира буквально вибрировала от шума, издаваемого дорожными рабочими.

Афсанех спрашивала про самочувствие Нади, я ответил, что все в порядке, что она съела бутерброд и что вряд ли болезнь серьезная, раз она пьет и ест.

Про «Альведон» я, разумеется, не упоминал.

Положив трубку, я сразу почувствовал, что что-то не так. Воздух словно сгустился, стало трудно дышать, что не предвещало ничего хорошего. Секунду спустя мой мозг осознал, что заставило меня так реагировать. Точнее, отсутствие чего.

Было тихо.

Дорожные рабочие, судя по всему, сделали паузу. Слышно было только мое дыхание.

Я поспешил обратно в гостиную к Наде, но в комнате было пусто. Только соска лежала на полу в луже сока, рядом с горой игрушек, которую она построила утром.

Может, именно в тот момент во мне проснулась тревога, свойственный всем живым существам первобытный инстинкт защищать своего детеныша от угрозы.

В следующую секунду меня ослепил свет солнца, которого не должно было там быть по той простой причине, что окна гостиной всегда в тени.

Я повернулся к свету, прищурился и посмотрел на кухню.

Окно было открыто, и стекло отражало солнце.

Внезапно все стало ясно: Афсанех вчера мыла окна. Должно быть, она забыла поставить защелку от детей. Но Надя же не могла залезть на подоконник и открыть окно. Да и зачем ей это делать?

В ту же секунду, как мозг сформулировал вопрос, я уже знал ответ: экскаватор, чертов экскаватор.

Я бросился к открытому окну.

Я бежал, потому что другого выбора у меня не было. Я бежал, потому что должен был, потому что так было нужно. Нельзя позволить своему ребенку умереть. Это то, чего просто нельзя допустить, пока ты жив.

Все что угодно, но только не это.

За окном солнечные блики играли в свежей зеленой листве, а внизу рабочие смотрели на меня пустыми глазами. Двое бежали к дому, вытянув вперед руки.

Надя свисала с подоконника и, что самое поразительное, не издавала ни звука – так молчат, как мне говорили, дети, когда тонут.

Ее крошечные пальчики цеплялись за край. Я бросился к ней, потому что это делаешь на автомате. Бросаешься за своим ребенком в огонь и воду.

Ради своего ребенка человек способен на все.

И я успел схватить ее за пальчики. Успел, но только для того, чтобы почувствовать, как, перепачканные маслом, они выскальзывают из моей хватки, как мокрое мыло.

Она упала.

Мой ребенок упал из окна, и я не мог ничего сделать.

Если бы я пришел секундой раньше, если бы я действовал быстрее в те секунды, когда время остановилось и тишина гремела у меня в ушах.

В другой жизни, в параллельной реальности, я мог бы ее спасти.

Но моя дочка упала.

Упала с третьего этажа, а я ничего не мог сделать.

Мы были обычной семьей.

Это было обычное, ничем не примечательное утро, после которого наша жизнь никогда уже не станет прежней.

Часть первая
Побег

И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня. И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня, и пришел в Иоппию, и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него, чтобы плыть с ними в Фарсис от лица Господа.

Иона. 1: 1-3

Самуэль

Мне понадобилось всего десять дней, чтобы испоганить свою жизнь.

Я смотрю в окно.

Из моей комнаты видно парковку и бывшую психбольницу Лонгбру, которую перестроили в дорогущие квартиры.

На небе сгущаются темные тучи. Свежая зеленая листва сияет на фоне темно-лилового неба. Травка на газоне вокруг парковки ярко-зеленая, но для июня на улице адски холодно.

На кухне гремит тарелками мамаша.

Она меня уже достала. Постоянно нудит, что я должен искать работу, идти на биржу труда, разгрузить посудомоечную машину и так далее – без конца капает мне на мозг. Постоянно за меня переживает. И эта тревога передается и мне, влезает, как муравьи под кожу, отчего потом чешется все тело.

Ей никак не вбить в голову, что я уже не ребенок.

Месяц назад мне исполнилось восемнадцать, но она все равно кудахчет надо мной, как наседка, и следит за каждым моим шагом.

Словно больше ей нечем заняться.

Это доводит меня до белого каления.

Думаю, ей самой было бы намного лучше, если бы она оставила меня в покое и перестала тревожиться по пустякам. Она все время твердит, что пожертвовала ради меня всем. Почему бы ей не заняться своей жизнью теперь, когда есть такая возможность?

Александра, моя девушка, точнее, девушка-с-которой-я-сплю, говорит, что ее мамаша такая же, но это ложь. Сирпа не таскается за ней в центр, не названивает приятелям дочери и не рыщет по карманам куртки в поисках травки и презиков.

Кстати, о презиках. Она бы, наверное, обрадовалась, когда их нашла? Разве не этого хотят все родители – чтобы их дети предохранялись? Потому что, думаю, именно этого она и боится, что я сделаю кому-нибудь ребенка и испоганю себе молодость, как это случилось с ней.

Мать-одиночка.

Или мать-героиня, как они говорят в маминой общине, желая, чтобы все чувствовали себя комфортно.

Мы с мамой живем в трехэтажном доме на улице Эллен Кей в Фруэнгене – не самом худшем южном пригороде Стокгольма. Отсюда девятнадцать минут на метро до Центрального вокзала, а убить девятнадцать минут на дорогу не жалко.

Хотя…

Девятнадцать минут в город и девятнадцать обратно домой – это будет тридцать восемь минут в день. Если ездить каждый день – тридцать тысяч восемьсот семьдесят минут в год, что равняется двумстам тридцати одному часу или почти десяти дням.

А убить десять дней на дорогу – это уже совсем другое.

Много чего может случиться за десять дней, как мы уже знаем.

Фишка в том, чтобы посчитать, прежде чем делать поспешные выводы: например, о том, что девятнадцать минут в метро – это ерунда.

Математика – единственный предмет, который хорошо мне давался в школе. Еще шведский, но только в младших классах. Раньше мне нравилось читать. Но я забросил чтение. Не хотел, чтобы кто-то увидел меня в метро с книжкой.

А вот математика всегда была особенной. Мне даже напрягаться не приходилось. Цифры словно сами собой появлялись у меня в голове и я знал ответ прежде, чем остальные успевали достать калькулятор. И несмотря на то, что на уроки я почти не ходил, во втором классе гимназии учитель математики поставил мне пятерку.

Может, хотел так мотивировать меня на учебу, но школу я все равно бросил. Не видел в ней никакого смысла.

Краем глаза замечаю движение. В клетке на полу прыгает птенец дрозда – уже совсем большой. Тычет клювом в зернышки на полу, замирает, кладет голову набок и смотрит на меня темными глазами-пуговками с золотым кантом.

Черный дрозд. Turdus merula.

Есть еще одна вещь, помимо математики, которая мне легко дается. Это птицы. В детстве я с ума сходил по птицам, но теперь успокоился.

Я же не ботан какой-нибудь.

Только вот когда я нашел этого птенца в контейнере, я не мог не спасти его.

Снова смотрю на птицу. Любуюсь блестящими черными перышками, ярко-желтым клювом, умело подбирающим зерна с пола.

Я кормлю дрозда семечками и жиром. Я даже научил его есть у меня с руки, хотя это самый сложно поддающийся дрессировке питомец.

Достаю мобильный, открываю «Снэпчат».

Лиам выложил ролик со взрывающейся пивной банкой. Выглядит так, словно в банку выстрелили. Может, из пневматики Лиама. Александра прислала фото себя в кровати. Одеяло натянуто по самый нос, но я вижу по глазам, что она улыбается. Вокруг пульсируют маленькие ядовито-розовые сердечки, которыми она украсила фотку.

Открываю «Ватсап»: от Игоря никаких новостей.

По большому счету, мне хотелось бы, чтобы он забыл о моем существовании. Но к сожалению, я облажался и теперь должен платить.

Десять дней.

Столько хватило на то, чтобы запутаться в липкой паутине Игоря. Столько же, сколько уходит на поездки на метро за год.

Если честно, все началось намного раньше. Мамаша считает, что у меня голова без мозгов и что я ни на чем не могу сконцентрироваться дольше пары минут. Прямо она этого не говорила, но ясно дала понять, что, по ее мнению, я весь в папашу. А поскольку я его никогда не видел, то и возразить мне нечего.

У мамы, разумеется, таких проблем нет.

Во всяком случае, когда она за мной следит. Она не теряет концентрации и не сдается.

Идет по следу, как гончая.

Школьный психолог отправил меня к психиатру. Психиатр послал меня к тетке-психологу с потными руками, крупными серебряными украшениями и такими коричневыми зубами, словно она питалась говном.

Я ее терпеть не мог.

Особенно когда она начала трындеть про неврологическо-поведенческие расстройства, сниженные нейропсихические функции. Сказала, что хоть и не может поставить мне диагноз, но явно констатирует плохо управляемую импульсивность и проблемы с концентрацией. Именно в этот момент я перестал ее слушать. Мамаша тоже, поскольку не могла поверить, что у меня проблемы посерьезнее нехватки мозгов.

Несколькими месяцами позже я прочитал в бульварной газете о каком-то знаменитом чуваке, который был счастлив наконец получить диагноз, потому что это типа все объяснило. Словно он хотел быть психом, словно диагноз был модной косухой или клевой татушкой, которую можно демонстрировать всему миру.

Как я оказался в такой жопе?

Мы с Лиамом подворовывали в центре. Сперва смеха ради. Крали по мелочи – духи, одежду. Но быстро сообразили, что электронику – флешки, наушники, динамики – можно загнать за хорошие бабки. Лиам купил у Янне из качалки booster bag – выложенный алюминиевой фольгой изнутри рюкзак – и после этого достаточно было присесть, чтобы не попасть на камеру наблюдения, смести товары с полки, закинуть в рюкзак, спокойно выйти из магаза, сесть в метро и через девятнадцать минут выйти на станции «Фруэнген».

Проще простого.

Мы так наловчились, что ни разу не попались, и скоро в чулане мамаши Лиама не осталось свободного места. На то, чтобы продать барахло на «Блокет», уходило много сил и времени. Еще и мамаша начала интересоваться, почему у меня несколько мобильников и почему я ухожу в свою комнату, чтобы ответить на звонок.

Тогда мы начали продавать краденное чеченцу по имени Аслан, мерзкому типу с татуировками на лице, который никогда не улыбался.

Аслан платил паршиво. Мы получали только четвертую часть того, что могли бы получить на «Блокет», но зато он брал все и не задавал лишних вопросов.

На заработанные бабки мы покупали бухло, кеды, травку и иногда пару грамм кокса. Однажды мы поехали на «Стуреплан» и поужинали морепродуктами в ресторане, как олигархи, но чаще мы просто расслаблялись с травкой и хорошим фильмом.

Днем мы тусили у меня, а ночью у Лиама, поскольку его мамаша работала в ночную смену в больнице Худдинге.

Мы никому не мешали.

Магазы застрахованы, так что деньги им возмещали. И мы никогда не воровали у простых людей, только у крупных богатых компаний – таких как «Медиа Маркт» или «Эльгигантен», которые и так обдирают простой народ как липку.

Травку и кокс мы покупали у одного типа по имени Мальте. Мальте тусовался в бильярдной, был высоким, болезненно худым, с трясущимися руками и чертовски малоприятным для дилера.

Думаю, именно Лиам спросил его, нельзя ли платить электроникой. Мальте только потер свои костлявые руки, поржал, демонстрируя золотые зубы, и отрезал, что таким они не занимаются. Но, продолжил он, если нам охота курнуть на халяву, мы можем помочь ему кое с чем.

И мы согласились. Начали работать на Мальте.

Мы быстро поняли, что он был важным винтиком в машине снабжения стокгольмцев наркотой. И был на короткой ноге с боссом, Игорем. Такой короткой, что Лиам называл его мальчиком на побегушках.

Мы так над этим ржали.

Для Мальте мы делали всякую ерунду, ничего противозаконного.

Забирали и отвозили пакеты в разные места, принимали заказы по «Ватсап». Несмотря на то, что вся переписка в этом приложении защищена криптографией, Мальте со своей бандой разработал безумную систему кодовых имен. Если кто-то звонил и заказывал «пиццу», я должен был спросить, какую. «Каприччиоза» означала травку, «Гавайская» – кокс. Пять «Гавайских» означало, что клиенту нужно пять граммов кокаина.

Цена за грамм первоклассного кокса около восьми сотен, так что пицца недешевая. Но зато доставка в течение получаса, так что высокий уровень сервиса гарантирован.

Мы доставляли олдскульный товар: спиды, кокс, травку и все такое. Никаких лекарств и прочего дерьма. И героином мы, разумеется, тоже не торговали. Этот рынок контролируют гамбийцы из Кунгсан.

Порой Мальте рассказывал, как эта работа выглядела раньше. Парни торговали наркотой, как мороженым, прямо на улице. И регулярно оказывались в кутузке.

Я ржал как конь.

Не представляю, как можно было жить без Интернета и мобильных приложений.

Мне новая работа нравилась, но Лиам нервничал и хотел завязать. Под конец он заставил меня пообещать, что мы больше не будем работать на Мальте, и я пообещал, просто чтобы его успокоить.

Через пару месяцев мы купались и в траве, и в бабках. И ежу было понятно, что на обычной работе такого бабла не срубишь.

Лиам купил подержанный БМВ у чувака из Бредэнга и впервые за долгое время был в хорошем настроении. Сам я не отваживался купить что-нибудь дорогое, потому что мама и так достала меня расспросами, откуда у меня новые шмотки, кеды и прочее.

У нее был нюх, как у гончей.

Однажды меня вызвали к боссу Мальте, Игорю – здоровенному качку с бритой башкой.

Игорь был легендой по трем причинам.

Во-первых, он заправлял большей частью торговли наркотиками в Стокгольме. Во-вторых, по словам Лиама, когда три чувака пытались его обдурить, он привязал им лодыжки к запястьям и утопил, как котят.

В-третьих, он писал стихи и даже издал несколько поэтических сборников.

Честно говоря, я был немного польщен, когда Игорь сказал, что слышал, как хорошо я работаю, и спросил, не хочу ли я перейти на более важные задания. Мне будут хорошо платить, и в случае успешной работы меня ждет стремительная карьера в компании.

Да, так он и выразился – «компания». Словно он руководил не бандой, а акционерным обществом.

Он много трындел о том, что клиент важнее всего, что клиента нельзя дурить и что сервис должен быть на высоком уровне.

У меня было ощущение, что он прошел один из этих курсов, организованных Службой занятости, где учат, как открыть свою компанию, считать налоги, компенсацию за сверхурочную работу и прочую херню.

Я сразу принял его предложение. Только по дороге домой меня посетили сомнения.

Но было уже поздно давать задний ход.

Тем же вечером Игорь пригласил меня на пятничное пиво. Не знаю, шутил он или нет, но он так и сказал – after work[1].

Мы пили пиво и играли в бильярд. Все, кроме Игоря, который спиртного в рот не брал, только сидел в углу комнаты и наблюдал за нами.

Лиама там не было.

Позднее он рассказал, что получил то же предложение от Игоря, но отказался. Он сказал, что я совсем без мозгов и что мне надо научиться думать, прежде чем действовать, если я не хочу неприятностей.

К тому же я ему обещал, что мы больше не будем работать на Игоря и его лакеев. Но я снова его подвел, как обычно. Бла-бла-бла.

Это было ровно десять дней назад.

Вскоре после этого Мальте взял меня с собой выбивать долги из клиентов, отказывающихся платить. Тогда я и узнал, что в отношении должников компания была не так уж и клиентоориентирована и что Мальте действительно неприятный тип.

Работа выглядела так: мы стучались в дверь клиенту, и когда он или она открывали, Мальте сообщал, что мы пришли за деньгами, которые те должны. Иногда они платили, мы благодарили, желали приятного вечера и уходили, как учтивые мормоны.

Часто клиенты говорили, что у них нет денег, но они скоро заплатят. При первом визите мы отвечали, что придем через неделю и что «для всех будет лучше, если они заплатят», после чего Мальте трясущимися руками делал пометку в мобильном, в котором у него был список должников.

Но если такое случалось во время второго или третьего визита, то клиент получал взбучку.

Что случалось во время четвертого визита, я не знаю, но полагаю, что за это отвечал уже не Мальте, а какой-нибудь конкретный громила. Может, тот же чувак, что помогал Игорю топить тех несчастных. Если, конечно, это действительно произошло. Лиам любит трепать языком.

В мое задание входило удерживать клиентов, пока Мальте дубасил их, как психованный. Но телкам он предпочитал угрожать ножом. Прижимал острое зубчатое лезвие к тонкой коже прямо под глазом, медленно им поводил так, чтобы пошла кровь, и сообщал, какие уродливые шрамы у них останутся, одновременно лапая грудь.

Только однажды Мальте пощадил клиента – бабу, разумеется, – хотя это был второй визит. Это была молодая девушка с длинными рыжими волосами по имени Сабина. Как только она открыла дверь, было понятно, что они с Мальте знают друг друга и что Мальте хочет ее трахнуть. Они так долго беседовали, что мне стало скучно, и я спросил, можно ли воспользоваться туалетом.

Оказалось, что можно.

Возвращаясь из туалета, я успел увидеть, как Мальте дает телке пачку купюр, хотя это она должна была нам денег.

Просто так.

Девица просияла и пообещала скоро заплатить.

И в этот момент Мальте меня заметил. Схватил за воротник, прижал к стене и прошипел мне на ухо:

– Никому ни слова, понял? Если вякнешь, мне крышка. И тебе тоже.

Я кивнул.

За кого он меня принимает? Думает, я настучу Игорю? Что я его новый лакей?

Но рыжеволосая была единственным исключением.

Остальные получали по морде.

Кто-то кричал. Кто-то плакал.

Верзилы с бицепсами, как у гориллы, и татуировками в виде черепов, скулили как младенцы и просили о пощаде. Одного парня вывернуло на мои новые кеды «Гуччи» после того, как Мальте заехал ему кулаком в живот.

Это было отвратительно.

Одно дело воровать электронику в «Медиа Маркте» или принимать заказы на доставку пиццы-кокса по телефону, но совсем другое дело – избивать людей. Мне это не надо. Я знаю, что нарушал закон, но алло, я же не чудовище.

Уже в первый вечер я понял, что компания Игоря не для меня.

Но как уволиться с такой работы?

В конце концов я набрался мужества и сказал Игорю правду, что мне не нравится лупить должников.

Он серьезно кивнул и улыбнулся. Откинулся на спинку стула, скрипнув кожанкой. Потом сказал, что это работа не для всех и что для такого труса, как я, найдутся и другие задания, раз уж у меня кишка тонка.

При последней фразе он ухмыльнулся, и я против воли покраснел от стыда.

Потом он снова стал серьезным и сказал, что все люди разные, что у каждого свои способности. Чтобы построить сильную организацию, нужно уметь задействовать разные таланты.

Потом нагнулся, достал завернутый в коричневую бумагу сверток размером с упаковку сливочного масла и бросил мне.

– Приходи вечером в понедельник на заброшенный завод и жди меня у закрытой автомастерской в девять. Ни минутой позже. Выключи мобильный, прежде чем выходить, и принеси сверток. Это очень важно, сечешь? Будешь стоять на стреме, пока я говорю с клиентом. Важным клиентом – дистрибьютором.

Он сделал паузу, окинул меня оценивающим взглядом и продолжил:

– В пакете пробники товара. Думаю, мне не нужно объяснять, что произойдет, если этот пакет потеряется?

Я кивнул и вышел из офиса Игоря за бильярдной со странным чувством стыда и облегчения. Но сильнее ощущалось облегчение: мне больше не придется никого дубасить, а что угодно лучше этого.

Но сейчас воскресенье, и облегчение, с которым я покидал прокуренный офис Игоря, сменилось тревогой.

Я взвешиваю пакет в руке, смотрю в окно. Сгустились тучи над бывшей больницей, моросит дождь. Асфальт черный и блестящий, как первый лед на глубоком озере.

Пакет не тяжелый, я бы сказал, что он весит где-то сто грамм. За короткое, но насыщенное событиями время работы в компании я научился прикидывать вес пакетиков.

Это удается мне не хуже счета в уме.

Сто грамм. Наверняка кокс. Восемьсот крон за грамм. Восемьдесят тысяч крон за пакет – по рыночной цене.

В дверь стучат. Я инстинктивно откладываю пакет на стол и иду открывать.

Входит мать.

Вид у нее усталый.

Вьющиеся каштановые волосы с проседью длиной ниже плеч. Джинсовая рубашка, обтягивающая грудь, на шее – золотой крест. Выглаженные штаны песочного цвета так изношены, что нижний край штанин пошел бахромой. В одной руке у нее пакет для мусора.

– Чем ты занимаешься? – спрашивает она, моргая и поправляя прядь волос. – Точнее, ты занят, или просто… Не важно. Не важно, делаешь ты что-то или нет.

Мама всегда болтает слишком много. Сыпет словами так, словно они сразу попадают в рот, минуя мозг. Как птицы, выпорхнувшие из гнезда.

– Ничем, – отвечаю я, надеясь, что она отстанет. У меня нет сил с ней собачиться.

– Ты позвонил Ингемару? Думаю, тебе стоит это сделать. Позвонить ему.

Ингемар – один из старейшин маминой общины. Мужик лет шестидесяти с курчавыми волосами и пухлыми красными губами. Он всегда улыбается, даже когда священник говорит об аде и смертном суде. Ингемар владеет сетью уличных киосков, где всегда требуется персонал. Так, по крайней мере, говорит мама.

Но с какой стати мне жарить сосиски за девяносто крон в час, когда я зашибаю в десять раз больше, работая на Игоря.

– Нет… Не успел.

Мать выпускает пакет из рук, и он шлепается на пол.

– Но Самуэль. Ты же обещал. Чем ты таким важным был занят, что не смог позвонить?

Я не отвечаю. Что я могу ответить? Что весь день играл в компьютерные игры?

Она подходит ближе, скрещивает руки на груди. Вокруг мусорного пакета на полу расползается мокрое пятно.

– Так больше не может продолжаться, Самуэль. Ты должен взяться за ум. Нельзя вот так сидеть дома и…

Видно, что она не может подобрать слов, чтобы выразить свое возмущение. Такое с ней редко бывает. Я вижу, как она обводит взглядом птичью клетку и покачивает головой.

Потом застывает.

– А это что такое?

Она хватает пакет Игоря со стола.

– Дай его мне, – вскакиваю я и тут же понимаю, что выдал себя с головой такой быстрой реакцией.

Мама трясет пакетом, словно по звуку можно определить его содержимое.

– Черт побери. Отдай пакет!

Я тяну руки за коричневым пакетом.

– Не ругайся в моем доме, – шипит мамаша и добавляет: – Что в этом пакете?

Она делает несколько шагов назад. В глазах не тревога и не злость, а одно разочарование.

Как обычно.

Я – главное разочарование ее жизни.

– Ничего, – говорю я.

– Ну раз ничего, то я его заберу. Раз там нет ничего важного, то и не важно, у тебя он или у меня. Так ведь?

Мать вертит пакет в руках, пристально изучает, словно это бомба. Дрожащими руками отрывает скотч и раздирает бумагу. Бумага поддается, и с десяток крошечных прозрачных пакетиков с белым порошком вываливаются и рассыпаются по полу, как осенние листья.

– Что за…?

– Это не то, что ты думаешь… Это…

Но что я могу сказать? Что еще может быть в таких пакетиках, как не наркота?

Мама, открыв рот, качается взад-вперед. В глазах у нее слезы.

– Прочь из моего дома, Самуэль. Прочь!

Голос у нее спокойный, хотя лицо такое, словно она увидела привидение среди бела дня.

– Я…

– Вон! – вопит она и опускается на корточки. Сгребает пакетики с пола, идет к мусорному пакету и закидывает их внутрь к пакету с молоком, панцирям креветок и яблочным огрызкам. Берет пакет и выходит в прихожую.

Я смотрю на мокрое пятно на полу. Слышу, как открывается входная дверь, слышу хорошо знакомый звук захлопывающейся крышки мусоропровода.

Входная дверь закрывается, шаги приближаются.

– Вон! – кричит она из прихожей.

Я собираю вещи, закидываю в рюкзак, надеваю толстовку и выхожу в прихожую.

– Исчезни из моего дома, – шипит мама. – И вот это возьми с собой.

Она стягивает браслет из цветных бусинок, который я сделал ей в первом классе, и швыряет на пол. Потом, всхлипывая, уходит.

Я поднимаю браслет: она носила его, не снимая. Потираю бусинки между пальцами.

Они по-прежнему теплые.

Ключ от подъезда подходит и к подвалу. Тяжелая дверь со скрипом отворяется, и в нос ударяет запах тухлой еды, старых памперсов и прокисшего вина.

Откуда-то снаружи доносится шум удаляющегося грузовика.

Я шарю по стене в поисках выключателя, нащупываю, нажимаю, и в следующую секунду помещение заливает холодный свет.

Но мусора там нет.

Новые, уже пустые мешки аккуратно висят, готовые принять мусор. Они шуршат на сквозняке от открытой двери.

Сердце уходит в пятки. Я бегу в подъезд, распахиваю дверь и выбегаю на улицу только чтобы увидеть, как мусоровоз увозит в дождь кокс на восемьдесят штук.

Это не моя вина.

Я всегда был импульсивен, даже психолог с зубами в какашках так сказала, а уж кому, как не ей, знать.

Я никому не хотел навредить, хоть мамаша и считает, что я нарочно испоганил ей жизнь.

Воровали мы только у богатых компаний, застрахованных по самое не могу, а травку и кокс загоняли только совершеннолетним, которые прекрасно знали, за что платят такие бабки.

Спрос рождает предложение.

Все, что мы делали, это удовлетворяли этот спрос – быстро, эффективно и клиентоориентированно.

А выбивание долгов вместе с Мальте?

Нет, я не горжусь этим. И будь я в состоянии повернуть время вспять, я бы отказался от этой работы. Но прошлое не вернуть. Время идет только вперед. Чертовы часики тикают и тикают.

Девятнадцать тридцать шесть.

Ровно через сутки, час и двадцать минут я должен быть на заводе.

Я хорошо помню, что сказал Игорь.

В пакете пробники товара. Думаю, мне не нужно объяснять, что произойдет, если этот пакет потеряется?

Если я приду без пакета, Игорь озвереет. Но если не приду, лучше даже не думать, что со мной будет. Скорее всего они пришлют за мной одного из тех громил, что занимаются четвертым визитом.

Я опускаюсь на корточки и остаюсь сидеть на мокром асфальте спиной к дому.

Браслет из бусинок блестит в свете фонаря. Четыре бусинки с буквами.

Моргнув, читаю хорошо знакомое слово.

МАМА.

Пернилла

Дождь стучит по стеклу. Слышно, как мусоровоз закидывает в кузов мусор из подвала и отъезжает прочь. Шум мотора заглушает мысли.

Правильно ли я сделала, выгнав Самуэля?

Это не впервые. За последние три месяца я уже выгоняла его из дома два раза. Но мы всегда быстро мирились.

Наверно, слишком быстро, потому что друзья из общины говорят, что я слишком добра к нему. Что мне нужно научиться устанавливать границы и ослаблять контроль. Что нельзя вышвырнуть из дома и через пару часов звать обратно.

Я пыталась объяснить им, что вся проблема в том, что я не знаю, как ему помочь. Быть понимающей? Требовательной? Поощрять те редкие моменты, когда он проявляет инициативу, ведет себя как взрослый и ответственный человек?

При этом изнутри гложет чувство вины, которое увеличивается, как опухоль, с каждой новой глупостью, которую выкидывает Самуэль. С каждым годом, который он проводит, не пуская Иисуса в свое сердце.

И это все моя вина.

Я складываю руки в молитве и закрываю глаза.

Боже Милостивый, помоги Самуэлю понять, что Ты рядом. Возьми его под Свое крыло и укажи верный путь. И прости. Прости. Прости. Прости меня за все. Во имя Иисуса. Аминь.

Опускаюсь на пол и прижимаю ладони к прохладному линолеуму. Обвожу взглядом комнату.

Расписание уроков Самуэля все еще висит на холодильнике, хотя он давно уже бросил гимназию. Я распечатала его в увеличенном формате, чтобы он не забыл какой-нибудь урок. Вторники и четверги отметила розовым фломастером и написала сверху «Не забудь спортивную форму!». Понедельник отмечен зеленым. Рядом приписано: «Внимание! Первый урок 08.05». На кухонной стойке – банки с рыбьим жиром. Одна из женщин из библейского кружка посоветовала рыбий жир как средство для улучшения концентрации.

Ну и молитвы, разумеется.

Но Самуэль не хотел принимать рыбий жир. Утверждал, что от капсул воняет тухлой рыбой. Впрочем, они действительно попахивают.

Во всем виновата я сама. Прошлое меня настигло. Грехи не отпускают меня.

У меня было счастливое детство. Но оно закончилось, когда мне исполнилось девять.

Я выросла в глубоко верующей семье. Мой отец, Бернт, был пастором в Свободной церкви[2], а моя мать, Ингрид, домохозяйкой. Родители мечтали о большой семье, но смогли завести только одного ребенка. Я долго пыталась компенсировать им отсутствие других детей своим примерным поведением.

Я старалась быть образцовой дочерью – в два раза лучше, чем все другие дети.

Мы жили в Худдинге, к югу от Стокгольма, в желтом деревянном доме возле озера Трехёрнинген.

Мы были обычной семьей. У нас была «Вольво», два золотистых ретривера – тоже замена детям – и большой сад, полный плодовых деревьев и ягодных кустов. С ранних лет я активно участвовала в жизни общины и в школе получала только пятерки.

Но если родители и гордились моими успехами, то виду не подавали.

Думаю, они считали, что я просто соответствую их ожиданиям.

Папа много работал. По долгу службы он всегда должен был доступен для прихожан. Порой казалось, что он исполняет одновременно роли душеспасителя, банка и полиции.

В нашем доме всегда царило оживление: друзья, прихожане, нуждающиеся в помощи или совете, с которыми мы делились чем Бог послал в нашей по-спартански обставленной кухне под голодными взглядами вечно попрошайничающих собак.

Тогда я воспринимала то, что имела, как нечто само собой разумеющееся, – любящих родителей, материальные удобства и даже веру, которой многим сегодня не хватает. Это было благословенное время. Я наслаждалась счастьем, не задумываясь о том, насколько мне повезло. Но это было и греховное время, потому что грех не осознавать, что все это – дар Божий, грех не осознавать, насколько велика была Его милость.

Когда мне было девять, я вернулась домой раньше времени и застукала маму голой на диване с одним из соседей с нашей улицы, отцом моего одноклассника.

Я помню солнечные блики на их потных телах, сплетенных на горчичного цвета плюшевом диване. Помню, как ее длинные волосы рассыпались у Йона на груди, как его рука покоилась на ее покрасневшей ягодице.

Это был последний раз, когда я видела свою мать.

На следующий день она исчезла.

Мать была красивой, греховно красивой. И она ослушалась отца.

Лицо ангела, сердце змеи. Опасная соблазнительница, так папа называл ее впоследствии, ссылаясь на Послание к Ефесянам Павла, написанное им во время заточения в Риме:


Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела.


Отец не был тираном. Он любил мою мать – даже после того, как она бросила нас, оставив после себя пустоту.

Несмотря на то, что она предала Иисуса и жила в грехе до самой своей смерти.

Исчезновение матери причинило мне страшную травму, но страшнее всего было то, что мы ничего о ней не знали. Ни телефонного звонка, ни письма. Каждый день рождения я надеялась, что мама даст о себе знать. Я молилась день и ночь, чтобы она меня навестила.

Но она этого так и не сделала. В мой тринадцатый день рождения она погибла в автомобильной аварии в нескольких километрах от нашего дома.

Я поднимаюсь, беру мобильный и иду в ванную комнату. Ополаскиваю лицо холодной водой и разглядываю себя в зеркале. Растрепанные каштановые волосы, морщины вокруг рта, живот, выпирающий из-под пояса ставших узкими брюк. Красные глаза, размазанная тушь.

И все равно видно, что я дочь своей матери: у меня такие же глаза и скулы.

Я унаследовала от нее не только внешность. Я унаследовала и жажду греха, которая не давала матери покоя. Может, она передала ее мне вместе с материнским молоком – невидимый, но смертельный дар, замаскированный под любовь.

По крайней мере, так сказал отец, когда мне исполнилось восемнадцать и я встретила Исаака Циммермана.

Исаак был полной противоположностью примерного христианина. Во-первых, он был не христианином, а евреем. Одно это было позором и катастрофой. Во-вторых, он был на пять лет старше, американец и «музыкантишка».

Папа отказывался впускать его в наш дом.

Но я была молодой и глупой, пошла против воли отца и продолжала встречаться с Исааком. Высокий, худой, в вечно драной одежде, с длинными кудрявыми волосами он был просто неотразим.

Исаак был похож на Иисуса.

И я влюбилась, кубарем полетела по наклонной прямо в пропасть греха, радостно распахнувшей мне свои объятия. И радовалась своему падению, ибо не ведала, что для меня благо, а что – зло.

Мне казалось, что любовь к Исааку, эта испепеляющая страсть заполнит пустоту, оставшуюся после побега матери. Залечит мои душевные раны.

Но вместо этого я залетела.

Исаак хотел, чтобы я сделала аборт, но для меня такого выбора не стояло. Разумеется, на моем решении сказалось воспитание: почти каждый день в церкви я слышала о ценности человеческой жизни. И я любила этого человечка, растущего внутри меня. Я уже потеряла мать и не хотела потерять и ребенка тоже. Не могла поступить с моим малышом так, как мать поступила со мной.

Я не хотела быть похожей на нее ни в чем.

Лицо ангела, сердце змеи.

Исаак разозлился, поехал в Вэрмлэнд в тур и не звонил несколько недель.

Потом от него пришло письмо, в котором он писал, что не готов к созданию семьи и что если я рожу этого ребенка, то и воспитывать его мне придется самой.

Так и получилось.

Через полгода после разрыва с отцом я вернулась в желтый домик.

Мне было восемнадцать, и я была на сносях.

Если папе и было стыдно, он этого не показывал. Община приняла меня с распростертыми объятиями. Я была грешницей, готовой покаяться, у меня еще был шанс на спасение моей бессмертной души.

Только однажды у отца вырвалось: «Яблочко от яблони недалеко падает…»

Это случилось осенним вечером, мы ссорились, не помню почему, помню только, что он повысил на меня голос и сказал, что я вся в мать.

Что во мне сидит дьявол.

И теперь он передался Самуэлю.

Я приложила все усилия, чтобы создать Самуэлю хорошие условия. Я работала изо всех сил, чтобы нас обеспечить. Ни разу за годы с рождения Самуэля я не ездила в отпуск. Я не заводила отношений с мужчинами – не потому, что не хотела, а потому что Самуэль был очень требовательным. С первого дня он высасывал из меня энергию, как бездонная черная дыра в космосе.

Я все делала ради него.

И я молилась. Как я молилась!

Но Бог продолжал меня испытывать.

Не знаю, где взять в себе силы.

Говорят, Бог дает нам не больше того, что мы в силах вынести, но я в этом порой сомневаюсь.

Я вытираю лицо полотенцем. Полотенце становится черным от туши, и я швыряю его на пол. Беру мобильный и пишу эсэмэс. Прошу Самуэля вернуться. Пишу, что люблю его и прошу прощения за эту вспышку ярости.

Сажусь на унитаз.

Из комнаты Самуэля доносится шкрябающий звук. Должно быть, это дрозд в клетке.

Он способен брать ответственность на себя, если захочет. Когда дело касается кого-то или чего-то, что ему дорого.

Дрозда, например.

Удаляю эсэмэс и бросаю телефон на пол.

Он подпрыгивает пару раз на коврике и остается лежать перед душем.

«Нет», – думаю я.

На этот раз все будет по-другому.

На этот раз его надо проучить.

Манфред

Мы с Афсанех сидим по обе стороны больничной кровати. Между нами лежит Надя, окруженная аппаратами, поддерживающими в ней жизнь. Электроника пикает и шипит. Одна ручка в гипсе, из дырочки на шее трубка протянута к аппарату искусственного дыхания.

Рядом мониторы, на которых видно пульс, температуру, уровень кислорода и давления в мозгу. Здесь столько электроники, что кажется, будто мы на борту космического корабля.

И коридора доносится шум шагов: наверное, кто-то спешит к еще одному больному ребенку.

Рядом с изголовьем, у белого столика с компьютером, сидит Ангелика, врач отделения интенсивной терапии.

Она хороший врач. Они все тут хорошие: в отделении интенсивной терапии для детей, куда нас перевели после первой недели в реанимации. Они заботятся не только о детях, но и о нас, родственниках. Приносят еду, кофе, объясняют то, что невозможно объяснить. Держат тебя за руку, утирают слезы.

Не знаю, откуда у них берутся силы.

Надю ввели в искусственную кому.

Она получила повреждения черепа, когда выпала из окна, и врачи сделали это для того, чтобы мозг мог восстановиться.

Но никто не знает, выйдет ли она из комы, и если да, то какая жизнь ее ждет.

Прошло уже три недели.

Я думал, что со временем мне станет полегче, что я смогу примириться с незнанием того, что будет дальше, но легче мне не стало. Наоборот, с каждым днем мне все больнее находиться в подвешенном состоянии.

Я выпускаю влажную теплую ручку Нади и откидываюсь на спинку стула. Смотрю на Афсанех, сидящую, опустив голову на руки.

Есть что-то символичное, почти судьбоносное в том, что мы сидим по разные стороны постели. Я не могу дотянуться до Афсанех, а она – до меня. Даже если бы мы хотели, Надя лежит между нами.

Ее несчастье встало между нами.

Дома то же самое.

Мы с Афсанех едва разговариваем, она избегает дотрагиваться до меня.

А касаюсь ли я ее?

Не знаю. Не помню.

Я столько всего не помню.

Дни проплывают мимо, как корабли в море, не задерживаясь в моем сознании. Случается, что я встаю утром, сажусь на диван в гостиной и сам не замечаю, как начинает смеркаться.

Время прекратило существование. Все, что у меня есть, это одно затянувшееся сейчас – болезненное ожидание того дня, когда Надя наконец очнется из комы или заснет навсегда.

Афсанех выпрямляется и одной рукой массирует затылок.

– Я схожу за кофе, – говорит она, не спрашивая, буду ли я.

Я молчу. Смотрю в окно, где в голубом небе светит солнце, а ветерок шелестит зеленой листвой.

Ангелика смотрит на меня из-за компьютера.

– Тебе что-нибудь принести? Я собиралась в кухню.

– Нет, спасибо, ничего не нужно.

Я больше не чувствую голода. Хотя всегда любил поесть. С самого детства был толстяком, а за последние недели похудел килограмм на десять.

Самый эффективный метод похудения – жизнь со смертельно больным ребенком.

Достаточно утратить бдительность лишь на мгновение, и ребенок выпадет из окна, выбежит на дорогу или свалится в воду с плотика.

Жизнь тянется бесконечно. Жизнь как старый усталый осел.

Но смерть стремительна, как молния. Ей достаточно секунды, мгновения, вдоха. Смерть – это кобра, нападающая без предупреждения. Она быстрее собственной тени. Как Лаки Люк.

Мобильный звонит, и я долго смотрю на экран в недоумении, прежде чем ответить.

– Манфред? Это Малин.

Я не сразу понимаю, что звонит моя коллега Малин Брундин.

Малин работает в Катринехольме, но она вместе с нами расследовала преступление в Урмберге, ставшее одним из самых громких в Швеции.

Расследование навсегда перевернуло жизнь Малин. Оказалось, что ее родственник много лет держал в заточении в подвале женщину, и эта женщина оказалась родной матерью Малин. Другими словами, шведка, вырастившая Малин, женщина, которую она называла мамой, не была ее биологической матерью.

Такое нелегко пережить.

Я был удивлен, что она не бросила работу в полициии не переехала в Стокгольм или другой крупный город, где проще было бы спрятаться от прессы и любопытствующих.

Малин летом заменяла заболевшую коллегу в Стокгольме по моей рекомендации. Почему-то я думал, что ей пойдет на пользу уехать из Урмберга и что пребывание в столице поможет залечить душевные травмы.

– Привет, – здороваюсь я.

– Как ты? – спрашивает она.

Как ответить на этот вопрос?

Люди все время спрашивают, как я, но я перестал отвечать правду, у меня больше нет сил объяснять. Не только потому, что это больно, но еще и потому, что это занимает слишком много времени. К тому же я сам не знаю, каково мне, потому что давно утратил способность чувствовать.

– Без изменений, – после некоторой заминки отвечаю я.

– Мы хотели спросить, придешь ли ты, потому что хотим начинать.

Проклятие!

Я вдруг вспоминаю.

Сегодня я должен был вернуться на работу. Больничный кончился, и жизнь – во всяком случае рабочая – снова началась.

– Черт, Малин, извини, – говорю я. – Я наверно перепутал дни. Я в больнице с Надей и совсем забыл…

– Все в порядке, – отвечает она, очевидно, предвидя такой ответ. – Можешь присоединиться к нам завтра.

– Нет-нет, я приеду.

Пауза.

– Нет, лучше подожди нас в больнице, – продолжает коллега. – У нас новое дело. Тело выбросило на берег в южной части Стокгольмского архипелага. У нас встреча в морге в Сольне через час. Сможешь подъехать туда? – Поколебавшись, она продолжает: – Ты же уже в Каролинской больнице.


Асфальт раскалился от жаркого солнца, от вчерашнего ливня не осталось ни следа Малин стоит перед входом в кирпичное здание и вертит в руках телефон. Незаметно выбросив сигарету, я подхожу к ней.

Длинные каштановые волосы, худое сильное тело. Темные глаза, прищуренные от солнца, поджатые губы. Это Малин, какой ее знаю. Но щеки и бедра округлились, а футболка обтягивает круглый живот.

Они с Андреасом ждут ребенка.

Они вместе работали над расследованием в Урмберге и постоянно цеплялись друг к другу. Спорили обо всем – от иммиграции до социальных пособий и не могли даже договориться, из какого ресторана заказать обед.

А теперь планируют принести новую жизнь в этот мир.

Неожиданный поворот событий, я вам скажу.

– Ты по-прежнему куришь тайком? – Малин поднимает брови, кивая на окурок на земле.

Я не отвечаю, только хлопаю ее по плечу.

В паре метров от Малин стоит Гуннар Вийк по прозвищу Дайте.

Я кошусь в его сторону.

Борода седая и растрепанная, веки такие тяжелые, что непонятно, как ему что-то удается разглядеть из-под них и очков в тонкой стальной оправе. Живот распирает рубашку с коротким рукавом. Из-под коротковатых синтетических брюк торчат голые опухшие лодыжки. На ногах – старые коричневые сандалии.

Гуннар – настоящая легенда. Он потомственный полицейский. Члены его семьи дорого заплатили за возможность работать в полиции. Но больше всего он известен как главный полицейский Казанова. Если верить слухам, волочился за каждой юбкой. И загнав свою добычу в угол, подавлял жалкие попытки сопротивления своей коронной репликой: «Дай этому случиться».

Разумеется, слухи распространяются быстро, и вскоре умники из полиции дали ему прозвище «Дай-этому-случиться». С годами прозвище сократили для удобства, и он сначала превратился в «Дай-этому», а потом в «Дайте».

Мы здороваемся. Мы раньше не работали вместе, но знаем друг друга, хоть и поверхностно.

Гуннар неплохой полицейский, хоть с годами и стал нытиком. Его коллеги говорят, что он особенно угрюм, когда ни с кем не встречается.

– Что тут у нас? – спрашиваю я.

– Мужчина. На вид лет двадцать, – отвечает Дайте, теребя бороду. – Тело обнаружил рыбак.

– А мы тут зачем?

Вопрос не праздный. Оперативное отделение не расследует обычные убийства.

– Мы думаем, что его смерть связана с расследованием, которое сейчас проводится. И к тому же в стокгольмской полиции не хватает ресурсов. Они попросили нас помочь.

– Личность жертвы установлена?

– Не совсем, – говорит она, щурясь от солнца.

Я чувствую на себе ее взгляд.

Я, должно быть, выгляжу ужасно. Небритый, немытый, неподготовленный. Я совсем не похож на прежнего Манфреда.

Он бы никогда не пришел на работу в таком виде.

Прежний Манфред носил рубашки и костюмы-тройки. В кармане пиджака у него всегда был шелковый платок, и он благоухал, как парфюмерная лавка.

Прежний Манфред носил до блеска начищенные итальянские туфли из мягкой телячьей кожи и эксклюзивный, но неброский «Ролекс» модели пятидесятых годов.

Но прежнего Манфреда больше нет.

– Идем? – говорит Малин и направляется ко входу.


Судмедэксперт Самира Хан обнимает меня при встрече. Она маленькая и хрупкая, как ребенок. Длинная темная коса аккуратно лежит между лопаток.

– Как ты исхудал! – восклицает она, сжимая мне руку повыше локтя и потом шепотом добавляет: – Как она?

– По-прежнему в коме.

Самира кивает и поправляет фартук.

– Это чтобы мозг мог восстановиться, – поясняет она. – Послушай, дети в этом возрасте способны восстанавливаться очень быстро. И мозг обладает фантастическими способностями компенсировать утрату функций.

Я киваю. Все это я уже слышал раньше.

Мы идем в зал для вскрытия.

– Так кто, вы думаете, покойный? – спрашивает у Малин Самира.

– Мы думаем, что это может быть Юханнес Ахонен, – говорит Дайте, закладывая за губу снюс. – Но это предположение основано на том, что у мертвеца такая же татуировка.

Самира кивает.

– Придется дождаться заключения судебного ортодонта и результатов ДНК-анализа, чтобы точно установить личность.

Она открывает дверь и пропускает нас вперед. Характерный удушающий запах смерти ударяет мне в лицо. Краем глаза я вижу, как морщится Малин. Дайте, напротив, и бровью не повел. Просто прошел в палату, даже не вынимая рук из карманов.

– Посмотрим? – спрашивает Самира, надевает очки и полиэтиленовый фартук и подходит к столу для вскрытия.

На столе из нержавеющей стали лежит тело мужчины. Разбухшее и посиневшее. Кожа в некоторых местах потрескалась и напоминает тонкий зеленый брезент, небрежно накинутый на что-то белесое и бесформенное.

Когда я подхожу к столу, что-то внутри меня сжимается. Может, потому что мои чувства в расстройстве – обычно я так остро не реагирую на покойников. Словно холодная рука шарит в груди в поисках сердца. Я боюсь, что Надя тоже когда-то окажется на таком столе. Я знаю, что этот мужчина тоже чей-то ребенок.

Я зажмуриваюсь.

– Вскрытие будем проводить во второй половине дня, – говорит Самира, натягивая перчатки. – Но я подумала, что, возможно, вы захотите взглянуть на него пораньше.

Она продолжает:

– Как вам уже известно, тело было завернуто в покрывало и обмотано железной цепью. Когда ткани разлагаются, в грудной клетке и животе образуются газы – прежде всего метан и углекислый газ. Из-за этого тела утопленников часто всплывают на поверхность. В этом случае тело нарочно обвязали утяжелителями, чтобы оно не всплыло. Но это не означает, что он был убит. До вскрытия я не могу назвать причину смерти. Пока могу только сказать, что тело подверглось насильственным действиям, поскольку обе ноги, таз и спина сломаны.

– И кто-то отрезал ему руку, – добавляет Малин, кивая на отсутствующую левую руку.

– Необязательно, – возражает Самира. – Руки и ноги имеют тенденцию отваливаться, когда тело долго лежит в воде. Это могло произойти само по себе, по вине животного или механизма, например, лодочного пропеллера.

Дайте кивает, хмыкает, сводит кустистые брови.

– А это что за белое вещество? – спрашивает Малин.

Самира касается пальцами воскообразной субстанции, местами покрывающей тело.

– Адипоцир, или трупный воск. Образуется путем гидролиза из жира, когда тело долго находится в холодной воде.

– Черт, – бормочет Малин, но замолкает при виде недовольной мины Дайте.

– Когда он умер? – спрашивает он, делая заметки в блокноте.

– Я бы предпочла отложить этот вопрос, – тянет с ответом Самира. – Много факторов влияют на то, как быстро тело разлагается в воде: температура, содержание соли, кислорода, и так далее. Но предварительно могу предположить, что смерть наступила месяц-два назад. Трупный воск образуется не сразу.

– А татуировка, из-за которой вы решили, что это Юханнес… – интересуюсь я.

– Ахонен, – вставляет Дайте.

Самира поднимает руку покойного, чтобы мы могли разглядеть что-то темное на коже.

– Смотрите, – говорит она.

Дайте наклоняется вперед. Малин тоже, но я вижу, что ее взгляд обращен к двери, а лицо побледнело.

– Татуировка? – уточняю я.

– Да, – отвечает Самира.

– Ничего не видно, – жалуется Малин.

– У вас что, глаз нет? – фыркает Дайте, почесывая кончик носа. – Это птица.

Самира кивает.

– Орел. Возможно, орлан-белохвост или беркут. Они очень похожи. У Юханнеса Ахонена была такая же.

Она идет к письменному столу, снимает перчатки и бросает в желтый мусорный пакет с надписью «Опасные отходы», потом листает папку с бумагами.

– Вот, – протягивает она мне пачку фотографий.

На первой фотографии татуировка орла с характерным изгибом клюва и распростертыми крыльями, словно тот собирается приземлиться или вонзить когти в добычу. На другой – тело, завернутое в клетчатое покрывало и перетянутое грубой ржавой цепью, в звеньях которой запутались водоросли.

– На снимке увеличенная татуировка Ахонена, которую взяли с «Фейсбука», – поясняет Самира.

– Сегодня этих татуировок пруд пруди, – комментирует Дайте, выдвигая вперед челюсть. – Каждый второй придурок имеет татуировку. И наверняка таких орлов тоже как собак нерезаных.

– Не сомневаюсь, – отвечает Самира. – Но выяснять это – ваша работа. Можете забрать снимки. Я распечатала их для вас.

– Что нам известно об Ахонене? – спрашиваю я.

– Родился в Ханинге, – говорит Малин. – Двадцать лет. Мать заявила об исчезновении в марте. Осужден за незаконное хранение оружия, наркотиков и кражу. Его имя всплыло в деле Игоря Иванова, тридцатидевятилетнего гражданина Швеции, родившегося в Киеве в Украине и проживающего в Эльвшё. Судя по всему, он заправляет торговлей наркотиками в южных пригородах. Криминальная легенда. Нам пока не удалось ничего на него накопать, хотя ходят слухи, что он управляет своей организацией железной рукой и пришил пару парней, которые кинули его на бабки. Но мы не знаем, правда это или нет.

Я присвистываю.

– Игорь Иванов. Надо же.

В этот момент Малин прижимает руку ко рту, поворачивается и пулей вылетает из комнаты.

– Ой, – восклицает Самира и спешит за ней.

Дайте смотрит на меня и поправляет очки на носу.

– Я все думал, сколько она выдержит, – заявляет он с нескрываемым злорадством в голосе. – Интересных следователей они нам теперь присылают. Беременным теткам на сносях в морге не место.

Самуэль

На лес уже спустились сумерки, хотя летнее небо по-прежнему светлое. В лесу пахнет влажной землей и зеленью.

Голова раскалывается от боли, все тело ноет. Я пытался спать в ночном автобусе, но это было непросто. Мысли о пакете с коксом не давали мне покоя. А в Хёкарэнген стерва, которая вела автобус, меня высадила.

Я боюсь даже подумать о том, что Игорь скажет, расскажи я ему, что образцы товара уехали с мусоровозом.

Чтобы отвлечься, достаю мобильный из кармана.

От матери ничего.

Как укол в сердце.

Она вечно мной недовольна.

Что бы я ни делал. Когда мне поставили высший балл по математике, она даже не обрадовалась. Только трындела, что по всем остальным предметам у меня двойки. А когда я подарил ей браслет от «Эрмес», она закатила истерику, что не желает принимать краденые вещи в подарок и что типа воровство это смертный грех, хотя я этот браслет вообще-то купил.

Я со вздохом возвращаюсь к мобильному. Пишу эсэмэс Жанетт, лучшей подружке Александры.

Она горячая штучка.

Длинные светлые волосы, крепкая маленькая грудь. Большой рот, нежная кожа вся в веснушках. Нежная на ощупь тоже.

Между нами с Жанетт что-то есть. Только я пока не знаю что.

Мне стоило бы воздержаться – она все-таки подружка Александры, но с другой стороны, верности до гроба я Александре не обещал. Даже наоборот – объяснил, что не готов к серьезным отношениям. Что я еще не достиг этой черты, словно любовь – это конечная станция в метро.

Александра сказала, что ее все устраивает, она тоже не хочет себя связывать.

Так что мы встречаемся и спим, иногда нам бывает очень хорошо вместе. Как в порнофильме или как будто мы по-настоящему влюблены.

Я ускоряю шаг и слышу сигнал. Пришел ответ от Жанетт.

Никаких смс – написано на экране. Я хотел написать и спросить, почему и с чего это она выделывается, как вдруг где-то позади раздается хруст ветки.

Я оглядываюсь, всматриваюсь в темноту, но не вижу ничего, кроме светлых стволов берез и очертаний кустов позади них.

Должно быть, какой-то зверь.

Несмотря на то, что мы живем всего лишь в девятнадцати минутах от центра, в лесу водятся дикие животные. И собак здесь часто выгуливают…

Продолжаю идти.

Лес редеет, передо мной возникают низкие бетонные здания под крышами из листов рифленого железа. Я пролезаю через дыру в заборе и иду к старой автомобильной мастерской на окраине промзоны.

В сумерках различаю две фигуры перед входом.

Игорь и Мальте.

У меня ноет под ложечкой, когда я подхожу к мастерской.

Игорь кивает в знак приветствия, Мальте ухмыляется, демонстрируя золотые зубы.

– Привет, – начинаю я. – Кое-что случилось… Пакет…

Закончить мне не дают, Игорь знаком велит мне молчать. Потом идет в сторону контейнера, расписанного граффити со стоячими членами и тэгами.

– Здарова, – улыбается он, но не мне.

Я поворачиваюсь и вижу двух чуваков, приближающихся к нам.

Один короткий и жирный, похожий на латиноса, в байкерской косухе и джинсах. Второй бледный и белобрысый, как альбинос, в толстовке и джинсах. В руках спортивная сумка с надписью Just do it.

Я подхожу к Мальте, пытаюсь привлечь его внимание.

– Пакет, – шепчу я. – Образцы товара. Их нет.

Мальте застывает, медленно поворачивается ко мне. В глазах у него страх.

– Какого хрена? – шепчет он.

– Мамаша их забрала.

– Серьезно?

Я смотрю, как Игорь общается с чуваками. Он активно жестикулирует, чуваки ржут, словно он рассказывает что-то смешное. Потом они поворачиваются и идут к нам с Мальте.

Меня бросает в пот. Я чувствую, как намокают подмышки, хотя на улице прохладно. Пытаюсь думать о Мальте как о мальчике на побегушках, чтобы отогнать страх, но это не помогает.

– Хренов лузер, – сквозь зубы шипит Мальте и сплевывает.

Косуха Игоря поскрипывает при ходьбе, а свет фонаря отражается от бритой черепушки.

– Самуэль, – говорит он. – Возьми сумку.

Альбинос бросает мне сумку, и мне удается ее поймать. Не знаю, что там, но наверное не товар, раз Игорь встречался с дистрибьютором.

Это могли бы быть деньги, но Мальте говорил, что Игорь предпочитает рассчитываться в биткоинах, когда речь идет о крупных суммах.

Игорь встречается со мной взглядом. Его глаза – два черных колодца, а лицо ничего не выражает.

– Образцы! – командует он.

– Я пытался вам сказать, – мямлю я. – Их нет. Мамаша забрала.

Повисает тишина. Игорь смотрит на меня так, словно я говорю на иностранном языке.

– Какого хрена? – наконец выдавливает он.

– Она выбросила их в помойку, а я не успел их вытащить до того, как приедет мусоровоз… Но я подумал, что лучше все равно прийти. Я все верну.

Я ловлю себя на том, что говорю, как мамаша, и затыкаюсь.

Не хочу быть похожим на нее.

Но ехидный голос, тот, который иногда звучит у меня в голове, снова вернулся: «Тебе трындец, лузер херов».

Игорь идет ко мне. Челюсти у него напряжены, словно он закусил что-то твердое и горькое.

– Нет образцов – нет аванса, – равнодушно пожимает плечами латинос.

И в этот момент, когда хуже, казалось бы, уже быть не может, у меня в кармане пикает телефон.

Игорь сверлит меня взглядом и сжимает руки в кулаки:

– Я же тебе сказал отключить мобильник, ты дебил?

Я жмурюсь и жду удара, сжимая в руках сумку. Но вместо этого слышу голос за спиной:

– Полиция! Руки вверх! Всем лечь на землю.

Я открываю глаза и вижу Игоря и Мальте на корточках, словно они собираются подчиниться приказу.

Другие чуваки бегут в сторону леса.

Не знаю, почему – наверное, инстинктивно, – я бросаюсь бежать в противоположную сторону по велосипедной дорожке в сторону заброшенной теплицы. Бегу со всех ног с сумкой в руке, сгорая от стыда.

Как я мог совершить такую глупость?

Потому что ты дебил.

Игорь просил меня о двух вещах – принести пакет и отключить мобилу.

Я не справился ни с одной.

Я действительно бесполезен. Все, кто звал меня неудачником – а таких много, были правы.

В темноте слышны выстрелы. Я ускоряю бег. Ноги горят, сердце бьется в груди как бешеное. Тошнота подступает к груди. Я вынужден остановиться. Хватаюсь за фонарь, и меня выворачивает на асфальт. Я ловлю ртом воздух, озираюсь по сторонам.

Лес за мной тихий и неподвижный.

Никто не бежит за мной. Не видно ни полицейских, ни собак, ни Игоря с Мальте.

Неужели мне удалось ускользнуть?

До меня доходит, что лучше выйти из света фонаря, где меня видно как на ладони. Во рту вкус блевотины, грудь горит огнем. Я схожу с дорожки в лес.

В темноте передо мной виднеются очертания валуна, где мы с Лиамом прятали тайные послания, порнокартинки и конфеты в детстве.

Подхожу ближе, ставлю сумку на мокрый гранит и раскрываю молнию. Моргаю не привыкшими еще к темноте глазами.

В сумке куча пачек с банкнотами. Непонятно, сколько там денег, но не меньше ста тысяч крон. А может и больше. Я прикидываю – по меньшей мере, двадцать пять крупных пачек.

Беру одну из пачек.

Сколько здесь? Сотня?

Если в каждой пачке по сто, а в сумке двадцать пять пачек, то всего в ней двести пятьдесят тысяч крон.

У меня засосало под ложечкой.

Что, если полиция поймает меня с сумкой?

Они упекут меня за решетку.

Я обдумываю варианты действий. Затем аккуратно застегиваю сумку и опускаюсь на корточки. Роюсь в ветках и листве там, где, как я знаю, под камнем есть углубление. Запихиваю туда сумку, заваливаю листьями, поднимаюсь и бегу к парковке.

Рядом со старым ржавым «Вольво» стоит новенький черный сияющий мотоцикл Игоря – тот, на котором он давал мне прокатиться и который ненавидела мама.

Я смотрю на рисунок в виде языков пламени на баке для бензина и усиленно думаю.

Игоря арестовали. Думаю, он не будет возражать, что я его одолжил. Может, даже будет рад, что полиция его не конфискует. Так что я даже помогу Игорю.

А если я в чем-то и хорош, так это в угоне машин и мотоциклов.


Александра открывает не сразу. Мне пришлось долго трезвонить ей в дверь. И когда открывает, дверь на цепочке. Она с подозрением смотрит на меня.

– Проваливай, – шипит она.

Я ничего не понимаю.

– Ты белены объелась?

Александра пытается захлопнуть дверь у меня перед носом, но я тяну в другую сторону. Только сейчас я вижу, что глаза у нее мокрые от слез, а тушь размазалась по щекам. Волосы спутаны, одета она только в грязную футболку и трусы.

– Что произошло? – спрашиваю я.

– Какого хрена тебе понадобилось мутить с Жанетт? Ты меня унизить хотел?

В голосе слезы. Она закрывает дверь и молча стоит за ней, будто сомневается.

Я дергаю дверь, но цепочка не поддается.

– Черт, детка, это ничего не значит. Жанетт не… Это тебя я люблю.

– Ну да, конечно, – саркастически отвечает она, но в голосе слышны слезы.

– Впусти меня, детка. Этот двинутый Игорь гонится и за мной.

Про полицию я ничего не говорю, потому что Александре не нравится, что я нарушаю закон. Она утверждает, что предпочла бы, чтобы я работал контролером в метро, а не дилером.

Но, думаю, это ложь.

Без денег я был бы никем. Ни Александра, ни Жанетт не хотели бы иметь со мной дела.

Потому что я ничтожество. Ни на что неспособен. И у меня ничего нет.

Это горькая правда. Правда, с которой мне придется смириться.

Так оно и есть. Ты ничто. Ничто.

– Знаешь что, – тихо, но уверенно произносит она. – Мне надоело решать твои проблемы. Тебе пора повзрослеть. И не втягивай меня в ваши с Игорем аферы.

Она закрывает дверь, только чтобы через мгновение снова открыть.

– И прекрати звать меня деткой! – кричит она, брызжа слюной.

Дверь с грохотом захлопывается, и я остаюсь стоять на лестничной клетке.

Манфред

Афсанех крепко спит, хотя будильник звонил уже два раза. Длинные темные волосы разметались по подушке. Во сне она слегка похрапывает. На прикроватной тумбочке – баночка с прописанным врачом снотворным и полупустой стакан с водой. Рядом с банкой – половина таблетки, которой там не было, когда я вчера ложился спать.

Видимо, она встала ночью и приняла еще полтаблетки снотворного.

Издалека слышно, как часы на церкви Хедвиг Элеоноры пробили семь. Кроме часов, ничего больше не слышно.

Поразительная тишина.

Много лет я жил в окружении детских звуков. Сперва старшие дети не давали мне передохнуть. Потом они выросли, уехали, и родилась Надя, и с ней начались крики, детские программы, грохот игрушек, таскаемых по полу туда-сюда.

Теперь тишину нарушают только дыхание Афсанех, скрип двери во внутренний двор и звук шагов по мостовой.

Есть что-то знакомое в этой тишине. И я знаю, что.

Арон.

После Арона тоже царила тишина.

Я вырос в районе Эстермальм в центре Стокгольма. Даже в самых смелых фантазиях ни я, ни мои родные не могли представить, что я стану полицейским. Не об этом мечтали мои буржуазные высокообразованные родители.

Предполагалось, что мы с Ароном получим научную степень.

Разумеется, мы сами могли выбрать дисциплину, если это были юриспруденция, медицина или, на худой конец, экономика. Искусствознание и литературоведение тоже могли сгодиться, если у ребенка сильно развито эстетическое чувство.

Мы с Ароном были близнецами.

Однояйцевыми близнецами, даже родителям и друзьям не удавалось нас различать.

Когда нам исполнилось двенадцать, что-то случилось. Арон перестал есть. Утверждал, что не может глотать. Родители возили его по врачам, но те могли только констатировать, что физически он здоров, следовательно, причину нужно искать в психике.

Недели шли, а Арону становилось только хуже. Он худел и худел, а я толстел и толстел.

Наверно, ел за нас двоих.

Наконец Арон исхудал так, что торчащие ребра натягивали тонкую кожу, а коленки напоминали головки на спичках, в которые превратились его ноги. Он был так слаб, что мог только лежать на диване марки «Свенск Тенн» в нашей просторной гостиной, смотреть телевизор и пить газировку через трубочку.

Однажды папа сказал, что с него хватит, поднял Арона с цветастого дивана, отнес на руках в машину и отвез в больницу.

Домой Арон больше не вернулся.

То, что врачи считали психосоматическими проявлениями, оказалось агрессивной опухолью поджелудочной железы, вросшей в желудочный тракт.

Рак быстро прогрессировал, и Арон умер через два месяца.

И тогда в доме воцарилась тишина – такая же, как сейчас в нашей с Афсанех квартире.

Эта тишина вырастает из пустоты, оставленной после себя человека, без которого ты не мыслил свое существование. Тишина, сопровождаемая парализующими болью, горем и тоской. Много лет спустя, когда моя бывшая жена Беатрис забрала детей и ушла, я тоже вот так сидел, оглушенный тишиной, и чувствовал огромную пустоту внутри.

Причина была банальной: она сказала, что я слишком много работаю и мало времени уделяю семье. Чего она не сказала, так это что встретила адвоката по имени Хассе. Этот Хассе вращался в правильных кругах, у него были летние домики в Торекове и Вербье. Этот мужчина мог дать ей то, о чем она мечтала, потому что жена полицейского из Беатрис была никудышная.

Я не сильно переживал из-за развода с женой, но страдал от разлуки с детьми. После разрыва я мог видеть их только каждую вторую неделю.

Я обещал Афсанех, что на первом месте у меня будет Надя и только на втором – работа. Что на этот раз все будет по-другому.

Я поворачиваюсь на бок – спиной к Афсанех. На полу за тумбочкой виднеются красные и синие кубики лего – отрывочные образы-напоминания о другой жизни.

Надеюсь, что мне еще представится возможность быть любящим и заботливым отцом. Надеюсь, еще не слишком поздно.


Вернувшись в участок, вижу, что Малин с Дайте и с еще одним незнакомым мне полицейским лет сорока сидят перед компьютером. Незнакомец худой и жилистый, похожий на марафонского бегуна с внешностью жителя Южной Европы или, может быть, Ближнего Востока.

На экране идет видео в плохом качестве с камеры на парковке. Внезапно один из автомобилей взрывается, а вслед за ним второй.

– Еще раз, – просит Дайте, и полицейский нажимает на повтор.

Дайте проводит рукой по растрепанной бороде и выдвигает вперед подбородок так, что становится похожим на хитрую щуку, затаившуюся в камышах.

– Стоп! – командует он. – Вот там? Видишь? Дым белый, а это указывает на то, что взрывчатое вещество содержало порох. Думаю, самодельная взрывчатка, какую можно изготовить дома, например, трубчатая бомба или сделанная из пароварки. Говоришь, другие машины тоже пострадали?

– Слабо сказано, – отвечает смуглый полицейский. – Мы нашли осколки в радиусе ста пятидесяти метров.

– Осколки? – Дайте, прищурившись, изучает картинку на экране. – Тогда, наверное, пароварка. Мы также видим, что было два взрыва. Судя по всему, радиоуправляемые бомбы или с часовым механизмом. Простую бомбу каждый идиот может собрать дома, но тут явно что-то посерьезнее. Поговори с нашими экспертами по взрывчатке, они лучше в этом всем разбираются.

Незнакомец благодарит Дайте, встает, вынимает флешку и идет прочь к лестнице.

– Привет, – улыбается мне Малин. – Ты знал, что Гуннар раньше был криминалистом?

Я качаю головой.

– Пароварка? Ими кто-то еще пользуется?

– Конечно, – невозмутимо отвечает Дайте. Кивает на экран, на котором от автомобиля поднимается дым. – Это мое хобби, – поясняет он, потирая нос. – Анализ видео и изображений. И взрывными устройствами я тоже интересуюсь.

Меня подмывает сказать, что я думал, его главное увлечение – женщины, но разумеется, держу язык за зубами.

– Пора? – спрашивает Малин.

– Пора, – отвечаю я.

Мать Юханнеса Ахонена живет на верхнем этаже многоэтажки в центре Юрдбру, недалеко от станции.

Мы входим в дом и вызываем лифт. Он старый и разбитый, стены сплошь испещрены именами, ругательствами и неприличными рисунками, вырезанными острыми предметами. Зеркало, покрывающее одну стену, матовое, словно его много лет полировали железной сеточкой для хозяйственных нужд.

Навещать родных покойного – одна из самых неприятных задач в полиции, избежать которой никому не удается. Несмотря на всю тяжесть таких визитов, мы осознаем их важность. Наш долг не только расследовать преступление, наш долг также рассказать семье покойного правду о том, что произошло на самом деле.

Но на этот раз все сложнее, потому что личность найденного в море покойника еще не установлена. Мы не знаем, Юханнес Ахонен ли это.

Может, он сейчас пьет пиво в ресторане. Или развлекается с девушкой у нее дома в соседнем квартале. Может, это кто-то другой лежит в холодильнике морга в Сольне, мертвый, распухший и покрытый трупным воском.

И хотя мы не знаем наверняка, времени ждать результаты ДНК-экспертизы у нас нет. В отдельных случаях на нее уходит до двух недель. Вот почему мы здесь, чтобы поговорить с его матерью.

По выходу из лифта Дайте идет налево, Малин – направо, а я встаю перед лифтом и жду. За моей спиной закрываются двери лифта.

– Здесь, – объявляет Дайте, останавливаясь в дальнем правом углу.

Мы с Малин идем туда, пока он звонит в дверь.

Резкий дверной звонок хорошо слышно на лестничной площадке. Через пару секунд раздаются шаги. Дверь открывает невысокая женщина лет сорока пяти. Осветленные волосы собраны в узел. Одета женщина в черные легинсы и блузку в цветочек.

– Туула Ахонен? – уточняет Малин и демонстрирует полицейское удостоверение.

Женщина кивает и смотрит на нас во всех глаза.

– Меня зовут Малин Брундин. Это я вам звонила. Можно войти?

Она кивает и отступает назад, не говоря ни слова.

В маленькой квартире все дышит уютом. Диван в минималистичной гостиной украшен яркими подушками. Стены – плакатами в рамках с изображениями тропических пляжей и закатов.

Туула показывает на диван.

– Присаживайтесь. Здесь удобнее, чем на кухне. Хотите чего-нибудь? Чаю, кофе?

Она говорит почти без акцента. Если бы не финское имя, я бы и не догадался, что она иностранка.

– Не нужно, спасибо, – отвечаю я. – Мы ненадолго.

Малин с Туулой опускаются на пуфики, покрытые овечьими шкурами. Мы с Дайте садимся на диван. Колено пронзает острая боль, от которой у меня перехватывает дыхание.

Мы с Туулой встречаемся глазами.

– Вы его нашли?

– Мы пока не знаем. – Я говорю как есть. – Мы хотели задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

Туула пожимает плечами, тянется за пачкой «Мальборо» без фильтра, вытряхивает сигарету и прикуривает.

– Я уже общалась с вашими коллегами, – говорит она, затягивается и смотрит в окно.

Из окна видны еще несколько многоэтажек на фоне ярко-синего неба и зеленые верхушки деревьев.

– Мы знаем. Простите за беспокойство, – произносит Малин.

Дайте достает блокнот и ручку, прокашливается и задает вопрос:

– Так Юханнес пропал в марте?

Туула пожимает плечами, проводит рукой по обесцвеченным волосам, ее лицо принимает выражение, которое сложно истолковать. Выглядит так, словно она улыбается, но грустной и ироничной улыбкой.

– Ну… – тянет она, не зная, как начать. – Я сама точно не знаю. Юханнес часто пропадал надолго. Порой его не было несколько дней или недель. И он никогда не рассказывал, где был. И жил он то тут, то у своей девушки. Я была не в курсе его передвижений. Но я заявила об исчезновении в конце марта, а не видела его с начала месяца. Так что…

Она оставляет фразу незаконченной и стряхивает пепел в крошечную серебряную пепельницу. Потом принимается изучать наманикюренные ногти.

– И ни вы, ни девушка Юханнеса ничего о нем не слышали с тех пор? – продолжает Дайте.

Туула качает головой так, что и пучок на макушке приходит в движение.

– Нет. Бедная Бьянка. Через месяц должен родиться малыш. Кто знает, увидит ли он когда-нибудь отца.

Я вспоминаю, как читал, что девушка в момент исчезновения Юханнеса была беременна.

– У Юханнеса были судимости за незаконное хранение оружия, наркотиков и кражу. Полгода он провел в колонии для трудных подростков, когда ему было семнадцать…

– Это вообще-то было три года назад, – перебивает Туула и расплющивает окурок о дно серебряной пепельницы. – Не понимаю, почему вы все время об этом твердите. Он исправился.

И без предупреждения разражается слезами.

Дайте наклоняется вперед и накрывает ее руку своей.

– Туула, – просит он.

Рука вздрагивает, словно она хочет ее отдернуть, но потом происходит следующее.

Их взгляды встречаются, Туула успокаивается, на щеках ее вспыхивает румянец. Они молчат, но все мы чувствуем напряжение, возникшее между ними. Эти долгие взгляды, это бесконечное касание.

Так это правда, думаю я. Все эти истории про легендарного донжуана Дай-этому-случиться.

Но мгновение заканчивается, Дайте выпускает ее руку, и взгляд Туулы устремляется в пол.

– Я боюсь, что вы несерьезно относитесь к его исчезновению. Вы не будете ничего расследовать только потому, что считаете его преступником.

– Мы подходим к исчезновению Юханнеса со всей серьезностью, – заверяет Дайте. – Вот почему мы здесь. Но нам нужно знать, чем он занимается сегодня. Есть ли у него враги. Были ли у него причины… – Он подбирает слова. – Не было ли у него депрессии?

Туула кивает и тянется за салфеткой. Громко сморкается и сминает салфетку в шарик. Когда она заговаривает снова, голос у нее сиплый, как при простуде.

– Не было у него никакой депрессии. И вел он себя примерно. Работы у него, правда, не было. Но сейчас это повсеместное явление. Но ничем незаконным он не занимался. Я бы знала.

Малин смотрит на меня и едва заметно поднимает брови.

Нам часто приходится общаться с родителями, которые отказываются верить, что их дети способны на преступления.

– Он получал угрозы? – спрашиваю я.

– Угрозы? Если ему что и угрожало, то это я, – сухо смеется Туула.

Она разглаживает шарик из салфетки и снова сморкается.

Дайте красноречиво смотрит на меня. Я киваю.

– В субботу в южной части Стокгольмского архипелага нашли тело молодого человека.

– Боже мой, нет, – стонет Туула и обхватывает себя руками.

Малин поднимает вверх руку.

– Мы пока не знаем, о ком идет речь, – медленно произносит она, четко выделяя каждое слово. – Но у покойника была татуировка. У нас есть снимок. Сможете на него взглянуть?

Тууула не отвечает. Только качается взад-вперед на пуфе.

Малин беспомощно смотрит на меня, я снова киваю, и она достает из сумки фотографию. Поколебавшись пару секунд, добавляет:

– Помните, что это только татуировка. Даже если она покажется вам знакомой, это не означает, что тело принадлежит Юханнесу. Такие татуировки могли быть и у других людей.

Малин кладет фото на столик и пододвигает к Тууле.

Туула застывает. Протягивает руку и проводит по снимку с татуировкой орла.

– Нет, – шепчет она. – Нет.

Пернилла

Вторник.

Прошло почти двое суток с тех пор, как я выставила Самуэля из дома. Я с ума схожу от тревоги. Ночью глаз не сомкнула. Ворочалась в постели, молилась, постоянно проверяла мобильный – нет ли весточки от сына.

Перед выходом из дома покормила дрозда. Мне кажется, он смотрел на меня обвиняюще.

Хотела послать Самуэлю эсэмэс, но передумала.

Восемнадцать лет.

Самуэль уже почти взрослый, хоть его поведение и оставляет желать лучшего. И если не преподать ему урок сейчас, то он никогда ничему и не научится.

Крупная женщина в спортивном костюме подходит к кассе с тележкой, до краев нагруженной полуфабрикатами.

Я на автомате улыбаюсь, покупательница улыбается в ответ.

– Какая чудесная погода сегодня, – отмечает она.

– Наконец наступило лето, – киваю я. – Я уже и не ждала, что это случится. Я имею в виду, весна такая холодная, но тепло тут и…

Я ловлю себя на том, что мелю чепуху и замолкаю. Щеки вспыхивают. Но женщина только улыбается в ответ.

Начинаю сканировать товары, но тут же останавливаюсь:

– Вы в курсе, что эти сыры чеддер идут по девяносто девять крон за два? – спрашиваю я. – У нас сейчас сырная неделя. Может, хотите взять еще один?

– Большое спасибо, возьму, – благодарит она, поворачивается и идет к полкам с сырам.

Мне нравится моя новая работа.

Я всего три недели в супермаркете «Ика», но уже чувствую разницу по сравнению с работой на неполный день в школьной столовой гимназии Худдинге. Тут я имею дело со взрослыми приятными людьми, которые не швыряют блюда о стену, не кричат и не прибегают к непристойностям, выражая свое мнение о качестве еды.

В супермаркете даже послали на курсы и обещали в долгосрочной перспективе карьерное развитие. Все то, что было невозможно столько лет, снова стало возможно теперь, когда Самуэль повзрослел и стал спокойнее.

Почти взрослый.

Годы так быстро пролетели.

Кто-то кладет мне руку на плечо. Я оборачиваюсь.

Это Стина Свенссон, заведующая магазином. Женщина лет шестидесяти с ярко-рыжими волосами и загорелой кожей после солярия.

– Вижу, дела идут хорошо, – отмечает она. – Ты любезна с покупателями. Это очень важно.

– Спасибо, – благодарю я с улыбкой, чувствуя, как горят щеки.

Кто-то прокашливается, я отвожу взгляд от Стины, но вместо крупной женщины передо мной стоят двое полицейских в униформе.

– Пернилла Стенберг? – спрашивает полицейский постарше. На вид ему под пятьдесят. У него пивной животик и волнистые седые волосы.

– Да?

– Мы из полиции, – сообщает он, хотя это и так понятно. – Мы хотели бы поговорить с вами о вашем сыне Самуэле. У вас будет несколько минут?

Сердце уходит в пятки.

– С ним что-то случилось? – шепчу я. Стина легонько сжимает мне плечо.

Полицейские переглядываются.

– Нет, мы тут по другому поводу, – отвечает полицейский помоложе и проводит рукой по козлиной бородке. – Мы можем поговорить наедине?


Мы стоим на складе среди коробок, нагроможденных одна на другую. Тут тесно, пахнет мокрым картоном и гнилыми фруктами.

– Вчера около девяти вечера вашего сына видели в компании опасных преступников в промышленном районе к югу от Фруэнгена, – сообщает полицейский постарше, пытаясь поймать глазами мой взгляд. – У нас есть все основания подозревать, что эти лица торгуют наркотиками и что ваш сын тоже вовлечен в эту торговлю.

– О нет, – шепчу я, чувствуя, как меня шатает. Делаю глубокий вдох, опираюсь руками о колени. Голова кружится, в ушах шумит.

Слова полицейского не вызывали у меня шок, нет. Я, конечно, старомодна, но я не дура. Я сразу поняла, что было в пакетиках у Самуэля, и давно уже заметила, что он откуда-то берет деньги. Естественно, я его спрашивала, но он выдумывал разные подработки, а дорогая одежда, по его словам, вся из аутлетов.

Полицейский неуклюже поглаживает меня по плечу.

– Послушайте. Самуэль еще молод. Еще можно вмешаться и помочь ему. Но для этого нам нужно его найти. Вам известно, где он?

Я выпрямляюсь, смотрю ему в глаза, опираюсь на пирамиду из коробок, которая угрожает обвалиться под моей тяжестью.

Медленно качаю головой.

– Нет, не знаю. Я выставила его из дома в воскресенье. Нашла кое-что…Что-то, что…

На мгновение думаю, не солгать ли, но ложь – это грех. Если Самуэль сделал что-то противозаконное, то должен понести наказание, искупить свой грех.

– Не знаю, что это было, – продолжаю я. – Похоже на белый порошок в маленьких пластиковых пакетиках. Я решила, что это наркотики, и выгнала его из дома. С тех пор я ничего от него не слышала.

Как я ни стараюсь, не могу удержать слезы. Они ручьем текут по щекам, размазывая макияж, который я так старательно наносила утром перед зеркалом в ванной.

Полицейский не обращает внимания на мои слезы, но мягко спрашивает:

– Что вы сделали с пакетиками?

– Выбросила. В мусоропровод.

Возникает пауза. Я вижу, как полицейские переглядываются. Наверняка думают, что я чокнутая. Чокнутая мать-неудачница, не способная даже на такую малость, как воспитать из сына законопослушного гражданина.

– Ладно, – говорит полицейский. – В помойке они вряд ли кому-то навредят. Когда это было?

– В воскресенье. В половине восьмого. Так мне кажется. Я не смотрела на часы, но помню, что сразу после этого приехал мусоровоз. Я подумала, что странно, что он приехал так поздно, да еще и в воскресенье. Они теперь забирают мусор крайне нерегулярно. Видимо, какие-то проблемы с ключами…

Старший полицейский прокашливается. Судя по всему, проблемы с вывозом мусора в Фруэнгене его мало интересуют.

– У вас есть представление, куда он мог пойти? Может, к родственникам?

– Его отца нет в живых, – отвечаю я коротко. – Дедушка в больнице. Других родственников у нас нет.

У меня ноет в груди при мыслях об отце.

У него рак, он умирает в хосписе. Я пыталась заставить Самуэля навестить дедушку, объясняла, что ему недолго осталось, но Самуэль категорически отказался.

Не знаю, страшно ли ему или просто плевать.

– А друзья?

Качаю головой.

– Нет, хотя… У него есть один друг. Лиам. Лиам Линдгрен. Он живет по-соседству. Дом номер восемь по нашей улице, если я не ошибаюсь. Они дружат с детства. Помню, уже в первом классе они были не разлей вода. Но вряд ли он ночует там. У них тесно. И собаки. Две или три. Не помню точно, но больше одной. Ой, что я говорю, у них две собаки. Крупная сдохла весной. Что-то с желудком. У собак такие чувствительные желудки.

Я замолкаю.

В который раз напоминаю себе, что не стоит столько болтать, особенно о всякой ерунде, которая не интересна полиции. Какое им дело до собак Лиама.

Полицейский достает визитку и кладет мне в руку.

– Позвоните, если он с вами свяжется. Мы хотим ему помочь, но нам надо с ним поговорить.

Я киваю и утираю слезы тыльной стороной ладони. Потом поправляю блузку и открываю дверь в торговое помещение.

Полицейские идут к выходу, а я остаюсь стоять в дверях склада.

Стина и крупная женщина все еще стоят у кассы и смотрят на меня во все глаза.

Манфред

Компьютер Малин пикает, и она склоняется к нему. Стучит по клавишам, наклоняется еще ближе.

Мы два часа изучали всю информацию о Юханнесе Ахонене. Малин проверила стандартные источники – мобильного оператора, банк, перерыла все социальные сети и составила список друзей и родственников.

– Судмедэксперт написал, – сообщает она, хмуря брови. И через пару секунд: – Это он. Покойный Юханнес Ахонен.

– Это с самого начала было ясно, – комментирует Дайте. – Дай глянуть.

Он придвигает к себе ноутбуки читает письмо, поглаживая бороду.

– Черт побери, – бормочет Малин, и на секунду я вспоминаю наш импровизированный участок в бывшем продуктовом магазине в Урмберге, мороз, кусающий щеки, и поросший елями Урмберг.

Черт побери.

Любимое ругательство Андреаса. Неудивительно, что теперь, когда они живут вместе, Малин тоже им заразилась.

– Бедная Туула Ахонен, – продолжает Малин. – Несчастная женщина.

Перед глазами возникает мать Юханнеса, вся в слезах, покачивающаяся взад-вперед на пуфике в квартире в Юрдбру.

Мне бы тоже хотелось, чтобы это был кто-то другой.

Но такое случается редко.

А если и случается, то у Кого-то Другого тоже есть родители и друзья, ничего с этим не поделаешь.

Мы сидим в небольшой переговорной с видом на парк. Солнце почти село, в парке темно. Видно людей, выгуливающих собак, и компанию, устроившую пикник на большом красном покрывале.

Мы с Малин переглядываемся, но молчим. Дайте невозмутимо продолжает читать. Время от времени хмыкает, словно соглашаясь со словами судмедэксперта.

– Личность установлена благодаря зубной карте, – отмечает он. – ДНК-анализ будет готов через неделю, но, разумеется, только подтвердит информацию. Вскрытие закончено. Отчет о результатах вскрытия поступит завтра, но она пишет, что причину смерти установить не удалось.

Малин тяжело вздыхает.

– Но ведь он весь был искалечен! – восклицает она и обхватывает растущий живот.

Дайте снова хмыкает.

– Это да. Все кости сломаны. Но уже после смерти – post mortem. Она не нашла кровотечения в окружающих тканях. Значит, в момент травмы мужчина уже был мертв. Да уж, она любит изъясняться загадками.

– И отчего же он тогда умер? – вопрошает Малин.

Дайте хохочет, словно это особо удачная шутка.

– Думаешь, это написано в письме? Ну нет… Сегодня из судмедэкспертов информацию приходится вытягивать тисками. Они так боятся совершить ошибку, что порой мне кажется, легче было бы самим провести вскрытие, чем обращаться к ним за помощью.

Малин смотрит на меня и едва заметно приподнимает бровь.

– Читаю еще раз, – продолжает Дайте. – Написано, что травмы высокой степени тяжести были нанесены посмертно. Травмы высокой степени тяжести? Это что еще за хрень? Неужели нельзя выражаться человеческим языком?

– Может, он попал в автомобильную аварию, – гадает Малин. – Или лодочную. Или упал с большой высоты…

Она осекается, осознав, что только что сказала. Дайте опускает глаза в пол.

– Прости, – смотрит на меня Малин.

Я не отвечаю. Но мне их жаль. Они так стараются не говорить ничего, что может меня расстроить, напомнить мне о Наде.

Будто это имеет какое-то значение.

Будто я не думаю о ней каждую минуту.

– И что теперь? – спрашивает Малин.

– Ждем результатов вскрытия, ДНК-экспертизы и химического анализа, – вздыхает Дайте. – Криминалисты тоже еще не закончили. Не знаю, чем они там занимаются. Погоди! Они нашли остатки кожи под ногтями Ахонена. Возможно, он защищался.

– Бинго! – расплывается в улыбке Малин, словно дело уже раскрыто. Разумеется, иногда случаются чудеса, ДНК совпадает с одним из тех, что уже в базе, и остается только поехать и взять подозреваемого. Проще, чем заказать пиццу по телефону.

– Но они не уверены, что удастся извлечь профиль ДНК, – продолжает Дайте. – Тело долго пролежало в воде. Так что не радуйтесь раньше времени, милочка.

Поворачиваюсь к Дайте.

– Ты говорил, что Ахонен был связан с Игорем Ивановым. Стоит копнуть глубже?

Дайте кивает:

– Определенно стоит, но связь довольно слабая. Три года назад Ахонена взяли на хранении большой партии кокаина. Двести грамм. Явно не для собственного потребления, а для продажи. Наши ребята установили, что кокс он купил у Мальте Линдена, хотя прямых доказательств тому не было. Тем не менее, по нашим данным, Мальте Линден работает на Игоря Иванова. А Игорь Иванов заправляет торговлей наркотиками на юге Стокгольма. Поэтому каждый, кто торгует наркотиками или покупает их, каким-либо образом с ним связан. Но прокурору об этом лучше не упоминать, потому что, прежде чем мы успеем произнести «обыск», он стащит с нас портки и посадит на раскаленное железо.

Дайте снимает очки, снова вздыхает и протирает их краем рубашки.

– А Игорь Иванов и Мальте Линден? – спрашивает Малин. – Можно их найти, чтобы пообщаться?

Дайте криво улыбается, надевает очки и хмыкает.

– Можем, конечно, – говорит он. – Но вряд ли они что-нибудь нам расскажут.

Он поднимается, поправляет плохо сидящую рубашку и удаляется прочь в направлении чулана.

– И что в нем находят женщины? – стонет Малин. – Честно говоря, он просто козел.

– Просто ты не его целевая аудитория, – отвечаю я. – Или не старается тебя заинтересовать, зная, что у него нет шансов, – добавляю я, глядя на ее живот.

Малин кисло улыбается.

В помещении становится тихо.

– Как у вас дела с Андреасом? – спрашиваю я.

– Хорошо, – отвечает Малин. – Очень хорошо. Хотя он, конечно, деревенщина.

– А ты нет?

Малин хохочет.

– Я тоже. Я всегда думала, что уеду. Далеко от Урмберга. Это было моей мечтой.

– Иногда жизнь меняет наши планы, – замечаю я.

Малин долго смотрит на меня, но ничего не говорит.

– А как твоя мама? – осторожно интересуюсь я.

Малин мрачнеет и отводит глаза.

– Мы сейчас не общаемся, – бормочет она.

– Тебе стоит с ней связаться. Никогда не знаешь, сколько времени с близкими людьми отведено тебе судьбой.

Малин поглаживает живот, но ничего не отвечает.


Вернувшись домой, я вижу Афсанех на полу в гостиной перед коробкой с лего. Она бесцельно перебирает цветные кубики. Из одежды на ней только трусы и одна из моих старых рубашек. Растрепанные волосы закрывают лицо. На мой приход она никак не реагирует.

Я зажигаю свет, ставлю портфель на пол и подхожу к жене. Опускаюсь на корточки, кладу руки ей на плечи.

– Дорогая…

Она не отвечает.

– Вставай. Пойдем выпьем чаю.

– Ты сегодня не был в больнице, – говорит она, складывая вместе голубой и желтый кубики лего.

Я опускаюсь на пол рядом, обнимаю ее рукой за плечи, делаю глубокий вдох.

– Мне нужно было на собрание. По работе.

Афсанех разъединяет кубики.

– Наде ты был нужен.

В этом я с ней не согласен.

Ребенку в коме не нужны оба родителя сутки напролет. И как бы мне ни хотелось верить, что мое присутствие поможет ей выздороветь, не думаю, что это так.

Но Афсанех я этого сказать не могу.

Мы по-разному переживаем горе.

Горе Афсанех физическое, всепоглощающее, как природная стихия, ей постоянно нужно быть рядом с Надей. И говорить о ней. И она читает какой-то форум в Интернете, где пишут родители больных людей.

Наверное, она надеется, их боль поможет унять ее собственную.

Я же держу все в себе. Замыкаюсь, отстраняюсь. Веду себя так, словно я тоже умер.

По ночам мне снятся кошмары с Надей.

Я вижу два рода кошмаров.

В одном я бегу через кухню, чтобы не дать ей упасть. Но пол под ногами превращается в бесконечное поле. Чем дольше я бегу, тем дальше от меня окно, пока оно не превращается в едва заметную точку на горизонте.

В другом кошмаре я двигаюсь стремительно, словно мне не за пятьдесят, у меня нет лишнего веса и не болят колени. Я быстро преодолеваю расстояние между гостиной и кухонным окном. Одним прыжком – как гепард. Хватаю Надю за руки и втягиваю обратно в окно.

Разумеется, второй кошмар ужаснее первого, после него страшнее просыпаться.

Мне не хватило одной секунды, одного метра.

Чертова метра. Куда смотрел Бог, когда мой ребенок падал из окна?

Я тяжко поднимаюсь, игнорируя боль в коленях, и поднимаю Афсанех.

– Извини, что я не успел заехать, – говорю я, беру ее лицо в ладони и целую щеки.

Они мокрые и соленые от слез.

Афсанех кивает, обхватывает меня руками и крепко обнимает.

Не знаю, сколько мы так стоим. Под конец она произносит:

– Все будет хорошо. Все должно быть хорошо.

Я отвожу ее в спальню. Даю таблетку снотворного, приношу стакан воды, укладываю, как ребенка.

Целую в лоб, как всегда, когда она расстроена. Она улыбается, не открывая глаз, уже готовая погрузиться в блаженное забытье.

Потом подхожу к стулу у окна. Снимаю рубашку и вешаю на спинку стула. Снимаю брюки и кладу на сиденье.

Одежда мятая и бесформенная, как и моя жизнь.

Открываю шкаф и разглядываю свои вещи.

Костюмы моей любимой марки – «Нортон и Сыновья» с Сэвиль Роу в Лондоне – аккуратно висят на вешалках и ждут, когда их снова выведут в свет.

Портные с Сэвиль Роу сшили бесчисленное множество костюмов, рубашек и даже спортивной одежды для царей, королей и президентов. Сам лорд Карнарвон был одет в костюм от «Нортон и Сыновья», когда обнаружил захоронение Тутанхамона в Долине фараонов в 1922 году. И годом позже, когда умирал в Каире от инфекции, вызванной укусами насекомых, он тоже был в любимой одежде. Я могу представить его на ложе смерти с испариной на лбу, но в безупречном костюме «Харрис Твид» и аккуратно подстриженными усами.

Знаю, что зануда, но я обожаю все это – историю, мифы, ручную работу. Качество, мастерство, передаваемые от отца к сыну в нескольких поколениях. Возможность приобрести одежду, которую можно носить всю жизнь. Одежду, которая не имеет ничего общего с истерией потребления и идеологией моды на один сезон.

Провожу рукой по рукаву пиджака.

Кончики пальцев ощущают шершавую ткань.

Эта ткань изготовлена в ткацкой мастерской на Внешних Гебридских островах. Семейный бизнес в четвертом поколении. Рисунок ткани тот же, что и пару столетий назад. Менять его в соответствии с капризами моды было бы верхом безвкусия.

Уже один этот рисунок стоит того, чтобы отправиться в Лондон и заказать костюм.

Закрываю шкаф.

Дверцы тяжко вздыхают, закрывая мою прежнюю жизнь, как крышку гроба. Все, что мне остается, это мятые брюки, такая же мятая рубашка и ощущение, что жизнь ускользает от меня безвозвратно.

Самуэль

Ветви в кроне дерева над головой образуют причудливый узор. Кажется, что сотни деревянных пальцев переплелись с листьями, чтобы дать мне защиту.

Я словно лежу в шалаше. Волшебном шалаше, какой мы с Лиамом однажды построили в парке рядом с больницей Лонгбру.

Я сажусь.

Спина ноет, от холода тело окоченело. Толстовка и джинсы сзади мокрые от травы.

Солнце уже высоко. Погода безветренная. Я вижу впереди прибрежные скалы, а за ними – синее и гладкое, как зеркало, море. Вдали застыла парусная лодка с опавшим парусом, на камень в воде примостились чайки.

Larus canus.

Сизая чайка. В прошлом их было запрещено убивать. Люди верили, что в них вселяются души утонувших рыбаков.

Тут есть и другие птицы. Я вижу пять гаг с выводком утят – не меньше десятка. И еще большой крохаль, морские чайки и лебедь-шипун. Во всяком случае, мне кажется, что это он, потому что слышен был свист крыльев, когда он пролетал мимо, а лебеди-кликуны летают бесшумно.

Различать птиц меня научил дедушка. Как и многим другим вещам о природе. Я буквально заболел птицами. Нарыл все, что можно было нарыть о них, и мечтал завести собственную птицу, но мама была против, говоря, что они грязные и воняют.

Но теперь, когда у меня наконец есть птица, мне хочется выпустить ее на свободу.

Птицам не место в клетке.

Я дрожу.

Мне холодно, голодно и хочется пить. Организм требует чего-то более существенного, чем шоколадка «Дайм», которую я съел вчера перед сном.

После того как Александра отказалась меня впускать, я поехал к Лиаму. Но дома была его мамаша. И мне она была явно не рада. Даже у ее мелких визглявых собачек был злобный вид. Она заявила, что Лиама нет дома и что нечего к ним соваться посреди ночи.

Мне пришлось переночевать в подвале у Лиама. Разрешения у его мамаши я не спрашивал. С какой стати? Ключ у меня был, и я никому там не мешал.

Проснувшись, я отправил Лиаму эсэмэс, в котором объяснил ситуацию и спросил, нельзя ли у него перекантоваться пару дней.

Он ответил, что это плохая идея. Полиция уже была там, расспрашивала обо мне, что привело его мамашу в дикую ярость. Она грозилась отключить Интернет и выгнать Лиама из дома.

Я пытался возразить, что если она его выставит, то не важно, работает Интернет или нет, но Лиам ответил только, что я сам виноват, раз нарушил данное ему обещание не работать на психопата Игоря.

Ситуация была странная: я лежал на полу в чулане и переписывался с Лиамом, который находился в том же доме парой этажей выше и понятия не имел, что я в подвале. Да еще и полиция заглядывала к ним, пока я спал.

И еще один вывод я сделал из полученной от Лиама информации.

Копы явно знают, что это я был тогда на заброшенном заводе. Иначе с чего бы им обо мне расспрашивать? А это означает, что они в курсе того, что я работаю на Игоря.

Это меня не на шутку напугало. Они наверняка завели на меня досье – с фото и информацией.

Как в сериале «C.S.I.: Место преступления».

И я решил свалить из города. Сел на байк Игоря, стоявший в гараже в подвале дома Лиама, и в панике погнал куда глаза глядят. Остановился я только, когда дорога кончилась и началось море.

Теперь я пытаюсь проанализировать положение дел. Посмотреть на ситуацию так, словно это математическая проблема, а не моя жизнь, летящая ко всем чертям.

Полиция у меня на хвосте.

Игорь наверняка хочет меня убить.

Мамаша выгнала меня из дома.

Александра истерит и считает меня козлом только потому, что я немного позаигрывал с Жанетт. А Лиам наложил в штаны из-за того, что копы навестили его и задали пару вопросов.

И в довершение всего у меня нет денег.

Я поднимаю с земли бычок, отряхиваю от мокрых травинок, подношу к губам, достаю зажигалку, чиркаю железным колесиком, делаю две затяжки и тушу сигарету о траву.

Я придурок.

Знаю, что мне нужно затаиться. Но пойти мне некуда. Не могу же я спать на улице и питаться солнцем и морским воздухом, как хренов одуванчик.

Начинаю теребить браслет из бусинок на запястье. Переворачиваю бусинки, чтобы видно было буквы.

МАМА.

Я словно вижу ее перед собой. Волосы с проседью, тревога в карих глазах. Вечный золотой крест на шее. Бесконечное нытье о том, что я должен взять себя в руки и что все будет хорошо, как только я впущу Иисуса в свое сердце.

Интересно, где Иисус был в понедельник?

Так, просто любопытно.

Мне стоило бы позвонить мамаше, но я не отваживаюсь. Наверняка с ней копы тоже говорили. Только придурки так поступают: бегут плакаться к мамаше после того, как грабеж, драка или сделка пошли не так, как планировалось.

Поднимаюсь. Отряхиваю землю и траву с брюк, подхожу к кустам, расстегиваю ширинку и отливаю.

Даже член мерзнет. Он словно съежился и ныкается, как маленький напуганный зверек.

Может, вломиться в чей-нибудь летний домик?

Но в это время года это рискованно.

Застегиваю ширинку и смотрю на мотоцикл Игоря, спрятанный в кустах. Хромированная сталь и черный лак поблескивают на солнце между ветвями. Язык пламени словно горит на баке.

Застегиваю брюки одной рукой, другой открываю локацию в «Снэпчате».

Лиам дома. Александра у Жанетт. Ноет под ложечкой при мысли, как они поливают меня грязью. Как Александра рыдает, а Жанетт ее утешает.

Не плачь, милая. У нас с ним ничего не было. Просто чтобы ты знала. Он лузер.

Смотрю «Инстаграм» Жанетт.

Она выложила фото в бикини перед зеркалом в коридоре. На фото она выпячивает грудь, вытягивает губки бантиком и одной рукой проводит по длинным волосам.

В другой раз от такого снимка у меня бы встал, но не сегодня.

Триста девяносто идиотов поставили лайки.

У Жанетт две тысячи подписчиков в «Инстаграме». Она выкладывает не менее пяти фоток в день. Обычно в кофточке с вырезом или со своим щенком на коленях. Или с щенком, зажатым между грудями, как котлета в бургере между булками.

Вот что делает ее такой популярной.

Читаю сообщения. Один из приятелей Лиама выложил ссылку на «Твитч», где какой-то чувак обещал транслировать свое самоубийство в прямом эфире. Но ссылка не открывается. Собираюсь снова попробовать, как слышу шум приближающейся машины.

Делаю шаг в кусты, чтобы меня не заметили, и жду, что машина проедет мимо. Но вместо этого она останавливается в двадцати метрах от меня. Хлопок дверцы, потом еще один.

Слышу голоса, и эти голоса кажутся мне знакомыми.

– Где? – спрашивает один.

– Я откуда знаю? Но должно быть где-то здесь.

Сквозь листву вижу двух мужчин. Один невысокий, пухлый, в джинсах, висящих на бедрах. Он кажется мне смутно знакомым, как дальний родственник, которого встречаешь раз в году на Рождество.

Другой высокий, со сгорбленными плечами. Тонкие русые волосы свисают на лицо. Футболка болтается на впалой груди.

Сердце уходит в пятки. Мне кажется, я сейчас умру от страха.

Потому что второй чувак это Мальте, шестерка Игоря.

– Проверь! – командует Мальте и прикуривает.

– О’кей, – отвечает второй и что-то достает из кармана куртки.

Почему Мальте не в тюряге? И, что еще важнее, как они меня нашли, черт возьми?

Голова соображает медленно, но через секунду до меня доходит.

Мобильник.

Это, должно быть, хренов мобильник. Мне его дал Игорь. И наверняка начинил системами слежения.

Что этот псих установил на телефон? Это в его стиле – шпионить за подчиненными.

Дрожащими руками я вынимаю телефон, чтобы отключить, но он выскальзывает у меня из рук и шлепается на землю.

Я беззвучно матерюсь, опускаюсь на корточки и роюсь среди сухой листвы. Острые сучки царапают мне щеки, в нос ударяет запах мокрой земли и зелени.

Наконец я нащупываю кончиками пальцев теплый металл. Сжимаю телефон и ищу кнопку на боку, чтобы его отключить.

Проходит целая вечность, прежде чем экран темнеет.

Я сижу неподвижно. Смотрю на Мальте, который тихо разговаривает с другим чуваком на обочине.

Я боюсь пошевелиться от страха. Сижу и не дышу. Знаю, что если они меня найдут, то живого места на мне не оставят.

Или что еще хуже.

Думаю о том, что рассказывал Лиам. О чуваках, которые обманули Игоря. Которых он связал и утопил как котят.

– …нет… может позже… чертов сигнал… голоден…

Слова парят в утреннем воздухе, как ласточки. Попадают ко мне в виде фрагментов, осколков и ждут, что я соберу их в одно осмысленное целое.

Ноги болят, я осторожно выпрямляюсь. Но кофта цепляется за ветку, и раздается хруст.

– Какого хрена? – восклицает Мальте.

– Похоже…

Мальте озирается.

– Пошли отсюда, – говорит толстый. – Пора перекусить.

Мальте не отвечает. Вместо этого выпрямляется и идет прямо по направлению ко мне.

Я не шевелюсь и стараюсь дышать как можно тише, но это невозможно. Сердце бьется как после стометровки.

Мальте останавливается с другой стороны кустов – в четырех метрах от меня максимум.

Он стоит лицом ко мне. Я уже думаю, что он меня заметил. Но тут он опускает руки вниз и расстегивает ширинку. Через секунду струя мочи ударяет в землю.

Сердце потихоньку успокаивается, возвращается к прежнему ритму. Дыхание становится ровнее, плечи расслабляются.

Мальте застегивает ширинку и поворачивается ко мне спиной. От запаха его мочи меня тошнит.

Но сердце спокойно.

Сердце знает.

На этот раз мне повезло.


Я наверно еще час просидел в кустах после того, как Мальте с его жирдяем уехали. Наконец решаю, что безопаснее будет уехать.

Сажусь на мотоцикл и еду вдоль берега на юг. Ветер бьет мне в лицо. Вокруг меня шведское лето. Зелень такая яркая, что режет глаза. Кажется, что это компьютерная игра, а не настоящее поле. Пахнет травой, навозом, морем.

Я не знаю, что меня ждет впереди, знаю лишь, от чего бегу.

Страх толкает меня вперед по пыльной проселочной дороге мимо полей, красных летних домиков с дачниками-отпускниками и ферм с настоящими фермерами, у которых настоящие тракторы и настоящие коровы.

Дорога сужается. Я проезжаю дорожный указатель, на котором написано «Стувшер 2», еще через пару минут въезжаю в сонную гавань.

Вид тут как на открытке.

Море блестит среди полированных гранитных скал. Красные домики выстроились вокруг гавани с причалом для катеров. В одном из домиков – ресторан, в другом – продуктовый магазин.

Здесь дорога кончается. На повороте автобусная остановка. Слева от нее большая парковка, почти полностью заставленная автомобилями. Рядом с причалом бензозаправка, на которой, судя по вывеске, можно купить все для лодок. Дорожный указатель указывает дорогу к гавани для яхт, которая находится по соседству.

Среди красных домиков выделяется один старый желтый каменный дом. На двери старомодная вывеска.

«Администрация порта» – значится на ней.

Под табличкой кто-то наклеил самодельный плакат «Краеведческий музей & библиотека».


Я сижу в так называемой библиотеке. Размером она с нашу с мамой квартиру. И явно работает на общественных началах. Так, во всяком случае, было написано в коридоре.

Тетка за стойкой странно посмотрела на меня, будто я бомж какой-то, но ничего не сказала. Только кивнула и поправила очки на носу указательным пальцем.

Живот урчит, переваривая украденный в магазине бутерброд, и я наконец-то согреваюсь. Теплый и сытый, я поудобнее устраиваюсь в кресле перед старым компьютером с толстым экраном. Такой в Интернете не то что продать, даже бесплатно уже не отдать.

В книжных стеллажах вдоль стен – книги, посвященные шхерам, и старые морские карты.

Красть здесь нечего. Это было первое, что я проверил.

Гуглю Игоря, но безрезультатно. Впрочем, в этом нет ничего странного, потому что

а) я не знаю его фамилию, б) зачем полиции сообщать имена задержанных. Порывшись как следует, нахожу заметку в районной газете. Там написано, что

В понедельник в промышленном районе под Фруэнгеном в ходе задержания произошла перестрелка между полицией и группой подозреваемых.

Там написано только это и что начато внутреннее расследование, что говорит о том, что это не первый такой инцидент.

Не знаю, что такое инцидент, и мне лень гуглить. Вместо этого набираю в поисковике «Стувшер» и «снять комнату».

Компьютер долго думает и выдает пустую страницу.

Я пробую «Стувшер» и «вакансии» больше из любопытства, потому что работать мне совсем не хочется. Ни в Стувшере, ни где-либо еще.

Компьютер кряхтит, словно я попросил о невозможном. Словно спросил размер Вселенной или в чем смысл этой чертовой жизни.

Ну тут поисковик выдает один результат.

Я кликаю и читаю объявление. Снова и снова, одновременно продумывая план действий.

Семья, проживающая недалеко от Стувшера, ищет помощника для своего сына-подростка с инвалидностью. От кандидата ждут не выполнения стандартных обязанностей помощника, поскольку родители сами ухаживают за ним, а общения и поддержки. Их сыну нужен компаньон, который будет читать ему книги, слушать с ним музыку и помогать по дому.

Я закрываю глаза и напряженно думаю.

Естественно, у меня нет никакого желания развлекать калеку в Стувшере, но теплая постель и горячий душ звучат заманчиво. Может, неплохо было бы затаиться и денег подзаработать, пока не придумаю, как выбраться из всего того дерьма, в которое меня угораздило вляпаться.

Пернилла

Я еду в метро до станции «Фридхемсплан», где находится хоспис.

Одна из медсестер позвонила сообщить, что отцу стало хуже и что он хочет меня видеть. Я, разумеется, встревожилась, но не восприняла это сообщение серьезно: я часто получаю такие звонки, когда у отца плохое настроение.

За окном пролетают свежая зелень деревьев и цветущая сирень. При других обстоятельствах я бы наслаждалась зеленью и теплом, но не сегодня. Отец при смерти. От Самуэля по-прежнему нет вестей.

Три дня.

Три дня прошло с тех пор, как я выгнала его из дома, и мне стоит невероятных усилий не набрать его номер. Никогда раньше мы не расставались так надолго.

Я закрываю глаза, чувствую тепло солнца, согревающего лицо через стекло, и думаю о том майском дне восемнадцать лет назад, когда на свет появился Самуэль.

Папа все время был в больнице. Мерил шагами коридор перед родильным отделением, волнуясь, словно будущий отец. Одна из акушерок даже решила, что он мой муж. Отца это здорово рассмешило, мне же было страшно неловко.

Сами роды я помню плохо, помню только, что больно было нечеловечески. Но боль сменилась ощущением бескрайнего счастья, стоило мне прижать мокрое маленькое тельце сына к груди. Я сразу поняла, что назову его Самуэлем.

Может потому, что в то время читали в библейской школе Первую книгу пророка Самуила (Первую книгу Царств). Тот рассказ, в котором Бог зовет Самуила, а он не понимает. Может, меня привлекло то, что Самуил был избранным, только он слышал голос Бога. Может, я подумала, что в наше время эта книга так актуальна, потому что голос Бога легко тонет в информационном шуме из телевизора, радио и рекламы.

Папа обрадовался, когда я сообщила ему о своем решении, но задумчиво нахмурил лоб. Может, решил, что я назвала так сына в память об Исааке, ведь это тоже еврейское время, а об Исааке ему не хотелось вспоминать.

Поезд останавливается. Я перехожу на зеленую ветку к поездам в сторону Фридсхемсплана.

Самуэль с первых дней был трудным ребенком. Он рыдал беспрестанно. Мы с отцом по очереди укачивали его ночью, чтобы хоть кто-то мог поспать.

Я тогда не обратила на это внимания, думала, все младенцы такие. Мне было всего восемнадцать лет, у меня не было никакого опыта обращения с маленькими детьми. Но впоследствии задумалась, не проявлял ли он свой характер уже тогда. И не унаследовал ли он эти недостатки от меня: нетерпеливость, тягу к неприятностям, неудовлетворенность. Его, как меня, влекло к опасности, как мотылька влечет пламя.

Как и мою мать.

Но я обожала сына, и он обожал меня в ответ. Несмотря на то, что мы были неполной семьей, ненастоящей семьей, нам было хорошо вместе – мне, отцу и Самуэлю.

Проблемы начались у нас в детском саду. Самуэль кусал других детей. Самуэль отказывался спать в тихий час. Самуэль швырял еду на пол. Самуэль пинал воспитательницу.

Маленькие дети, маленькие проблемы.

С годами все стало хуже: прогулы, мелкие кражи, бесконечные беседы с встревоженными учителями и недовольными родителями.

Не могла бы я призвать сына к порядку?

Все это было моей виной. Любой нормальный родитель в состоянии научить уму-разуму своего хулиганистого отпрыска. Что тут сложного?

В то же время Самуэль был милым мальчиком, добрым, общительным, щедрым. У него было много друзей.

Но проблемы продолжались. И с годами я все больше убеждалась, что все дело в том, что ему передались наши грехи. Я унаследовала худшие черты матери и передала их Самуэлю.

Я вспоминаю слова отца.

Лицо ангела и сердце змеи.

Закрываю глаза и слушаю, как колеса стучат по рельсам, пока поезд пробирается по туннелям через Стокгольм. Здесь прохладнее, чем в нашем районе, и в тонкой летней блузе мне зябко.

У Бога есть план для каждого. Предназначение, миссия.

Нужно только понять, в чем это предназначение. Нужно внимательно слушать, когда Он позовет тебя, как позвал Самуила-пророка в том храме в Силоме.

Может, мое предназначение в том, чтобы помочь Самуэлю?


Отец выглядит неважно.

Он еще худее, чем во время моего последнего визита, кожа желтая, белки глаз тоже. Волосы, когда-то густые и красивые, давно выпали. На руке, к которой прикреплена капельница, большой налитый кровью синяк.

Я осторожно обнимаю его и сажусь к нему поближе.

Отец не боится смерти, это мое единственное утешение.

Но я боюсь.

Не знаю, как я справлюсь без него. Он – единственная семья, которая у меня есть, помимо общины. Это к нему я обращаюсь, когда мне нужен совет, или одолжить денег, или когда мне грустно.

Столько испытаний выпало на мою долю.

Мне стыдно за эти мысли. Как смею я – здоровая и сильная женщина – жалеть себя?

– Здравствуй, моя девочка, – говорит отец.

– Привет, – беру я его руку в свои. – Как ты себя чувствуешь?

– Не так плохо, как выгляжу, – бормочет отец. – Можешь поднять спинку кровати?

Я поднимаюсь и надавливаю на педаль под больничной койкой, чтобы поднять спинку повыше.

Папа кривится от боли. Увлажняет языком сухие потрескавшиеся губы. На впалых висках выступает испарина.

– Спасибо, – благодарит он. – А вы как?

– Все хорошо, – неуверенно отвечаю я.

– Я хотел спросить, не могла бы ты заехать ко мне домой и проверить почту? – спрашивает отец и заходится мокрым кашлем.

– Конечно.

Я колеблюсь, тереблю край пледа, которым укрыты ноги отца, но наконец решаю рассказать всю правду:

– Я снова выгнала его из дома. Я уже не первый раз выгоняю его из дома, ты в курсе…

Отец кивает.

– Ему пора повзрослеть, Пернилла, – шепчет он.

– Это было три дня назад. С тех пор от него ничего не слышно. Не знаю, это так тяжело. Не знаю, как я выдержу…

Не в силах закончить фразу, я начинаю рыдать.

– Ты должна его отпустить. Он вернется.

Воцаряется тишина. Я вижу, как тяжело отцу дается каждый вздох.

– Разве можно отпустить ребенка? – спрашиваю я. – Разве это позволено? Какой родитель так поступает со своим ребенком?

– Ты должна. Пообещай, что не будешь ему звонить.

– Но…тогда я поступлю, как мама.

Папа дергается и заходится сильным харкающим кашлем. Кажется, что грудь его заполнена гравием.

Приступ кашля проходит. Отец закрывает глаза и вздыхает.

– Вместо того, чтобы звонить, лучше молись за него. Это единственное, что ты сейчас можешь сделать.

Манфред

Бьянка Диас живет в уютной квартире, похожей на квартиру Туулы Ахонен, но поменьше и более скромно обставленной, на первом этаже пятиэтажного дома в центре Юрдбру.

Нас с Дайте она приглашает сесть за стол на кухне, а сама идет в гостиную. С нашего места за столом видно замотанную в целлофан коляску у стены.

Дайте видит мой взгляд, но сохраняет хладнокровие.

– Вам помочь? – кричу я Бьянке.

Бьянка возвращается с табуретом.

– Нет, – улыбается она. – Это беременность, а не инвалидность.

Дайте поднимается.

– Садитесь на стул, юная дама, – просит он, сам садясь на табурет.

Бьянка улыбается, пожимает плечами и послушно опускается на стул.

Я присаживаюсь, сжимая зубы от боли в колене.

Бьянке Диас двадцать лет, как и Юханнесу, но выглядит она совсем юной. Длинные волосы выкрашены краской медово-коричневого цвета. На концах светлее, чем у корней. Худоба резко контрастирует с огромным животом. Кажется, что она может родить в любую секунду, хотя я знаю, что до родов еще месяц.

Что-то в ней напоминает мне Афсанех, когда она носила Надю, и сердце сжимается от боли.

– Мне очень жаль из-за того, что приключилось с Юханнесом, – начинаю я.

Бьянка кивает.

– Да, это печально.

Голос у нее поразительно спокойный. Она не выказывает никаких чувств, словно говорит не об отце своего ребенка, а о том, что стиральная машина сломалась или молоко закончилось.

– Как вы справляетесь? – спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза.

– Справляюсь, – отвечает она. – Приходится. Разумеется, это трагедия, что он мертв. Ужасная трагедия. Но на него и при жизни нельзя было положиться. Я всегда знала, что не могу на него рассчитывать. Я работала в две смены и училась на биомедика, пока мы встречались. А он что делал? Помогал мне? Приносил деньги? Нет. Узнав о беременности, я поняла, что мне придется растить ребенка одной. А он все равно собирался в Бразилию: у него там какой-то приятель.

Она опускает глаза и накрывает живот рукой. Поглаживает живот, обтянутый мешковатой кофтой.

– Так вы не планировали растить ребенка вместе? – уточняет Дайте.

Бьянка качает головой.

– Юханнес не хотел ребенка, – отвечает она, переводя взгляд на окно, за которым цветет розовый куст. Губы вытягиваются в тонкую линию, и впервые на лице мелькает что-то, похожее на боль.

– Так как он отреагировал на новость о беременности? – спрашивает Дайте.

– Разозлился, – спокойно отвечает Бьянка, продолжая смотреть в окно. – Сильно разозлился.

Возникает пауза.

Мы с Дайте переглядываемся.

– Может, и хорошо, что так все вышло, – бормочет Бьянка. – Я не про то, что он умер, а про то, что я сама отвечаю за ребенка. Он бы все только испортил. Он всегда все портил.

– Ему кто-нибудь угрожал? – спрашивает Дайте, делая пометку в блокноте.

Бьянка хмурит брови.

– Угрожал? Нет, не думаю, что у него были враги. Но он у кого-то одолжил кучу денег. И сильно переживал, потому что не мог вернуть.

– Вам известно, у кого? – спрашиваю я. – Или о какой сумме идет речь?

– Понятия не имею. Я старалась знать как можно меньше о его так называемых сделках.

Я наклоняюсь вперед, ищу ее взгляд, но глаза у нее совершенно пустые, а лицо не выражает ни одной эмоции.

– Его мать сказала, что он стал законопослушным гражданином, – тихо добавляю я, – что он не был связан с наркотиками или криминалом, что…

Бьянка меня перебивает:

– Вы меня извините, – взмахивает она рукой, – но Туула чертовски наивна. Считает своего сына святым. Хотя наркотиков я у него не видела. Правда, не видела. Я бы его сразу бросила. Но законопослушным гражданином я бы его не назвала. – Она закатывает глаза и изображает пальцами знак кавычек. –   Нее… Юханнес был кем угодно, но только не законопослушным гражданином.


Когда мы выходим на улицу, Дайте тяжело вздыхает и берется рукой за бороду. В глазах у него грусть.

– Какая печальная история, – вздыхает он. – От любви одни страдания. Никуда от них не деться. Сегодня ты влюблен, а завтра – стоишь с членом, зажатым в горячей вафельнице, и не можешь высвободиться.

Он поправляет короткие штаны и с опущенными плечами возвращается в машину.


Афсанех обнимает меня при встрече.

Несмотря на то, что я теперь работаю полный день, на обед я поехал в больницу. Главным образом ради Афсанех. Не думаю, что для Нади это имеет какое-то значение.

После разговора с подругой Ахонена мы с Дайте поехали в центр. Высадив его у Полицейского управления, я продолжил путь в больницу. По дороге позвонил другим детям. Альба не взяла трубку, но я поболтал с Александром и Стеллой. Рассказал о состоянии их сестры и спросил, как у них дела.

Все переживают за Надю. Все расстроены. Несмотря на разницу в возрасте со сводной сестрой, они ее обожают.

– Хорошо, – шепчет мне на ухо Афсанех. – Хорошо, что ты пришел.

Она выпускает меня из объятий и улыбается. Спина прямая, глаза блестят, на щеках появился румянец.

– Какие-то новости? – спрашиваю я.

Афсанех с энтузиазмом кивает и хватает меня за руки.

– Они собираются разбудить Надю. Врач так сказал. Начнут уменьшать дозу снотворного с завтрашнего дня.

– Это правда? – шепчу я.

Афсанех снова сжимает меня в объятиях.

– Она вернется, Манфред. Наша Надя вернется к нам.

Афсанех вся дрожит, и я не осмеливаюсь озвучить свои мысли. О том, что врачи все время пытались нам сказать.

Что произойдет, если открыть коробку с котом Шрёдингера?

Да, скоро станет ясно, мертв кот или жив. И что это переходное состояние, когда кот одновременно и жив и мертв, – только научная конструкция.

Как и в случае с нашим ребенком.

Только когда остановят подачу медицинских препаратов, отсоединят провода и аппараты, только тогда мы узнаем, вернется ли Надя или покинет нас навсегда.

Разумеется, было бы лучше, если она очнется.

Но что, если нет?

Я предпочел бы видеть ее в отделении интенсивной терапии со всеми этими проводами, чем в гробу. Формула одновременно простая и чудовищная.

Но даже смерть можно рассчитать.

Мы какое-то время сидим у постели Нади.

На этот раз мы сидим по одну сторону больничной койки. Наши стулья стоят так близко, что я чувствую тепло от тела Афсанех.

Надя мирно спит, несмотря на все провода и приборы. Лицо умиротворенное, рот приоткрыт. На руке в гипсе кто-то красным маркером нарисовал птичку и сердце.

Я делаю глубокий вдох.

Не выношу больницы.

Это началось, когда Арон заболел. Он почти два месяца перед смертью пролежал в отделении для онкобольных детей.

Я навещал его каждый день.

Первые недели он хорошо реагировал на лечение. Набрался сил, мы выходили из палаты и даже из больницы. Однажды мы спустились в подвал. Там мы играли в догонялки. Я убегал, а Арон – догонял, с капельницей в руке.

Но потом к нему вернулась слабость. У него больше не было сил вставать. Брат все время спал. Даже разговаривать с ним было трудно.

А потом он просто заснул.

Так он и ушел от нас. Тихо, без лишней драмы. Несколько дней он не приходил в сознание, и сердце просто отказало.

В одну секунду жив, в следующую – мертв.

После его смерти я стал ненавидеть больницы.

Мне не нравится запах больниц, хотя я без проблем посещаю отделение судмедэкспертизы, где действительно воняет. Но больничный запах – смесь дезинфицирующих средств, мочи и переваренной картошки – на дух не переношу.

Чувствуя этот запах, я возвращаюсь в детство. И снова переживаю то отчаяние, как тогда, когда мне было двенадцать.

Мобильный вибрирует в кармане пиджака.

Это Малин.

– Дорогая, мне нужно ответить на этот звонок.

– Хорошо, – быстро соглашается Афсанех, чем изрядно меня удивляет.

В голосе не слышно недовольства.

Я выхожу в коридор и отвечаю, одновременно роясь в карманах в поисках сигарет.

– Привет, – здоровается Малин. – Все в порядке?

– Да. Я заехал ненадолго в больницу.

– Слушай, тут кое-что произошло. Они нашли новое тело. Тоже завернутое в покрывало и обмотанное цепью. Можешь подойти к двум?

Самуэль

Женщина, прибывшая на встречу со мной в гавани, напомнила мне мать. Но она худее, и волосы у нее длиннее и темнее. Кожа бледная, почти прозрачная в ярком свете солнца. Вокруг глаз – сеточка тонких морщинок. Одета она в футболку и джинсы. Она пожимает мне руку и приветливо улыбается.

– Меня зовут Ракель, – сообщает женщина и немного наклоняет голову так, что волосы падают на одно плечо.

– А я Самуэль, – представляюсь я и думаю, что, если бы не возраст, ее можно было бы назвать красивой.

Я заготовил речь, но во рту все пересохло, язык меня не слушается, и все умные мысли испарились.

– Как здорово, что мы сразу смогли встретиться. Может, пройдемся и поговорим по дороге?

Мы прогуливаемся по гравийной дорожке вдоль гавани. На причале мужчина сидит на мопеде с включенным двигателем и курит. Думаю, ждет паром «Ваксхольмсботен», который заходит и в Стувшер. На багажнике сидит девочка с мороженым в руке. Мороженое почти растаяло и капает ей на кофту и на землю.

На солнце почти жарко. Небо ярко-синее и чистое. Но стоит нам зайти в тень деревьев рядом с продуктовым магазином, как сразу становится прохладно и влажно.

– Сколько тебе лет, Самуэль? – спрашивает Ракель явно без злого умысла. Видно, что ей просто любопытно, в отличие от мамаши, которой всегда кажется, что я от нее что-то скрываю. Например, что я тайком собираю бомбы или смотрю педофильскую порнушку.

Я рассказываю, что мне восемнадцать, что я взял «перерыв» в учебе в гимназии и ищу работу. Потом мы болтаем о моем опыте работы. Здесь я, признаюсь, привираю. Говорю, что подрабатывал в «Медиа Маркте», что близко к правде, и тренировал детскую команду по футболу, что, естественно, откровенная ложь.

Мы выходим на возвышенность.

Ракель показывает на гладкие камни в форме гигантского языка, уходящего в воду.

– Идем! – кричит она, перепрыгивает через канаву и идет через траву, не дожидаясь ответа.

Я иду следом, и мы присаживаемся в паре метров от воды.

Камень теплый и шершавый под джинсами. То и дело ветер подхватывает соленые капельки и швыряет нам в ноги. Вскоре идет большая волна, и мы пересаживаемся подальше от воды, чтобы не промокнуть.

В расщелине между камней видно пустые пивные банки, ветер гонит мимо старый окурок. – Смотри какая красота! – восклицает Ракель.

Я киваю и устремляю взгляд в даль.

Да, тут неплохо, но еще лучше было бы перекусить. А денег у меня нет. Я уже два раза заходил в магазин, чтобы спереть бутерброды. Не стоит больше испытывать удачу.

К тому же у них там странные бутерброды – с авокадо, хумусом и тофу.

– Это одно из преимуществ жизни в этих местах, – продолжает Ракель. – Близость к природе. Море.

Она закрывает глаза и поднимает лицо к солнцу.

– Так почему ты заинтересовался этой работой? – спрашивает она. – Здесь ничего не происходит. Молодому парню будет скучновато.

Этого вопроса я не ожидал.

– Мне нравится покой, – отвечаю я уклончиво.

– Хорошо, – кивает Ракель. – Очень хорошо.

Она затихает, а меня посещает мысль: может, она тоже ждет от меня вопросов, ждет проявления интереса к так называемой работе.

– Так что не так с вашим сыном? – спрашиваю я, подбираю камушек и запускаю в воду.

Он делает несколько блинчиков и исчезает в морской глубине.

– С Юнасом произошел несчастный случай два года назад. Черепно-мозговая травма. Он много месяцев провел в больнице, но потом мы с Улле, моим партнером, решили взять его домой. И тогда начался цирк.

Ракель замолкает и поджимает губы.

– Цирк?

Она кивает.

– У Юнаса за три месяца сменилось десять помощников. Они не могли с ним сработаться. А коммуна не желала сотрудничать. И мы решили сами заботиться о нем.

– Вы и папа Юнаса?

– Улле ему не родной отец, но он помогает нам во всем. Мы продали квартиру и купили дом на природе. Я уволилась из аптеки и теперь работаю дистанционно, веду проекты для фармацевтической компании. Улле писатель, так что он может работать откуда угодно. Но нам нужна помощь. Мы не можем оставить Юнаса одного. Он прикован к постели и страдает эпилепсией. Мы не знаем, насколько ясно его сознание, но у него бывают плохие и хорошие дни. Но я не могу рисковать, что он, например, выпадет из кровати или с ним случится эпилептический припадок, когда нас нет.

Видимо, мои мысли были написаны на лице, поскольку Ракель кладет руку мне на плечо и говорит:

– Не бойся. Опыт не требуется. Просто нужно быть с ним рядом. Читать книги вслух, ставить музыку, немного помогать по дому. Время работы с десяти до четырех, пять дней в неделю. Но сейчас Улле в отъезде, поэтому, может быть, больше. Зарплата пятнадцать тысяч в месяц, включая проживание и питание.

Проживание. Питание.

Одна мысль о мягкой постели и вкусной горячей еде делает это предложение весьма заманчивым, хотя зарплата, прямо сказать, мизерная.

Пятнадцать тысяч. Столько я зарабатывал за неделю.

Шестичасовой рабочий день, пятидневная рабочая неделя. Итого тридцать шесть часов в неделю. В месяце в среднем четыре с половиной рабочих недели. Всего сто тридцать часов в месяц. Это значит, что почасовая оплата – сто одиннадцать крон.

Сто одиннадцать крон, серьезно?

Но при этом я понимаю, что это неплохое предложение. Если зарплата черная – скорее всего, так оно и есть, но я стесняюсь спросить, – то это выше, чем в «Макдоналдсе».

– Если ты согласишься, то по истечении пробного первого месяца мы можем еще раз обсудить зарплату, – читает мои мысли Ракель. – Если, конечно, все сложится.

Я ловлю на себе ее взгляд.

Если все сложится.

Она серьезно предлагает мне работать на них?

Но в следующую секунду:

– Сможешь прислать рекомендации?

Я молчу.

– Может, от твоего начальника в «Медиа Маркте»? – предлагает она.

Ракель уходит, а остаюсь сидеть на камне. Смотрю, как солнце опускается в облака, собравшиеся на горизонте. Становится холоднее, я достаю толстовку из сумки, отряхиваю от травы и жуков и натягиваю через голову.

Где мне взять рекомендации? И нужна ли мне эта работа?

Я думаю о Ракель с ее белой кожей и длинными темными волосами. О еде и о настоящей кровати с чистыми простынями и настоящей подушкой вместо лесной поляны.

Заманчивое предложение…

Но потом перед глазами возникает другая картина. Я сижу на табурете и кормлю с ложечки дебила в памперсе со скрюченными, как прибитые волнами к берегу сучья, руками.

Нет.

Не прокатит.

И к тому же – сто одиннадцать крон в час? Это просто смешно.

И даже унизительно.

Я достаю телефон.

Часть меня хочет включить его и позвонить матери, но что, если Мальте меня обнаружит? Я, конечно, проверил все настройки локации, но нельзя знать наверняка.

Раздумываю, протираю телефон в ладонях.

Если я разок только позвоню – всего одну минуту – смогут ли они меня выследить?

Я включаю телефон и проверяю сообщения.

Никто не пытался со мной связаться – ни мама, ни Александра, ни Лиам.

Отстой.

Вот насколько я был для них важен. Вот как много для них значил. И снова звучит этот злой голос в голове: «Ты ничто, Самуэль. Видишь, они счастливы, что от тебя отделались».

Проверяю «Инстаграм».

Жанетт выложила фотку в бикини. Одну руку она держит перед губами. Указательный и средний пальцы образуют букву V вокруг высунутого языка.

Триста восемьдесят лайков.

Мобильный пикает, и я смотрю на экран.

Сообщение от Ракель: «Спасибо за встречу. Если ты по-прежнему заинтересован, работа твоя. Звони, если решишь».

Пока я читаю сообщение, телефон снова пикает. Волосы встают дыбом, когда я вижу, что эсэмэс от Игоря.

«Тебе крышка» – написано там.

И все.

От страха я роняю телефон. Он падает на камень и начинает медленно сползать к воде.

Каким-то чудом мне удается подхватить его прежде, чем он плюхнется в воду.

Черт.

Я думал, Игорь в тюрьме. Какого хрена копы его отпустили?

Оглядываюсь по сторонам в страхе, что Игорь прячется где-то рядом за деревьями, но вокруг тихо.

Покрытая гравием дорога безлюдна. Меж стволов сосен расползается белый туман, ласкает листья папоротника, укутывает камни. К вечеру ветер стих, и волны медленно и ритмично лижут камни. Воздух влажный и холодный, словно в дедушкином погребе.

Вообще-то мне стоило пойти к Игорю и объяснить, что я спрятал деньги и забрал мотоцикл, чтобы его защитить от копов, но я не осмеливаюсь.

Что, если это не он послал сообщение?

Что, если это копы пытаются выманить меня из укрытия?

Мысли вертятся у меня в голове, как в карусели, с которой невозможно сойти.

Мне нужно время.

Нужно выяснить, что произошло с Игорем. И придумать, как выбраться из всего этого дерьма.

Даже вечность тебе не поможет, лузер.

Я сажусь на камень и достаю мобильный. Колеблюсь, дрожу от холода и быстро набираю сообщение Ракель, что я согласен на них работать.

Пернилла

Мы сидим кругом на полу в зале дома для собраний. На скамейке у окна горят свечи. На стенах мелками нарисованы сцены из Первой книги Моисея – разноцветные образные изображения побега из Египта, сна Фараона и Иосифа и его десяти братьев.

Напротив меня сидит пастор Карл-Юхан, а вокруг нас – дети от девяти до тринадцати лет.

Мне нравится, что в приходе работают и с детьми.

Дети гораздо восприимчивее к посланиям Бога, их любопытству нет предела, и им нравится открывать новое. Карл-Юхан хорошо ладит с детьми. Я тоже. Со всеми, кроме своего собственного ребенка. Этим детям и в голову не придет поставить под сомнение мой авторитет взрослого, в отличие от Самуэля, который всегда делал что хотел.

Смотрю на Карла-Юхана. Со своей седой бородой и приземистой фигурой он похож на сказочного Деда Мороза, намного старше своих сорока семи лет.

Мне стыдно за это сравнение. В конце концов, мы тут не сказки читаем, а Слово Божье, записанное в Священном Писании.

И нехорошо разглядывать тело пастора.

– Итак, – обводит взглядом детей Карл-Юхан, – почему жена Иова сказала ему, что он должен осудить Бога и умереть?

Петер молниеносно вытягивает руку вверх, за ним – Лили и Юлия.

Карл-Юхан кивает Юлии, бледной тихой девочке с лошадиными зубами и вечно приоткрытым ртом. Она очень застенчивая, и Карл-Юхан хочет, чтобы она проявляла больше активности.

– Потому что… потому что… Бог сделал его больным, украл его ослов и верблюдов и убил отца… И десять его детей, – добавляет она после паузы.

Дети хихикают.

– Ну… – протягивает Карл-Юхан. – Все так, Юлия, но это не Бог, а дьявол сотворил все это.

– Я это и имела в виду, – быстро отвечает Юлия и краснеет.

Карл-Юхан одобрительно кивает.

– И что тогда сделал Иов? Проклял Бога?

Юлия трясет головой.

– Нет. Он не хотел. Хотя три ложных друга сказали, что он живет неправильно. И Бог обрадовался, сделал его здоровым, дал ему новых ослов и верблюдов. И десять новых детей.

Карл-Юхан довольно улыбается.

Смех прошел, и дети заскучали. Мы работали с Иовом почти час, на дольше у детей не хватает концентрации.

– Именно, – говорит Карл-Юхан. – И какой урок мы извлекли из этой истории?

– Тот, кто верен Богу, получает… получает… – заикается Юлия.

– Верблюдов? – вставляет Джеймс, наш главный клоун, полный мальчик с ярко-рыжими волосами и смеющимися глазами.

Снова хихиканье.

Карл-Юхан тоже улыбается, но я знаю, что эта улыбка притворная, во взрослой группе он таких шуток не допускает.

– Если будешь верен Богу, Он благословит тебя и дарует тебе вечную жизнь, – проникновенно произносит он.

Дети затихают и смотрят на пастора во все глаза.

– Думаю, на сегодня достаточно, – продолжает он с улыбкой. – Перед уходом возьмите у Перниллы листовки про поход на следующей неделе.

Он кивает мне. Я поднимаюсь, поправляю юбку и беру стопку листовок со скамейки.

– Встречаемся перед домом для собраний в шесть, – объявляю я. – Я составила список вещей, которые нужно взять с собой. Прочитайте внимательно, чтобы ничего не забыть. И еще, там, куда мы пойдем, не будет магазинов. В лесу то есть.

Снова хихиканье.

Я начинаю раздавать памятки детям и добавляю:

– Прогноз обещает теплую солнечную погоду, но на всякий случай возьмите дождевики. И приходите вовремя. Автобус отправляется в шесть тридцать.

Дети начинают шептаться, собирать книги и рисунки и подниматься с пола.

– Оденьтесь практично, – продолжаю я. – И не забудьте про удобную обувь. Мы будем много ходить, и я не хочу, как в прошлый раз, заклеивать пластырем мозоли…

Никто не отвечает, дети уже в дверях.

– И никаких мобильных! – кричу я им вслед.

Карл-Юхан улыбается.

– Присядь со мной ненадолго, – просит он, похлопывая по ковру своей ручищей.

Последний ребенок вышел, и дверь за ним глухо захлопнулась. Пламя свечи дрожит от сквозняка.

Я подхожу и сажусь в паре метров от священника.

– Разве они не чудесные? – восторгаюсь я.

Пастор с улыбкой кивает. Потом хмурит брови и наклоняет голову набок.

– Как дела у Бернта? – интересуется он.

Я думаю о том, как отец ждет в хосписе, когда Господь призовет его к Себе, об его истощенном теле и коже и белках глаз, ставшими совсем желтыми, как нарциссы.

– Не очень хорошо, – искренне отвечаю я.

Карл-Юхан грустно кивает.

– Мы будем за него молиться, – произносит он, выделяя каждое слово, и потом добавляет: – Тебя что-то гнетет, Пернилла? Ты какая-то рассеянная.

Я поспешно качаю головой.

– Нет, все нормально. У меня новая работа, она мне очень нравится. Все хорошо. Со мной. На работе. И в остальном. И вообще.

Он не отводит от меня взгляда. И, словно прочитав мои мысли, спрашивает:

– Самуэль снова что-то выкинул?

Я киваю, закрываю глаза и чувствую, как на них набегают слезы. Думаю о дрозде дома в клетке, смотрящем на меня обвиняющим взглядом. И против своего желания я рассказываю о странных пластиковых пакетиках, о том, как я выставила Самуэля из дома, и о визите полицейских.

Как обычно, история получается более долгая и обстоятельная, чем хотелось бы, но Карл-Юхан терпеливо меня слушает.

Он умеет слушать.

Мне никогда не стать такой, как он, потому что я болтаю без перебоя, сводя людей с ума своей болтовней.

– Ох, Пернилла, – вздыхает он, когда я наконец замолкаю. – К сожалению, не могу сказать, что я удивлен, но я уверен, что у Самуэля все будет хорошо, как только он откроет свое сердце Господу.

Я киваю и утираю слезы. Вспоминаю все те разы, когда я сидела здесь с Самуэлем, и мне было стыдно за него.

Тут можно только добавить, что члены моей общины проявляли фантастическое терпение.

В детстве он дрался с другими детьми и воровал печенье. Потом стал совершать вещи похуже. Намного хуже. Как-то он даже устроил в саду костер из псалтырей.

Но это он не со зла.

Просто был горазд на разные проделки.

Из псалтырей он построил башню, потом превратил ее в дом, а в доме, разумеется, нужно было освещение, которое он решил устроить при помощи свечки.

Так что это был просто несчастный случай. Он не специально поджег книги. Но, разумеется, никто этого не понял. Все сочли поступок Самуэля кощунством.

В школе было то же самое. Учитель отправил его к школьной медсестре, а та – к психологу.

Психолог же сказала, что у Самуэля явные проблемы с концентрацией и плохо управляемая импульсивность, но, возможно, это пройдет с возрастом.

После разговора с ней я отправилась прямиком в церковь.

Вместе с пастором мы молились за Самуэля. Молились, молились, молились, но Бог явно решил продолжить испытывать нашу веру, потому что улучшений не наблюдалось.

Скорее наоборот.

Я закрываю глаза и борюсь со слезами.

– Главное, не принимай его обратно, – просит пастор. – Он взрослый человек, Пернилла. Он должен учиться на своих ошибках. Если будешь защищать его каждый раз, когда сын делает какую-нибудь глупость, он никогда не научится. Выжди. Прояви терпение. Он вернется, когда будет готов. И мы тоже будем готовы. И Господь тоже, – с чувством добавляет он.

Я киваю не в силах произнести ни слова: в горле стоит чудовищный ком. Но я знаю, что пастор прав. Он сталкивался с такими вещами сотни раз. И столько раз помогал нам с Самуэлем. Когда тот украл деньги из коробки для сбора подаяний, он согласился не заявлять в полицию, а когда у нас были проблемы со средствами, одолжил мне из собственных сбережений. И это задание – отвечать за работу с детьми и подростками – я бы не получила без его хороших рекомендаций.

– Пообещай, что на этот раз не станешь связываться с Самуэлем, – просит он. – Обещаешь, Пернилла?

– Да, – шепчу я и улыбаюсь, потому что он говорит совсем как мой отец.

Карл-Юхан довольно кивает, потом оглядывает меня с головы до ног, словно я подержанный автомобиль на продажу.

– Ты с кем-нибудь встречаешься? – спрашивает он, склоняя голову набок.

Я ничего не понимаю.

– Что значит «встречаюсь»?

Карл-Юхан усмехается.

– Я имею в виду мужчин. Ты долго уже одна, несмотря на юный возраст.

Его взгляд останавливается у меня на уровни груди.

– И красива, – добавляет он. – Ты не должна быть одна. Это против воли Бога.

Я и удивлена, и обеспокоена, не знай я его хорошо, я решила бы, что он ко мне пристает.

Но это невозможно.

Карл-Юхан женат на Марии столько, сколько я себя помню. Они идеальная пара во всех смыслах, пользующаяся уважением всех членов нашей общины.

Нет, у меня богатое воображение, говорю я себе.

– Ты правда так считаешь? – шепчу я.

Карл-Юхан с улыбкой кивает. Протягивает руку и гладит меня по щеке.

Я вздрагиваю, хочу что-то сказать, но язык словно прилип к гортани. Совсем нетипично для такой болтушки, как я.

– У нас будет много времени поговорить во время похода, – говорит он, кладет в рот таблетку для горла – они у него всегда с собой – и наклоняется вперед.

– Ага, – выдавливаю я и уклоняюсь от физического контакта, борясь с неприятным чувством в груди.

– Давай помолимся за Самуэля, – говорит он, поднимаясь. Разглаживает старческие чиносы и жестом просит меня следовать за ним.

Я встаю и иду за ним к большому деревянному кресту на стене. Смотрю на худое тело Иисуса, вырезанное из темного дерева.

Карл-Юхан делает шаг назад, встает сзади меня и кладет руки мне на плечи.

– Ты мне веришь, когда я говорю, что все будет хорошо? – спрашивает он и легко массирует мне плечи.

– Да, – шепчу я.

Его руки скользят вниз вдоль моих, он подходит еще ближе, обнимает меня сзади и накрывает своими ручищами мои сложенные руки, сцепляет пальцы.

От этой внезапной близости мне не по себе, я хочу вырваться, выбежать наружу, оставив пастора тут вместе с Распятием.

Но это невозможно, он наш пастор, из всех нас он ближе всего к Богу.

Нужно его уважать.

– Господи, – начинает он, – спасибо Тебе за то, что даровал нам Самуэля. Сегодня молодым людям приходится нелегко. Их окружает столько искушений и ложных богов.

Он делает паузу и плотнее прижимается ко мне. Руки вдавились мне в грудь.

Меня тошнит, мне трудно дышать.

– Убереги Самуэля от зла, – продолжает он. – Зажги свет в его сердце и укажи ему верный путь. Помоги ему обрести душевный покой, помоги ему найти Христа.

Его живот упирается мне в спину. Я ощущаю его запах – запах пота и таблеток для горла.

– Во имя Иисуса…

Он пододвигает одну ногу, прижимается пахом к моим ягодицам, и я явственно ощущаю это – его эрекцию.

Вырываюсь из объятий, на подкашивающихся ногах делаю шаг к стене, опираюсь о крест, чтобы не упасть.

– Прекрати! – кричу я. – Прекрати, а то я…

Дальше мне не хватает слов. В тот момент, когда мне действительно нужны слова, они меня не слушаются. Вместо того чтобы прийти мне на помощь, они прячутся где-то в уголках сознания, парализованные чувством уважения к пастору, Церкви, Богу и святости.

Пастор же изображает полное недоумение, что делает его похожим на хулиганистого мальчишку. Но взгляд у него сальный, когда он смотрит, как я пробираюсь ближе к двери.

– Прекратить что? – изображает он невинность.

– Ты… Ты… – заикаюсь я, – ты меня трогал!

Но слова не оказывают никакого эффекта.

Вместо того, чтобы попросить прощения, он только качает головой. Улыбка сошла с лица, и он холодно смотрит на меня.

– Но, Пернилла, – обвиняющим тоном произносит он. – Я бы никогда…

– Но я же чувствовала. Чувствовала. Тебя. Его. Когда ты…

– Прости? – поднимает он брови. – Что ты чувствовала?

Мое лицо вспыхивает, я не могу произнести эти слова, не здесь, не в доме Божьем.

– Пернилла, я знаю, что ты расстроена, – продолжает пастор доверительным тоном. – В таком состоянии легко неверно истолковать ситуацию. Особенно когда ты столько лет одна. Я бы тоже на твоем месте мечтал о близости. В этом нет ничего странного. Наоборот. Это человечно, этого не нужно стыдиться.

Я вся горю от стыда.

– Я заявлю на тебя, – говорю я.

– За что? – взмахивает он руками. – Пернилла, все, чего я хотел, это только помочь тебе и Самуэлю. Сделать для вас все, что в моих силах.

Он прав.

Что я скажу? Что мне кажется, что я почувствовала спиной его эрекцию? Меня просто поднимут на смех, примут за одуревшую без мужика тетку, которая бредит пастором. Озабоченную и неблагодарную, потому что все знают, как много он для нас сделал.

– Прошу тебя, – продолжает он, – не позволяй этому недоразумению встать между нами. Наша работа с детьми очень важна. Она ведь тебе нравится?

Я делаю пару шагов назад. Только теперь осознаю всю степень его предательства. Потому что сейчас он говорит, что если я хочу и дальше отвечать за работу с детьми и подростками, мне лучше держать язык за зубами.

Поворачиваюсь и иду прочь из дома для собраний. Стараюсь изо всех сил идти спокойно, чтобы сохранить контроль над своим телом, но против воли ускоряюсь и перехожу на бег.

В груди растет чувство потери.

Будто бы он отнял у меня все самое важное – веру в него, веру в общину, может, даже веру в Бога. Не говоря уже о чувстве собственного достоинства. Впрочем, это последнее в этом списке.

Выйдя на солнце, я замечаю, что юбка на мне висит косо, и поправляю ее.

Может, это моя вина? Я оделась развратно и дала ему повод.

Лицо ангела и сердце змеи.

Может, я действительно вся в мать.

Манфред

Мы на Орнэ, острове Стокгольмского архипелага. Тут холодно и мокро, прибрежные скалы уже спрятались в сумраке, но синее июньское небо еще не успело потемнеть. Пахнет морем и водорослями. Этот запах смешивается с удушливым приторным запахом смерти.

В пятидесяти метрах от нас на камнях расставлены сумки и прожекторы. Мужчины в белых комбинезонах нагнулись над мешком.

Полицейский в униформе представляется Мириам и сообщает, что находка, сделанная немецким туристом пару часов назад, оказалась трупом.

– Он лежал в воде у скал, но мы вытащили его на берег, – поясняет она.

В паре метрах от нас ее коллега говорит по телефону.

– Судмедэксперт был тут, – продолжает Мириам, – Но труп плотно завернут, сложно что-то сказать. И она бы хотела, чтобы этот… сверток… доставили целиком в морг. Но, по крайней мере, нам удалось выяснить, что это мужчина и что скончался он давно. Больше мы ничего не знаем.

Я смотрю на море, гладкое, как черный шелк.

– Что там? – спрашиваю я.

Мириам кивает в сторону горизонта:

– Пара островов, шхеры и дальше открытое море. На востоке – Эстония, на северо-востоке – Финляндия. А на западе… – Она делает паузу, кивает в сторону материка и продолжает: – По-соседству с Орнэ есть Аспэ и еще пара островов. Ближайший – Даларэ, на северо-западе. Вы же оттуда приплыли?

Я киваю.

Криминалисты щелкают камерами. На секунду меня ослепляет яркий свет камеры. Я ничего не вижу, слышу только шум удаляющейся моторной лодки.

В метрах пятидесяти от нас стоит группа оживленно беседующих людей, очевидно, любопытные соседи.

– Ты с ними говорила? – спрашиваю я у Мириам, кивая на группу. Она качает головой. –   Так иди поговори. И запиши имена и контактные данные.

– Хорошо, – неуверенно отвечает Мириам и идет к местным жителям.

– Посмотрим? – спрашивает Малин, кивая в сторону трупа.

– А что нам остается?

Мы идем вниз по гладким камням, здороваемся с криминалистами и присаживаемся на корточки перед с трупом.

В ярком свете прожекторов контуры тела четко вырисовываются под мокрой белой тканью. Можно разглядеть контуры плеча и бедра. Грубая ржавая цепь, очень похожая на ту, которой был обмотан Юханнес Ахонен, несколько раз обмотана вокруг тела. Часть покрыта водорослями и глиной. В одном месте ткань разошлась, обнажив руку.

Я нагибаюсь, чтобы рассмотреть получше.

Сморщенная кожа на запястье местами отошла, и все выглядит так, словно рука в резиновой перчатке.

Я на своем веку повидал много утопленников и знаю, что это обычное явление. Бывает, что кожа на руках и ступнях после пребывания в воде сходит целиком, как носки или перчатки…

Мириам подходит к нам. Взгляд ее устремлен в море. Видно, что она старается не смотреть на труп. И я могу ее понять. Нужно много лет, чтобы научиться подавлять естественное желание зажмуриться при встрече со смертью.

Я поворачиваюсь к ней.

– Кто нашел тело? – интересуюсь я.

– Хайнц Шварц, – бормочет Мириам. – Пятьдесят девять лет. Проживает в Ганновере. Тут в отпуске со своим итальянским бойфрендом Сильвио. Хайнц один прогуливался вдоль моря, когда увидел что-то необычное в воде. Он спустился ближе, понял, что это труп, и позвонил в службу спасения.

– И где этот Хайнц? – спрашиваю я. – Сколько он уже тут?

– Они вчера приехали в Швецию. Собирались провести тут неделю. Но теперь думают возвращаться домой. Думаю, для него это находка была шоком.

Приехали вчера… Раз они приехали вчера, то вряд ли имеют отношение к этому трупу, думаю я.

– Я взяла свидетельские показания, – добавляет Мириам.

– Хорошо, – говорю я и поворачиваюсь к Малин: – Что ты думаешь?

Малин кивает.

– Думаю, что эти убийства связаны, – отвечает она, заправляя прядь темных волос за ухо. – Убийца Ахонена приложил и тут руку.

По возвращении домой обнаруживаю, что жена не еще не ложилась.

Афсанех встречает меня в прихожей и бросается на шею. Жена только что из душа, волосы еще мокрые. От ее объятий мои щека и рукав тоже мокрые.

– Бедняга, – сетует она. – Работаешь допоздна.

– Так получилось.

Она отстраняется и хмурит брови.

– Ты курил?

– Нет, – вру я.

– Хм, – с сомнением протягивает жена. – Хочешь чай с бутербродом?

– С удовольствием! – отвечаю я и целую ее в лоб.

Мы заходим на кухню.

– Кстати, – внезапно останавливается она. – Я подумываю пойти на пару собраний на следующей неделе.

– Собраний? Ты записалась в общество анонимных алкоголиков?

Афсанех отмахивается.

– Очень смешно. Собраний по работе.

Я тоже останавливаюсь, словно чувствую, что сейчас произойдет что-то важное.

Со дня несчастного случая Афсанех была на больничном.

– Это здорово, – говорю я.

– Это Проект, – продолжает она, – мне любопытно, как он продвигается.

Речь идет о совместном исследовательском проекте между разными отраслями, целью которого является установить, как новые технологии, главным образом Интернет и социальные сети, влияют на человека. Помимо психологов – Афсанех и ее коллеги Мартина – в проектную группу входят врачи, нейробиологи и айти-эксперты.

После защиты докторской Афсанех получила место в Стокгольмском университете. Предметом ее исследований всегда были взаимоотношения человека и техники – машин, лодок, самолетов. Но в новом проекте ей пришлось задействовать и другие области.

– Наверное, потому что я сейчас сама столько времени провожу в Интернете, – робко улыбается Афсанех. – Я вдруг осознала, как Интернет объединяет людей.

– В хорошем и плохом смыслах, – добавляю я.

Жена пожимает плечами.

– Может и так. Но там в Сети столько любви, столько понимания. Люди готовы делиться опытом, разделять боль…

– Но и психов хватает.

Афсанех выгибает изящно очерченные черные брови, давая мне понять, что не собирается вступать со мной в спор. Потом она улыбается. Сегодня даже мой скептицизм на нее не действует.

Жена зажигает свечи, ставит чайник. Я накрываю на стол.

И только когда она ставит на стол чайник и бутерброды, я осознаю, какую ошибку совершил.

Я накрыл стол на троих.

На место Нади я поставил тарелку и стакан. Даже не помню, как я это сделал, должно быть, все произошло на автомате.

Внутри у меня все холодеет при виде того, как Афсанех обводит глазами стол.

– Прости, – вырывается у меня. – Не знаю, о чем я думал. Это все усталость. Милая, прости!

Но она реагирует совсем не так, как я ждал.

Вместо того, чтобы удариться в слезы, она подходит ко мне и обнимает. Смеется и шепчет мне на ухо:

– Недотепа. Оставь так. Я потом все уберу. И она скоро вернется домой. Скоро все будет как раньше.

От ее слов у меня все сжимается в груди.

Врачи, конечно, начали уменьшать препараты, но пройдет еще много времени, прежде чем Надя проснется.

Если она вообще проснется.

Я боюсь даже думать о том, что будет, если она не очнется. Куда Афсанех направит всю эту новообретенную энергию? Какая жизнь нас ждет, если Надя нас покинет?

Но Афсанех не замечает моих терзаний.

– Недотепа, – повторяет она и впервые жарко меня целует.

Впервые с того дня, как наш ребенок выпал из окна.

Часть вторая
Шторм

Но Господь воздвиг на море крепкий ветер, и сделалась на море великая буря, и корабль готов был разбиться. И устрашились корабельщики, и взывали каждый к своему богу…

Иона. 1: 4-5

Самуэль

Ракель встречает меня в гавани.

Припарковав черный «Вольво», она выходит и с подозрением смотрит на мой полупустой рюкзак. Легко угадать, о чем она думает.

У переезжающего человека было бы с собой чуть больше вещей.

Я поправляю рюкзак и изо всех сил стараюсь не быть похожим на парня, скрывающегося от русской наркомафии и ночевавшего все последние дни в лесу.

Волосы Ракель собраны в пучок, из которого выбились несколько прядей. В остальном она выглядит так же, как и вчера. Без макияжа, одетая в мужскую рубашку и потертые джинсы.

– Привет, – улыбается Ракель при виде мотоцикла Игоря. – Езжай тогда за мной. Это недалеко, пара километров. Но не спеши. Дорога плохая.

Я киваю и сажусь на мотоцикл.

Ракель возвращается к машине, заводит мотор и трогается. Через пару сотен метров сворачивает вправо на проселочную дорожку, такую узкую, что один я бы ее даже не заметил.

Дорога ведет через сосновый лес. Мы переезжаем через мост. Море сегодня спокойное. Летний ветерок радует душу, я жмурюсь от солнца и смотрю, как машина Ракель подпрыгивает на ухабах впереди. Через секунду вижу рытвины и резко выкручиваю руль.

Она была права, дорога просто дерьмо.

Я замедляю ход, расстояние между нами увеличивается.

Дорога извивается между соснами и скалами. Пахнет сосновой корой и землей. Дорога завалена камнями, сорвавшимися со скал. Я еду змейкой между ними и глубокими рытвинами, которыми испещрена дорога.

Показывается калитка, за которой начинается подъем к дому.

Ракет останавливается у белого забора, выходит из машины и машет мне.

Я паркуюсь рядом и подхожу к ней.

– Вы живете на острове?

Она кивает.

– Но тут есть мост, что сильно облегчает жизнь. Раньше приходилось плавать на пароме из Стувшера, – поясняет она и улыбается, отчего вокруг глаз собираются морщинки.

В метрах пятидесяти за тонкими соснами виднеется дом Ракель – белая вилла с зелеными рамами и ставнями.

Других домов не видно.

– Много людей здесь живет? – оглядываюсь я по сторонам.

Слышно только пение птиц и шум моторной лодки вдали.

– Нет. Только две семьи живут тут круглый год. И еще пара дач.

При последних словах Ракель хмурит нос. Наверно, она не в восторге от дачников. Словно угадав мои мысли, она продолжает:

– Я ничего против них не имею. Мы им многим обязаны. Если бы не они, тут не было бы ни парома, ни ресторана, ни магазина в гавани. Ты туда заходил, кстати?

– Да, – отвечаю я, вспоминая спертые бутеры.

При мысли о еде желудок скручивается узлом. От голода я плохо спал, мне снилось, что я в «Макдоналдсе».

– Он очень удобно расположен, но ассортимент оставляет желать лучшего. Гранаты, лобстер, мраморная говядина. Не самые типичные продукты для рациона обычной семьи. Но, наверно, дачникам нравится. И они могут себе позволить такие деликатесы.

Ракель идет вверх к дому, я иду следом. Тонкую рубашку треплет ветер. Мы идем против света, и сквозь тонкую ткань видно очертания груди.

– Раньше все было по-другому, – рассказывает Ракель. – Стувшер был маленькой рыбацкой деревушкой. Можешь расспросить старожилов в деревне, они тебе расскажут, как все было. Рыбаки ловили селедку и треску сетью и ставили ловушки для угрей. У каждой семьи была коптильня, которую топили стружками и валежником. В те времена все шло в пищу, даже язь и подлещики, которых теперь выпускают обратно в море.

Мы проходим через калитку и оказываемся в саду с пышной растительностью, цветущими плодовыми деревьями и кустами роз на клумбе в форме эллипса, возвышающейся перед входом. Узловатые кусты сирени со светло-зелеными сердцевидными листочками и отцветшими сухими соцветиями окружают один угол дома. Сильный запах травы и полоски от газонокосилки говорят о том, что Ракель совсем недавно косила траву.

Старинный дом словно с картинки. Ощущение такое, слово его доставили сюда прямо из Буллербю на гигантском грузовике. К входной двери ведет крыльцо, но его почти не видно из-за надстроенного пандуса для инвалидного кресла. Рядом расположились горшки с розовыми цветами, названия которых я не помню. У мамы в кухне такие же.

От мысли о маме сердце сжимается от боли. Я по ней скучаю, несмотря на то, что она постоянно выносит мозг и следит за каждым шагом.

Но не на этот раз.

На этот раз она даже не написала.

Наверно рада, что наконец избавилась от тебя с твоими выходками.

Игнорирую этот голос в голове и обвожу взглядом дом.

Окно на первом этаже закрыто изящной кованой решеткой, за которой виднеются кружевные занавески.

Ракель показывает на пандус:

– Мы иногда вывозим Юнаса. Обычно на террасу с другой стороны дома. Оттуда открывается вид на море. Но и на крыльце пандус есть. На случай… – Она делает паузу и тонким голосом продолжает: —…если ему станет лучше.

Ракель поднимается на крыльцо, достает тяжелую связку ключей и открывает:

– Добро пожаловать! Показать тебе дом?

Прихожая словно из старого фильма с синими деревянными панелями на стенах, отделанных кантом с цветочным узором на уровне груди. Справа крючки для одежды. Рядом узкий серый столик. На нем ваза с красными розами – такими же, как на клумбе в саду.

Я снимаю кеды, ставлю рядом с мужскими ботинками и иду вслед за Ракель в кухню справа от прихожей. Просторная, выкрашена в приятный желтый цвет. Тут есть и старая дровяная печь, и современная плита с тонким черным стеклом.

На плите большая эмалированная кастрюля. Пахнет мясом с пряностями.

У меня кружится голова.

– Я приготовила рагу, – сообщает Ракель. – Думала, может, ты проголодался. Можешь потом поесть. И бери что хочешь из холодильника и шкафа.

Мы проходим дальше через кухню в большую гостиную с белыми стенами, белыми диванами и креслами. Вдоль стен – шкафы, заполненные книгами и безделушками. Рядом с фото в рамке я вижу большую синюю вазу на ножке. У мамы такая же.

Я подхожу поближе.

В вазе лежат часы и футляр для мобильного с рисунком из листьев марихуаны.

Может, Юнас был прикольным чуваком до того, как с ним приключилось это несчастье.

Ракель вопросительно смотрит на меня.

– У мамы такая же, – объясняю я, показывая на вазу.

Она молча кивает.

Я продолжаю знакомство с гостиной. Одну стену полностью занимают окно и балконные двери, за которыми простирается бесконечное голубое море, залитое утренним солнцем.

В отдалении – скалы и маяк.

– Вау! – невольно вырывается у меня, Ракель же только улыбается улыбкой Моны Лизы и идет к окну.

Я иду следом.

Двойные двери выходят на веранду. Ракель открывает, и мы выходим наружу. Веранда просто огромная, метров тридцать. Шезлонги, кресла и столик – в одном углу. По периметру веранду окружает невысокая белая ограда.

Мы подходим к забору, и у меня перехватывает дыхание.

Сразу за забором начинаются скалы, круто спускающиеся к морю и поросшие вереском и голубикой. Деревянная лестница ведет к мосткам в двадцати метрах внизу. Рядом с мостками за кустами виднеется рыбацкий сарайчик.

– Разумеется, к воде мы Юнаса не берем, – с болью в голосе говорит Ракель. – Он все равно бы это не оценил. Но ты можешь купаться сколько хочешь. Я обычно окунаюсь по утрам. Вода, конечно, холодная, но очень… – Она усмехается и продолжает: – Освежающая.

– Хорошо.

– Продолжим?

Мы с Ракель возвращаемся в гостиную.

– Это наша с Улле спальня, – показывает она на дверь. – Комната Юнаса по соседству. Тут рядом ванная комната, но, думаю, тебе будет удобнее воспользоваться ванной на втором этаже. Давай я покажу тебе твою комнату, а потом пойдем поздороваемся с Юнасом.

Мы поднимаемся по винтовой лестнице на второй этаж и оказываемся во второй гостиной, тоже обставленной диванами и книжными шкафами. Почти как в библиотеке.

Тут тоже есть большое окно, выходящее на море.

– Комната для отдыха, – поясняет Ракель. – А это кабинет Улле. Там он пишет. Обычно он запирает его на ключ.

Она поворачивается к двум дверям, тоже со всех сторон окруженных полками с книгами.

– Твоя комната и ванная.

За правой дверью просторная комната с выкрашенными в серо-синий цвет стенами, мама назвала бы его сизым. Двуспальная кровать застелена белоснежным бельем, сверху две пуховые подушки, прямо как в роскошном отеле. Кровать выглядит так заманчиво, что хочется сразу прилечь, но это было бы неприлично. Так что я стаскиваю рюкзак, ставлю рядом с кроватью и иду за Ракель в ванную. Ванная узкая, маленькая и старая, но чистая. Стены выложены плиткой горчичного света. Над старомодной раковиной – потрескавшееся зеркало. За шторкой в горошек – душ.

– Ну вот и все, – протягивая гласные, сообщает Ракель, – идем к Юнасу?


В кровати лежит парень моего возраста. Бледный, худой, с коротко стриженными русыми волосами. Четкие черты лица, острые скулы, крупноватый нос. Маленький рот с узкими губами напоминает червяка, которого кто-то положил ему на лицо. Из носа торчит тонкая трубка, приклеенная к щеке бежевым хирургическим скотчем.

Рядом с кроватью странная металлическая конструкция, напоминающая качели. Не знаю, что это, но наверно приспособление, чтобы поднимать Юнаса из кровати.

Я внимательно его разглядываю.

Если бы я не знал, что он болен, то подумал бы, что парень просто спит. Он оказался совсем не таким, как я его представлял. Ни скрюченных рук, ни слюней, ни трясучки, ни странных звуков.

Похоже, он просто в отключке.

Без сознания, как зомби.

Я оглядываю комнату. На стенах – рисунки машин цветными мелками. Должно быть, Зомби-Юнас рисовал их, когда был маленьким, потому что выглядят они по-детски, а люди в машинах похожи на человечков с дорожных знаков. Еще тут есть постеры кинофильмов, а на крюке на стене висят бутсы со связанными шнурками и флажок Хаммарбю…

Мне становится не по себе.

Ракель подходит к кровати и садится на табурет. Мне показывает на кресло по другую сторону кровати.

– Я специально для тебя его поставила, чтобы тебе было удобно. Ты же будешь проводить здесь много времени.

Я опускаюсь в продавленное кресло и кладу руки на колени. Мне стремно. Что-то в этой комнате, в этом чуваке на кровати, похожем на куклу, вызывает у меня неприятные ощущения.

Зачем я на это согласился? Я что, правда буду просиживать тут по шесть часов в день за сто одиннадцать крон в час?

Какой же я придурок!

Ракель нежно гладит сына по голове.

– Это Самуэль, – шепчет она. – Он составит тебе компанию, пока я работаю.

Чувак не реагирует.

– Он будет читать тебе, – продолжает она, – и играть музыку. Ты рад?

Юнас и бровью не повел. Лежит неподвижно с закрытыми глазами. Лицо ничего не выражает. Не похоже, что он слышит или вообще понимает, что ему говорят.

Ракель нагибается и целует его в щеку. Показывает мне на трубку из носа.

– Юнас получает питание через зонд, – сообщает она, – но тебе не нужно об этом беспокоиться. Я этим занимаюсь.

Потом она тянется за кремом на прикроватном столике и выдавливает себе на руку. Берет руку Юнаса в свои и начинает втирать крем.

Над кроватью висит календарь, где кто-то – наверное, Ракель – зачеркнул все даты от июня до сегодняшнего дня.

– У него страшно сохнет кожа на руках, – поясняет она. – Я смазываю их пару раз в день. И стараюсь не забывать про бальзам для губ.

Я бросаю взгляд на столик. Там одинокая роза в вазе, расческа для волос и бальзам для губ.

Ракель начинает втирать крем в другую руку Юнаса. Медленно и старательно, не пропуская ни сантиметра.

– Готово, – обращается она к Юнасу. – Теперь получше?

Юнас издает едва слышный стон. Ракель расплывается в улыбке.

– Он знает, что ты здесь, – медленно кивает она.

Желудок снова скручивает – теперь не от голода, а от страха. Взгляд мечется по рисункам и постерам на стенах и упирается в полки с банками с лекарствами, резиновыми перчатками и рулонами бумаги.

На столике фотографии Ракель с мальчиком. На одном из снимков они на пляже. Оба улыбаются в камеру. На другом они на горнолыжном склоне. На столике – динамик, а рядом с ним лежит книга.

– Единственное, что от тебя требуется, это проводить с Юнасом время. – Наши взгляды встречаются. – Большую часть времени он спокоен. Но у него случаются судороги. И приступы. Если что-то такое произойдет, сразу зови меня. Хорошо?

Я киваю и стараюсь не смотреть на ее декольте, обнажающее грудь. Сглатываю.

– Звучит несложно.


Я лежу в двуспальной кровати с мягкими подушками. Мне тепло и хорошо после рагу с картошкой. Кожа горит от долгого горячего душа, но все равно единственное, о чем я могу думать – это как скорее отсюда убраться.

Подальше от Ракель и зомби-Юнаса. Подальше от скал и сосен и магазина, торгующего лобстером и устрицами.

Смотрю на мобильный на столике у кровати, серебристый и тихий, как дохлая рыба.

Без мобильника жизнь отстой.

Лежать тут без связи с внешним миром все равно что в гробу.

Весь мир там – внутри металлической оболочки. Вся жизнь там.

Лиам, Александра, Жанетт. И Игорь, как же без него… и мамаша.

А все остальное – этот дом, заходящее солнце, отражающееся в море за окном, Ракель, Юнас… все это словно ненастоящее.

Нужно продумать план.

Остаться здесь на день-два. Может, удастся стащить что-нибудь ценное, что можно загнать в Интернете за хорошие бабки и жить на них какое-то время.

Чувствую, как глаза закрываются от усталости.

Сразу в моем сознании возникает мама. Она улыбается, золотой крест горит на груди, словно в свете мощной лампы.

– Впусти Иисуса в твое сердце, Самуэль, – шепчет она, нагибается и прижимается к моим губам в поцелуе – слишком долгом для материнского.

А когда она выпрямляется, я вижу, что у нее лицо Ракель.

Пернилла

Трава возле желтого дома по колено, яблоневые деревья стоят в цвету.

Закрыв старую ржавую калитку за спиной, я иду к дому, на ходу нащупывая ключи в кармане.

На улице по-летнему тепло, воздух наполнен пением птиц и жужжанием шмелей.

Я отпираю дверь и вхожу в родной дом.

Пахнет пылью и какой-то гнилью или плесенью, но выглядит все, как обычно. Ботинки отца стоят в два ряда на обувной полке. Куртки висят на вешалках под шляпной полкой. Кладу стопку почты на комод под зеркалом, просматриваю в поисках важных писем и кладу счета в сумку.

У меня нет банковских данных отца, но я уверена, что он хранит их в зеленом шкафу. Хорошо бы их найти, иначе придется самой оплачивать счета, а у меня каждый эре на счету.

Отец всегда оплачивает счета вовремя.

Снимаю туфли и иду в кухню.

Здесь тоже все как обычно.

В окно видно, как блестит озеро в лучах солнца. Высокие розовые кусты, которые давно пора было бы обрезать, заслоняют вид.

Открываю холодильник, ожидая увидеть там стухшие продукты, но там пусто. Холодильник отключен. В нос ударяет слабый запах моющего средства. Я провожу пальцем по стеклянной полке. Она такая чистая, что чуть ли не скрипит под пальцем.

Морозилку он тоже помыл.

Осматриваюсь. Дверца духовки открыта. Противни составлены на клетчатом полотенце на столе. Рядом открытая упаковка с металлическими губками.

Как это похоже на отца, подумала я. Прибрал дом, готовясь к смерти, чтобы меня не утруждать.

Меня охватывает чувство вины, смешанное с грустью. Папа столько для меня сделал. Настроение, которое и так было на нуле, резко ухудшается. Я думаю об исчезновении Самуэля, о дыхании пастора, когда он прижимался ко мне пахом.

Я прохожу в отцовскую спальню, которая располагается на солнечной стороне дома.

Тут жарко и душно. В солнечных лучах танцуют пылинки. На вид невесомые, они словно устремляются вверх.

Двуспальная кровать аккуратно заправлена. Лоскутное одеяло, сшитое мамой, когда я была маленькой, лежит свернутым в изножье. На тумбочке Библия в переводе 1917 года, любимом переводе отца, хотя для работы он пользовался современным переводом. Рядом баночки с лекарствами.

Подхожу к зеленому комоду у окна. Нагибаюсь и выдвигаю верхний ящик.

Пусто.

В следующем тоже пусто. Но в самом нижнем оказывается большой коричневый конверт.

«Пернилла» – написано на нем папиным дрожащим почерком.

Я беру конверт и задвигаю ящик. Сажусь на кровать, не зная, что делать дальше. Конверт явно предназначается мне, но я не представляю что там может быть. Может, папа не хочет, чтобы я открывала его сейчас. С другой стороны, может туда он сложил банковские данные и прочую важную информацию.

Любопытство берет верх, и я подцепляю пальцем уголок тщательно заклеенного конверта.

Внутри пять писем, все запечатаны и адресованы мне. Судя по дате на почтовом штемпеле, одно из них было отправлено за несколько дней до моего десятого дня рождения.

Я открываю конверт и достаю тонкий листок с желтыми цветами в правом углу.

Дорогая Пернилла.

Надеюсь, что у вас с твоим отцом все хорошо. Как я уже писала, я очень по тебе скучаю и мечтаю тебя увидеть. Можешь спросить у отца, когда мы можем встретиться?

Скоро у тебя день рождения. Это знаменательное событие. Я бы хотела отпраздновать с тобой, но знаю, что ты будешь занята с отцом и другими членами общины.

Мне столько нужно тебе рассказать, но я думаю, что лучше сделать это при личной встрече. Некоторые вещи трудно понять, а это как раз одна из таких вещей. Как я уже писала, я хочу, чтобы ты знала, что я безумно тебя люблю и ужасно по тебе скучаю, но мы с твоим отцом не можем жить вместе.

Ты тут ни при чем, мое сокровище!

Поздравляю тебя с днем рождения и надеюсь скоро увидеть. Я отправила тебе по почте подарок.

Если захочешь мне написать – адрес на обратной стороне конверта.

Целую и обнимаю,

Мама.


Я сгибаюсь пополам, словно от удара в живот. Наклоняюсь вперед и хватаюсь за край кровати, чтобы не упасть.

Что это?

Мама же не хотела со мной общаться, она меня бросила. И родственники с ее стороны тоже не хотели меня знать.

Она писала мне письма?

Почему тогда отец ничего мне не рассказывал? Хотел, чтобы я прочитала их после его смерти?

Письма, почерк, солнечные лучи на старом половике будят давно забытые воспоминания.

Запах мамы – смесь еды, пота и духов. Длинные волосы, которые он всегда убирала наверх, красивое кукольное личико.

И то, как она меня называла – «мое сокровище».

Я смотрю на строчки, и в ушах у меня звучит ее голос, как будто она стоит рядом и шепчет мне на ухо.

Мое сокровище, мое маленькое сокровище.

Слезы льются из глаз, и остановить их невозможно. Текут по щекам, скатываются по шее.

Я вскрываю остальные письма и читаю их одно за другим.

Все они похожи на первое. Мама желает счастливого Рождества, поздравляет с днем рождения и именинами, пишет, что любит меня и хочет увидеть. Только в последнем письме, написанном за несколько дней до ее смерти, чувствуется отчаяние. Она спрашивает, почему я не ответила ни на одно письмо, хотя она отправила столько писем и подарков и так сильно хочет увидеться. Спрашивает, не злюсь ли я на нее и не наговорил ли мне отец про нее гадостей.

Читая последние строки, я не верю своим глазам. Перечитываю несколько раз, чтобы убедиться, что зрение меня не подвело.


Пернилла, мое маленькое сокровище, ты уже большая и сможешь принять правду. Твой отец был требовательным и манипулятором. Ему нравилось причинять мне боль – и словом, и делом. У меня не было другого выхода, как сбежать от него. Он заставил меня пообещать, что я не буду с тобой видеться, и я по глупости согласилась. Взамен он дал мне деньги, в которых я так нуждалась. Но я больше не намерена подчиняться. Я приеду поздравить тебя на твое тринадцатилетие.


Я падаю на кровать с письмом в руках.

Как это возможно? Заплатил ей за то, чтобы она держалась от меня подальше? Или она все это выдумала? Она была способна на любую ложь – чего можно ожидать от женщины, которая изменила мужу с соседом?

Лицо ангела и сердце змеи.

Все внутри меня холодеет. Я смотрю на письмо и пытаюсь понять, что все это означает.

Я приеду поздравить тебя на твое тринадцатилетие.

Но тогда она и умерла, на мой тринадцатый день рождения. Так вот почему она была недалеко от нашего дома.

Она хотела со мной встретиться.

Я зарываюсь головой в одеяло и рыдаю как ребенок. Все чувства, запертые внутри меня, вырвались наружу и сплошным потоком хлынули из глаз и носа в старое мамино лоскутное одеяло.

Мне снова девять лет, и мама лежит голая на диване с соседом.

Мне тринадцать лет, и мама разбилась на машине в паре километров отсюда.

Мне восемнадцать лет, я одна и беременна.

Мне тридцать шесть, мой отец умирает, сын пропал, а меня обманули все, кому я верила.

Как же сильно я скучаю по Самуэлю. Разлука с ним причиняет такую боль, что с губ срывается стон. Я вдруг понимаю, как же была не права, когда решила ему не звонить. В этом мире у нас с сыном есть только мы. Все остальное не имеет никакого значения.

Я достаю мобильный и набираю номер Самуэля, но слышу только автоответчик. Телефон сына отключен.


По дороге домой я несколько раз пытаюсь дозвониться до Самуэля, но безуспешно. Когда поезд метро проезжает Вэстерторп, я отправляю Самуэлю эсэмэс. Пишу, что я люблю его и прошу дать весточку.

Отправляю сообщение со странным чувством удовлетворения от того, что иду наперекор всем членам общины, отцу и пастору, которым обещала не связываться с сыном.

Когда поезд останавливается на станции «Фруэнген», я вижу, что небо темнеет на горизонте.

Я бросаю взгляд на часы и ускоряю шаг. Уже поздно, а мне еще нужно запустить стиральную машину.

Воздух еще теплый и пахнет дорожной пылью и цветущей сиренью.

Мобильный пикает в кармане, сердце подпрыгивает в груди.

Достаю телефон, но это не Самуэль, а директор магазина, Стина. Она спрашивает, не смогу ли я прийти завтра пораньше.

Отвечаю согласием и продолжаю путь, занятая мыслями о том, как сильно я люблю Самуэля, как сильно он мне нужен. Правда об отце и матери заставила меня переосмыслить всю свою жизнь и вспомнить о том, что по-настоящему важно.

Щелкаю выключателем в подъезде, но лампа не работает. Щелкаю снова и снова, убеждаюсь, что лампа перегорела, и начинаю подниматься по лестнице в темноте, одновременно роясь в сумке в поисках ключей.

Из-за звона ключей я не слышу шагов на лестнице. А может, из-за мыслей о Самуэле.

Потом все происходит стремительно.

Кто-то хватает меня за руку и сильно сжимает.

Я вижу в темноте огромного мужика с бритой головой и невольно вскрикиваю.

Он еще крепче сжимает мне руку и приказывает замолчать.

– Ты мать Самуэля? – шипит он.

У него сильный акцент. Какой-то восточноевропейский. Может, Польша. Или Прибалтика.

– Да, – выдыхаю я. – Я мама Самуэля.

Хватка ослабляется.

– Где он?

– Я не знаю, – говорю я правду. – Я его выгнала из дома. Не прямо выгнала, попросила уйти. Мы поссорились… и… Самуэль плохо себя вел. Я подумала, что нам нужно взять паузу… То есть…

Мужчина выпускает мою руку и изо всех сил бьет кулаком по стене.

– Где? – ревет он. – Где он сейчас?

– Я не знаю, – шепчу я. – Я пыталась до него дозвониться, писала ему, но телефон отключен. И я уже ужасно жалею, что выгнала его. Ничего бы не произошло, если бы я его не выставила, точнее, не сказала бы ему…

Громила меня перебивает:

– У него есть кое-что, что ему не принадлежит.

Я не отвечаю, не знаю, что сказать, думаю только о пластиковых пакетиках с белыми порошком, которые выбросила в помойку.

Мужчина снова хватает меня за руку, но уже мягче, словно чтобы привлечь мое внимание.

– Передай ему, что я был здесь, – говорит он, выпускает мою руку и идет вниз по лестнице.

– Хорошо, – отвечаю я. – А вы кто?

Я тут же раскаиваюсь в том, что этот вопрос слетел у меня с языка. Словно о Самуэле спрашивал обычный человек, а не «опасный преступник», как сказали полицейские, приходившие ко мне на работу.

– Он знает, – отвечает мужчина, не останавливаясь.

Шаги затихают, и я остаюсь одна в темноте.

Манфред

Почувствовав руку Малин на плече, я поднимаю глаза.

– Поехали? Ты потом в больницу?

Я киваю и кладу в рот последнюю булочку.

Сегодня суббота. Мы работаем полдня. В расследованиях убийств нет выходных. И сегодня день с большой буквы Д. Сегодня врачи начнут снижать дозу медицинских препаратов.

Но не ради Нади я еду в больницу, а ради Афсанех.

Встав, поправляю розовую рубашку, сегодня даже выглаженную.

Признак выздоровления.

Дайте подходит к нам и окидывает меня взглядом. Взгляд замирает на желтом шелковом платке в нагрудном кармане моего пиджака.

– Вот оно как, – хмыкает он с таким видом, словно его худшие подозрения подтвердились.

Малин улыбается и подмигивает мне.

– Мы будем в малом конференц-зале, – сообщает она и бодрой походкой идет прочь по коридору.

Если бы не живот, сложно было бы поверить в ее беременность, она быстрая и гибкая, как танцовщица.

Мы заходим в помещение и садимся за круглый белый стол.

Я рассказываю о встрече с Мануэлем Дос Сантосом – прокурором и руководителем предварительного расследования. Это дело у них в приоритете, и нам обещали выделить дополнительные ресурсы.

– Он просит пока не общаться с журналистами, так что, если будут звонить, без комментариев. Малин, что у тебя?

Малин листает бумаги.

– Как вы уже знаете, ДНК-анализ подтвердил, что покойный Юханнес Ахонен.

– Это мы уже слышали, – хмыкает Дайте.

Малин делает паузу, несколько раз моргает и продолжает:

– Я проверила сотовый Ахонена и данные по банковской карте незадолго до его пропажи. Последний звонок был сделан третьего марта. Исходящий, он длился десять минут пятнадцать секунд.

– Кому он звонил? – интересуюсь я.

– Бьянке, своей девушке. Я проверяю все номера, на которые он звонил. Но уже ясно, что большинство звонков были маме Тууле, Бьянке и приятелям, с которыми мы уже связывались. Пару номеров отследить не удалось, поскольку они привязаны к анонимным сим-картам.

– А что с банковской картой?

– В последний раз использовалась на бензозаправке в Юрдбру. Покупка на сумму…

Малин делает паузу и ищет цифры в бумаге перед собой.

– Сорок три кроны.

– Хот-дог? – пробую угадать.

– Снюс, – демонстрирует свою коробочку жевательного табака Дайте.

– Именно так, – подтверждает Малин. – Я уточнила. И вообще никаких значительных или подозрительных покупок и транзакций по карте в феврале и марте. Обычная банковская история. По крайней мере, на поверхности.

– А что с кругом друзей?

Малин кивает и потягивается, чуть ли не опираясь животом в стол.

– Я говорила с тремя близкими друзьями и двоюродным братом. Они подтверждают рассказ девушки. Ахонену никто не угрожал. Только один был в курсе, что Ахонен брал деньги в долг, но он не знает, у кого. Сказал только, что друг сильно переживал из-за того, что не мог вернуть долг, и пытался одолжить у кого-нибудь еще, чтобы решить проблему.

– О какой сумме шла речь?

– Пара сотен тысяч, – отвечает Малин. – Это все, что он сказал.

– Людей убивали и за меньшие суммы, – сухо констатирует Дайте.

Он смотрит на доску, к которой мы прикрепили фото из базы данных полиции Ахонен, сделанное, когда ему было семнадцать.

На снимке вид у него испуганный, словно он уже тогда знал, какая печальная судьба его ждет.

Рядом с фото другие снимки – разбухшего тела в покрывале, перемотанном цепью, и карта местности, где крестиком помечено место ужасной находки.

– Поступали ли крупные суммы на счет? – спрашиваю я.

– Ты про долг? – уточняет Малин. – Я проверила историю за последний год и не нашла ничего подозрительного. Наверно, долг был наличными.

– Возможно. Кто-нибудь из опрошенных высказывал предположения о том, что случилось с их приятелем?

Малин качает головой.

– Только у одного из них были соображения, у того, что знал о долге. Он думает, что Ахонена убили из-за того, что он не вернул долг. Если, конечно, речь идет об убийстве, это еще надо установить.

– Эти судмедэксперты… – фыркает Дайте. – Готов поспорить, она считает себя выше того, чтобы предположить причину смерти.

Малин продолжает как ни в чем не бывало:

– Еще он сказал, что у Ахонена были разногласия с сомалийскими ребятами, но он сомневается, что они могли пойти на убийство. По его мнению, им лет пятнадцать. Но я попросила коллег из отдела по работе с несовершеннолетними преступниками проверить эту информацию.

– Молодец! А частички кожи под ногтями Ахонена? Результаты экспертизы что-то дали?

Малин вздыхает:

– Нет. Будет чудом, если им удастся выделить ДНК. Я говорила с нашим администратором, женщиной, которая координирует все тесты, и она меня обнадежила. По ее словам, несмотря на то, что тело долго было в море, оно, судя по всему, находилось на большой глубине, где вода холоднее и беднее кислородом. Благодаря газообразованию тело всплыло на поверхность, его прибило волнами к берегу, и вскоре обнаружили, что дает шанс на успех.

Я обдумываю слова Малин. Мое внимание привлекают булочки с корицей на столе.

Думаю о булочках, которые я уже съел, и решаю воздержаться. Энтузиазм Афсанех вернул мне аппетит, но я не хочу снова набрать десять кило, сброшенные за последние месяцы.

– А что с другой жертвой?

Малин поворачивается ко мне:

– Личность не установлена. Я говорила с судмедэкспертом. Это парень лет шестнадцати-восемнадцати. Труп находился в воде около двух недель. Тело нашли четырнадцатого июня, значит, в море его бросили примерно в конце мая – начале июня. Причина смерти неизвестна, но травмы напоминают повреждения на теле Ахонена. Переломы и ушибы левой стороны тела.

– Травмы высокой степени тяжести? – уточняет Дайте.

– Именно.

Малин собирает свои длинные темные волосы в пучок на затылке. И даже если травмы нанесены посмертно, эти два дела явно связаны. Криминалисты отметили, что, скорее всего, цепь одна и та же. Труп был завернут в самую обычную простыню – такие продаются в «Икее» и есть почти в каждом доме, что усложняет им задачу.

– А ты просмотрела списки пропавших?

– Работаю над этим. Пара-тройка кандидатов есть. Сообщу после обеда.

Малин заглядывает в записи убедиться, что она ничего не забыла.

– А вот кое-что еще. У жертвы номер два был гвоздь в правой пятке.

– Гвоздь? – оживляется Дайте. – Какой гвоздь?

– Самый обычный. Два дюйма с четвертью или пятьдесят шесть миллиметров.

– Он наступил на гвоздь? – с неприкрытым интересом спрашивает Дайте.

– Нет, – отвечает Малин. – Он был слишком глубоко в пятке. Скорее всего, кто-то выстрелил ему в ногу… или вбил гвоздь молотком.

После небольшой заминки она продолжает:

– И это не было post mortem. Кто-то мучил его, пока он был жив.

– Какая гадость, – морщится Дайте. – Мерзость.


Я прибываю в больницу одновременно с Афсанех.

Вижу ее уже издалека. Она подходит ко входу в красном летнем платье. Ветер играет длинными распущенными волосами.

Обнимая ее, я чувствую слабый запах табачного дыма и ее любимых духов, которые я купил в моем любимом магазине «Ле Бон Марше» в Париже на прошлое Рождество.

– Привет, – говорит жена и целует меня в губы.

– Привет, – отвечаю я и сжимаю ее в объятиях.

И мы идем рука об руку в детское отделение интенсивной терапии.

Я ненавижу больницы с тех пор, как умер Арон. Но когда твой собственный ребенок лежит в больнице после падения с третьего этажа, ездить туда ты обязан. От этого не убежишь.

Да и работа в полиции подразумевает визиты в больницу для встречи с жертвами преступлений и родственниками.

Я провел в больнице гораздо больше времени, чем среднестатистический гражданин, но так и не избавился от этой фобии.

Стоит мне войти, как пульс учащается, становится трудно дышать. Я вспоминаю брата.

Но сегодня смех Афсанех и солнечный свет, заливающий коридор, не дают мне думать об Ароне.

В палате Нади все по-прежнему, несмотря на то, что происходящее здесь навсегда изменит нашу жизнь.

Только неизвестно в какую сторону.

Я смотрю на свою дочь на больничной койке. Она кажется такой маленькой и беспомощной среди всех этих трубок и мониторов. Датчик кислорода, как обычно, на указательном пальчике, на ногтях все еще виднеется полустертый розовый лак.

Входит врач.

Это снова Ангелика. Мы уже знаем всех врачей отделения по имени.

После короткого обсуждения погоды она просит нас присесть.

– Мы начали снижать дозу снотворного, – сообщает врач, – но будем делать это медленно и постепенно.

Афсанех энергично кивает головой, и я гадаю, понимает ли она всю серьезность происходящего. Думала ли она о том, что будет, если Надя не проснется. Потому что велик риск того, что наша чудесная неугомонная девочка превратится в овощ.

– На это могут уйти дни, – продолжает Анжелика. – И недели или месяцы могут пройти, прежде чем мы определим, в каком она состоянии. Только одно я могу сказать наверняка. Сегодня она не очнется. Ей нужно время.

– Мы знаем, – улыбается Афсанех. – Мы подождем. – Она замолкает, встречается со мной взглядом и продолжает: – Время – это все, что у нас осталось.

Самуэль

Когда я просыпаюсь, солнце уже высоко. Снизу доносится звон кастрюль.

Сажусь в кровати и обвожу взглядом комнату, не понимая, где нахожусь. Потом вспоминаю. Ракель. Белый дом с зелеными наличниками. Зомби-Юнас с бледной восковой кожей, с трубкой, торчащей из носа, как червяк, и странной конструкцией рядом с кроватью.

Это не сон.

Я действительно тут.

Трындец.

Но мое тело довольно. Ему тут сыто и тепло. За всю ночь оно ни разу не проснулось. Видно, что ему хорошо тут нежиться в мягкой постели. Телу плевать, что ради этого я вынужден нянчить инвалида за сто одиннадцать крон в час.

Тянусь за мобильным на зарядке на тумбочке. На автомате включаю его: проверять телефон для меня так же естественно, как пить или писать.

Половина девятого.

Эсэмэс от мамаши.

Она пишет, что любит меня и просит вернуться домой. От этих слов у меня тепло разливается внутри. Пальцы теребят браслетик с бусинками.

Мне хочется ответить сразу же, но вместо этого я открываю «Инстаграм». Александра выложила фотки с вечеринки. Губы бантиком, в руках бокал вина. Глаза огромные, а ресницы неестественно длинные и похожи на паучьи лапки. Взгляд томный и вызывающий.

Пятьдесят семь лайков.

Жанетт выложила фотку со стулом. Она сидит верхом на стуле в короткой юбке, задравшейся вверх и открывающей спортивные ноги. Если приглядеться, можно разглядеть край кружевных трусиков. Она широко улыбается напомаженным ртом, освещенная вспышкой камеры.

Двести одиннадцать лайков.

Чертова шлюха.

Тут я вспоминаю, что телефоном ни в коем случае нельзя пользоваться, и отключаю его.

Перед глазами встают бритая башка Игоря и впалые щеки Мальте, все в шрамах от угрей.

Встаю, выхожу в мини-гостиную и иду в ванную принять душ. После душа оборачиваю бедра полотенцем и иду обратно одеваться, но по пути меня отвлекает вид из окна в салоне.

Он просто восхитительный.

У меня просто нет слов, чтобы его описать. «Восхитительный» – одно из тех, которые часто можно услышать в маминой церкви, я стараюсь их не употреблять. Из принципа.

Потому что это слова Бога, а Он не хочет иметь с тобой ничего общего.

Море сверкает в лучах утреннего солнца, маяк четко вырисовывается на фоне ярко-голубого неба. Линия горизонта скрыта утренней дымкой.

И тут я вижу ее.

Ракель бежит вниз к воде по узкой деревянной лестнице. Длинные волосы распущены. Из одежды на ней только синий халат на несколько размеров больше.

Походка у нее легкая, танцующая. Она не бежит, она порхает.

Спустившись на мостки, подходит к самому краю. Достает мобильный и держит перед собой. Кажется, она делает снимок – сначала моря, а потом себя самой. Кладет мобильный в карман, скидывает халат и ныряет в воду.

И лишь через несколько секунд до меня доходит, что она без купальника.

Оглядываюсь по сторонам – проверяю, что никто не видит, как я подглядываю за Ракель.

Снова перевожу взгляд на море. Но морская гладь абсолютно спокойна. Ни следа Ракель. Только синий халат на мостках свидетельствует о том, что все это мне не приснилось.

Куда она подевалась? Что, если она ударилась головой об камень? Может, надо идти ей на помощь?

Не успеваю я до конца сформулировать вопрос, как голова Ракель выныривает в двадцати метрах от причала. Медленным ритмичным кролем она плывет назад к берегу. Доплыв до мостков, поднимается на руках и садится на край, спустив ноги в воду.

Знаю, что должен идти в спальню одеваться, а не пялиться на хозяйку дома, как последний извращенец, но я просто не в силах пошевелиться. Я стою, как загипнотизированный, не в силах отвести глаз от ее стройной фигуры и длинных ног.

Ракель поднимается, по-прежнему спиной ко мне, наклоняет голову набок и начинает выжимать свои длинные волосы. Вода стекает на мостки и собирается в блестящую лужу.

Потом она поворачивается ко мне лицом, и я вижу, что она…

Ослепительно хороша.

Она просто красавица.

У нее пышная грудь, бедра шире, чем у Александры, между ног заросли темных волос, которые я до этого видел только на эротических ретрофотографиях.

Я сглатываю, чувствую, что возбуждаюсь и в то же время горю от стыда.

Она же мне в матери годится.

Как я могу хотеть сорокалетнюю тетку, нанявшую меня нянчиться со своим дебилоидным сыном?

За сто одиннадцать крон в час.

Это просто трындец как странно.


После завтрака Ракель ведет меня к зомби-Юнасу, усаживает в старое кресло, а сама садится рядом с сыном, гладит его по волосам и шепчет, что мы пришли.

Юнас же, как вчера, лежит в постели и ни черта не понимает. Единственный признак жизни – мерно поднимающаяся и опускающаяся грудная клетка. Ну и еще подрагивание пальцев одной руки. Вот и все, что отличает его от трупа.

Ракель подходит к столику, затем протягивает мне книгу и командует:

– Читай!

И тянется за кремом для рук. Сжимает тюбик несколько раз, но крем, похоже, кончился. Наконец ей удается выдавать немного крема, и она начинает массировать правую руку Юнаса.

– Читай! – повторяет она.

Сперва я думаю, что ослышался. Неужели она будет сидеть тут и слушать, как я читаю?

Она смеется.

– Я пошутила. Мне читать не нужно. Я только смажу руки Юнасу кремом и пойду работать. У него была трудная ночь. Я сделала ему успокаивающий укол под утро, так что он будет лежать тихо.

– Хорошо, – отзываюсь я, глядя, как она наносит крем.

Ракель одета в тонкую белую майку и те же потертые джинсы, что и вчера. Все еще влажные после купания волосы собраны в пучок. Гладкое чистое лицо без макияжа. Она с довольным видом возвращает руку на место.

Я снова поражаюсь тому, как сильно она похожа на маму.

– Готово, – говорит она и поднимается. – Читай с того места, где закладка, хорошо?

– О’кей, – отвечаю я и принимаюсь разглядывать обложку. Книга называется «Фиеста», а автора зовут Хэмингуэй.

Я никогда не слышал о нем, но послушно открываю книгу в заложенном месте и начинаю тихо читать.

– Тебе не нравится Париж?

– Нет.

– Почему бы тебе не поехать в другое место?

– Нет другого места.

Читать вслух мне сперва непривычно, и я запинаюсь, но дальше идет легче. Я останавливаюсь и листаю книгу, чтобы понять, о чем речь.

Судя по всему, книга про американца в Париже, который все время проводит в ночных клубах и барах с другими богатыми иностранцами, которым нечем заняться.

Я думаю обо мне и Лиаме. У нас с героями романа много общего. Нам тоже не нравится работать. Только нам приходится воровать ради того, чтобы делать что хочется.

Американец влюблен в разведенку, но они не могут заниматься сексом, потому что травма на войне сделала его импотентом. Нудное чтиво. Понимаю, что хреново остаться без члена, но мне в лом читать целую книгу про такую херню.

И эта его разведенка вообще больная на всю голову.

Я б ее сразу послал.

Откладываю книгу в сторону и смотрю на Юнаса.

Он не шевелится.

Я встаю, подхожу ближе, наклоняюсь к уху:

– Привет!

Тот же результат.

– Хо-хо, есть кто дома? – продолжаю я.

Но Зомби-Юнас лежит там, как замороженная рыба в магазине.

Мне становится не по себе.

Мне не по себе от этой комнаты. От рисунков на стенах, которые напоминают мне мои собственные. Мама хранит их в папке дома. А бутсы и флажок навевают воспоминания о том, как я тоже играл в футбол в средних классах.

Смотрю на Юнаса.

Когда-то он был таким же, как я. Попади я под автобус, я бы тоже сейчас лежал в кровати и слушал, как какой-то придурок читает мне книжки вслух и мажет руки чертовым кремом.

Смотрю на часы. Почти одиннадцать.

Между комнатой Юнаса и Ракель расположена ванная. Просторная, выложенная белой плиткой. Душ с очень длинным шлангом. Наверное, чтобы мыть Юнаса в этой странной конструкции, похожей на качели.

Судя по всему, Ракель работает, потому что сквозь дверь слышно, как пальцы стучат по клавишам.

Тык-тык-тык.

Иногда пальцы замирают, словно их хозяйка что-то обдумывает, потом снова начинают стучать по клавишам.

Я думаю. Может, пока осмотреть дом, прицениться, что можно продать.

Возвращаюсь в спальню Юнаса, аккуратно прикрыв за собой дверь ванной.

– Скоро вернусь, – бормочу я, не глядя на фигуру в постели.

Сам не знаю, зачем говорю это, он все равно ничего не понимает. Но мне так спокойнее.

Все-таки он человек, а не мороженая рыба.

Кухня чисто прибрана после завтрака. Крошки сметены со стола, посуда составлена в посудомойку.

Рядом с хлебницей стопка бумаг.

Быстро просматриваю их.

Сверху лежит бланк заявления на компенсационную выплату по уходу за инвалидом. Скрепкой к бланку прикреплена брошюра «Закон о защите и поддержке людей с инвалидностью. Краткая информация для родственников».

Кладу документы на место и приступаю к содержимому ящиков. Но тут нет ничего интересного. Только старая посуда и разномастные столовые приборы.

– Ты что-то ищешь?

Я оборачиваюсь.

Ракель стоит в дверях. На губах улыбка. Глаза сияют. В руке у нее кошелек.

– Да… хотел налить воды…

– В холодильнике есть газированная, – отвечает она, отворачивается и надевает деревянные туфли. – Я поеду за покупками. Хорошо?

Я молча киваю.

Долго стою в кухне и жду, когда она отъедет, потом иду в ее спальню.

Двуспальная кровать застелена, тумбочка завалена книгами. Напротив кровати – двухдверный шкаф из темного дерева.

Открываю одну дверцу.

Блузки, платья, брюки на вешалках. Внизу туфли. За другой – мужские рубашки, свитера, штаны.

Должно быть, одежда ее сожителя.

Иду в ванную.

Над раковиной – белый шкафчик. Дверца открывается со скрипом.

Там две полки. На верхней – женские кремы, духи, дезодорант, коробка тампонов, на нижней – бритва и воск для волос.

Закрываю дверцу и оглядываюсь по сторонам.

Большой металлический шкаф из таких, что раньше были для документов в офисах, стоит у стены.

Дергаю ручку.

Заперт.

Приподнимаюсь и провожу рукой по верху шкафа. Бинго! Нащупываю ключик.

Ключик легко входит в скважину, и еще не повернув его, я уже знаю, что ключ тот.

Дыхание учащается.

Люди запирают шкаф, только если держат там что-то важное. Никто не станет прятать туалетную бумагу.

Дверца открывается, и я вижу ряды коробку и банок с медицинскими препаратами. Таблетки, ампулы, иглы.

Первая реакция – разочарование. Но присмотревшись к названиям на коробках, я понимаю, что они мне знакомы.

«Дексмедетомедин», «Клонидин», «Мидозолам», «Собрил», «Икторевил», «Стесолид» и «Фентанил 50 мкг/мл», раствор для инъекций.

Погоди-ка.

«Фентанил».


Хоть Игорь с Мальте и предпочитали олдскульный товар, я немного разбираюсь в лекарствах. Они все больше конкурируют с наркотиками. «Фентанил», например, на вес золота. Мальте рассказывал, что нарики режут его на мелкие-мелкие кусочки и глотают.

Провожу пальцем по упаковкам.

На каждой полке четырнадцать банок с «Фентанилом», всего сорок две упаковки. Хватит на то, чтобы проколбасить целый школьный класс на пару недель.

Недолго подумав, беру три упаковки и прячу в карман. Заметит ли Ракель отсутствие?

Баночки с прозрачной жидкостью стоят так аккуратно, что она наверняка знает, сколько их у нее. Почему-то мне кажется, что в этом она похожа на меня, Ракель умеет считать.

На нижней полке лежат уже использованные банки. Меня осеняет. Я беру шприц, наполняю водой из-под крана и впрыскиваю в пустые банки.

Проверяю крышечки. Дырки в мембране от игл такие маленькие, что их почти не видно. Закручиваю крышечку и ставлю банки рядом с остальными. Не отличишь.

Теперь можно уходить.

Вода вряд ли повредит Зомби-Юнасу, ведь наше тело на семьдесят процентов состоит из воды.

Делаю глубокий вдох, закрываю шкаф, запираю и возвращаю ключик на место.

В этот момент слышу глухой звук. Оборачиваюсь и вижу Ракель в комнате Юнаса.

В руках у нее пакет с продуктами, рот приоткрыт, словно она пытается осознать происходящее, но у нее не получается. Рука так сильно сжимает ручки пакета, что побелела, а в глазах застыл страх.

– Крем для рук кончился. Хотел новый найти.

Пернилла

После закрытия магазина я подсчитываю кассу, заполняю отчет и иду к Стине в кабинет.

– Входи, – раздается в ответ на мой стук.

Я кладу отчет на стол перед начальницей.

Стина смотрит на меня поверх очков и улыбается, отчего морщины на покрытом старческими пятнами лице становятся еще глубже.

– Спасибо, дружок, – благодарит она. – До завтра.

– До завтра, – улыбаюсь я в ответ и поворачиваюсь к двери.

– Погоди-ка. Как там все разрешилось с твоим сыном?

Я замираю и обдумываю варианты ответа.

Можно ли быть с ней честной? Стина хороший человек, в этом у меня нет сомнений. Но я знаю, что она, как и все остальные коллеги, умирает от любопытства.

Решаюсь пойти на компромисс. Полуправду, которая не выставит меня сумасшедшей и не даст пищу для слухов.

– Он пропал. Мы поссорились, и я выставила его из дома. И с понедельника от него ничего не слышно.

– Да что ты говоришь! – поражается Стина. – Тебе должно быть нелегко. Но он скоро вернется, вот увидишь. Бьёрн тоже иногда пропадает. Подростковый период.

Стине за шестьдесят, но ее сын моего возраста.

Я начала рано, Стина поздно.

Начальница замолкает. Снимает очки, кладет на стол рядом с отчетом и спрашивает:

– Это из-за него полиция приходила?

– Да, – отвечаю я, поколебавшись, довольная тем, что на этот раз мне удалось сдержать свою болтливость.

Щеки горят. Это даже смешно. Мне тридцать шесть лет, а я совсем не умею врать. Сгораю от стыда даже за самую маленькую ложь во спасение и думаю о Страшном суде и гневе Божьем.

По Стине видно, что она горит желанием узнать подробности, но вместо этого она снова расплывается в улыбке.

– Все будет хорошо, – заверяет она. – Езжай домой и отдохни.

– Спасибо, – отвечаю я, но не могу сдвинуться с места.

Чувствую, как по щекам текут слезы, и моргаю от удивления.

– Милая…

Стина поднимается, подходит ко мне, кладет руку на спину и усаживает на стул перед столом.

– Что с тобой?

Я смотрю на горы бумаг на столе, чувствую запах окурков в пепельнице.

И разражаюсь тирадой. Выплескиваю на Стину все, что я носила в себе. Рассказываю об исчезновении Самуэля, о бритоголовом верзиле, поджидавшем меня в подъезде, о том, что я узнала о матери и отце. Даже о пасторе, который приставал ко мне на глазах у Иисуса на кресте.

– Милая, – качает головой Стина. – Бедняжка.

И от этих слов мне становится легче. Уже одни они исцеляют.

– Будем решать проблемы одна за одной, – решительно заявляет она и поднимается.

Подходит к старому металлическому шкафу для документов и выдвигает ящик.

Я разглядываю ее широкую спину, руки, буквально вываливающиеся из блузки, смотрю на рыжее облако кудрявых волос, нимбом возвышающееся над головой. Она шумно роется в шкафу. Блестящая синтетическая ткань натягивается на плечах.

Она задвигает ящик и возвращается с фляжкой и двумя стаканчиками.

– Ты серьезно? – ахаю я. – Мы же не можем пить на работе… Теоретически рабочий день еще не кончился, хоть магазин уже закрыт. Но время оплачивается. И мы в магазине. Даже если покупатели нас не видят… Что, если кто-то…

– Ш-ш-ш, – прижимает палец к губам Стина. Потом откручивает крышечку и разливает янтарную жидкость по стаканчикам. Протягивает один мне со словами:

– Пей!

Я подчиняюсь.

Горло обжигает, и внутри разливается тепло.

– А теперь слушай меня, – начинает Стина. – То, что твой отец скрывал от тебя правду о матери, ужасно, но ничего с этим не поделаешь.

– Отец меня спас, – перебиваю я. – Он любил меня, несмотря на мои грехи, он помог мне растить Самуэля. Одна я бы не справилась.

– А мне кажется, он просто хотел контролировать твою жизнь, – фыркает Стина и опрокидывает в рот стопку.

– Это все ради моего блага, – бормочу я.

– Чепуха! Ты бы видела себя, когда говоришь об отце. Ты становишься похожа на побитую собаку, испуганную и несчастную. Все, чего хотят такие мужчины, – это контролировать нас, женщин!

Я думаю о том, как мы молились за душу мамы, как он прижимал свои сухие ладони к моим щекам и шептал: «Господь создал женщину из мужского ребра, чтобы она дополняла мужчину. А не из головы, чтобы она решала за него. Не из ног, чтобы топтала его. Нет, из ребра, чтобы быть защищенной. У сердца, чтобы быть любимой».

– Бесполезно с ним говорить на эту тему, – продолжает Стина. – И про этого пастора, оказавшегося козлом, забудь. Хорошо, что ты узнала его истинную натуру, правда? Теперь пора переосмыслить твое отношение к нему и общине.

– Но он очень много помогал мне и Самуэлю.

– Это как же?

– Одалживал мне денег. И давал разные доверительные задания в церкви.

– И думаешь, он делал это бескорыстно?

Щеки заливает краска, когда догадываюсь, что она имеет в виду. Может, неспроста он выбирал меня для всех этих проектов и все время зазывал на доверительные беседы. И во время этих бесед он всегда меня трогал. Нет, не приставал откровенно, но клал руку мне на ладонь или на плечи, когда мы наливали кофе. Касался тыльной стороной ладони моей щеки.

Тогда я воспринимала это как проявление отцовской заботы, но последние события пролили свет на все происходящее.

– Он долго это планировал. – Стина словно читает мои мысли. – Он не дурак, это точно. Хотел подобраться к тебе поближе. Хотел, чтобы ты вечно была ему благодарна. Но сейчас забудь о нем. Сейчас нужно сосредоточиться на Самуэле. Судя по всему, он попал в плохую компанию. Ты говорила с его друзьями?

– Не со всеми.

– Поговори. Сейчас не будем думать о том, почему он не выходит на связь, но стоит написать заявление в полицию об исчезновении. Они, может, и расспрашивали тебя о Самуэле, но это не значит, что они в курсе того, что юноша пропал и что его надо искать.

Стина делает паузу и окидывает меня взглядом.

– Я пойду с тобой, – заявляет она тоном, не терпящим возражений.

– Может, подождем пару дней?

Стина задумывается.

– Хорошо. Подождем пару дней. А сейчас иди домой и ложись спать, Пернилла. Тебе нужен отдых. Звони в случае чего. Даже посреди ночи. Нельзя быть одной в такой ситуации.

– Хорошо.

Я поднимаюсь. От спиртного у меня горят щеки и слабеют коленки.

– Спасибо.

Стина тоже встает, подходит и сжимает меня в объятиях.

– В трудные минуты люди должны держаться вместе, – шепчет она мне на ухо.

Мой взгляд падает на фото ее сына Бьёрна на столе.

У него густые светло-рыжие волосы и лицо все в веснушках. Светло-серые глаза и пухлые губы. Длинные волосы и крупный рот придают ему сходство с актрисой Лив Ульманн в молодости.

Стина выпускает меня из объятий.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – повторяет она. – Все наладится.

И я ей верю.

С этими мыслями я покидаю магазин. Но уже по дороге к метро ко мне возвращается тревога. Мысли мечутся в голове.

Я думаю о матери. О том дне, когда она погибла в автокатастрофе по дороге к нам. Слезы снова текут из глаз, но теперь я думаю о Самуэле. Я молюсь за него.

Боже, храни Самуэля, укажи ему верный путь. Позволь ему вернуться к Тебе. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему наладить свою жизнь. Во имя Иисуса. Аминь.

Но Бог молчит.

Как и Самуэль этим прохладным летним вечером.

И еще одна вещь меня беспокоит.

Когда Самуэлю было три года, внезапно объявился Исаак. Как ни в чем не бывало.

Не знаю, о чем он думал, почему надеялся, что сможет вот так просто войти в нашу жизнь и начать играть роль отца Самуэля.

Я объяснила ему, что это невозможно, что я уже рассказала Самуэлю и всем знакомым, что его отец умер и что мы построили жизнь, в которой ему нет места.

Исаак расстроился и умолял меня поменять решение. Пытался поцеловать меня во время встречи в кафе.

Я снова была близка к падению. Он был так же хорош, как и когда мы познакомились, хотя состриг волосы и устроился на работу в магазин пластинок в Сёдермальме.

Но мне удалось устоять перед искушением. Хоть чему-то я научилась на своих ошибках.

Исаак продолжал настаивать и заявил, что пойдет к властям и потребует разрешение на общение с сыном.

Я испугалась.

Он был биологическим отцом, кто знает, что могло произойти, обратись он к властям.

И мы заключили договор.

Я разрешила Исааку навещать Самуэля два раза в год – на Рождество и на день рождения, а он взамен пообещал не раскрывать правду о своем отцовстве.

Так и вышло.

Самуэлю я сказала, что Исаак мой старый друг, у которого нет семьи, отчего ему очень одиноко. Он добросовестно навещал нас два раза в год между 3 и 15 годами Самуэля, а потом он переехал в Евле и стал появляться все реже и реже.

Насколько мне известно, он никогда не женился и не завел детей.

Говорят, мальчикам важно иметь перед глазами мужской пример. Особенно таким проблемным мальчикам, как Самуэль. Интересно, каким бы он вырос, если бы Исаак принимал более активную роль в его воспитании?

Но я сделала то, что считала лучшим для Самуэля, как когда-то мой отец для меня.

Может, грех в нашем роду и есть, но совсем не тот, который я думала. Может, он в том, что мы не разрешаем детям общаться с людьми, не желающими жить по нашим правилам. Правилам, которые мы сами придумали.

Это грех запрещать детям общаться с родителями.

На станцию прибывает поезд, двери открываются, я захожу в вагон и сажусь у окна.

Я могу уйти из общины.

Не знаю, откуда такие идеи, раньше я об этом никогда не думала. Эта мысль меня ужаснула.

Нет, не могу.

Да и зачем?

Ответ на этот вопрос мне тут же становится ясен: из-за желания жить по нравственным нормам Евангелия мы с Самуэлем и оказались в такой ситуации. И из-за того, что я отказывалась поверить в то, что у Самуэля серьезные проблемы, которые не решить молитвами и рыбьим жиром.

А теперь ничто больше не держит меня в церкви. Кроме друзей.

И Бога.

Но никто же не просит меня бросать Бога? Речь идет только об общине.

Эти мысли меня пугают. Как мне вообще пришло в голову, что я могу оставить общину. Это немыслимо. Решаю пока об этом не думать. Достаю мобильный и звоню подружке Самуэля Александре или кем там она ему является.

Спросить я, конечно, не отважусь.

Она берет трубку после трех гудков, но радость в голосе пропадает, стоит ей услышать, кто звонит.

– Я не знаю, где он, – поспешно отвечает девушка. – Не видела его с понедельника.

– А по телефону вы говорили? – спрашиваю я.

Возникает пауза. Поезд останавливается на станции «Телефонплан», и женщина напротив поднимается, чтобы выйти.

– Нет, – отвечает она. – Мы поссорились…

Она не заканчивает фразу. Я слышу музыку на заднем фоне.

– Не знаешь, где он может быть?

– Нет. Полиция меня расспрашивала. У Лиама они тоже были. Понятия не имею, во что Самуэль вляпался, но предполагаю, что он решил затаиться. Раз полиция его разыскивает.

Я прошу ее связаться со мной, если Самуэль объявится, и прощаюсь.

Тревога нарастает, а с нею и боль в груди. Меня подташнивает. Образы Самуэля, отца, матери, мелькают перед глазами.

Милый Самуэль.

Мое сокровище.

Как мы до такого дошли? Я же всегда думала, что поступаю правильно.

Манфред

Афсанех причесывает Наде волосы крохотной розовой расческой. Закончив, присаживается на стул рядом со мной.

– Разве ей не пора проснуться? – спрашивает она, не глядя на меня, словно это не вопрос, а мольба к высшим силам или крик отчаяния.

– Они говорили, что это займет время, – отвечаю я.

– Но прошло уже несколько дней.

– Может, речь идет о неделях.

Афсанех ерзает на стуле.

– Я не могу так долго ждать.

– У нас есть выбор?

Открывается дверь, и входит Деннис.

Он один из врачей, прикрепленных к Наде. Он молод, и поэтому Афсанех ему не доверяет.

Меня его юный возраст не смущает. По опыту знаю, что молодые врачи, а также полицейские часто имеют прекрасное образование и здоровые амбиции. Они еще не стали жертвой системы, не выработали в себе цинизм и равнодушие по отношению к людям.

Афсанех поднимается и идет ему навстречу.

– Почему она не просыпается? – спрашивает жена вместо приветствия.

Деннис робко улыбается и смотрит в мою сторону.

– Вам придется подождать еще несколько дней. На самом деле нет никакого смысла сидеть здесь все время. Мы вам позвоним, как только будут какие-то изменения.

– Но я хочу быть рядом, когда она проснется! – восклицает Афсанех.

– Я понимаю. Но мы еще не убрали снотворное полностью. Это займет время. Мы вам позвоним…

– Вы не слышали, что я сказала? Я хочу быть рядом, когда моя дочь очнется. Я не хочу, чтобы она проснулась в окружении чужих людей.

Я поднимаюсь, подхожу к ней и обнимаю Афсанех за плечи.

– Пойдем, милая, выпьем кофе.

Она резко вырывается из моих объятий.

– Не хочу кофе! – кричит жена. – Хочу, чтобы Надя проснулась.

Деннис беспомощно смотрит на меня. И ему, и мне понятно, что с Афсанех сейчас бесполезно разговаривать, она не воспринимает слова.

– Я хочу, чтобы она проснулась, – повторяет Афсанех и ходит взад-вперед по комнате со скрещенными на груди руками.

Мы с врачом молчим.

Я возвращаюсь на свое место рядом с койкой Нади. Смотрю на дочку, мирно спящую под одеялом с эмблемой коммуны.

Деннис уходит. Афсанех тоже садится.

– Не знаю, сколько я еще выдержу, – шепчет она.

Наши взгляды встречаются. Темные глаза. Бледная кожа. Плотно сжатые губы.

– Выдержишь, – говорю я. – Мы выдержим. Потому что должны.


Спустя час я еду в полицию.

Я выкурил в окно три сигареты и надеюсь, что Афсанех не почувствует запах, когда я вернусь домой.

Она не хотела меня отпускать, но с помощью врача мне удалось убедить жену, что в больнице от меня никакой пользы.

Небо затянуто тучами. Первые капли дождя падают на стекло. Больница пропадает в зеркале заднего вида.

На мосте к острову Кунгсхольмен попадаю под ливень. Вдали раздаются раскаты грома. Пешеходы бегут по тротуару, накрываясь газетами и куртками в тщетной попытке не вымокнуть до нитки.

В этой мрачной погоде есть что-то символичное, хоть я и знаю, что наш примитивный мозг часто ищет несуществующие связи – потому что какая может быть связь между погодой и состоянием моей дочери?

Но все равно мне видится в этом плохой знак. Вселенная страдает и плачет, как и я.


Наша группа разрослась.

Ко мне, Малин и Дайте добавилось два человека. Рядом с Дайте сидит Малик, с ним я уже работал раньше в Урмберге. Длинные черные волосы собраны в мокрый хвост, с которого капает на одежду. Видно, что он попал под ливень. Со времени нашей последней встречи он обзавелся модной бородкой. Одет тоже стильно: узкие подвернутые джинсы и клетчатая рубашка. Наверно, его можно назвать хипстером, но я слишком стар, чтобы уверенно различать модные веяния.

Перед доской стоит судмедэксперт Самира. При виде меня она расплывается в улыбке и машет рукой. Я машу в ответ.

Малин поднимается и прокашливается.

– Самира Хан, врач отделения судмедэкспертизы в Сольне пришла сообщить нам результаты вскрытия жертвы номер два, – объявляет Малин.

Крайне редко врачи приходят к нам. Обычно нам приходится довольствоваться отчетом. Это значит, что Самира обнаружила что-то любопытное и хочет обсудить с нами.

– Можешь начинать, – кивает Малин Самире.

Самира показывает фотографии покойника, сделанные на берегу.

– Жертва – мужчина от шестнадцати до восемнадцати лет, в хорошей физической форме, если не считать худобы.

Мы с Малин переглядываемся. Шестнадцать-восемнадцать лет, речь идет о подростке.

Самира перечисляет травмы, рассказывает о переломах, наступивших после смерти, и о гвозде, обнаруженном в пятке.

Дайте ерзает на стуле и теребит пальцами бородку.

Даже опытному полицейскому становится не по себе от таких рассказов.

– Личность удалось установить? – спрашиваю я.

Самира смотрит на меня.

– Мы сравнили ДНК с пробами трех людей, объявленных в розыск, и выяснили, что жертва – Виктор Карлгрен семнадцати лет из города Салтшёбаден. Он исчез после ссоры с сестрой десятого мая.

– Что еще нам о нем известно? – интересуется Малин.

Дайте прокашливается и поправляет очки на переносице.

– Из благополучной семьи. Отличник. Не связан с наркотиками. Не замешан в преступлениях. Родители уведомлены. Судя по всему, он скрылся на моторной лодке родителей. Это случалось раньше, и они не сразу забили тревогу. Но после того, как его не было сутки, родители заявили о пропаже. Береговая охрана искала его, но безрезультатно. Все решили, что с ним произошел несчастный случай в море.

– А из-за чего они поругались с сестрой? – спрашивает Малин.

Дайте закидывает одну ногу на другую.

– Нетфликс. Не могли договориться, что смотреть.

Мы молчим, пораженные абсурдностью ситуации.

Сложно поверить, что такая банальная вещь могла положить начало цепи событий, приведших к смерти подростка.

– Ужас, – вздыхает Дайте, приглаживая тонкие седые волосы.

– Юханнес Ахонен исчез в начале марта, – медленно произносит Малин. – Виктор Карлгрен – десятого мая. Тела обоих были обнаружены на юге от Стокгольма. Оба были жестоко избиты и перемотаны тканью и цепью. И хотя у нас нет доказательств, что это убийство, я думаю, что можно исходить из этого и даже полагать, что мы имеем дело с одним и тем же преступником.

В комнате так тихо, что слышно только шум дождя за окном и жужжание вентиляционной системы.

– Есть еще кое-что, – говорит Самира, перекидывая косу через плечо. – Как вы уже знаете, мы нашли частицы кожи под ногтями Юханнеса. Криминалистам удалось вычленить ДНК и…

Самира делает паузу, будто подыскивая слова.

– ДНК совпадает с ДНК Виктора Карлгрена, – заявляет она.

– Что? – поражается Малин. – Прости, но я ничего не понимаю.

Дайте тоже сидит с открытым ртом.

– Можешь повторить? – хмыкает он.

– Кожа под ногтями жертвы номер один принадлежит жертве номер два, – поясняет Самира. – И на руках Карлгрена есть царапины, которые могли быть нанесены Ахоненом. Таким образом жертвы явно участвовали в драке незадолго до смерти Ахонена. Но Карлгрен скончался позже.

– Чертовщина! – шепчет Дайте и трет руки о дешевые синтетические брюки так, что возникает статическое электричество и слышно легкое потрескивание.

Самуэль

Я читаю Зомби-Юнасу, но едва слышу свои слова. Мысли витают далеко. Далеко от Стувшера, Игоря и Ракель, чуть не застукавшей меня вчера за кражей «Фентанила».

Вспоминаю эсэмэс от мамы.

Возвращайся домой. Я люблю тебя!

Бедная, бедная мама.

Она так старалась.

Хоть ее многочисленные попытки спасти меня от меня самого и закончились неудачей, по крайней мере она старалась.

Столько раз она таскала меня в церковь. Помню строгие взгляды старших братьев, помню этого безумца Стивена, который что-то лопотал на молитвенном языке, утверждая, что Страшный суд близок, потому что люди пользуются кредитками.

Но лучше всего помню голос пастора.

Он, кстати, звучит так же, как голос у меня в голове, постоянно напоминающий о том, какое я ничтожество.

Наверняка это неслучайно.

Не важно.

Они всячески пытались сделать из меня доброго христианина. Сначала детская библейская школа, потом христианские скауты, ходатайственная молитва и прочая религиозная дребедень. Например, они сажали меня в круг и молились за спасение моей души.

Просто клиника.

Все эти усилия привели к обратному результату. У меня даже был период лет в четырнадцать-пятнадцать, когда я действительно читал священные книги просто для того, чтобы уметь возразить маме.

Я объяснял ей, что христианство придумал не Иисус, а чувак по имени Павел, который, не говоря уже о том, что он был римлянином, иудеем и преследовал христиан, еще и был закоренелым шовинистом и посылал самодовольные послания христианам по всему миру. Прикидывался лучшим другом Иисуса, хотя не был даже его учеником.

Я был хитер. Использовал те же методы, что и община.

Мама рыдала в голос и говорила, что в меня вселился дьявол, что моя душа потеряна, что я осквернен.

Да, так она и говорила.

Как о грязной туалетной бумаге.

Смотрю на Зомби-Юнаса. Где его бессмертная душа?

Лицо как застывшая маска. Рот приоткрыт. Кожа лоснится, словно ему жарко. Тело неподвижно лежит в постели. С трубки, торчащей из носа, свешивается прозрачная капля.

Наверно, он только что поел. Если так можно сказать о человеке, которого кормят через трубку.

Снова думаю о маме.

Она винит себя в том, что из-за нее я не закончил гимназию и работаю на Игоря. Думает, что дело в том, что у меня не было отца и уютного домика в пригороде.

И что все было бы по-другому, примирись я с религией.

Как бы мне хотелось объяснить ей, что религия тут ни при чем.

Я один виноват во всех своих несчастьях.

Бедная мама. Столько усилий потрачено впустую.

Порой я думаю, нет ли у нее какого-нибудь тайного воздыхателя. Я был бы только рад. Мне не нравится, что она пожертвовала всем ради меня.

Может, у нее было что-то с этим приятелем – мерзким американцем Исааком, который навещал нас на мой день рождения и Рождество и заставлял сидеть у него на коленях.

Я боялся возразить и сидел, а он пялился на меня, как кот на сметану. Словно хотел съесть.

Или еще что похуже.

Я делал это только ради мамаши, которая старалась – готовила еду, покупала всем подарки и так далее.

Пусть во мне и сидит дьявол, но я не чудовище.

Зомби-Юнас стонет. Тело его подергивается, веки дрожат, мне на долю секунды кажется, что он вот-вот очнется, но он продолжает лежать неподвижно.

Я читаю дальше.

Главный герой едет в Испанию на рыбалку. Несмотря на нерабочий член, живется ему неплохо. Разъезжает по Европе, зависает в барах и болтает с разными интересными людьми.

Юнас снова стонет. Я откладываю книгу, поднимаюсь и склоняюсь над ним.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, хоть и знаю, что он ничего не слышит.

Он стонет и шевелит одной рукой, тянется к тумбочке. Рука вся трясется.

– Арррргх… – вырывается у него из горла.

Я замираю от страха.

Это припадок, о котором говорила Ракель?

Урррррхх…

Тело выгибается дугой, словно он тянется к чему-то на столе. Струйка пенной слюны ползет изо рта вниз по щеке.

Но на тумбочке нет ничего, кроме вазы с вянущей розой и книгой, которую я сам туда только что положил.

Может, он хочет, чтобы я продолжал читать? Это он пытается сказать?

– Ты в порядке?

– Гаааа…

Он сжимает руку, но указательный палец остается свободным и словно указывает на тумбочку.

Я в недоумении.

На стене со стороны кровати видны царапины, словно Юнас цеплялся за нее ногтями.

Бедняга.

– Погоди!

Я бегу за Ракель.

Сперва ищу ее в ее комнате, где она стучала по клавиатуре все утро.

Но ее там нет. Стол убран, крышка ноута закрыта.

Бегу в коридор и распахиваю дверь в сад.

Меня встречает теплый летний воздух. Пахнет розами, фиалками, сырой землей. Шмели жужжат над клумбами.

Пестрая мухоловка выглядывает из скворечника, прибитого на фасаде. Она покормила птенцов и собирается на охоту за новыми насекомыми.

Самца не видно, может, гоняется за другими самками – у них так принято. А самка кормит птенцов весь день напролет. Делает для них все, что в ее силах.

Я снова думаю о матери, и настроение моментально портится.

Ракель на корточках сидит перед клумбой с розами с секатором в руке. Голова повязана платком, на руках – садовые перчатки. Кожа на плечах красная от яркого солнца. Рядом с ней плетеная корзина с обрезанными цветами и сухими ветками.

При виде меня она мрачнеет.

– С Юнасом что-то не так, – выдыхаю я.

Она вскакивает, отшвыривает секатор и бежит к двери, на ходу стаскивая желтые перчатки. Они остаются лежать на траве, подобно гигантским лисичкам.

– Он что-то сказал? – со страхом в голосе восклицает она.

Я улавливаю в голосе что-то еще. Надежду?

– Нет, только рычал что-то.

Ракель вбегает в комнату Юнаса, опускается на колени перед кроватью и начинает гладить его по волосам. Косынка сползла с головы на спину.

– Юнас, дорогой, как ты?

– Агх… – отвечает Юнас, – аххххг.

Тело в кровати замирает и снова натягивается как струна. Кровать издает неприятный скрип.

– Быстрее, – командует Ракель. – Дай мне шприц и бутылочку с полки.

Я поворачиваюсь и провожу взглядом по полкам с пластиковыми пакетами, хирургическими перчатками и банками с лекарствами. И вижу шприц в пластиковой упаковке и стеклянный пузырек.

Хватаю шприц, пузырек и протягиваю Ракель. Она разрывает упаковку, достает шприц, втыкает в пузырек и набирает немного лекарства. Потом поворачивает шприц иглой вверх и выдавливает прозрачную капельку из иглы.

– Помоги мне его повернуть.

Я от страха чуть не наделал в штаны, но полон решимости помочь.

– Бери за плечо, а я возьмусь за бедро.

Совместными усилиями мы переворачиваем Юнаса на бок.

Ракель стягивает простыню и вонзает шприц ему в ягодицу.

– Аугх, – хрипит Юнас, еще сильнее выгибаясь под нашими руками. Но уже спустя секунду он делает глубокий вдох и расслабляется. Плечи опускаются, голова падает на белую подушку, лицо смягчается.

Ракель опускается на пол спиной к кровати. С губ ее срывается стон.

Посидев так пару минут, она поднимается, выбрасывает упаковку от шприца в корзину и поднимает с пола косынку.

– Спасибо, – со слезами на глазах благодарит она. – Спасибо, Самуэль! Не знаю, что бы я без тебя делала.

Я молча киваю, но чувствую, как щеки вспыхивают от гордости и смущения.

– Пошли, – зовет она, – я сделаю нам чай. Он теперь будет спать.


Мы молча пьем чай в желтой кухне.

За окном сгущаются тучи, ветер треплет ветви деревьев.

Будет дождь.

У Ракель усталый и грустный вид. Она сидит, склонив голову, и держит чашку двумя руками.

Снова я поражаюсь тому, как она похожа на мать. И дело не только во внешности, а в выражении лица.

Она выглядит такой несчастной.

– Будет полегче, когда Улле вернется, – вздыхает она.

– А где он?

Она удивленно смотрит на меня.

– А я разве не говорила? Он в Стокгольме в социальном фонде. Занимается делами. Вернется через пару дней. Но он заканчивает свой роман, так что будет все время работать.

Я потягиваюсь, и мобильный чуть не выпадает из кармана. Я достаю его и кладу рядом с чашкой.

Ракель смотрит на экран.

– Можно глянуть? – спрашивает она и тянется за мобильным.

Я неохотно показываю ей заставку, на которой мы с мамой позируем на фоне новой красной спортивной тачки пастора.

– Твоя мама?

Я киваю.

Ракель рассматривает фото.

– Вы так похожи, – говорит она. – Та же форма лица, та же…

Она замолкает.

– Погоди-ка.

Ракель идет в комнату Юнаса и возвращается с фотоальбомами. Садится и начинает листать один из них.

Черты лица смягчаются, а глубокая морщинка на лбу разглаживается. Ракель с упоением разглядывает фото мальчика лет пяти. Одетый в футболку Человека-Паука, он сидит в детском автомобильчике. Бледные ноги все в красных пятнах как будто от комариных укусов.

– У меня такая же была, – говорю я и нагибаюсь вперед, чтобы рассмотреть получше.

Аромат Ракель – цветы апельсина и марципан – щекочет мне нос. В животе какое-то странное ощущение. Как-будто только что проснувшийся шмель жужжит внутри.

– Такая же машинка? – улыбается она.

– Нет. Футболка.

– Он просто обожал эту идиотскую футболку. Долго носил ее даже после того, как она пришла в негодность, год уж точно. Мне было стыдно перед воспитателями в садике.

Она смеется и листает дальше.

Юнас улыбается мне с портретного фото, сделанного лет в семь-восемь. Кожа загорелая, волосы выгорели на солнце.

Он совсем не похож на того зомби, что лежит в спальне. Невероятно, что это один и тот же человек. Когда-то мы с Юнасом были похожи, думаю я. Я тоже мог бы оказаться на его месте.

От этой мысли меня качает, я хватаюсь за стол, чтобы не упасть.

– Смотри на глаза, видишь?

Я смотрю на глаза, на выгоревшие брови, на тяжелые для ребенка веки.

Я вижу, что она имеет в виду. Перевожу взгляд на лицо Ракель.

– Вы похожи, – шепчу я.

Она пододвигается ближе, чтобы я мог рассмотреть получше. Ее рука совсем рядом, так близко, что я чувствую тепло ее кожи.

Шмель в животе снова просыпается к жизни, внутри сладко ноет.

– Мы были похожи, – поправляет она. – До несчастного случая. Потом он… Он изменился…

Она снова мрачнеет, и мне хочется положить ей руку на плечи и сказать что-нибудь утешительное, как я обычно делал с Александрой. Но в то же время я не могу не замечать очертаний груди под майкой, изгиб тонкой шеи, ключицы.

Я извращенец.

Это извращение.

Она же мне в матери годится.

– Что с ним случилось? – спрашиваю я. Во рту все пересохло, и язык едва ворочается.

– Сбила машина. Водитель скрылся с места преступления. Он даже не был в критическом состоянии, но что-то случилось в больнице. Его состояние вдруг ухудшилось. Врачи считают, что кислород перестал поступать в мозг или по причине инфаркта.

Я молчу, не зная, что сказать.

– У него вся жизнь была впереди, – добавляет Ракель и несколько раз быстро моргает.

Потом набирает в грудь воздух и спрашивает:

– А ты?

– Я?

Не понимаю, что они имеет в виду.

Ракель с улыбкой накрывает мою руку своей.

Кожу словно обжигает огнем. Ее близость разжигает пламя в каждой клеточке тела.

– Ты, Самуэль, какие у тебя отношения с семьей? Вы близки с мамой и папой?

– Я…

Язык меня не слушается. Слова прячутся глубоко в горле, как птицы в дупле.

– Я… Мой отец умер, – выдавливаю я.

У Ракель расширяются зрачки.

– Мне жаль, – снова гладит она меня по руке.

– А твоя мама?

В глазах у нее тепло.

– Мама…Она… Мне кажется, она во мне разочарована…

– Почему ты так думаешь? – изумляется она.

– Потому что я попал в плохую компанию… И она выставила меня из дома.

Я все рассказываю.

Просто так получилось. Сам не знаю почему.

Может, потому что Ракель рассказала о Юнасе.

Разумеется, я не говорил о кражах и наркотиках. Но рассказал о церкви, об Александре, о том, что мерзкий чувак по имени Игорь меня преследует. Рассказал, что мама мной недовольна. Что я ее главное разочарование. Что она меня не любит.

– Глупости, – качает головой Ракель и улыбается. – Конечно, она тебя любит. Ты же ее сын. Родители любят своих детей.

Она делает паузу и продолжает:

– Так ты скрываешься от этого Игоря?

– Мм…

– А ты говорил с мамой с тех пор, как ушел из дома? – строго спрашивает она.

– Нет… она все время боится, что что-то случится.

Ракель печально улыбается.

– Все мамы переживают за своих детей. Ты разве не переживаешь за нее?

– Нет. Я не переживаю, что что-то ужасное случится. По крайней мере, не переживал до знакомства с Игорем… Я больше переживал, что…

– Что?

Ракель явно любопытно.

– Что в моей жизни не произойдет ничего интересного, – говорю я и понимаю, что это полная правда.

Моим самым страшным кошмаром было навсегда остаться в маминой квартире в Фруэнгене. Смотреть, как жизнь проходит мимо. Слушать мамино нытье, таскаться на метро в город, бессмысленно терять дни, месяцы, годы. Переживал, что однажды проснусь тридцатилетним и пойму, что моя жизнь кончена.

Ракель мой ответ явно позабавил. Но она смотрит на фото в альбоме и хмурится.

– Хватит сидеть без дела.

Она потягивается, отчего белая майка обтягивает грудь.

Я отвожу взгляд.


После обеда мы работаем в саду. Там душно и прохладно, как перед грозой. На западе собрались темно-синие тучи и стеной повисли над материком.

Я помог Ракель заделать дыру в заборе. Потом она сгребла шишки с лужайки и принесла секатор и перчатки.

– Кстати, не поможешь мне поправить решетку на окне Юнаса? Она покосилась.

– Конечно, – говорю я и пожимаю плечами.

Ракель идет в сарай и возвращается с шурупами и аккумуляторным шуруповертом.

– В этом районе было много краж, – говорит она, кивая на решетку. – Поэтому лучше себя обезопасить.

Я ничего не говорю, но думаю, что воров здесь ждет разочарование.

Кому нужны памперсы для взрослых и слабительное?

– Наверняка это дело рук наркоманов с кемпинга, – бормочет Ракель, ее губы вытягиваются в тонкую линию. – Им же нужно на что-то покупать наркотики. Но когда живешь в уединенном месте с ребенком-инвалидом, не хочется, чтобы среди ночи к тебе вломились какие-нибудь торчки.

Решетка на окнах мощная и ржавая. Снизу отсутствуют два болта.

Я нагибаюсь, чтобы получше рассмотреть.

Похоже, что кто-то пытался выдрать решетку вместе с болтами.

Я прикручиваю решетку на место и дергаю, чтобы проверить, как она держится.

Прикручено плотно.

– Теперь все в порядке, – сообщаю я.

Ракель просто сияет.

– Большое спасибо! Ты такой молодец! И с забором мне тоже помог!

– Не стоит благодарности, – смущаюсь я.

– Стоит, – настаивает Ракель. – Без тебя я бы не справилась. У тебя просто золотые руки.

Надеюсь, она не замечает моих пунцовых щек. Мама меня никогда так не хвалила. Может, она и думала что-то в таком стиле, но вслух не говорила.

Я отвожу взгляд, смотрю на пионы под окном. Стебли торчат, как копья в высокой траве. Темно-красные бутоны готовы раскрыться в любую секунду. Фасад обвивает светло-зеленый хмель.

Пахнет травой, влажной землей и духами Ракель. Вокруг нас снуют насекомые. Птицы поют. Бабочки порхают. Все вокруг цветет и благоухает, пышет жизнью.

Ракель наклоняется ко мне. Темная прядь падает на лицо. Она облизывает губы языком.

Сейчас, думаю я.

Сейчас.

Сейчас я умру. Сейчас.

Она протягивает руку к моему лицу. Но вместо того, чтобы погладить, шлепает по щеке.

– Мошка, – говорит она и показывает мне ладонь.

Я вижу кровавое пятно посреди ладони.

Кожа горит огнем после пощечины и от того, что она прикоснулась ко мне. Ракель коснулась меня своей бледной рукой. Хоть это и была пощечина, но все же…

Мне хотелось бы, чтобы она сделала это снова.


Я пытаюсь заснуть, но мысли не дают мне покоя. Они мечутся в голове, перекрикивают друг друга, как голодные слепые птенцы в гнезде.

Мне нельзя здесь оставаться.

Все что угодно, только не эта воняющая пердежом комната Зомби-Юнаса.

И еще эта Ракель… Ее тело и лицо все время стоят перед глазами. Несмотря на то, что ей не меньше сорока и у нее есть муж, который скоро вернется домой.

Несмотря на то, что она похожа на маму!

Это неправильно, но я не могу перестать думать о ней. О ее бледной коже, пышной груди, морщинках, появляющихся вокруг глаз тогда, когда она смеется. Об улыбке, с которой она сказала, что у меня золотые руки.

Ты выпендриваешься перед этой теткой только потому, что хочешь ее трахнуть. Ты просто жалок. Жалкий извращенец.

Я поворачиваюсь на бок, взбиваю подушку.

Летняя ночь светлая и бесконечная, как один из тех французских фильмов, что мы смотрели на уроках в школе. В синем полумраке я различаю контуры шкафа и стула, на который я кинул свою грязную одежду.

Рано или поздно ее придется постирать. Но у меня нет другой одежды. Не могу же я расхаживать голышом по дому, пока одежда не высохнет.

Но у меня есть проблемы и поважнее грязных шмоток.

Я обдумываю варианты.

Обратиться в полицию? Исключено. У меня нет желания попадать за решетку. К тому же они потребуют донести на Игоря, а это все равно что подписать себе смертный приговор.

А до Игоря они все равно не доберутся.

По сравнению с Игорем они просто беззубые мыши.

Связаться с Игорем и Мальте, чтобы объяснить, что все это ошибка, я тоже не могу. Наверняка полицейские за нами следят. К тому же прошло слишком много времени. Даже приползи я и на коленях молить прощения, они мне не поверят. Нужно было раньше признаться, что я одолжил мотоцикл и спрятал деньги.

Кстати о деньгах.

Я резко сажусь на кровати. Подушка шлепается на пол.

Деньги.

Почему я раньше о них не подумал?

В той сумке в лесу не меньше двухсот тысяч крон. Я могу одолжить немного и затаиться, пока все не устаканится.

Игорь как-то говорил о том, чтобы переехать в Майами.

Если он уедет, останется только Мальте. Он козел, конечно, но не такой больной на голову, как Игорь. И у меня есть козырь. Я видел, как он дал деньги Игоря девчонке, которую было велено напугать хорошенько.

И это был второй визит.

Я помню слова Мальте, которые он прошептал мне на ухо.

«Ни слова, запомни. Иначе мне крышка. И тебе тоже».

Сердце бешено колотится в груди.

Я поднимаю подушку с пола, ложусь на спину и смотрю в потолок.

Но как мне добраться до денег? Я же не могу ехать забирать их на мотоцикле Игоря? Кто-то из банды может меня увидеть.

Может, попросить Александру помочь?

Нет.

Ни за что.

Она не отвечала на сообщения, она не хочет иметь с Игорем ничего общего, она скажет, чтобы я не втягивал ее в свои проблемы.

Тянусь за мобильным. Ничего же не случится, если я включу его на пару секунд?

Включаю мобильный, комнату освещает свет от экрана.

Листаю «Инстаграм».

Жанетт сделала фотку против света. Губки бантиком, огромные глаза. В волосах играет ветер, а солнце подсвечивает так, что кажется будто они горят огнем вокруг головы. Выражение лица вызывающее и удивленное.

«Как грустно, что нам пришлось похоронить Снуффа – хомячка сестры. Все чертовски расстроены».

Четыреста одиннадцать лайков.

Мертвый хомяк в сочетании с трахательными губами – гарантия успеха в «Инстаграме».


Мобильный пикает. От страха я чуть не роняю его на пол.

Сообщение от Лиама.

«Не пиши мне, черт бы тебя подрал. Копы отпустили Игоря. За отсутствием доказательств. Он хочет тебя убить. Не высовывайся. Не звони. Не вмешивай меня в это дерьмо».

Я закрываю глаза, выпускаю мобильный из рук.

Ощущение беспомощности внутри такое огромное, что меня вот-вот разорвет. Кажется, что кто-то или что-то сидит внутри и пытается вырваться наружу.

Слезы льются помимо воли. Текут и текут, я рыдаю, как ребенок, потерявший соску. И не важно, что я не ребенок, а мужчина, и что я сам виноват, что вляпался в это дерьмо. Потому что я дебил.

Ты ничтожество. Ты ни на что не способен. Лучше тебе сдохнуть. Никто не будет по тебе скучать.

Я сморкаюсь в простыню.

Остался только один человек, которому я могу позвонить. Только один.

Пернилла

Я на подходе к дому для собраний, когда раздается звонок мобильного.

Стаскиваю тяжеленный рюкзак, собранный для похода с детьми, и чуть не теряю равновесие под его тяжестью.

Я настолько уверена, что это звонит пастор Карл- Юхан, что даже не смотрю на номер на экране.

Последние дни я переживала из-за похода. Стина сказала, что мне не стоит идти. По ее мнению, все слова пастора – полная ерунда и что я должна послать его ко всем чертям и больше не совать свой нос в церковь.

Но разве я на такое способна?

Он ведь наш пастор, он столько нам помогал, он желает Самуэлю добра. И нужно думать о детях. Без меня похода не будет. Нормального похода, во всяком случае.

Но это не Пастор. Это он!

Сердце подпрыгивает от радости, я мысленно благодарю Бога.

– Самуэль? – едва слышно выдыхаю я.

– Привет, мама. Как ты?

Язык не слушается, но в груди разливается тепло.

– Мама?

Я не сразу нахожу в себе силы ответить.

– Где ты? – спрашиваю я и сама слышу, как резко это звучит. – Почему ты не звонил? Я так волновалась.

Я перевожу взгляд на группу детей, которые уже стоят на улице.

Тучи разошлись, обнажив светло-голубое небо. Земля еще влажная после дождя.

– Прости, – говорит Самуэль и замолкает.

В трубке слышно только его дыхание.

– Дорогой Самуэль, мой любимый мальчик.

– Прости меня, – повторяет он. – Со мной приключилась дерьмовая история.

– Не ругайся, – автоматически отвечаю я и тут же жалею об этом.

Не хочу отпугнуть его, когда сын наконец позвонил. Но и не хочу, чтобы он употреблял ругательства в разговоре со мной.

– Прости, – извиняется он в третий раз. – У меня… проблемы. Я вынужден был затаиться.

– Это связано с теми пакетиками? – спрашиваю я, хотя знаю ответ.

– Да. Они были не мои, и когда ты их выбросила, владелец чертовски, прости, очень сильно разозлился на меня.

Я вздрагиваю при мысли о прозрачных пакетиках в помойке. Я и подумать не могла, что мой поступок может привести к тому, что жизнь Самуэля будет в опасности.

Я думала, что помогаю ему. Показываю, что всему есть предел.

– Я не знала…

– Разумеется. Послушай. У меня мало времени. Работа начинается в десять.

Дыхание у него напряженное, словно он говорит на ходу.

– Работа?

– Долго рассказывать. Нашел работу в Стувшере в Интернете.

Самуэль путано рассказывает, как нашел работу у каких-то Ракель и Улле. Улле писатель. А их сын инвалид и нуждается в компании и уходе.

– Но дело в том, что я не могу здесь оставаться. Это невыносимо. Но мне нужно затаиться, пока этот чувак, который меня преследует, не покинет страну.

При этих словах я вспоминаю головореза в подъезде.

Синяки от его хватки еще не прошли.

– Этот человек… У него бритая голова и сильный акцент, похожий на польский…

– Игорь, – быстро отвечает Самюэль. – Его зовут Игорь. Это ему принадлежал порошок. Откуда ты знаешь, как он выглядит?

– Он был тут и спрашивал о тебе.

– Черт!

– Самуэль!

– Дерьмо!

– Самуэль, пожалуйста!

Я слышу, как он часто дышит в трубку. Как будто поднимается на крутую гору.

– Он опасен, мама. Не разговаривай с ним.

– Но это не я его искала. Он сам приходил.

– И что ты сказала?

– Правду. Что я не знаю, где ты.

Я поднимаю рюкзак и делаю шаг в сторону, чтобы пропустить женщину с коляской и собакой. Перед домом для собраний мальчики гоняют что-то похожее на резиновый сапог. Одна из девочек безуспешно пытается его отобрать.

Мне нужно пойти навести порядок, но я не могу. Самуэль наконец-то объявился.

– Мама, милая, послушай. Ты должна мне помочь.

– Конечно, я тебе помогу. Чем смогу. Я не знаю, о чем речь. Не знаю, какая тебе нужна помощь.

– Помнишь лес между рассадником и промзоной?

– Да. Там в паре метров вправо от дорожки есть огромный валун. Его сразу видно.

Я не отвечаю, у меня плохое предчувствие.

– Под камнем есть яма. С той стороны, где береза. В яме сумка, а в ней…

– Самуэль, – строго перебиваю я.

– Там деньги, – продолжает он, не слушая. – Можешь взять мне пару пачек сотенных купюр?

– Самуэль! Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Деньги? В сумке в лесу? Сотенные купюры? Откуда у тебя эти деньги? От продажи наркотиков? Только через мой труп! Ты должен обратиться в полицию. Это единственный выход. Если ты совершил что-то незаконное, ты должен признаться и понести кару.

– Черта с два я пойду в полицию, – бормочет он.

– Но Самуэль, зачем ты так? Человек должен отвечать за свои поступки.

– Все не так просто, как ты думаешь.

– Просто? Ты шутишь? Кто сказал, что жизнь должна быть простой? И с чего ты решил, что простой путь – правильный?

– Мама, послушай…

– Нет, я уже все знаю. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как ты разрушаешь свою жизнь. И мою. Я пойду в полицию и попрошу помощи. Вот что я сделаю.

– Послушай, если я покажусь в Стокгольме, мне крышка. Ты это понимаешь? Меня убьют. По-настоящему. И ты будешь виновата.

– Но, Самуэль! Как ты можешь так говорить?! После всего, что я для тебя сделала…

– Могу, потому что это правда! – кричит он в трубку. – Игорь меня найдет и убьет. Ты сама его видела. Видела, что он за тип? Он чудовище. Настоящий монстр. Он прибьет меня и глазом не моргнув.

Я закрываю глаза.

Почему он все время попадает в такие неприятности? Что с ним не так?

– Ты мог бы одолжить у меня, – говорю я, пытаясь сохранить спокойствие. – Но, к сожалению, у меня нет денег. Пришлось оплатить счета отца. И теперь не знаю, протяну ли до конца месяца.

– Забери деньги! – кричит он. – Они там все равно сгниют.

Я бросаю взгляд на дом для собраний.

– Сегодня я все равно не могу. Мы идем в поход с детьми.

– В поход? Ты серьезно? Будешь там сидеть, жарить сосиски и читать Библию с маленькими дебилами, пока Игорь меня дубасит? Серьезно?

Я слышу в голосе Самуэля слезы, но не могу понять, говорит ли он правду или преувеличивает.

Он всегда драматизирует.

Но он мой ребенок, мое всё. Кроме него и отца у меня никого нет.

– Помоги мне, мама, – шепчет Самуэль. – Ты должна мне помочь.

– Я… Я…

Рука ложится мне на плечо. Я оборачиваюсь с прижатым к уху мобильным.

– Я перезвоню, – говорю я и отключаюсь.

Карл-Юхан с тревогой смотрит на меня.

– Прости, что я подслушал, но, Пернилла, не делай того, о чем потом пожалеешь. Ты же помнишь, что ты обещала?

Я киваю и поднимаю рюкзак.

– Ты не будешь ему звонить? – спрашивает он.

Я послушно качаю головой. Как овца.

– Вот и хорошо, – говорит он.

В руках у него небольшой рюкзак.

– Где твоя палатка? – спрашиваю я.

– Сломалась. Думаю, лучше я заночую в твоей.

Я вся холодею.

– Нет. Это невозможно.

Пастор фыркает:

– Не глупи.

Хватает меня за руку и тащит к дому для собраний.

– Пошли. Пора ехать!

В этот момент что-то внутри меня ломается.

Я вспоминаю, сколько лет я была послушной, как сначала подчинялась отцу, а потом общине.

Точнее, Карлу-Юхану, мужчине, который сейчас тянет меня за руку, как непослушного ребенка. Мужчине, который считает, что женщина не должна оставаться без мужского внимания, и который хочет переспать со мной, забыв про жену и церковь.

Меня тошнит. Тошнит от вечной покорности.

Какую пользу принесла мне эта покорность?

Никакую. Абсолютно никакую.

А ложь?

Перед глазами встают исхудалое тело отца и пожелтевшие письма матери. И Исаак, который так хотел общаться со своим сыном и которому пришлось довольствоваться парой часов в год.

Вся эта ложь.

Все эти годы мы отказывались от близости, в которой так нуждались.

Я не двигаюсь с места, и Карл-Юхан удивленно оборачивается. Дети тоже бросили игру и смотрят на нас во все глаза.

– Пошли. – Он больно дергает меня за руку.

Но я не двигаюсь с места.

– Ты выставляешь нас на посмешище, – шипит он.

Я вижу в его глазах смесь злобы и раздражения, а еще самый настоящий страх: моя новообретенная сила пугает его.

Это придает мне сил.

– Пошли, – продолжает он настаивать, то и дело бросая взгляды на прихожан.

Я вырываю руку и делаю шаг назад. Стаскиваю рюкзак.

– Черта с два!

Манфред

Афсанех тянется через подушку, чтобы показать мне свой мобильный:

– Смотри!

Со снимка улыбается моя старшая дочь Альба. Ветер трепет русые волосы, в руке у нее бокал вина.

– Я тоже хочу получать эти снимки!

– Тогда скачай «Инстаграм», – закатывает глаза Афсанех.

– Это как?

– Боже…

Афсанех хватает мой мобильный с тумбочки и вводит код, который я, естественно, ей сообщил. Откидывается на подушку, сбрасывает одеяло и начинает водить пальцами по экрану.

Она похожа на дикарку. Черные волосы всклокочены, густые брови не выщипаны, нос блестит. Но все равно она прекрасна. Мне хочется коснуться ее, чтобы убедиться, что она не плод моего воображения.

Мы познакомились четыре года назад в Сандхамне, внешнем острове Стокгольмского архипелага. И первый шаг сделала она, во что моим знакомым до сих пор сложно поверить.

Я бы никогда не отважился подойти к такой молодой, талантливой и красивой женщине. Во всяком случае не тогда, после развода с Беатрис, когда моя уверенность в себе была на нуле.

Но по какой-то причине эта красавица-психолог заинтересовалась именно мной. И не просто заинтересовалась, как потом выяснилось.

Она пригласила меня в домик, в котором ей разрешили пожить друзья. Он находился в сосновом лесу на юго-западном конце острова, и там не было ни водопровода, ни электричества.

Но какое это имело значение?

Естественно, я думал, что ей просто хочется поиграть. Но я не возражал быть ее игрушкой. Дни шли, превращались в недели. Я позвонил начальнику и сказал, что заболел. Мы купались в море, ужинали в ресторане в гавани, гуляли по острову. Когда пришло время ехать домой, она попросила мой номер телефона.

Я нацарапал его на обратной стороне чека с бензозаправки. Афсанех сказала, что позвонит. Я только кивнул и улыбнулся, уверенный, что все это просто слова. К тому же меня смутило такое неженское поведение. Она сама сделала первый шаг, сама соблазнила, сама пригласила к себе домой, сама попросила номер телефона, сама обещала позвонить.

Она вела себя так, как обычно ведут себя мужчины, когда не планируют дальнейших свиданий с девушкой.

Но в тот же вечер в моей пустой квартире раздался телефонный звонок.


– Готово, – говорит она. – Теперь тебе нужно заполнить профиль.

Заполнив анкету, я прошу ее показать, как приложение работает.

– Можешь следить за кем угодно. Если тебе понравился пост, нажимаешь сердечко. Если хочешь оставить комментарий – на облачко. И сам тоже можешь постить фотки. Вот так!

Я убираю темные пряди с лица, наклоняюсь и целую жену в щеку.

Но Афсанех, сосредоточенная на чем-то, отстраняется.

– Это я тупой или техника такая сложная? – интересуюсь я, не отрывая от нее взгляд.

– Ты, – честно отвечает моя красавица-жена. – С электроникой ты не в ладах.

– Думаешь, я смогу научиться?

Он молча изучает меня.

– Вряд ли.

– Не обижайся, – прошу я. – Я просто не понимаю, зачем это все.

– Как зачем? Чтобы поддерживать отношения с людьми, узнавать, что у них происходит. Например, можешь смотреть, чем Альба, Александр и Стелла занимаются.

– А это кто? – показываю я на молодую женщину в дорогой одежде, которая на ней кажется дешевой. У нее двести тысяч подписчиков. Она что, их всех знает?

Афсанех вздыхает и улыбается.

– Конечно, нет. Она блогер. Живет за счет лайков. Влюблена в «Инстаграм», как ты в свою работу.

– Работа! – восклицаю я. – Черт. Мне нужно идти.

Афсанех кивает и ложится обратно.

– Увидимся в больнице?

– Да, – отвечаю я.


Каждый раз, входя в Полицейское управление, я думаю о Петере.

Я чертовски по нему скучаю.

Мы с Петером работали вместе более десяти лет. А потом его поглотила Урмбергская тьма. Зрелище его замороженного тела в морозильнике навсегда врезалось мне в память. И я до конца жизни буду анализировать свои действия зимой и спрашивать себя, что можно было сделать иначе, чтобы не допустить катастрофы.

Петер был одним из немногих настоящих друзей, которые у меня были.

Арон был моим первым и самым близким другом. Он научил меня тому, как это больно – терять любимых.

Я думаю о Наде.

Можно предположить, что после смерти брата я впал в депрессию и закрылся.

Это было бы логично.

Разумеется, я был несчастен.

Оплакивал брата, искал утешение в еде и сладостях. Но по странному стечению обстоятельств у этой трагедии были и позитивные последствия. Например, она дала мне особый статус среди товарищей. Особенно девушек.

Это он! Это его брат умер!

Мне как раз исполнилось тринадцать, когда меня заметила Анна. Она была на год старше. У нее уже была грудь, она умела целоваться по-французски и твердо решила научить меня любви, чтобы отвлечь от грустных мыслей.

Я, разумеется, не возражал.

За Анной последовали другие девушки. Сусси с родимым пятном на лбу, Эльза – победительница соревнований среди юниоров по плаванию, Пирьё с большим бюстом. Марика, курившая травку, отец которой сидел в тюряге за мошенничество, а мать ездила за покупками в Париж и Нью-Йорк. Высокая Стелла и длинноногая Санна, сестры, которые спокойно обменивались бойфрендами.

Потом появилась Беатрис, красивая богатая девушка из соседнего квартала. Она впоследствии стала моей женой и матерью трех наших детей.

Друзья не могли понять, что все эти девушки во мне находят. Я не был красавцем, у меня был лишний вес.

Они не понимали, что благодаря или вопреки трагедии я развил в себе другие качества. А может, таким образом я компенсировал заурядную внешность.

Я овладел умением слушать. Это чертовски сложно. Я создал себе имидж слегка циничного и искушенного жизнью мужчины, перед которым не может устоять ни одна женщина. Я научился остроумно шутить и стильно одеваться.

Я был не в состоянии победить лишний вес и направил всю энергию на создание эффектного гардероба. Со временем я примирился с моим телом, как это сейчас принято говорить. Смирился с жиром, другими словами. Во всяком случае, с эстетической точки зрения.

Но я знаю, что лишний вес опасен для здоровья. И с каждым днем я все больше боюсь смерти.

Я не могу позволить себе умереть. Не сейчас.

Мне столько всего нужно сделать.

Афсанех не переживет этого.

Моя бедная жена.

Я всегда думал, что мы с Афсанех проживем долгую счастливую жизнь, но я больше ни в чем не уверен. Мы всю свою любовь вложили в Надю, не знаю, осталось ли там еще что-то для нас…

Если она…

Если она…

Я боюсь даже подумать о том, что будет с нами, что будет с нашей жизнью без Нади. Невозможно представить мир без нее. Невозможно представить, что времена года будут меняться, что растения будут просыпаться весной и раскрывать свои бутоны навстречу солнцу. Невозможно представить, что женщины будут рожать детей, полные надежд на будущее, как когда-то Афсанех.

Невозможно представить нас с Афсанех без Нади, ведь Надя – воплощение нашего союза, нашей любви, нашей жажды жизни.

Без нее мы ничто.

Без нее мы как сухая листва на осеннем ветру. И как сухая листва бессильна перед ветром, мы бессильны перед рукой судьбы.

Дайте и Малин уже на месте в конференц-зале.

Малин в футболке, обтягивающей круглый живот. На губах приветливая улыбка. Я улыбаюсь в ответ, не подавая вида, что беременность коллеги напоминает мне о жене и дочери, и это причиняет невыносимую боль.

Дайте одет в синтетическую рубашку, сквозь которую просвечивает майка. Дополняют ансамбль короткие джинсы с завышенной талией и сандалии на босую ногу. Длинные пожелтевшие ногти на ногах давно не стрижены.

Боже милостивый, думаю я, у него такой вид, словно он не на работе, а в отпуске в кемпинге. Что только находят женщины в этом неопрятном самодовольном мужике? Для меня это настоящая загадка.

– Я говорил с криминалистами – экспертами по составлению профиля преступника, – начинает встречу Малин. – Хоть они и не работают над этим делом, но все равно поделились своими мыслями. Сейчас я вам все расскажу.

Она прокашливается и листает блокнот.

– Мы имеем дело с двумя убийствами. Существует также вероятность, что мужчины умерли естественной смертью и их тела были сброшены в море. Для простоты будем исходить из версии убийства. Маловероятно, что оба умерли своей смертью. По статистике, в большинстве случаев убийца – мужчина. Коллеги думают, что все указывает именно на это. Тела были подвергнуты физическому насилию и сброшены в море. Тяжесть нанесенных увечий указывает на мужчину, к тому же тащить тело довольно сложно, это еще раз показывает, что мы имеем дело с мужчиной. К тому же все жертвы – молодые мужчины. Старый или больной человек не одолел бы их. Так что мы имеем дело с физически сильным преступником.

Дайте скрещивает руки на груди и выдвигает нижнюю челюсть:

– Я не верю в эту ерунду. Все эти гражданские только протирают штаны в офисах и ищут дзен. Что они знают о работе полицейского? Еще немного – и они начнут набирать ясновидящих с хрустальными шарами да болванов-лозоходов.

Малин бросает на меня неуверенный взгляд.

– Продолжай, – прошу я.

– Судя по всему, преступник имеет криминальное прошлое. Редко кто начинает свою преступную карьеру с убийства. Наверняка он есть в полицейской базе судимых или подозреваемых. Он наверняка уже имел проблемы с законом, возможно, сидел. Исходя из этого, можно предположить, что он старше своих жертв, между тридцатью и пятьюдесятью годами.

Дайте демонстративно смотрит в окно.

– А что по поводу травм на телах жертв? Нанесенных посмертно? Что они об этом думают?

– Мы это тоже обсуждали, – кивает Малин. – Они предполагают приступ ярости или необъяснимой жестокости.

Я опираюсь локтями о стол.

– А этот гвоздь в пятке Карлгрена? Если он был забит нарочно, то это говорит о…

Малин морщится от отвращения и кладет руку на живот.

– О пытке, – заканчивает она мое предложение. – Что в свою очередь может означать два варианта развития событий. Преступник мог пытать жертв с определенной целью, например, чтобы получить какую-то информацию или послать сигнал другим людям: вот что бывает с теми, кто отважится меня обмануть.

Дайте почесывает бороду.

Я вижу, что ногти на руках тоже не стрижены.

– Мне кажется, вы все усложняете. Молодые парни. Явно преступление связано с наркотиками. Наш мальчик-зайчик с отличными оценками Карлгрен мог, например, употреблять кокаин. Все мы знаем, чем сегодня занимается золотая молодежь.

Я киваю.

В его словах есть резон.

– Завтра у нас встреча со старшей сестрой Карлгрена. Может, ей что-то известно о наркотиках.

Возникает пауза.

– Ты сказала, что пытка может быть обусловлена двумя причинами. Какая вторая? – спрашиваю я у Малин.

– Прости, думала, это само собой разумеется. Второй вариант: мы имеем дело с садистом, которому нравится причинять боль. Разумеется, одно не исключает другого.

Часть третья
Падение

И устрашились люди страхом великим и сказали ему: для чего ты это сделал? Ибо узнали эти люди, что он бежит от лица Господня, как он сам объявил им.

И сказали ему: что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас? Ибо море не переставало волноваться.

Тогда он сказал им: возьмите меня и бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря.

Иона. 1: 10-12

Самуэль

Стало жарче.

Моя комната находится с южной стороны, и уже в семь утра здесь душно и жарко. Я просыпаюсь весь в поту.

Вылезаю из кровати и включаю мобильный. Только минутку, говорю я себе.

Просматриваю «Инстаграм». Застываю при виде фото Александры. На первом плане – огромный бокал с коктейлем. Она улыбается, закрывает один глаз и большим и указательным пальцами изображает «О».

«Снова свободна» – подписано внизу.

Пятьдесят два лайка.

Я со всей дури бью кулаком в стену.

Какого хрена свободна? Разве можно так писать? У нас же не было отношений.

Это просто невыносимо сидеть в этом сумасшедшем доме без связи с внешним миром. Ни коммент нельзя оставить, ни эсэмэс послать.

Словно меня не существует.

Делаю глубокий вдох и пытаюсь успокоиться. Проверяю сообщения.

Ничего.

Пульс становится ровнее.

Все будет хорошо, говорю я себе. Мама заберет деньги, а потом я отсижусь где-нибудь, пока Игорь не успокоится или не свалит за границу.

А Александра пусть идет к черту.

Выключаю телефон и кладу на тумбочку. Подхожу к окну и дергаю выцветшую штору за шнурок. Она взлетает вверх, я открываю окно, вдыхаю запах вереска и сосны и смотрю на море, простирающееся внизу. Островки словно парят над поверхностью воды, на фоне неба вырисовывается маяк. Где-то вдалеке слышны крики чаек и шум моторки.

Больше ничто не нарушает тишину.

Оставив окно открытым, я натягиваю джинсы и футболку и на цыпочках спускаюсь вниз по лестнице в коридор так тихо, как только могу.

Проходя мимо комнаты Юнаса, я слышу какой-то звук.

Сперва думаю, что он снова издает те странные звуки, похожие на стоны, но потом понимаю, что там внутри кто-то плачет.

Ракель.

От ее всхлипов у меня сжимается сердце. Столько горя и безнадежности слышно в этом плаче. Столько страданий в каждом всхлипе, что мне хочется вылететь из дома, схватить мотоцикл и мотать как можно дальше.

Но я остаюсь на месте. И против воли продолжаю слушать.

Слышно, как она что-то говорит или бормочет. Неразборчиво, но мне удается расслышать пару слов.

– Юнас, мой мальчик, я так по тебе скучаю.

Я сглатываю и вытираю пот со лба.

Это чересчур.

Бедняжка Ракель.

Она ведь уже давно знает, что ее сын превратился в овощ. Но при виде этого отчаяния мне становится стыдно за свое поведение. Я ни разу не подумал о том, как тяжело ей приходится.

И тут меня посещает новая мысль: что я могу сделать для нее? Не просто сидеть в комнате с Юнасом и читать эту нудную книгу, а сделать что-то реально полезное.

Что-то, что поднимет ей настроение.

Из комнаты раздается какой-то шум. Я пробираюсь к входной двери, натягиваю кеды и выхожу.

Спускаюсь вниз к воде по деревянной лестнице. Всего шестьдесят семь ступенек, но для меня этот спуск длится целую вечность.

По обе стороны скалы резко обрываются в море, но лестница кажется устойчивой. Она цепляется за гранит и плавно, как змея, спускается вниз по скалам.

Из растительности здесь только узловатые сосны, вереск и мох, растущий в расщелинах скал.

Я замедляю шаг и любуюсь пейзажем. Пинаю камушки на ступеньках и смотрю, как они летят вниз.

На первый взгляд скалы кажутся мертвыми и бесплодными, но, присмотревшись, можно обнаружить, что там кипит жизнь. Лишайники окрасили камни в разные оттенки серого и зеленого. Я пинаю их носом ботинка, и они превращаются в пыль.

Дедушка Бернт говорил, что нельзя этого делать – лишайники образовывались столетиями, а моя нога уничтожает их за минуту.

Дедушка.

При мысли о нем становится трудно дышать, словно грудь сдавило тисками.

Если честно, он был мне как отец. Но все равно у меня не хватает смелости навестить его в хосписе – этом концентрационном лагере для больных раком, куда отправляют тех, у кого уже нет шансов.

Дедушка всегда обо мне заботился, сидел со мной, когда маме надо было работать, ругал меня, когда я вел себя плохо. И несмотря на всю его религиозность, я испытываю к нему уважение.

Проблема только в том, что для него нет ничего важнее религии.

Я оглядываю скалы. Нагибаюсь вниз рассмотреть шершавый камень.

Мириады насекомых движутся во всех направлениях: маленькие черные муравьишки, большие рыжие муравьи, маленькие оранжевые паучки с крошечными лапками, парящими над камнями.

Я пинаю еще один камень.

Он падает вниз, ударяясь о скалы, и шлепается на землю.

На том месте, где он лежал, снуют встревоженные солнечным светом насекомые.

Я отшатываюсь в страхе, что увижу волосатого паука.

Ненавижу пауков.

Дедушка научил меня названиям насекомых и растений. В детстве он брал меня в религиозный лагерь в Юстерэ. Из-за проблем с концентрацией меня отлучили от библейской школы и хора, но брали с собой в походы.

Мы плавали на лодке, спали в палатке, жарили сосиски на костре. И изучали растения и животных.

Дедушка объяснял, что пауки играют важную роль в экосистеме и совсем не опасны для людей.

Но это не помогло.

Я по-прежнему не выношу пауков.

Все эти походы с дедушкой. Кажется, что это было не со мной… Словно я видел их на «Нетфликсе».

Продолжаю спускаться к воде.

С каждым шагом воспоминания о лагере блекнут, а мысли о том, в каком дерьме я оказался, возвращаются.

Мне вспоминается лицо Игоря, когда он понял, что я явился без образцов товара, и тощий торс и золотые зубы Мальте.

Я их предал.

Я думаю о всех тех, кого я предал: о дедушке Бернте, о Лиаме, которому обещал не работать на Игоря, об Александре, рыдавшей за дверью и отказывавшейся впустить меня.

И прекрати звать меня деткой!

Я понимаю ее недовольство.

И прежде всего думаю о маме.

Она действительно много всего для меня сделала. Не знаю, что бы со мной приключилось, не будь ее рядом. Впрочем, в итоге я все равно оказался в дерьме, но без мамаши это произошло бы раньше.

Надеюсь, она поторопится и заберет деньги. Не могу здесь дольше оставаться. Зомби-Юнас меня уже достал. И облегающие майки Ракель не дают мне покоя.

Прошло пять дней со дня приезда в Стувшер, послезавтра в пятницу будет праздник середины лета.

И я надеюсь, что буду уже далеко отсюда.


Спустившись на мостки, я стягиваю джинсы и снимаю кеды. Снимаю футболку и кладу ее рядом.

Доски теплые и шершавые. Пахнет смолой и водорослями. Тишину нарушает только шум волн о мостки.

Я смотрю вниз в воду.

Глубоко.

Вижу зеленые водоросли и несколько рыбок в солнечных лучах.

Вода, должно быть, холодная. Особенно на дне, где снуют угри.

Выпрямляюсь, чтобы подготовиться к прыжку, но что-то заставляет меня обернуться.

В окне комнаты Ракель мужчина. С такого расстояния внешность не разглядеть, но кажется, что он смотрит в окно, представив руку козырьком ко лбу.

Наверно, кто-то из ее друзей, думаю я и вспоминаю плачущую Ракель. Думаю, не пойти ли обратно, но решаю, что лучше сначала искупаться. Делаю глубокий вдох и ныряю вниз.

Вода холоднее, чем я думал, но мое тело приветствует этот холод. Я словно заново рождаюсь в этой сине-зеленой глубине.

Открываю глаза в воде и смотрю наверх. Пузырьки поднимаются к поверхности. Солнце превратилось в золотое пламя на волнах. Кажется, что золотистый елочный шарик упал с неба и разбился на тысячу осколков.

Я выныриваю на поверхность, переворачиваюсь на спину и покачиваюсь на волнах, прислушиваясь к морю, которое издает все эти странные звуки, свидетельствующие о том, что оно тоже живет своей невидимой для нас жизнью.

– Вижу, тебе нравится.

Я поворачиваюсь к мосткам.

Ракель стоит на мостках в синем бикини. Глаза красные от слез, но на губах улыбка.

– Ты купаться? – спрашиваю я, как полный идиот.

Она стоит там на мостках в бикини. Ясный перец, она собирается купаться, а не сорняки выдергивать.

Но Ракель смеется.

Сгибает колени и ныряет в воду в паре метров от меня.

Она так плавно входит в воду, что даже не поднимает брызг. И как и в тот раз, когда я следил за ней из окна, Ракель проплывает под водой метров двадцать, прежде чем вынырнуть.

Она возвращается назад размеренным кролем.

– Как чудесно, – вздыхает она, убирая волосы с лица.

– Да, – соглашаюсь я.

Она поднимается на мостки, а я остаюсь в воде, вспомнив, что на мне только трусы. К тому же белые. Намокнув, они будут совсем прозрачные.

Ракель смотрит на меня:

– Долго еще думаешь купаться?

– Еще чуть-чуть.

Я чувствую, как горят щеки, несмотря на ледяную воду.

Она пожимает плечами, закрывает глаза и поднимает лицо к солнцу.

Бледные руки покрылись гусиной кожей от холода, соски натягивают ткань бикини. Она болтает ногами в воде, держась за край мостика тонкими пальцами. С длинных волос капает вода.

Она такая красавица.

Мне хочется коснуться ее кожи, запустить руку в длинные волосы, провести пальцем по полным губам.

Ноги онемели от холодной воды, я подплываю к мосткам подальше от Ракель и хватаюсь за край.

Она рассматривает мою руку.

– Что написано на браслете?

Наши взгляды встречаются.

– Я сделал его, когда был маленьким, – отвечаю я, стыдясь детского украшения.

– Я вижу. Но что там написано?

– «Мама». Я сделал его для моей мамы.

– Как мило, – шепчет она, протягивает руку и проводит пальцами по браслету.

Это происходит так неожиданно, что рука дергается, а я сглатываю.

Повисает тишина. Ракель хмурит лоб и моргает, словно смахивая невидимые слезы.

– Кто приехал? – спрашиваю, чтобы что-то сказать. Она поворачивается ко мне. –   Твой гость?

– Гость?

Ракель медленно поднимается и потягивается.

– Да, мужчина. Стоял перед твоим окном. Я думал…

– Перед окном? Как он выглядел?

– Отсюда было не разглядеть.

Я весь дрожу. И не только от холода, а от того, что до меня дошло, что мужчина за окном может быть одним из головорезов Игоря.

– Дерьмо, – говорю я. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо!

Ракель хмурит брови.

– В чем дело?

– Это может быть тот тип, о котором я тебе рассказывал.

– Русский? Но ты ведь его бы узнал?

– Да, но он мог послать кого-то.

Ракель наклоняет голову набок.

– У тебя паранойя, Самуэль. Скорее, кто-то пришел ко мне. Может, сосед? Или косуля. Они иногда заходят в сад полакомиться цветами с клумбы. Будь у меня ружье, я бы всех перестреляла.

Она поднимает глаза к дому.

– Покажи мне, где он стоял, – просит она.

Я вылезаю из воды и поспешно натягиваю джинсы, но мне не стоило переживать, Ракель даже на меня не смотрит.

Ее взгляд прикован к дому.

Мы молча поднимаемся по ступенькам.

С каждым шагом становится теплее, и я снова успеваю вспотеть. Солнце обжигает плечи, сердце колотится в груди.

Поднявшись, мы огибаем террасу и подходим к двум зарешеченным окнам на нижнем этаже, выходящим на запад, – окнам спален Ракель и Юнаса.

Под окнами клумба с растениями с большими круглыми листьями.

Ракель опускается на корточки, я следую ее примеру.

Она аккуратно отводит сочные блестящие листья в сторону, открывая взгляду следы ботинок на влажной земле – мужских ботинок.

Пернилла

Во что я ввязалась?

Оставив Карла-Юхана стоять с отвисшей челюстью посреди улицы, я тут же пожалела об этом.

Пьянящее ощущение триумфа длилось недолго. На смену ему пришли сомнения и страх. Я была близка к тому, чтобы развернуться, побежать обратно и попросить прощения, как и следует примерной девочке, какой я всегда была.

Я оглядываюсь по сторонам.

Вокруг меня синие сумерки, которые бывают только в начале лета, когда ночью не темнеет.

Я ускоряю шаг, сворачиваю на велосипедную дорожку, ведущую к рассаднику.

Просто уму непостижимо.

Я, работающая, примерная мать-христианка, иду за спрятанными под камнем деньгами от продажи наркотиков для моего сына.

Я всегда была законопослушной. Ни разу не было, чтобы я не вернула книгу в библиотеку или получила штраф за парковку.

Что подумает отец?

Что подумает Господь?

Я инстинктивно оборачиваюсь, словно Бог может подглядывать за мной из-за кустов.

Я почти слышу Его голос, когда Он читает Послание к Евреям:

Ничто во всем творении не может быть скрыто от Бога, все предстает нагим и без прикрас перед глазами Того, кому мы должны дать отчет.

Но на дорожке пусто.

Никого не видно и не слышно.

Фонари по большей части разбиты. Здесь легко остаться незамеченным.

Я дрожу, хотя вечер теплый, думаю о бритоголовом верзиле с восточноевропейским акцентом, которого Самуэль называет Игорем.

И чудовищем.

Не знаю, правда ли, что Игорь хочет убить Самуэля, но не могу рисковать. Только сейчас я осознала простую истину: Самуэль мой единственный ребенок и я готова на все ради него.

А может, эта готовность – только попытка компенсировать Самуэлю отца, которого я его лишила.

Не важно.

Я не позволю этому русскому чудовищу тронуть моего сына хоть пальцем.

И давно уже надо было поставить Карла-Юхана на место. Я такая тупая, столько лет не понимала, чего он на самом деле хочет. Но в моем мире было немыслимо, чтобы пастор мог пасть так низко.

Как я могу ему доверять после этого?

Ему или членам его общины.

А что Господь? Можно ли Ему доверять?

Я ускоряю шаг и гоню прочь крамольные мысли, но лицо пастора стоит у меня перед глазами.

Может, он прав и мне действительно нужен мужчина?

С рождения Самуэля я ни с кем по-настоящему не встречалась.

Я была на паре свиданий, даже влюблялась несколько раз, но не была готова впустить нового мужчину в нашу с Самуэлем жизнь.

Я с теплотой думаю о Марио, учителе физкультуры в гимназии. Что было бы, позвони я ему и пригласи на ужин? Что было бы, если бы я впустила его в свою жизнь?

За спиной раздается какой-то звук. Кто-то едет на велосипеде.

Я быстро схожу с дорожки и прячусь за деревом.

В пятидесяти метрах показывается велосипед. Пожилая дама с трудом крутит педали старого ржавого велосипеда. Сучок застрял между спицами и издает характерный треск.

Я вжимаюсь в ствол дерева и жду, пока женщина проедет мимо.

Шум затихает, и с губ у меня срывается вздох облегчения.

Сомневаюсь, что эта пожилая дама на ржавом велике может работать на Игоря.

Глаза привыкли к темноте, и я четко вижу кусты и деревья. Вглядываюсь в рощу в поисках валуна, и как только я замечаю что-то на него похожее, звонит телефон.

Проклинаю себя за то, что не выключила телефон, но смотрю на номер на экране и поднимаю трубку.

Звонят из хосписа.

Женщина представляется медсестрой Катей и сообщает, что отцу стало хуже.

– Сможете приехать? – спрашивает она.

У меня руки опускаются.

Только этого мне не хватало. Почему сейчас?

Потому что Бог наказывает меня за то, что я нагрубила Карлу-Юхану и бросила его одного с детьми, хотя знала, что один он не справится.

– Насколько ему плохо? – спрашиваю я. – Вообще-то я очень занята.

Медсестра терпеливо объясняет, что нельзя знать наверняка, но у него сильно упало давление и он без сознания. Речь может идти о часах или днях, но разумеется, мне решать, приезжать или нет.

Краем глаза я замечаю какое-то движение со стороны промзоны и поворачиваюсь.

Ничего не видно, но я уверена, что видела, как кто-то пробежал под фонарем и стремительно, как рыба в морской глубине, скрылся в кустах.

Я делаю несколько шагов назад в темноту. Говорю медсестре, что постараюсь, но не уверена, что смогу сразу приехать, и прошу позвонить, если отцу станет хуже, она обещает так и сделать.

Закончив разговор, я отключаю звук на мобильном и долго всматриваюсь в темноту. Все, что я вижу, это низкие кусты и белые стволы берез.

Вытягиваю руки прямо перед собой и делаю пару шагов. Рука упирается в холодный камень.

Вот он – тайник Самуэля.

Быстро опускаюсь на корточки и начинаю копать руками у камня. Хвоя и земля застревают под ногтями, но я продолжаю рыться в прошлогодней листве и ветках.

Я уже по локоть в земле, но ничего не видно. Думаю, что ошиблась местом, но внезапно земля проваливается, и руки шарят в пустоте, будто я наткнулась на пещеру под землей.

Я нагибаюсь вперед и сую руку под камень, вожу по корням и мокрой земле и вдруг нащупываю ткань сумки.


Через пять минут я снова у машины. Закидываю удивительно легкую сумку в багажник и снова оглядываюсь по сторонам.

Все спокойно. Никого не видно и не слышно.

Сажусь в машину, закрываю дверь. Выдыхаю.

Достаю мобильный.

Три пропущенных звонка.

Из хосписа.

Манфред

Меня будит стук по клавишам.

Жалюзи опущены, в комнате темно. Здесь жарко и душно, как в машине, оставленной на открытом солнце.

Я смотрю на часы.

Половина шестого.

Что такого важного подняло ее в такую рань?

– Что ты делаешь? – грубее, чем хотел, спрашиваю я.

– Пишу кое-что.

– Это я вижу. Но почему сейчас? Знаешь, который час?

– Могу пойти в гостиную.

Я со стоном откидываю одеяло. Я весь в поту, простыни тоже мокрые.

– Не надо. Я все равно уже проснулся.

Афсанех не отвечает, только пальцы быстрее бегут по клавишам.

Я поворачиваюсь на один бок, чтобы посмотреть, что она делает.

Ноутбук у жены на коленях. На экране улыбающийся лысый ребенок с уродливой кошкой на руках.

– Что это за хрень?

Пальцы жены замирают, она поворачивается ко мне. Взгляд напряженный.

– Это Юлия. Ей шесть лет, и у нее острый лимфобластный лейкоз.

– А зачем ты ей пишешь?

Афсанех тяжело вздыхает и хлопает крышкой ноутбука.

– Не ей. Ее маме. Мы познакомились на форуме для больных детей.

– Ты все еще торчишь на этих форумах?

Афсанех ставит ноутбук на пол.

– Да, торчу. И знаешь что? Тебе тоже стоило бы. Полезно общаться с людьми, оказавшимися в похожей ситуации. Людьми, которые понимают. Действительно понимают. Я не знаю, что ты делаешь со своим страхом, но мне необходимо с кем-то говорить о Наде.

Я не отвечаю, чувствуя себя незрелым юнцом на фоне моей мудрой не по годам жены.

Незрелым, бесчувственным… и безумно желающим закурить.

Понятно, что не стоит ей запрещать общаться с этими людьми, если это дает силы. Надя до сих пор не проснулась, и все, что помогает нам не сойти с ума, стоит того.

– Прости, – шепчу я. Афсанех гладит меня по щеке. – Но можешь объяснить мне кое-что? – продолжаю я. – Это ведь понарошку.

– Что значит понарошку? – искренне удивляется жена, явно не понимая вопроса.

– Ты ведь не знаешь этих людей, ты никогда не встречалась с ними в реальности и скорее всего никогда не встретишься. Вы переписываетесь в чате или по электронной почте, но это не реальные друзья или родственники.

Афсанех качает головой.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь. Они такие же люди из плоти и крови, как мы. С детьми, больными детьми, как наша Надя.

– Но ты же их не знаешь. Ты не знаешь, правду они говорят или нет.

– Но зачем им лгать?

Я пожимаю плечами.

– А зачем им говорить правду? Это же все не в реальности.

– А что для тебя реальность?

Я не знаю, что ответить на этот странный вопрос. Философия не входит в число моих сильных сторон.

– То, что можно потрогать. Люди из плоти и крови. Вещи.

– Так пожары в Калифорниях в новостях – это не в реальности происходит?

– В реальности, но…

– Тогда в чем разница?

Голос у жены спокойный, но по сжатым кулакам и красным пятнам на шее видно, что она в бешенстве.

– Да, но… Новости, телепередачи… Их все-таки делают профессионалы, они проверяют факты перед тем, как их обнародовать. А в Интернете любой идиот может утверждать все что угодно. Ни слова правды. Полная анархия.

– Я так не считаю, – возражает Афсанех.

– Это не реальность. Это Интернет. Фальшивка.

– Это новая реальность, – спокойно отвечает жена, но кулаки еще сжаты. – И в ней все люди связаны между собой. Здесь нет границ, нет стен между людьми.

– Это только нули и единички. Электрические импульсы, сгенерированные анонимными лицами, которых ты не знаешь, а не коллективное сознание.

– Почему ты всегда злишься, когда чего-то не понимаешь?

– Ладно, – бормочу я. – Прости. Мне сложно это понять. Я, наверное, староват.

Афсанех качает головой. Но успокаивается, делает глубокий вдох и смотрит на меня таким взглядом, словно считает совершенно безнадежным, и не понимает, по какой необъяснимой причине меня любит, за что я должен быть бесконечно ей благодарен.

– Да, – произносит она после небольшой заминки. – Наверное, ты староват для этого.

– Совсем старик?

Она улыбается, но ничего не говорит.

Пальцы снова начинают стучат по клавишам, и я иду в душ.


Малин заедет за мной около восьми.

На улице уже жарко, кожа покрылась испариной. На остановке так сильно воняет дорожной пылью и гниющим мусором из корзины, что я отхожу в сторонку.

Малин приезжает со стороны Лидингё, резко тормозит у остановки и улыбается мне.

– Как дела? – спрашиваю я, садясь в машину.

– Все хорошо, – отвечает она.

Мы сворачиваем на Банергатан и едем в направлении Нарвавэген.

– Амели Карлгрен. Что нам о ней известно? – спрашивает она.

– Старшая сестра жертвы номер два Виктора Карлгрена. Двадцать один год. Учится в Стокгольмской школе экономики и живет в однушке на Лунтмакаргатан.

– Откуда средства? – спрашивает Малин, прибавляет газу, объезжает велосипедиста и сворачивает на Страндвэген.

Перед нами открывается вид на набережную, залитую солнцем. Баржи, рестораны, паромы. Люди уже выстроились в очередь, чтобы отправиться в Гринду или Сандхамн.

– У семьи деньги водятся. Наверное, родители купили ей однушку.

– Везет кому-то, – бурчит Малин.

Покачивая головой, она сворачивает к Норрмальмсторг.

Я не озвучиваю свои мысли, но думаю, что Амели Карлгрен была бы счастлива расстаться с этой квартирой в центре города, если бы это могло вернуть ей брата. Иногда требуется, чтобы ребенок выпал из окна или умер брат, чтобы понять, что деньги – не самое главное в жизни.


Амели Карлгрен приоткрывает дверь. Сквозь проем виднеется ненакрашенное лицо, обрамленное светлыми волосами.

– Доброе утро, – здоровается Малин и показывает удостоверение. – Мы из полиции. Это я вам звонила вчера.

Дверь захлопывается, раздается звук снимаемой цепочки, и дверь снова открывается, но на этот раз полностью.

– Входите, – шепчет Амели.

Одета она в серые пижамные штаны и белую футболку с портретом Дэвида Боуи. В этой одежде и без косметики она кажется совсем юной.

Мы снимаем обувь, проходим сквозь единственную комнату с диваном, столом и постелью.

– Нам лучше поговорить в кухне, – предлагает Амели. – Там три стула. Выпьете что-нибудь?

Малин качает головой.

– Стакан воды, – прошу я.

Окна крохотной кухни выходят во двор. Под окном откидной столик и три стула. Мы садимся, а Амели наливает воды.

Малин достает блокнот, а Амели подает воду и садится напротив окна.

– Сперва мы хотели бы выразить соболезнования по поводу кончины вашего брата, – говорю я. – Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы узнать, кто это сделал и что именно произошло. – Амели кивает и опускает взгляд. – Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – продолжаю я.

– Конечно, – отвечает Амели. – Спрашивайте. Я хочу, чтобы тот, кто убил моего брата, понес наказание. – Она моргает. – Моего младшего брата, – добавляет девушка, уставившись в стол.

– Как вы, наверно, уже знаете, наши коллеги общались с вашими родителями. Но мы хотели бы услышать от вас о Викторе и его последних неделях.

Амели всхлипывает и вскакивает из-за стола.

– Простите, – бормочет она. – Это слишком тяжело.

Она идет к раковине, отрывает бумажное полотенце и высмаркивается. Потом возвращается назад и садится, продолжая сжимать полотенце в руке.

– Каким он был? – спрашивает Малин.

Амели качает головой.

– Добрым, милым, сообразительным. Он хорошо учился. Хотел стать юристом, как мама.

– У него были враги? – спрашивает Малин.

– Нет. Он был совершенно безобидным, если так можно сказать. Все обожают Виктора, никто не желает ему зла.

Она хмурится и поправляет себя:

– Обожали. Черт. Не могу поверить, что его нет. Он был моим любимцем.

Она снова рыдает и сморкается.

Малин выжидает, прежде чем продолжить:

– А какие у него были отношения с родителями?

Амели делает глубокий вдох, успокаивается и отвечает:

– Хорошие. Конечно, они порой ссорились, с кем не бывает. Но только по мелочам.

– А в тот день? – спрашиваю я осторожно.

– Мы поссорились, – шепчет Амели. – Из-за чертова «Нетфликса». Я хотела посмотреть один фильм, а он не хотел. Это так нелепо. Он разозлился и уплыл на лодке. Он часто так делал, когда злился.

Пауза.

– Если бы тогда на него не наорала, он был бы сегодня жив, – добавляет она.

– Вашей вины в том, что произошло, нет – говорю я, но она молчит.

– У вас есть какие-нибудь предположения о том, что могло случиться?

Амели качает головой. Прядь волос прилипает ко рту, она отводит ее пальцем. Ноготь обкусан до крови.

– Нет. Наверно, он встретил какого-то психопата. Маньяка-убийцу. Никто не желал Виктору зла.

– Хорошо, – кивает Малин и смотрит на меня.

Я знаю, о чем она думает. Для родных и близких жертва всегда невинный агнец. Они просто не способны даже подумать, что что-то с ним могло быть не так.

Малин склоняет голову набок и подается вперед.

– Какая красивая сережка, – отмечает она.

– Спасибо, – благодарит Амели, поднося руку к мочке уха. – Это божья коровка. У Виктора есть… была такая же. Они принадлежали бабушке, я их унаследовала. А потом Виктор проколол ухо. Мама пришла в ужас, но я отдала ему одну сережку, чтобы у нас были одинаковые.

Малин кивает, разглядывая сережку.

Сережка сделана в виде божьей коровки, и сходство настолько поразительное, что кажется, будто она настоящая. Судя по всему, это эмаль.

– Он часто ее носил? – спрашиваю я.

– Всегда.

Малин едва заметно кивает. Мы оба знаем, что на Викторе не было сережки, когда обнаружили тело.

– Можно сфотографировать? – спрашивает Малин.

Амели поводит плечами.

– Конечно.

Малин достает мобильный и фотографирует. Потом откидывается на стул и смотрит Амели прямо в глаза.

– Последний вопрос. Виктор или кто-то из его друзей принимали наркотики?

Амели отводит глаза.

– Я прошу ответить честно, – продолжает Малин. – Мы не собираемся сажать за решетку за бурные вечеринки, мы только хотим знать все, что может иметь значение для расследования.

Амели по-прежнему молчит. Пальцем она теребит крышку стола.

– Да, – наконец отвечает она.

– Что они принимали?

– Кокс. Но только пару раз. На вечеринках.

– Вам известно, где они его покупали? – спрашиваю я.

Амели качает головой.

– Нет. Точнее, да. Думаю, кто-то из приятелей Виктора покупал у типа по имени Монс или Мальте. Не помню имени.

– Который из приятелей? – спрашивает Малин, отложив ручку.

Амели вздыхает.

– Не знаю. Он мне не говорил.

Мы с Малин встречаемся взглядами. В ее глазах читается: «Мы должны поговорить с Мальте Линденом».

Самуэль

В комнате Зомби-Юнаса нестерпимо жарко, но ему, видимо, пофиг.

Лежит без движения в кровати, как манекен с витрины.

Мне кажется, он исхудал. Кожа на лице совсем прозрачная. Вены просвечивают сквозь прозрачную, как пищевая пленка, кожу. Лицо бледное. Губы сухие и потрескавшиеся.

Я тянусь за бальзамом рядом с вазой на столике.

Это очень трогательно. Каждое утро Ракель ставит свежую розу в вазу в комнате Зомби-Юнаса, хотя ему до нее нет никакого дела, потому что он превратился в овощ, и положи ему говно на столик, ничего бы не заметил.

Я нагибаюсь и смазываю ему губы жирным бальзамом.

Он не реагирует.

Я приоткрываю окно, насколько позволяет решетка. Напуганные шумом, полевые воробьи взлетают с кустов перед окном.

Passer montanus.

Мама так и не научилась различать серых и полевых воробьев, хотя я сто раз объяснял ей, что у серых воробьев черный нагрудник, а у полевых – черные пятнышки на щеках.

Оставив окно приоткрытым, я вытираю пот со лба и возвращаюсь в просиженное кресло.

Мне сложно сконцентрироваться на чтении в такую жару, и я подумываю, не включить ли музыку. Я так делаю, когда чтение надоедает, а это случается частенько, потому что книга крайне нудная. Но сегодня кое-что еще не дает мне сконцентрироваться. Пришедшее ночью эсэмэс от мамы.

Она забрала деньги.

Моя мать – самая назойливая, скучная и порядочная мать на свете – ради меня выкопала деньги Игоря. Хотя раньше боялась даже перейти дорогу на красный свет. Думала, что попадет сразу в ад. Она забрала деньги.

Верится с трудом.

Завтра мы встретимся в Стувшере, и пока-пока, зомби-Юнас.

Будет классно смыться отсюда, хоть мне и жаль Ракель. Она мне нравится.

А Юнас?

Я смотрю на него.

Он лежит тихо. Дышит бесшумно, поверхностно. Простыня сползла вниз, обнажив бледную безволосую грудь.

Разве можно к нему как-то относиться? Его нельзя любить или не любить. Он просто есть.

Как муравьи или жуки под камнем.

Смотрю на лежащую на коленях книгу. Страницы желтые и погнувшиеся от влаги, как будто она долго лежала на улице. Я листаю книгу, вдыхая запах мокрой бумаги и плесени. В конце на последнем развороте что-то написано. Это штемпель. На нем значится «Гимназия коммуны Нака, школьная библиотека».

Наверно, Юнас там учился.

Я закрываю книгу и взвешиваю ее в руке, пытаясь определить вес.

Четыреста грамм. Точно больше, чем триста, но максимум четыреста пятьдесят. Будь она сделана из кокаина, книга стоила бы около трехсот тысяч крон, но никто не готов платить столько за какие-то буковки.

Цена за грамм и рядом не стоит с восемью сотнями крон.

Я открываю книгу и хочу вернуться к чтению, но останавливаюсь. Слова застревают во рту, перемешиваются, запутываются и выходят не в том порядке.

Я пролистываю несколько глав, чтобы узнать, не станет ли она интереснее под конец. Но нет. Двинутая баба сошлась с девятнадцатилетним матадором по имени Ромеро, что меня не удивляет – этого стоило ожидать. Конечно, мне жаль главного героя, который явно не может забыть эту стерву.

Перед глазами встает лицо Александры. В ее взгляде – обвинение.

Да, я жалею, что так поступил с ней.

Если бы я только подумал, прежде чем делать, использовал мозги, как говорит Лиам, я бы предположил, что случится, начни я флиртовать с Жанетт. Не нужно быть физиком-ядерщиком, чтобы понять, что если мутить с лучшей подругой своей девушки, ничего хорошего из этого не выйдет.

Но только ты не умеешь думать, Самуэль. Вот почему никто тебя не любит. Ты просто дебил, который сначала делает, а потом думает…

– Заткнись! – говорю я вслух.

Может, Юнасу лучше подойдет другая книга. Что-нибудь развлекательное, что сможет его расшевелить и заставит двигать пальцами или что-то в таком духе.

Все что угодно, лишь бы он отреагировал.

Раздается стук в дверь, и входит Ракель.

– Привет, – здоровается она. – Все хорошо?

Я молча киваю.

У нее усталый вид. Волосы собраны в небрежный пучок. Кожа на лице и груди блестит от пота. Она в футболке, шортах и вьетнамках.

И все равно она поразительно красива.

Я не перестаю думать, как это было бы оказаться с ней в постели, целовать эти тяжелые груди. Я так давно не занимался сексом, что мигом возбуждаюсь.

Я кладу книгу на колени, чтобы скрыть свое возбуждение.

– Я поеду за покупками, – сообщает она. – В гавань.

– У кемпинга?

– Ты там был? – хмурится она.

– Нет, я только…

– Держись от них подальше. Там самый настоящий притон. Наркотики, шлюхи и бог знает что еще…

С тех пор, как мы нашли следы на клумбе, Ракель сильно нервничает. Несколько раз она спрашивала, мог ли это быть Игорь. Я ответил, что нет, потому что его я бы узнал.

Думаю, она боится, что нарики с кемпинга были тут на разведке и теперь планируют кражу.

– Хорошо, – отвечаю я.

Она кивает.

– Я вернусь через несколько часов.

Она улыбается.

– Слушай, ты так добр к Юнасу. Я рада, что ты теперь живешь с нами. Хотела, чтобы ты знал.

От смущения я не знаю, что сказать.

Ракель машет рукой и закрывает дверь, оставляя нас с Зомби-Юнасом одних. Еще через минуту я слышу, как хлопает входная дверь и заводится машина.

– Пойду поищу книгу повеселее, – сообщаю я Юнасу.

Не знаю, зачем я начал с ним разговаривать, он все равно ничего не соображает.

Может, я с ума схожу от этой работы.

Выхожу из спальни и закрываю дверь за собой. Ноги сами несут меня наверх по винтовой лестнице и дальше к рабочему кабинету Улле. Солнце заливает комнату ярким светом. Через окно видно бесконечное море, сверкающее в солнечных лучах.

Я дергаю за ручку.

Чертова дверь заперта.

Но люди такие предсказуемые. И Ракель в их числе.

Раз ключ от медицинского шкафа лежал наверху, то и этот будет там же. Подхожу к книжному шкафу и провожу рукой по верхней полке.

Через минуту ключ у меня в руках. Он лежал справа, перед книгой о маяках.

Ключ легко входит в замок, и через секунду я внутри.

Комната распашная, окна выходят в две стороны. Из мебели тут только книжный шкаф, несколько папок и большой старинный стол с креслом. На столе стоит принтер. Рядом пачка бумаги и фотографии в рамках.

Я подхожу к столу, наклоняюсь и рассматриваю снимки.

На них Юнас в детстве. На одной он позирует с мячом в руке, на другой – перед мопедом.

Я осматриваюсь.

Перед шкафом лежит синяя сумка. Похожа на сумку для спортивной одежды. Или на сумку, которую берут с собой, когда уезжают на выходные.

Открыв сумку, вижу мужскую одежду – футболки, свитера, джинсы, все чистые и аккуратно сложенные. Внизу под ними обнаруживается коричневый конверт. Достаю его. Не больше ста пятидесяти грамм. Открываю.

Внутри паспорт на имя Улле Берга. Тридцать один год. Сто восемьдесят два сантиметра. Под паспортом нахожу кредитку.

Я рассматриваю фото.

Он похож на меня. Русые взъерошенные волосы, темные глаза.

Только у него борода. И он на тринадцать лет старше. Но отрасти я бороду, я тоже сойду за тридцатилетнего.

В голове начинает формироваться план. Он еще расплывчатый, как яйцо на сковородке, но я знаю, что я на верном пути.

Паспорт, одежда – то, чего мне не хватало.

Я кладу конверт на место, застегиваю молнию и встаю. Подхожу к столу и смотрю на стопку бумаг рядом с принтером.

Сверху старая газетная вырезка.

Молодого человека нашли в полночь в критическом состоянии на шоссе 53 в районе замка Спаррехольм. Прохожие вызвали полицию. На данный момент неизвестно, как молодой человек получил эти травмы. Полиция просит свидетелей связаться с ними.

Я кладу обратно вырезку и достаю следующий лист.

Это распечатка текста под названием «Оцепенение».

Я окидываю взглядом листы. На одних – заметки, сделанные вручную, на других – стихотворения.

Улле писатель, наверное, это его рук дело.

Я думаю о зомби-Юнасе внизу.

Что, если я почитаю ему что-то, что он знает или уже читал? Например, что-то из написанного Улле?

Может, это запустит какую-нибудь реакцию в его несчастном мозге, и тот снова включится, как включается компьютер.

Что, если это поможет ему проснуться?


Я закрываю дверь и сажусь в кресло. Оно скрипит под моей тяжестью, но Юнас не реагирует.

Прокашливаюсь, раскладываю листы на коленях и начинаю читать.

Ты был голубкой, я – ягненком,
Рай был нашим домом,
Нашим поросшим терновником кладбищем.
Каждый день ты отдалялся от меня
Своей игрой, как бурей, ты закрыл солнце,
Своей надменностью, как сажей, наполнил воздух,
Своей изменой, как стрелами, нанес раны…
Ты был голубкой, я – ягненком,
От моих предостережений ты отмахнулся,
Мои слова высмеял,
От моей любви отвернулся,
Твои перышки дрожали от волнения,
Твой рот повторял «Нет».
Твои мысли витали повсюду,
Но только не со мной.

Я делаю паузу.

Что это за херня?

Я думал, Улле пишет романы, а не идиотские стихи.

С кровати доносится звук.

Зомби-Юнас стонет. Веки у него подрагивают. Пальцы дрожат, одна рука напряжена. Указательным пальцем он показывает на тумбочку, как в тот первый раз, когда он очнулся.

Он меня понимает? Он узнал текст?

Он тянет и тянет руку. Она всего в паре сантиметров от следов от ногтей на стенке тумбочки.

Со стремительно бьющимся сердцем я продолжаю читать:

Ты был голубкой, я – ягненком,
О скалы сломались твои крылья,
Солнцем обожгло твои перья,
От лжи почернел твой клюв.
Я пал, я умер, я не проснулся,
Но в горе ко мне явился лев…

– Махххр…

Из горла Юнаса раздается клокотание, мое сердце начинает биться еще быстрее.

Ты был голубкой, я – ягненком,
Я врачевал твои раны,
Я поил тебя своими слезами,
Я вывел тебя из оцепенения
В наш рай.
Я сказал, что прощаю тебя,
Но все, что ты хотел,
Это вернуть себе крылья…

В эту секунду раздаются шаги на крыльце, и я слышу, как поворачивается ключ в замочной скважине.

Я вскакиваю и прячу листы под матрасом Юнаса, но успеваю засунуть их лишь наполовину. Другая половина торчит наружу.

Дверь в спальню распахивается, и заглядывает Ракель:

– Привет! У вас все хорошо?

– Да, – отвечаю я, косясь на Юнаса.

Ракель подходит, поправляет простыню и целует Юнаса в лоб.

Раздается шуршание бумаги, и Ракель замирает.

Мое сердце останавливается, а желудок сворачивает узлом.

Но Ракель выпрямляется и улыбается мне:

– Проголодался?

Пернилла

Я почти не спала. Несколько раз просыпалась и не могла снова заснуть. Слушала, как беснуется дрозд в комнате Самуэля. Ворочалась на мокрых простынях. Плакала и молилась.

Поверить не могу, что отца больше нет в живых.

Что Бог забрал к Себе его душу, когда я выкапывала сумку с наркоденьгами. Мне прекрасно известно, что деньги эти – не от продажи рождественских газет.

По приезду в хоспис медсестра отвела меня в палату.

На прикроватной тумбочке стояли свежие цветы и зажженная свеча. Отец лежал со сложенными поверх Библии на груди руками. Одновременно прекрасное и ужасное зрелище. Обыденно и непостижимо разуму, что любимый человек в одну секунду жив, а в следующую уже мертв.

Помимо скорби, меня переполнял гнев.

Отец выбрал не самый лучший момент умереть. Теперь я никогда не узнаю, почему он не рассказал мне правду о матери

Теперь мы с Самуэлем остались одни.

Я думаю о нем. Помню, как акушерка положила мне мокрое тельце на грудь, помню радость в глазах отца, когда он впервые увидел своего внука, хоть тот и был рожден вне брака. Я представляю, как стыдно ему было за распутство дочери.

Помню сына пухлой двухлеткой со складочками на руках и ногах. Он всегда был в хорошем настроении. Для счастья ему хватало добавки каши.

А сейчас?

Сумка с наркоденьгами.

Пакетики с кокаином, рассыпанные по линолеуму в квартире, как лепестки роз.

Брендовая одежда, которая нам была не по карману.

Это я во всем виновата. Кто же еще? Ведь Самуэль родился невинным младенцем, как все дети Божьи.

Доедая бутерброд с сыром, смотрю на сумку на полу.

«Просто сделай это» – написано на ней по-английски.

Вернувшись домой, я не удержалась и заглянула внутрь.

Самуэль был прав. В ней действительно была куча денег. И стоило мне увидеть пачки купюр, как меня наполнил страх перед бритоголовым мужчиной из подъезда – Игорем.

Я хорошо помню, как он до боли сжал мою руку. Она долго еще болела, а кожа ныла так, будто бы я обгорела на солнце.

Несколько раз я вставала проверить, заперла ли я входную дверь на замок и цепочку. А когда я смотрела в окно, мне показалось, что на противоположной стороне дороги кто-то стоял за деревом.

Но может, это только мое воображение.

В любом случае я не хочу, чтобы эти деньги оставались у меня в доме и минутой дольше, чем нужно. Мы договорились встретиться в гавани в Стувшере в пять часов, но я поеду туда раньше.

Сегодня праздник середины лета.


Это будет первый праздник середины лета без отца – мы всегда отмечали его вместе. Но на этот раз не будет селедки со сливочным соусом с зеленым луком. Не будет наряженного шеста. Не будет пива и водки, солнца и дождя, дождя и солнца.

Я смотрю в окно.

Солнце ярко светит, на небе ни облачка. Погода стоит безветренная.

Красивый день. Жаль, что в такой день придется сообщить Самуэлю, что его дедушка умер.

Скорей бы отдать ему эту проклятую сумку.

Я еще не распаковала походный рюкзак. Решаю захватить его с собой, на случай, если Самуэлю что-то понадобится.

Принимаю душ, чищу зубы, подкрашиваю ресницы и надеваю тонкое летнее платье. С рюкзаком в одной руке и сумкой в другой спускаюсь к машине.


Проезжая Лэнну, я начинаю подозревать худшее. Черный БМВ продолжает ехать за мной, хотя я пробовала и снижать, и набирать скорость.

Он держится на приличном расстоянии, водителя не разглядеть, но нет никаких сомнений в том, что меня преследуют.

Я вся холодею. Во рту пересохло. Несмотря на яркий солнечный день и окружающую зелень, я не чувствую себя в безопасности.

Решаю, что все это мне мерещится, и делаю радио погромче, чтобы лучше слышать музыку с открытыми окнами – единственной системой кондиционирования в моей развалюхе.

По радио играет «Dancing queen».

«АББА» была единственной современной музыкальной группой, которую можно было услышать в нашем с отцом доме. Он предпочитал классическую и религиозную музыку, но, как я подозреваю, втайне был без ума от «АББЫ».

Мы заигрывали пластинки до дыр и потом покупали новые. Каждую песню я знала наизусть, хоть и не понимала значения английских слов.

И когда мне было страшно, я бормотала названия песен, как мантру.

Dancing queen
Mamma mia
Chiquitita
The winner takes it all

В зеркало заднего вида видно «Вольво», обогнавший черный БМВ и пристроившийся ко мне сзади.

Сердце немного успокоилось. Я делаю глубокий вдох и разжимаю пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в руль. Вытираю о ткань платья сначала одну потную ладонь, а потом другую.

Прибавляю громкости и подпеваю в такт:

You are the dancing queen
Young and sweet
Only seventeen.

Но на подъезде к Стувшеру в зеркале заднего вида снова маячит черный автомобиль. Он медленно едет в семидесяти метрах от меня.

Меня снова охватывает паника.

Сердце колотится как сумасшедшее, пот льет градом со лба, стекает между грудей вниз к животу.

У меня есть выбор?

Припарковаться и расположиться на берегу как ни в чем не бывало или пытаться уйти от хвоста.

Уйти от хвоста?

Это звучит, как в кино. Откуда мне знать, как избавиться от слежки?

Но я выбираю второй вариант. Решаю поездить по мелким дорогам и попытаться сбить преследователя со следу. Стряхнуть с хвоста, как надоедливое насекомое.

Я разворачиваюсь в гавани и еду обратно по направлению к черному автомобилю. Он мгновенно сворачивает в лес. Проезжая мимо, замедляю скорость, чтобы разглядеть водителя, но безуспешно. Прибавляю газу, проезжаю пару сотен метров и сворачиваю вправо на проселочную дорогу.

Дорога ужасная, вся в рытвинах и камнях, которые то и дело приходится объезжать.

По обе стороны – редкие сосны. Солнце проникает сквозь кроны деревьев и рисует кружевные узоры на дороге. Между деревьев виднеются камни, поросшие белым мхом, папоротниками и голубикой.

В тени деревьев прохладнее. Пахнет сосновой хвоей и суглинком.

Я проезжаю роскошные виллы начала века и коробочные дачные дома эпохи пятидесятых, вижу трейлеры и дорогие спортивные автомобили, припаркованные на лужайках, но нигде не видно ни души.

Где все? Или празднования уже начались?

Смотрю в зеркало заднего вида.

Ничего.

Снижаю скорость и продолжаю ехать вперед по узким проселочным дорогам вокруг Стувшера. Переезжаю через мост через сверкающую воду на маленький остров.

Дома попадаются все реже. Только раз в лесу мелькает какое-то строение.

Я уже собираюсь повернуть назад, как вижу в зеркале черный автомобиль.

Дергаюсь, как от удара в живот.

Наверное, нужно было оставаться в гавани.

Я замедляю ход и объезжаю камень на дороге. Справа виднеется подъезд к дому. Там припаркованы мотоцикл и черный «Вольво». Этот мотоцикл кажется мне знакомым. Я где-то видела этот черный лак и языки пламени.

Вглядываюсь и вижу между деревьев старый деревянный дом.

Смотрю в зеркало заднего вида.

БМВ продолжает ехать за мной.

Я произношу молитву.

Боже милостивый, помоги мне добраться невредимой до Стувшера. Во имя Иисуса. Аминь.

Я шепчу эти слова и до боли сжимаю руль. Закрываю на мгновение глаза в надежде, что Он услышит мои мольбы.

Открываю глаза и чуть не слепну от солнца. Прищуриваюсь и пытаюсь разглядеть дорогу.

Вокруг меня густой лес из сосен и елей.

Машины в зеркале не видно.

Неужели Бог услышал мою молитву?

Я поверить не могу, что это правда. Еще четверть часа я борозжу проселочные дороги, чтобы удостовериться, что он действительно отстал.

– Спасибо, Господи, – бормочу я, разворачивая машину. – Спасибо, что услышал мою молитву.

Самуэль

На часах начало одиннадцатого. Меня будит хлопок входной двери. Ракель разрешила мне поспать подольше, потому что я много перерабатывал последние дни. Улле, ее парень, все еще в Стокгольме, и ей нужна была моя помощь.

Я вскакиваю с постели, натягиваю джинсы, выхожу в гостиную и делаю глубокий вдох.

В моей комнате настоящая сауна. Тридцать градусов.

Не меньше.

А если открыть окно – налетят комары.

Деревянные доски поскрипывают под ногами. Я смотрю в окно. Над водой летают чайки, на горизонте видна парусная лодка.

Ракель сбегает вниз по лестнице в просторном халате. Длинные волосы развеваются на ветру.

Наверно, она тоже встала поздно.

Может, у Юнаса была тяжелая ночь из тех, что заканчиваются уколом в задницу.

Я заставляю себя отвести взгляд от Ракель и иду к книжному шкафу. Ключ на том же месте – рядом с книгой о маяках. Я вставляю его в скважину, и дверь бесшумно открывается.

Сюда солнце еще не заглядывало, и в кабинете царит приятная прохлада. Пахнет пылью и кожей от кресла.

Присаживаюсь на корточки перед синей сумкой и достаю джинсы, футболку, рубашку и конверт с паспортом и кредиткой.

Застегиваю молнию и проверяю, не видно ли, что ее открывали.

Нет. Снаружи она выглядит как обычно.

Я запираю кабинет и возвращаю ключ на место. Одежду и конверт кладу в рюкзак рядом с бутылочками «Фентанила».

Проверяю остальные вещи: мобильный, зарядку, ключи. Провожу пальцем по брелку на ключах – подарку матери. С кольца из нержавеющей стали свисают миниатюрная книжка и пластиковая рыбка. Идиотский религиозный подарок, которым община пыталась приманить подростков.

Пора валить.

По окончании работы я встречаюсь с матерью в гавани.

Сюда я больше не вернусь.

Денег Игоря хватит надолго. А с паспортом я могу даже уехать за границу.

Проблема решена.


Приняв душ, я спускаюсь на кухню. Пахнет блинчиками.

У меня сразу просыпается зверский аппетит, но вместе с ним и щемящее чувство вины.

Бедняжка Ракель. Печет мне блинчики, хотя не обязана. Она заслуживает большего, чем такого типа, как я, который обворует ее и бросит одну вместе с овощем.

Сглатываю ком в горле.

Ты ничтожество. Ты ни на что не способен. И собираешься нагадить единственному человеку, который подал тебе руку помощи.

– С праздником! Я напекла блинчиков. Надеюсь, ты голоден! – улыбается Ракель и кладет в рот кусочек блина.

На ней кухонный фартук, в котором она напоминает мне маму. Она тоже в детстве пекла мне блинчики на завтрак, и у нее тоже был похожий фартук.

Я присаживаюсь за стол и наливаю себе сока.

Ракель ставит на стол передо мной тарелку румяных блинов.

– Приятного аппетита.

– Спасибо, – выжимаю я из себя, чуть не рыдая.

– Мне нужно в магазин, – сообщает она, снимая фартук и вешая на крючок рядом с плитой. – Присмотришь за Юнасом?

– Конечно, – отвечаю я, немного успокоившись.

Я – хороший, говорю я себе.

Я такой же, как все. Я попал в неприятности и делаю все, что в моих силах, чтобы из них выбраться.

У меня не было другого выбора.


Зомби-Юнас неподвижно лежит в постели.

Слабый запах мочи, пронизывавший душный воздух комнаты, смешивается с ароматом красной розы. Она одиноко стоит на столе, прямая, как восклицательный знак.

Я наклоняюсь ближе, чтобы внимательно рассмотреть его лицо.

Ноздря, из которой торчит трубка, вся красная и воспаленная. Местами кожа облезла до мяса. Губы еще суше, чем раньше, и все в трещинах.

– Привет, – здороваюсь я и тянусь за бальзамом. Аккуратно смазываю Юнасу губы.

Он никак не реагирует, но из уголка рта стекает тонкая струйка слюны.

Я бережно вытираю ему лицо салфеткой и кладу ее рядом с вазой. Потом беру крем для рук и начинаю смазывать холодные тонкие пальцы.

– Что скажешь? Дочитаем тот стих?

Он, разумеется, не отвечает, но мне любопытно, что там произойдет со львом, ягненком и раненым голубем, мечтавшим вернуть крылья.

Я вытаскиваю листы, спрятанные под матрасом, сажусь в кресло и начинаю читать.

Ты был голубкой, я – ягненком,
Лев тебя предупреждал,
Рычал, чтобы ты остановился,
Но зубы были такими острыми,
А когти такими длинными,
Что он порвал твое тело,
Когда пытался тебя поймать.
Голубки больше не было.
Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

Я опускаю лист на колени. Стихотворение продолжается на обратной стороне, но мне больше не хочется читать.

Что-то в этом тексте меня отталкивает.

Это стихотворение – плод больного воображения.

И не просто больного, а помешавшегося на Библии. Потому что я-то точно знаю, что все это значит, не зря же я столько времени провел в компании придурков из маминого библейского кружка.

Смотрю на текст. Перечитываю последние строки.

Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

От этого стихотворения у меня волосы встают дыбом. Но я не могу объяснить почему. Что-то в моем подсознании шевелится, как огромное черное чудовище в глубине, но не спешит выплыть наружу, хоть я и настойчиво зову его.

Я складываю листы со стихотворением, сую в задний карман джинсов и смотрю на Зомби-Юнаса.

Его тело сотрясается от дрожи. Кулаки судорожно сжаты.

Черт!

Он же не думает отбросить коньки в мою смену?

Но через секунду кулаки разжимаются, и он успокаивается. На губах появилась белая пена, какая бывает вокруг морских скал в сильный ветер.

Я тянусь за салфеткой и вытираю ему губы. Мне не по себе.

– Я должен уехать, – говорю я. – Прости. Ничего личного. Просто пора валить.

Подумав, добавляю:

– Надеюсь, ты скоро поправишься.

Больше я не знаю, что сказать, как объяснить, почему я должен сделать то, что должен.

Я просто сижу в кресле и тяну время.


Хлопок двери говорит о том, что Ракель вернулась. Я слышу, как она убирает продукты в холодильник и проходит в свою комнату.

Подождав еще полчасика, решаю, что пора.

Беру руку Юнаса и осторожно пожимаю, не хочу, чтобы у него остались синяки.

– Пока. Выздоравливай.

Он не реагирует.

Иду в прихожую и стучусь к Ракель.

– Входи! – кричит она.

Приоткрыв дверь, вижу ее за столом с включенным ноутбуком.

Она чертовски много работает.

Ракель снимает очки, опирается локтем о стол и смотрит на меня:

– Все в порядке?

Я киваю.

– Он спит. Мне нужно съездить прикупить пару вещей.

– Хорошо, – говорит она. – Можешь купить мне велосипедный замок на заправке, если будешь проезжать мимо?

– Конечно, – отвечаю я.

Мне тут же становится стыдно за то, что она никогда не увидит этот велосипедный замок. Потому что скоро я буду далеко отсюда.

– Пары сотен хватит?

– Думаю, да, – кладу деньги в карман.

В лучах солнца, проникающих через окно, волосы Ракель горят как медь. Она ловит на себе мой взгляд и улыбается.

Я сглатываю и борюсь с желанием бежать отсюда со всех ног, потому что мне невыносимо видеть, как они сидит там на стуле в полном неведении о своей неотразимости.

Вместо этого я вежливо улыбаюсь, как примерный мальчик.

Она открывает ноутбук, надевает очки и поворачивается, словно давая понять, что разговор окончен.

Я иду в прихожую, надеваю рюкзак и ботинки.

Уже собираюсь выйти, как за спиной раздаются шаги. Это Ракель.

– Самуэль, – говорит она едва слышно, – я только хотела сказать спасибо. Ты так добр к Юнасу. Я видела, что ты смазал ему руки кремом. Для меня так много значит твоя помощь. Особенно сейчас, когда Улле в отъезде. Хорошо, когда в доме есть мужчина.

– Спасибо, – бормочу я.

Хорошо, когда в доме есть мужчина.

Я заливаюсь краской. Мне стыдно за собственную ничтожность. Я последний мудак. Ведь я собираюсь обмануть ее и бросить.

Я открываю входную дверь и бросаю на Ракель последний взгляд.

И вижу, как улыбка сходит с лица, зрачки расширяются, а губы вытягиваются в букву «О».

– Что? – спрашиваю я, чувствуя, как теплый ветер, ворвавшийся в дом, ласкает мне затылок.

Ракель не отвечает.

Рот у нее открывается, и с губ срывается истошный крик, от которого у меня чуть не разрывается сердце.

Я медленно поворачиваюсь к двери.

Огромная фигура нависает надо мной. Мускулы выпирают из-под тесной майки. Татуированная кожа блестит от пота. Челюсти крепко сжаты. Глаза совершенно пустые, как будто их выкололи, а вместо них вставили пуговицы.

Это Игорь.

Манфред

Порой я думаю, что все было бы легче, не будь между нами такой разницы в возрасте.

Разумеется, Надя по-прежнему была бы больна, и я по-прежнему боролся с чувством вины.

Но не так сильно или не таким образом, потому что для Афсанех я всегда был в минусе. Она будто сделала мне гигантское одолжение уже тем, что выбрала меня себе в партнеры, несмотря на разницу в возрасте и солидный багаж в виде избалованной бывшей жены, трех взрослых детей и пары десятков лишних килограмм.

Но она не просто приняла мою семью. Она полюбила их с первого взгляда. И дети ее обожают. Даже Беатрис она нравится, что уже настоящее чудо, потому что этой женщине никто никогда не нравится.

Возможно, жена так быстро привязалась к моей семье, потому что у нее не было своей. Она была младенцем, когда ее отца и старшего брата убили в Иране в начале восьмидесятых – после прихода к власти исламистов под предводительством аятоллы Хомейни. Ее мать получила ужасные вести, когда была на рынке, и в чем была бежала из страны с Афсанех на руках. Тремя месяцами позже они прибыли в Стокгольм и начали медленно строить жизнь заново. Все шло нормально, пока мама не умерла от инфаркта, когда Афсанех только исполнилось восемнадцать.

Все это Афсанех рассказала мне еще при первой встрече. Она не скрывала, что мечтает о собственной семье. И когда она забеременела, мне не хватило смелости сказать, что у меня уже есть трое детей и что для младенца я староват.

Мне не хотелось ее огорчать.

Афсанех так мечтала о семье, а я не сумел ее сохранить. Я должен был сделать все возможное, чтобы помешать нашему ребенку выпасть с третьего этажа.

У меня сердце сжимается при воспоминании, как перемазанная маслом ручонка Нади выскальзывает из моей, а внизу дорожные рабочие бегут к дому.

Если бы не Гржегорж Цибульски – двадцатипятилетний гастарбайтер из Польши – Надя уже была бы мертва. Он попытался поймать ее и притормозил удар.

Мы с Афсанех навестили его с цветами, чтобы поблагодарить. Несмотря на сломанную руку, он был в хорошем настроении и обрадовался визиту.

Мы уже тогда знали, что врачи не дают обещаний, но не могли представить, что это пограничное состояние между жизнью и смертью продлится так долго.

Я смотрю на Надю.

Она мирно спит на больничной койке. Солнечные лучи гуляют по ручке, окрашивая покрытую пушком кожу в золотистый цвет.

Интересно, о чем она думает, погруженная в дрему, называемую комой. Видит ли она сны? Чувствует ли она что-то или пребывает в глубоком сне? Слышит ли она нас так, как можно услышать, что происходит за закрытой дверью, стоит только прислонить к ней ухо? Кто знает, может, оболочка между ее сном и нашей реальностью тоньше, чем мы думаем?

Может, если сильно захотеть, можно до нее достучаться?

Нужно только искупить свою вину.

Снова оно – магическое мышление, которое не приводит ни к чему хорошему, только к самобичеванию и угрызениям совести.

Афсанех поднимается и склоняется над Надей.

– Почему она не просыпается? – спрашивает она.

– Они сказали, что вчера она отреагировала на боль. Это хороший знак.

– Я хочу, чтобы она проснулась, – говорит Афсанех.

Теперь она разговаривает прямо, как дети, не прибегая к вежливым конструкциям и оборотам.

– Ты же знаешь, что на это может уйти время.

– Я больше не могу ждать. Я хочу, чтобы она проснулась сейчас.

Афсанех достает мобильный и садится на корточки.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Фотку.

– Это я вижу, но зачем?

Она не отвечает. Вместо этого Афсанех садится рядом со мной на стул и что-то начинает писать на мобильном.

Вообще-то в больнице нельзя пользоваться мобильным, но Афсанех плевать. Она утверждает, что по мнению ее друга Луве – доктора физики – мобильный не может повлиять на работу медицинских приборов.

Я краем глаза вижу фото Нади на дисплее. Афсанех отправляет сообщение.

– Зачем ты отослала фото Нади?

– Это для форума.

– Для форума? Ты с ума сошла? Это неуважение и к Наде, и к нам.

– Ты не понимаешь. Мы делимся своими переживаниями. Это помогает нам не сойти с ума. И я не делаю снимков, на которых ее можно было бы узнать.

Афсанех убирает телефон и встречается со мной взглядом. Не знай я, что она бросила курить, поклялся бы, что от нее пахнет табачным дымом. Глаза красные, опухшие. В уголке рта – заживающая ранка. Лоб лоснится, губы бледные.

Впервые за долгое время я не знаю, кто из нас прав.

Это я бесчувственный чурбан, не способный понять ее страдания, или она утратила способность различать границы между частной и общественной жизнью?

Из больницы мы едем домой, чтобы скромно встретить праздник середины лета. По дороге я получаю эсэмэс от Малин.

Читаю и поворачиваюсь к жене.

– Мне нужно на работу.

Она смотрит на меня пустыми глазами.

– Сегодня же праздник середины лета.

– Я постараюсь вернуться пораньше.


Малин ждет меня в конференц-зале.

Довольный десятью сброшенными килограммами, я терпеть не могу моменты, когда приходится держать себя в руках. Это требует дисциплины, которой у меня нет.

Смотрю на стол.

На нем – круассаны с шоколадной начинкой, самые калорийные из всех. Масло, сахар, супербыстрые углеводы – все, что приводит к складкам на животе, – в избытке представлено в этой аппетитной выпечке, перед которой просто невозможно устоять.

Я беру один и говорю себе, что от одного большого вреда не будет.

От одного круассана я не превращусь в жирную бочку.

– Что произошло? – спрашиваю я.

Малин пожимает плечами.

– Без понятия, но надеюсь, что это не займет много времени.

В зал входит Дайте в той же синтетической рубашке, что и вчера, но на этот раз на голое тело.

– Ну что, поболтаем с правой рукой Игоря Иванова? – спрашивает он, присаживаясь на облезлый стол.

Малин с такой силой опускает стаканчик с кофе, что жидкость проливается на стол.

– Что? Вы нашли Мальте Линдена?

Дайте ухмыляется при виде такой реакции.

– Мы выследили его вчера, а сегодня утром коллеги привезли его на допрос. И разрешение прокурора у нас есть. Так что все шито-крыто.

Малин кивает и вытирает кофе салфетками с рождественским мотивом – завалялись в чулане с прошлой зимы.

– Он протестовал?

Дайте качает головой:

– Нет, он тертый калач. Сидел за хранение наркотиков и насилие. Знает, когда говорить, а когда молчать. Но, разумеется, и свои юридические права тоже знает.

– А ты что ему сказал? – интересуется Малин.

– Что у него такое же право у адвоката, как у шлюхи на медицинскую страховку, – ухмыляется Дайте. – Адвоката он получит, когда ему предъявят обвинение в преступлении, согласно двадцать первому параграфу, что, в свою очередь, предполагает первоначально информирование о соответствующих подозрениях.


Мальте сидит, демонстративно скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула.

Одет он в майку и джинсы, висящие на бедрах. Худой, на грани истощения. Тонкие русые волосы сальными прядями облепили лицо, испещренное шрамами от акне. Взгляд равнодушный и скучающий, словно он в метро, а не на допросе в полиции.

Мы представляемся и садимся за стол.

Мальте хладнокровен, но вскидывает бровь при виде трех человек – обычно допрос ведут двое.

Малин уже собирается включить диктофон, как в дверь заглядывает Малик.

– Дайте, можно тебя на минутку?

– Это срочно? – капризно спрашивает Дайте.

– Это важно.

Дайте со вздохом нарочито медленно выходит из комнаты.

Малин включает диктофон и произносит стандартные фразы. Потом поворачивается к Мальте и прямо спрашивает:

– Ты знал Юханнеса Ахонена и Виктора Карлгрена?

– Нет, – чуть погодя отвечает он, не глядя на Малин.

– Никогда с ними не встречались?

– Нет.

Она кладет на стол перед ним снимки.

– Узнаете их?

– Нет, – отвечает Мальте, не глядя на снимки.

– Попрошу вас рассмотреть снимки, – говорю я.

Неохотно Мальте опускает взгляд и пожимает плечами.

– Не узнаете? – снова спрашивает Малин.

– Нет.

– Никогда не видели?

– Нет.

– Уверены?

– М-м-м…

– Согласно нашим данным, Юханнес Ахонен и Виктор Карлгрен покупали кокаин у людей, связанных с вами и Игорем Ивановым. Что вы можете на это сказать?

– Ничего, – равнодушно протягивает Мальте и начинает разглядывать ногти в свете лампы.

– Так вы отказываетесь комментировать тот факт, что они приобрели кокаин у членов вашей банды?

– Я этого не говорил, – вяло возражает Мальте, – сказал, что не комментирую ваше утверждение о том, что они купили кокаин у людей, которые, как вы утверждаете, связаны со мной.

Малин беспомощно смотрит на меня.

Этого можно было ожидать.

Опытного преступника так легко не расколоть. Недостаточно пары утверждений, чтобы заставить такого старого лиса, как Мальте, признать, что он сделал что-то противозаконное.

Пробую другую тактику. Кладу на стол фотографии, сделанные в морге.

– Этих молодых парней убили. У них вся жизнь была впереди. А кто-то отнял ее и выбросил их в море, как мусор.

Мальте спокойно смотрит на снимки разбухших тел, как будто ничего такого не случилось.

– Как жаль, – произносит он тем же монотонным голосом.

Малин вздыхает.

– Если вам что-то известно об этом, лучше сказать сейчас.

Мальте не отвечает.

– Ты что-то знаешь, Мальте? – спрашиваю я.

Он медленно поворачивается, и от его пустого взгляда у меня волосы встают на затылке. По телу пробегает холодок, хотя в комнате для допроса тепло, как в парилке.

Что-то блестит у него во рту. Золотой зуб.

– Нет, – говорит он. – Я ничего не знаю.

В комнате тишина.

– Где Игорь, Мальте? – спрашиваю я.

– Понятия не имею.

– А где он может быть?

– Может, купается.

– Купается?

Мальте сцепляет костлявые пальцы до хруста. Я вижу на его худом лице намек на улыбку.

– Да, погода же хорошая.


На лестничной клетке мы сталкиваемся с Дайте. Он тяжело пыхтит, словно после марафона. Под мышками темные пятна от пота.

– Ни-че-го! – процедила Малин.

– А-я-что-говорил? – выдохнул Дайте.

– Но ты мог ошибаться.

– Я никогда не ошибаюсь, – уверенно заявляет Дайте. – Я ошибся один раз, когда думал, что ошибаюсь. Но я был прав.

Он смеется над собственной шуткой.

– Но не переживайте, молодежь, – продолжает он. – У дядюшки Гуннара есть для вас сочная вкусная косточка. Пошли со мной!

Мы идем за ним в кабинет с включенным ноутбуком.

– Малик позвал меня поговорить с криминалистом, – рассказывает он, вытирая пот со лба, – он знает, что я шарю в этих делах, и хотел мне показать…

Последнее он говорит с нескрываемой гордостью.

– Это тело Викто Карлгрена, аккуратно завернутое в простыню и перемотанное цепью. Но здесь у шеи остались кусочки скотча…

– И? – спрашивает Малин.

– Скотч защищал простыню от разложения в воде, и вот тут… – Он показывает на место на шее: – Вот тут нашли волоски с волосяными луковицами… Криминалистам удалось вычленить ДНК, что означает, что мы знаем, чьи они.

Он с триумфом смотрит на нас.

– И это не ДНК жертв, – добавляет Дайте.

– Убийцы?

– Это нам предстоит узнать. – Дайте переводит взгляд с меня на Малин и потом расплывается в улыбке.

– Но мы знаем, чьи это волоски. Потому что ДНК есть у нас в базе.

– И кто же это? – выдыхает Малин.

Дайте улыбается еще шире.

Малин толкает его в плечо.

– Черт, Гуннар, говори!

Он медленно кивает, поправляет бороду, стучит по клавишам. Фото из полицейского архива появляется на экране. Это мужчина с кудрявыми волосами и бородкой.

– Улле Берг! Тридцать один год. Осужден за тяжкие телесные повреждения и угрозы.

Пернилла

На пристани в Стувшере безлюдно. Только двое подростков лет десяти удят рыбу на самом краю.

Откуда-то подул ветерок, поверхность воды покрылась рябью. Широкая юбка встрепенулась, и мне пришлось придерживать ее рукой. Пахнет илом и рыбой. На газете за спинами подростков аккуратными рядками разложены блестящие окуни. На горизонте рассекает волны паром на Ваксхольм. Вода пенится вокруг киля. Пассажиры толкаются у поручня, желая погреться на солнышке.

Через пятнадцать минут должен прийти Самуэль.

Я сажусь на бетонную лавку. Сумку ставлю между ног. Надеюсь, он усвоит урок и возьмется за ум. Я же не всегда буду рядом, чтобы бежать ему на помощь по первому зову.

Особенно если речь идет о чем-то противозаконном.

Паром подходит ближе. Уже видны лица пассажиров. Они толпятся на носу с пакетами, полными еды, пива и шнапса, закупленных по случаю праздника.

Мальчики, удившие рыбу, поднимаются. Один делает фото окуней, потом берет газету и швыряет рыбу в воду.

К горлу подступает тошнота.

Знаю, это только рыба. Но все равно это живое существо. Как можно поймать живое существо ради одного снимка, а потом выбросить обратно в море?

В чем смысл?

Я смотрю, как они идут в сторону бара. Они идут рядом, уткнувшись в мобильные телефоны. Один так увлекся, что чуть не врезался в припаркованную машину.

Паром причаливает, и пассажиры спускаются в гавань и расходятся в разные стороны. Мопед с последними пассажирами заводится и отъезжает. Две собаки злобно лают друг на друга.

Я сжимаю сумку лодыжками и смотрю на часы – осталось пять минут.

На пристани ни души. Паром исчезает за островом. Ветер нагоняет темные тучи, и становится прохладно. Скрипит ржавый семафор, мимо пролетает обертка от мороженого и опускается на воду.

Снова смотрю на часы.

Самуэль опаздывает на десять минут, но это ему свойственно. Самуэль часто опаздывает. Или приходит раньше времени. Но никогда вовремя.

Смотрю на сумку.

Она выглядит совершенно буднично. Самая обычная спортивная сумка. Сложно заподозрить, что в ней может быть что-то незаконное.

Звонит мобильный, и я вздрагиваю от неожиданности.

Это Стина. Она спрашивает, смогу ли я поработать завтра. Я соглашаюсь, и мы еще немного болтаем. Я рассказываю о смерти отца, и она меня утешает и обещает обо мне позаботиться. Это наверняка подразумевает алкоголь, думаю я, но никак не комментирую. Потом мы говорим о Самуэле. Она искренне радуется, узнав, что я поехала на встречу с сыном.

– Я рада за тебя, моя милая. Очень рада.

Мы решаем увидеться сразу как я вернусь в город. Стина приглашает меня на ужин. Я соглашаюсь и спрашиваю, не доставит ли ей это хлопот.

– Глупости! – восклицает она. – Какие еще хлопоты, дружок! А кстати, как все прошло с этим лицемерным пастором? Он оставил тебя в покое?

Я рассказываю, что произошло, когда мы собирались в поход, как Карл-Юхан сказал, что переночует в моей палатке, и как его послала ко всем чертям.

Стина так хохочет, что даже роняет мобильный на пол.

– Прости, – говорит она, подняв телефон. – Ты так и сказала? На глазах у детей? Это самое забавное, что я когда-либо слышала. Расскажешь за ужином. Мне тоже есть что тебе рассказать. Теперь будет моя очередь жаловаться. Я говорила, что мне попадаются только козлы?

Я смеюсь и отвечаю, что нет. Мы прощаемся.

О сумке с деньгами я не рассказываю. Мне стыдно.

Минуты идут. Вот уже час прошел. Небо заволокло тучами. Вдали гремят раскаты грома. Неумолимо надвигается гроза.

Я смотрю на море, смотрю на берег.

Проверяю мобильный каждые десять минут.

Я сходила к бару и заглянула в немытые окна. Сходила в магазин, который как раз закрывался, и купила самое дешевое, что нашла, – упаковку экологически чистой кокосовой воды по безбожно завышенной цене.

Самуэль так и не пришел.

Начался дождь.

Наконец я спускаюсь с пристани и бесцельно бреду по дороге вдоль берега. Прохожу красные домики и заливчики с черной водой, в которой отражаются свинцовые тучи. Дождь усилился. Я ищу, где бы укрыться.

В пятидесяти метрах от пристани стоит сарайчик с навесом, под которым можно спрятаться от дождя. Со всех ног бегу к дряхлому сараю и вжимаюсь в дверь под навесом.

Дождь стучит по крыше. Гром гремит, а молнии сменяют друг друга. Платье промокло насквозь. Волосы тоже. Но все, о чем я могу думать, это что Самуэль снова пропал. И я сердцем чую, что мой сын в опасности.

Не знаю, откуда у меня эти мысли, но чувствую, что с ним случилось что-то ужасное.

Самуэль

Это Игорь.

Я лежу на животе, руки заломлены за спину, а Игорь поднимает меня и бьет о пол.

Поднимает и бьет о пол.

Снова и снова, словно я кукла или кокосовый орех, который нужно разбить.

Я чувствую, как что-то трескается у меня на лице, чувствую, как ломается нос, когда голова в очередной раз бьется о пол. Рот наполняется кровью.

От его крепкой хватки трудно дышать. Изредка мне удается втянуть воздух.

Игорь садится на меня верхом. Острое колено больно упирается в поясницу. Заламывает руки еще сильнее. Кажется, что он сейчас их оторвет.

Нагибается и шепчет мне на ухо:

– Чертово отродье. Сукин сын!

Плевок падает мне на щеку.

Я не могу ответить, не могу пошевелиться. Не могу дышать, но чувствую его запах – животный запах пота и ярости.

Посреди этого хаоса какая-то часть моего мозга еще в состоянии анализировать ситуацию. Просчитывать вероятность того, что он разобьет мне голову или сломает руки, и решать, какой вариант хуже.

И мозг констатирует, что дело плохо. У меня нет никаких шансов против Игоря. Он на мне живого места не оставит. Размажет по полу, как перезрелый банан.

Я в панике. Что делать? Молиться? Но думать могу только о ней. О маме…

– Думал, тебе удастся меня провести? Тебе конец, сечешь?

Слова доносятся откуда-то издалека, словно звучат в моей голове.

– Твоя мамаша привела меня сюда, забавно, да? Она…

Голос пропадает, и остается только раскаленная боль, прокатывающаяся по телу волнами. Будто бы я тону в море боли.

Я погружаюсь во мрак, и все становится тихо.

Боль затихает, и я снова чувствую ее присутствие. Знаю, что она рядом, что она не даст мне умереть. Прохладная рука ложится мне на лоб.

– Самуэль.

В этом шепоте столько любви.

– Самуэль, как ты? Самуэль, пожалуйста, скажи, что ты в порядке.

Я чувствую, как болят руки, как горит нос, как ко мне возвращается сознание, а окружающий мир снова обретает очертания. Чувствую щекой холодную плитку пола, чувствую на своей спине что-то тяжелое.

Она трогает меня за плечо:

– Самуэль!

Я открываю глаза.

Это не мама, это Ракель.

И я вижу кровь. Целое море крови на полу. Она залила почти всю прихожую.

Я кричу, хоть и думаю, что умер – потому что как можно выжить, потеряв столько крови.

Ракель стонет и пыхтит, и я чувствую, что моя спина свободна. Невероятное облегчение.

Я поднимаюсь на корточки, но поскальзываюсь в крови и чуть не падаю.

Рядом со мной на полу лежит на спине Игорь.

Руки раскинуты в стороны, рот приоткрыт, глаза тоже, на виске – кровавая рана. Выглядит так, словно хищный зверь откусил ему часть головы.

Я смотрю на Ракель.

Он стоит рядом с Игорем. В руке у нее чугунный стопор для двери в форме ягненка.

Весь в крови.


Ракель безутешна.

Вся в слезах и соплях.

– Я. Не. Хотела. Его. Убивать, – всхлипывает она.

Я закрываю кран и вытираюсь полотенцем, но руки так сильно трясутся, что полотенце падает на пол.

– Он меееертв, – плачет Ракель, туда-сюда ходя по кухне. После нее на полу остаются красные следы.

Я смотрю на тело в луже крови в прихожей.

Ракель опускается на стул в кухне, закрывает лицо руками и качается взад-вперед.

– Что нам теперь делать? – рыдает она. Что делать? Что нам теперь делать?

– Может, вызвать полицию? – шепчу я.

Не то чтобы я горел желанием общаться с полицией, но не знаю, как пережить это безумие. И хоть и боюсь копов как огня, я все-таки понятия не имею, что делать в ситуации, когда ты кого-то случайно пришил.

Ракель убирает руки от лица, успокаивается и встречается со мной взглядом:

– Это невозможно. Я же его убила, ты что, не понимаешь? Я не могу сесть в тюрьму. У Юнса никого, кроме меня, нет. Без меня он…

Голос срывается, с губ срывается едва слышный всхлип.

– Это была самооборона. Тебя не посадят.

Ракель качает головой.

– Я не могу так рисковать. Нет. – И добавляет: – Ты же тоже не хочешь привлекать внимание полиции?

Я смотрю на нее.

Я не рассказывал Ракель, каким именно бизнесом занималось предприятие Игоря, но, видимо, она сама догадалась.

– Но… – беспомощно спрашиваю я, – что мы тогда будем делать?

Ракель вздыхает:

– Может, ты прав. Может, лучше вызвать полицию.

И секундой позже:

– Нет. Так не пойдет. Так не пойдет.

Она снова начинает рыдать. Встает и идет ко мне. Окровавленные подошвы прилипают к полу.

– Самуэль, что мы наделали?

Она крепко сжимает меня в объятиях.

– Мы выбросим его в море, – шепчу я ей на ухо.

Ракель застывает и выпускает меня из объятий.

– Ты с ума сошел? – шепчет она.

Хмурит лоб и обдумывает мое предложение.

– Нет, – отвечает она. – Мы не можем вот так просто его выбросить. Что, если кто-то его найдет?

– А что, если мы вывезем его подальше? У тебя же есть лодка.

Ракель качает головой и утирает слезу.

– В такую погоду?

Она поворачивается к окну, за которым сплошной стеной льет дождь и грохочет гром.

– К тому же, – бормочет она, – с лодкой что-то не так. Мотор все время глохнет. Ничего не выйдет. Представляешь, что будет, если у нас заглохнет мотор с трупом на борту.

Она кивает в сторону Игоря и прижимает руку ко рту так, словно ее тошнит.

Я толкаю садовую тачку по узкой тропинке. Ракель идет впереди, показывая дорогу.

Дождь хлещет по затылку, раскаты грома оглушают. Голова раскалывается от боли. Нос распух и стал размером с воздушный шар. Меня тошнит, но я продолжаю идти, не хочу подвести Ракель.

Думаю, что с погодой нам все-таки повезло, меньше шансов с кем-то столкнуться.

Тело Игоря накрыто покрывалом, но одна рука торчит наружу.

Просто трэш.

Мы убили человека, хоть это и была самооборона. И человек этот просто монстр, настоящий подонок, который убил бы меня и глазом не моргнув.

Но убийство остается убийством. Уму непостижимо, как Игорь, который только что бил меня головой об пол, как маньяк, теперь лежит в садовой тачке под клетчатым покрывалом.

От этих мыслей меня снова тошнит. Я закрываю глаза Останавливаюсь и хватаюсь за дерево, чтобы не упасть.

Ракель оборачивается и с тревогой смотрит на меня.

– Идем! – говорит она и оглядывается по сторонам.

Я сжимаю ручки тачки и продолжаю. Считаю шаги по старой привычке.

Мы идем вдоль дороги и потом поднимаемся на холм – сто сорок семь шагов. Затем сворачиваем налево к пустырю – сто девяносто семь.

Мокрое платье Ракель облепило спину, так что видно контуры лифчика.

Двести десять.

Она поворачивается.

– Сюда! – показывает она тропинку между кустов.

Я вижу развалины здания, поросшие травой и кустарником.

Она ждет меня.

Я толкаю тележку с удвоенной силой. Останавливаюсь рядом с ней.

Двести пятьдесят.

– Тут была старая лакокрасочная фабрика, – говорит она, показывая на развалины. – Закрылась пятьдесят лет назад, но земля отравлена, и коммуна никак не может договориться с государством, кто оплатит санацию. Вот почему на острове так мало домов. Никто не хочет строить на загрязненной территории. Это развалины цеха.

Я оглядываюсь по сторонам.

Рядом с развалинами виднеется колодец и гора камней, поросших вьюном.

– Никто… – Голос Ракель заглушает раскат грома. – Никто сюда не приходит, – повторяет она. – Никто.

Темные глаза серьезно смотрят на меня, и я снова думаю о маме.

И тут я вспоминаю, что договорился встретиться с ней в Стувшере. Это было час назад. Она, наверное, ждала меня там под дождем, расстроилась, разозлилась. Я снова ее разочаровал.

Как всегда.

Ракель показывает на старый колодец.

– Тут, – говорит она.

Подходит к колодцу и хватается за ржавую крышку.

– Поможешь мне? – спрашивает она.

Манфред

Вечер.

Гроза кончилась, но дождь продолжает идти стеной. От еще теплого асфальта поднимается пар. Небо темное. Воздух, проникающий в приоткрытое окно в конференц-зале, влажный и напитанный ароматами лета. Вдалеке раздается противное пиканье автомобильной сигнализации, сработавшей на грозу.

Я поднимаюсь, подхожу к окну и закрываю его. Поправляю бабочку, которую ношу по настроению, сегодня она шелковая в горошек – точь-в-точь как у Черчилля.

Думаю об Афсанех, которой пришлось обедать одной в праздник, хотя я обещал вернуться пораньше. Думаю об Альбе, Александре и Стелле, которым я не успел позвонить. И о моих коллегах. Как и я, они все мечтают попасть домой. У всех нас есть близкие, которые ждут нас, чтобы вместе отметить самый шведский праздник из всех.

Малин сидит, опершись локтями о стол. Пытается сохранять бодрость, но видно, что она устала. Дайте стоит перед доской с руками в карманах старомодных джинсов.

Малин потягивается.

– Улле Берг, – говорит она, показывая на фото, прикрепленное магнитиками к доске, и утирает пот со лба. – Прозвище – Бульдог. Тридцать один год. Прописан в Флемингсберге к югу от Стокгольма. Осужден за тяжкие телесные повреждения и домашнее насилие. Отсидел восемнадцать месяцев, вышел на свободу год назад.

– Расскажи подробнее о преступлениях, – прошу я, массируя больное колено.

– Драка на празднике в Тумбе. Берг нанес несколько ударов хозяину вечеринки в голову невскрытой банкой пива. Хозяину нанесли три шва на бровь, губа разбита. Драка, судя по всему, по пьяни. А вот с женщиной… – Малин моргает. – Тут все гораздо хуже. Он жестоко избивал свою бывшую подругу. В результате та ослепла на один глаз. Несмотря на запрет приближаться к бывшей, он разбил ее машину. Настоящая свинья.

– Жаль его, конечно, – сухо комментирует Дайте. – Мне жаль таких парней. Вы говорили с бывшей?

– Да. Они больше не общаются, но у них есть общие друзья, так что она в курсе, чем он занимается. Но этим данным шесть месяцев.

– И чем он занимался полгода назад? – спрашиваю я, кидая взгляд на мобильный, чтобы проверить, не писала ли Афсанех, но на экране только фото Нади в желтом купальнике и нарукавниках, сделанное прошлым летом.

– Он познакомился с другой женщиной и влюбился по уши, – отвечает Малин. – Перестал общаться со старыми друзьями. Они съехались. Раньше Улле жил у приятеля.

– И где они живут?

– Никто не знает. Ни где Бульдог, ни где эта женщина.

– А ее имя?

– Тоже никто не знает. Сказали только, что у нее необычное старомодное имя, так выразилась бывшая. И сын-инвалид по имени Юнас. С повреждением мозга после несчастного случая.

– Но… – бормочет Дайте, поглаживая руками бороду. – Кто-то должен что-то знать. Вы говорили с приятелем, у которого он жил?

– Да, – терпеливо отвечает Малин. – Он тоже не знает.

– Черт, все становится только запутаннее.

Малин бросает взгляд на часы. Поймав мой взгляд, тут же опускает глаза.

– Другие ниточки, за которые можно потянуть? – продолжаю я. – У него есть работа? Родственники? Мобильный телефон? Кредитная карта?

Малин кивает.

– Он не пользовался ни кредиткой, ни телефоном в последние месяцы. Восемь месяцев назад работал шофером в службе доставки, но опаздывал на работу, и контракт не продлили. Единственный ребенок в семье. Родители мертвы.

– Больше ничего? – настаивает Дайте.

– Много чего, но ничего полезного. Левша. Фанат «Арсенала». Любит компьютерные игры и романтические комедии, а еще избивать женщин до полусмерти.

Дайте взрывается:

– Но как можно было вот так просто испариться? Кто-то должен же знать, где он находится.

Малин не отвечает, прислоняется к белой доске и закрывает глаза. Видно, что ей хотелось бы быть далеко отсюда. Открывает глаза и идет собирать вещи.

– Простите, мне действительно пора.

Я понимающе киваю.

– Можем объявить его в розыск? – спрашиваю я. – Дадим наводку полиции к югу от Стокгольма, скажем, что у его подруги сын-инвалид по имени Юнас. Может, кто-то его узнает.

Малин кивает, достает из сумки блокнот и делает пометку.

– Мне пора, – бормочет она. – Андреас в Стокгольме.

Я провожаю взглядом ее гибкое тело, крупный живот и усталое лицо.

Я прекрасно ее понимаю.

Помню, как был молодым полицейским и ко многому стремился. Как я горел на работе. Как пытался раскрыть нераскрываемые дела.

Сколько ночей и выходных я провел на работе, изучая протоколы следствия и рапорты криминалистов, пока друзья, подружки, а потом и дети ждали дома перед телевизором.

Стоило ли оно того?

– Увидимся завтра, – бросает Малин через плечо. Но не успевает она взяться за ручку, как в дверь заглядывает Малик.

Черные волосы собраны в пучок на голове, делая его похожим на мужскую версию Крошки Мю. Одежда мятая. На запястьях – тонкие кожаные браслеты.

Выглядит ужасно, но, разумеется, я держу свое мнение при себе.

Если кому-то нравится выставлять себя идиотом, меня это не касается.

Малик поднимает руку, не давая Малин выйти.

– Новая жертва, – выдыхает он.

Только сейчас я вижу, что он весь запыхался, наверное, бежал сюда по лестнице.

– Тело нашли к востоку от Галэ, – продолжает он. – Можете сейчас поехать в морг?

Самуэль

Я бегу под дождем прочь от дома Ракель. Мокрая трава на лужайке засасывает подошвы кед, словно стараясь меня удержать.

Все, что я хочу, это быть далеко отсюда.

Далеко от дома на скале, далеко от Ракель, от Юнаса, воняющего мочой и пускающего слюни. Далеко от прихожей, в которой пахнет мылом и хлоркой, где на полу еще остались темные пятна от крови Игоря. Далеко от тонких летних блузок Ракель, подчеркивающих грудь, и запаха блинчиков.

Ракель прилегла отдохнуть, и я воспользовался этим, чтобы ускользнуть. Не думаю, что мама все еще ждет меня в гавани, но лучше проверить. А если она там, то обратно я уже не вернусь.

Закрываю калитку и иду к дороге.

Мотоцикл переставлен.

Я припарковал его рядом с машиной, но теперь он стоит на обочине.

Видимо, Игорь его переставил.

Наверно, это он выдал мое укрытие. Он и мама, за которой Игорь следил до самого Стувшера.

Нужно было спрятать его получше.

Надо было. Но у тебя ума не хватило, придурок. Вот теперь и расхлебывай.

Я игнорирую голос в голове, завожу мотоцикл и прибавляю газу. Мокрые джинсы, которые я застирал, прилипли к бедрам. Доехав до моста, останавливаюсь перевести дух. Голова по-прежнему болит, к горлу подступает тошнота.

Поставив мотоцикл у обочины, спускаюсь к воде. Стягиваю рюкзак и ложусь животом на круглый влажный камень. Зачерпываю руками морскую воду и споласкиваю лицо. Соль обжигает разбитый нос.

Переворачиваюсь на спину и лежу без движения, подставив лицо под дождь.

Что, черт возьми, мне теперь делать? Что делают, когда случайно убивают кого-то? Что мне делать, если мама не в Стувшере?

Ехать домой в Фруэнген?

Парни Игоря тебя прикончат.

Перекантоваться у приятеля?

У тебя больше нет приятелей.

Нельзя знать наверняка, но похоже, что Игорь приехал в Стувшер один. Иначе Мальте и другие уже бы меня нашли. Может, решил, что я настолько никчемен, что он и один справится. Или ненавидел меня так сильно, что хотел прикончить собственными руками. В любом случае лучше не высовываться.

Достаю мобильный и включаю.

Мама прислала пять сообщений. В первом она пишет, что она на пристани, во втором спрашивает, где я, а в трех последних – злится.

Выключаю мобильный и возвращаюсь к мотоциклу.

Может, она все еще в гавани. Может, ждет меня.

Но когда я прибываю в Стувшер, на пристани пусто. На парковке тоже пусто. Я бегу под дождем к магазину и заглядываю в окно.

Закрыто.

Бегу к бару. Заглядываю в окно. Мамы нигде не видно.

Меня опять тошнит.

На подкашивающихся ногах выхожу на пристань и сажусь на скамейку. Дует сильный ветер. Волны бьются о скалы, образуя белую пену.

Все кончено, Самуэль. Бежать больше некуда.

Ерунда. Конечно, мне есть куда бежать.

Слезы льются из глаз. Текут по щекам, смешиваясь с морской водой и дождем. Проникают в рот, спускаются по горлу.

Мерзкий голос в голове прав.

Даже смотайся я в Таиланд, Марбелью или Майами, я все равно останусь ничтожеством. Мне лучше просто исчезнуть. Прыгнуть в море.

Но…

Мама этого не переживет. Она не мыслит своей жизни без меня. Я не могу так с ней поступить.

Дождь усиливается. Серая пелена заслоняет видимость. Море, маяк, скалы – все кажется смазанным. Издалека доносятся раскаты грома.

Я думаю о всех, кого я предал.

Видишь, что ты наделал?

Вижу.

Впервые в жизни я вижу, сколько неприятностей я доставил людям. Я не хотел. Я никогда не хотел никому причинить зла. Никогда не хотел быть придурком, доставляющим своим близким одни огорчения.

Я хотел быть хорошим, правда хотел. Хотел, чтобы мама мной гордилась. Хотел быть сыном, на которого можно положиться.

Что меня останавливает?

Смотрю на воду. Поднимаюсь, открываю рюкзак и достаю бутылочки с фентанилом.

Они глухо позвякивают в руках.

Смертельный наркотик — так его называет бульварная пресса.

Я решительно замахиваюсь и швыряю бутылочки одну за одной далеко в море. Потом поворачиваюсь и иду к мотоциклу.

Проходя мимо урны, останавливаюсь и кидаю паспорт и кредитку Улле в урну, полную пустых банок, памперсов и мешочков с собачьим говном.

Нужно навести порядок в моей жизни. И сначала нужно вернуться к Ракель, которая спасла мне жизнь.

Нельзя оставлять ее там одну с Юнасом. Это неправильно.

Нет, я поеду назад, уволюсь и буду помогать ей, пока она не найдет мне замену. Может, мы все-таки пойдем вместе в полицию и расскажем, что произошло с Игорем.

И я куплю ей тот велосипедный замок с заправки, который она просила. Так будет правильно.

И в эту секунду происходит что-то странное. Тяжесть в груди исчезает, голос в голове затихает. Становится легче дышать, напряжение пропадает.

Я иду заводить мотоцикл, но что-то красное за магазином привлекает мое внимание.

Подхожу ближе и вижу, что это автомобиль мамы, припаркованный во дворе.

В машине пусто. Стекло со стороны водителя опущено на сантиметр. В машине нет кондиционера: мама часто ездит с открытыми окнами.

Я задумываюсь.

Если мама попала под дождь в Стувшере, то логично было бы спрятаться в магазине или в баре, или пересидеть в машине.

Или она оставила машину и вернулась домой на общественном транспорте?

За последние полгода эта тачка ломалась три раза. Однажды маме пришлось ехать на автобусе аж из Норртэлье.

Так что такой вариант возможен, но маловероятен.

Может, она прячется где-то под деревом, но я не хочу искать ее по всему Стувшеру на случай, если парни Игоря где-то рядом.

Может, лучше назначить новое время встречи где-то поблизости.

Я смотрю на открытое окно и думаю. Потом открываю рюкзак, достаю бумагу из кармана джинсов и разворачиваю.

Это больное стихотворение Улле.

Читаю последнюю строфу.

Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

Под стихом достаточно места. Я опускаюсь на корточки, достаю ручку, кладу лист на коленку и начинаю писать.


К тому времени, как я паркую мотоцикл рядом с машиной Ракель, дождь почти кончился.

На дороге образовались глубокие лужи. Высокую траву прибило дождем к земле. Она лежит мягкими волнами, как свежевымытые волосы.

Дом имеет тот же идиллический вид, что и раньше. Трудно представить, что тут кого-то забили до смерти чугунным ягненком.

Я поеживаюсь при воспоминании о том, как Игорь заламывал мне руки, как бил меня головой об пол. Я инстинктивно подношу руку к лицу и ощупываю распухший нос.

По крайней мере, я могу нормально дышать.

Снова раздается удар грома, и я оборачиваюсь. Темно-фиолетовые тучи медленно плывут по небу, направляясь к Стокгольму.

Я подхожу к дому, достаю ключ и открываю.

Ягненок стоит на прежнем месте у стены. Слабый свет лампы освещает прихожую. Пахнет чистящими средствами и хлоркой.

Снимаю кеды и тонкую куртку, которую одолжил из гардероба Улле. И достаю велосипедный замок.

Он представляет собой длинную черную цепь, покрытую красной пластмассой. Кассир заверил меня, что это лучшая из всех представленных у них моделей. Видимо, его не так легко перепилить или перерезать, как другие замки.

В комнате Юнаса раздаются шаги, и в дверях появляется Ракель.

Она бледная, глаза красные и опухшие.

– Самуэль! – шепчет она.

Подходит ко мне и сжимает в объятиях.

– Я ездил за покупками, – говорю я.

У нее теплая кожа. Длинные волосы щекочут мне руку. Я слышу ее сердцебиение – быстрое и легкое, как у птички. Чувствую, как грудь вздымается от каждого вздоха.

Это и возбуждает, и трогает до слез.

– Юнас… – шепчет она и гладит меня по волосам.

– Что? – удивляюсь я и пытаюсь высвободиться.

Она разжимает объятия и берет мои руки в свои. Заглядывает мне в глаза. Я еще не видел ее такой серьезной.

– Пойдем! – шепчет она едва слышно.

– Я купил велосипедный замок, – бормочу я, показывая красный замок.

Ракель останавливается и недоуменно смотрит на меня.

Я тотчас жалею о своих словах.

Какой же я дурак. Испортил этот волшебный момент болтовней о чертовом замке, до которого никому нет дела.

Она берет замок, взвешивает в руке, словно думая о чем-то, кладет на кухонную стойку и идет в комнату Юнаса.

– Спасибо, – бросает она через плечо.

Я следую за ней.

В комнате темно. Одинокая свеча горит на столике рядом с розой. Язычок пламени подрагивает на сквозняке. Мы садимся. Ракель – на стул, я – на кресло.

Одинокие капли дождя постукивают по окну.

Ракель сидит, сцепив руки на коленях в замок. Взгляд ее прикован к Юнасу.

Я смотрю на нее, на свечу, на зомби-Юнаса, неподвижно лежащего в кровати. Кожа у него прозрачная, рот приоткрыт в безмолвном крике.

– Какая ирония, что мы окрестили его Юнасом, – шепчет Ракель.

– Да?

– Ты знаешь историю о пророке Ионе и ките?

– Да, – отвечаю я коротко, у меня нет никакого желания рассказывать о том, как в детстве мама заставляла меня ходить в библейскую школу.

Ракель бросает на меня короткий взгляд.

– Мой отец был священником, – говорит она. – Я знаю все библейские истории. Как бы то ни было. Иона бежал от Господа и попал в жестокий шторм в море. Он сказал морякам выбросить его за борт, ибо это он разгневал Господа. Они так и сделали. Иону проглотил кит. Или, если верить старым переводам, просто рыба. Трое суток он провел в утробе кита. Он молился Богу, и под конец кит выплюнул его на сушу.

– Ага, – произношу я, гадая, к чему она все это рассказывает.

– Когда Юнас заболел, я подумала, что он будто заперт в утробе кита. Он не мог общаться, был изолирован от мира, как зародыш в утробе матери.

Я молчу.

– Как я молилась, – продолжает Ракель. – Но Бог не выполнял Свою часть сделки. Юнас никак не просыпался. Оставался внутри кита. Но я заботилась о нем. Была рядом. Он был единственным, что у меня осталось. Господь должен был это знать. Понимаешь?

Ракель встает и идет ко мне. Встает за креслом и кладет руки мне на плечи.

Я все еще ничего не понимаю.

Совсем ничего.

– Мне так жаль, – шепчет она. Ее пальцы больно впиваются мне в плечи.

Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Но ее взгляд устремлен на Юнаса.


И вдруг понимаю.

Юнас.

Внутренности скручивает узлом. В ушах шумит. Стены надвигаются на меня, грозя расплющить. Стук капель по подоконнику оглушает.

Он не дышит.

Зомби-Юнас не дышит.

Пернилла

Я гляжу на темное море и пытаюсь осознать происходящее.

Отца больше нет. Самуэль не пришел.

Помимо горя, вызванного смертью отца, и страха за Самуэля меня переполняет чувство одиночества и беспомощности. Я словно дерево без корней или лодка, унесенная в бескрайнее море.

Без Самуэля и отца у меня нет ни прошлого, ни будущего. Кто я без них? Существую ли вообще?

Я пытаюсь принять болезненную правду: отца больше нет, Самуэля нет.

Отец больше не вернется. Это я знаю. Но Самуэль?

С ним никогда ничего не знаешь.

Исчезать – одна из основных черт его характера.

Как-то в мае мы должны были встретиться на площади, чтобы поехать навестить отца в его день рождения. Я ждала больше часа. Решила, что его или ограбили, или избили, или он попал под машину. Я уже хотела пойти, и тут он появляется спокойный, как удав, с дроздом в руке, спасенным, по его словам, из помойки.

Сколько раз он путал дни, просыпал, отвлекался на телевизор или что-то на улице или на собственные мысли…

На Самуэля нельзя положиться. Он импульсивен. Концентрация внимания у него не лучше, чем у щенка. Но он не злой.

Он только…

Я пытаюсь подобрать слово, и единственное, что приходит на ум, – безнадежный. Да, я должна признаться, что мой сын безнадежен.

Ветер снова взметает подол, обнажает бедра, но у меня нет сил поправлять платье. Плевать, если кто увидит.

Я думаю об отце.

О том, как сильно я его любила, несмотря на то, что он контролировал каждый мой шаг, несмотря на то, что лишил меня матери.

Я думаю о пасторе и его предательстве. Он заставил свою наивную паству поверить, что он наместник Бога на земле, тогда как он всего лишь обычный старый сладострастец.

Столько мыслей вертится в моей голове.

Все эти мужчины, контролировавшие мою жизнь, с чего они решили, что имеют на это право? Кто дал им это право?

Но ответ на этот вопрос мне известен.

Я дала им право.

Я и никто другой.

Я хватаюсь за капот, всхлипываю, подавляю желание закричать. С трудом открываю дверцу и сажусь на сиденье. Вдыхаю аромат пластика и влажного текстиля. Вставляю ключ в замок зажигания, нажимаю педаль.

Но что-то шуршит под ногой, как пустой пакетик от чипсов.

Снимаю ногу с педали и шарю рукой по полу. Нащупав бумажку, достаю и разворачиваю на приборной панели. Наклоняюсь вперед, чтобы прочитать написанное.

Это какой-то стих. Называется «Оцепенение».

Он про льва и голубку. От последней строки на глаза наворачиваются слезы.

Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

Что это? Откуда это в моей машине?

Стихотворение оставляет неприятное ощущение. Есть что-то знакомое в этой истории про льва и ягненка, но я не помню, где уже с ней сталкивалась. Внизу листа кто-то нацарапал ручкой сообщение.

Я узнаю неровный почерк Самуэля. Буквы заваливаются одна на другую, как пьяные.

В груди разливается тепло, как после чашки чая.

Можем встретиться у заправки в десять часов? Кое-что ужасное произошло. Я не мог прийти. Целую, С.

Под сообщением Самуэль изобразил карту и пометил нужную заправку большим крестом.

Я кидаю бумагу на пассажирское сиденье и жмурюсь. Перед глазами встает отец. Он просит не встречаться с Самуэлем.

Нет!

Я не повторю своей ошибки.

Смотрю на часы.

Я все еще могу успеть.

Манфред

Самира жестом предлагает нам присесть.

Мы с Дайте садимся на пластиковые стулья. Мой опасно прогибается под моей тяжестью, и я боюсь, что он не выдержит.

Малин мы отправили домой. Незачем нам всем троим портить себе праздник посещением морга.

– Не думаю, что вам есть смысл смотреть останки, – сообщает Самира, закидывая черную косу за спину так, будто это не коса, а длинный шарф. – Буду честной: смотреть там не на что. Тело пролежало слишком долго в воде, четыре-пять месяцев. Судя по всему, его обнаружила семья, отдыхавшая на лодке.

– Тело всплыло на поверхность?

– Нет, – вздохнула Самира. – Они бросили якорь в гавани, а когда хотели плыть дальше…

– Черт, – вырывается у меня. – Только не говори, что…

Самира кивает и смотрит на меня своими красивыми умными глазами, видевшими столько боли.

– Да. Якорь зацепился за цепь, обмотанную вокруг тела, и когда его поднимали…

– Вытащили труп, – брезгливо закончил Дайте.

Мы молча обдумываем новости.

– Что нам известно о жертве? – спрашиваю я.

Самира кивает и спокойно листает записи.

– Труп был обмотан цепями, как и в случае с Юханессом Ахоненом и Виктором Карлгреном. Но ткани мы не нашли. Либо ее смыло, либо преступник ею не пользовался. Я осмотрела останки, но вскрытие планирую на завтра.

– И что можешь сказать?

– Это мужчина, лет тридцати-сорока, точнее пока сказать не могу. Причина смерти пока неизвестна, но у него тоже травмы и переломы, как и у других жертв.

– Очень тяжелые повреждения? – спрашиваю я.

– Да.

– Нанесенные посмертно? – уточняет Дайте

– Сложно сказать. Не уверена, что смогу сказать даже после вскрытия. Учитывая плохое состояние трупа, даже причину смерти будет сложно установить.

– И идентифицировать?

– Тут я настроена более позитивно. Думаю, нам удастся выделить ДНК. И у жертвы ярко выраженный неправильный прикус. Надо дождаться экспертизы судебного ортодонта, но я настроена оптимистично.

Самира что-то рисует на бумаге и показывает нам.


В больнице я встречаю Афсанех. В отличие от меня она была дома и успела поесть и принять душ.

Я ожидал, что жена будет злиться, но она в хорошем расположении духа и даже улыбается.

– Прости, любимая, – извиняюсь я и целую ее в лоб.

– М-м-м, – шепчет она. – Все в порядке.

Жена окидывает меня взглядом:

– Тебе так идет эта бабочка.

Я улыбаюсь, поправляю шелковую бабочку и иду к Наде. Нагибаюсь и осторожно целую дочь в щечку.

Кожа у нее теплая и немного влажная под моими губами, будто она только что бегала вокруг и играла, как это делают все дети.

Я снова поворачиваюсь к Афсанех. Она что-то печатает на ноутбуке с улыбкой на губах.

– Как она? – спрашиваю я.

– Кто? – спрашивает Афсанех, не отрывая взгляда от экрана.

Ее ответ приводит меня в ступор. Впервые за долгое время мысли жены заняты чем-то, кроме Нади.

Может, это к лучшему, думаю я, но она уже спохватилась:

– Прости. Как прежде. Без изменений.

Я сажусь на стул рядом с женой и чувствую аромат ее духов и сигарет, которые она явно тайком курила.

Как трогательно, что мы курим тайком друг от друга. Я скрываю свое курение от жены, а она свое – от меня.

Это страх или забота?

Смотрю на ноутбук. На экране девочка в инвалидном кресле.

Кепка плохо скрывает отсутствие волос. Несмотря на широкую улыбку, видно, что ей очень плохо. Голова едва держится, плечи опущены, грудная клетка вогнута.

«Амелия, спустя три недели после начала новой химиотерапии», – написано под фото.

И длинный ряд комментариев.

«Обнимаем вас!»

«Амелия, ты самая лучшая! Вы справитесь!»

«Вы пробовали коллоидное серебро? Если нет, попробуйте! Оно действительно работает. Ссылка в моем профиле!»

«Мы с Надей держим за вас кулачки!»

Я застываю и перечитываю последний комментарий.

«Мы с Надей держим за вас кулачки!»

Афсанех поворачивается ко мне.

Выражение лица у нее сосредоточенное и даже воинственное. Глаза блестят. На щеки вернулся румянец.

– Да, – говорит она. – Держим за нее кулачки. Ты что-то имеешь против?

Пернилла

Фиард залит солнцем. Над морской гладью растекается легкий туман, будто дым от далекого костра.

От вчерашней грозы не осталось и следа. Лужи высохли, скалы согрелись, высокая трава за ночь выпрямилась, чтобы быть поближе к солнцу.

Я чищу зубы рядом с машиной. Зубная щетка и паста были в рюкзаке.

Поход я прогуляла, но рюкзак мне все равно пригодился. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Я сплевываю пасту и убираю щетку.

Голова болит, глаза жжет так, будто я почти и не спала, что неудивительно. Мой старый «Гольф» для этого не предназначен. Я всю ночь ворочалась. Но предпочла спать там, а не в палатке, так как забыла коврик.

На заправку Самуэль тоже не пришел.

Я без проблем нашла место, помеченное на карте, и была там раньше времени.

Но он не объявился.

Я сажусь на траву и закрываю глаза. Думаю о записке Самуэля.

«Кое-что ужасное произошло».

Что он имел в виду под словом «ужасное»? Что-то опасное или что-то неприятное?

Ужасное, как когда за тобой гонится разъяренный наркоторговец или как когда уронил мобильник в чашку с кофе?

Массирую виски указательными пальцами и пытаюсь размышлять здраво. Стряхиваю блестящего темно-зеленого жучка с платья и смотрю на часы.

Без пятнадцати восемь.

Мне стоит вернуться. Чертова дрозда надо поить и кормить. И через час нужно быть на работе. Но как я могу работать, когда мой ребенок в опасности? Я не могу расставлять банки с кукурузой и зеленым горошком, клеить стикеры с ценой на булки и рассчитывать пенсионерок, когда мой сын, мой единственный сын, в опасности. Он – единственный близкий мне человек в этом мире, и с ним случилось что-то ужасное.

Но что мне делать?

Я даже не знаю, где он.

Достаю телефон, присаживаюсь на камень и набираю номер Стины.

Она отвечает после третьего гудка. Стина всегда в хорошем настроении. Голос у нее такой радостный, словно она только что выиграла в лотерею или стала бабушкой. Словно она не живет в том же опасном мире, где постоянно происходят ужасные вещи.

Я рассказываю, что случилось. Что Самуэль опять исчез.

Стина не злится на меня за то, что я не приду на работу, наоборот, выказывает сочувствие и предлагает свою помощь, если есть что-то, что она может для меня сделать.

– Ты так добра, – говорю я. – Но я даже не знаю, с чего начать.

– Пора обратиться в полицию, – уверенно заявляет Стина таким тоном, словно ее дети и друзья исчезают все время и она точно знает, когда нужно обращаться к властям.

– Да, наверное. Но что я им скажу? Я же не знаю, где он.

– Ты говорила, он работает на какую-то семью?

– Да, у них сын-инвалид. Они живут поблизости, но я не знаю где.

– А как он получил эту работу? – спрашивает Стина и шуршит бумагой, словно делает пометки.

Я пытаюсь вспомнить, что Самуэль рассказывал мне.

– Он нашел объявление в Интернете.

– Хм, – хмыкает Стина. – И он не сказал, как их зовут?

– Нет, только что мать зовут Ракель, а сына с повреждениями мозга – Юнас. Отец, судя по всему, писатель. Думаю, его зовут Улле или как-то так. Это все, что я знаю. Никаких фамилий.

Стина обдумывает полученную от меня информацию. Потом продолжает:

– А фотографий он тебе не посылал?

– Нет. Мобильный отключен. Я не знаю, что делать. Мы должны были встретиться вчера, но он не пришел.

– Иди в полицию, – властно заявляет Стина. – Иди в полицию, а потом позвони мне. Мы обязательно найдем его. Слышишь, милая, мы его найдем!


Я проезжаю мимо шестов, украшенных уже пожухлыми от жары травой и цветами. Пивные банки и бутылки от вина на дороге свидетельствуют о вчерашнем веселье.

Ближайший полицейский участок в двадцати минутах, но тело протестует против этой поездки. Отдаляясь от Стувшера, я чувствую, что отдаляюсь от Самуэля, что невидимая нить между нами растягивается до предела.

Я подъезжаю к участку вся мокрая от пота с бешено бьющимся сердцем.

Сотрудницу, которая принимает мое заявление, зовут Анна. На вид ей лет семнадцать. Такое ощущение, что передо мной школьница, укравшая полицейскую форму.

– Вы хотите заявить об исчезновении сына? – спрашивает она, надувая губы.

– Да. Он пропал. Самуэль. Мой сын. Его так зовут. Пер Самуэль Юэль.

Полицейская-подросток устало смотрит на меня.

– И как давно он пропал?

– Мы должны были встретиться вчера в десять в Стувшере, но он не пришел. Это было двенадцать часов назад. Но пропал он намного раньше. Он не был дома уже пару недель. Я так переживала. Но потом он прислал эсэмэс. А потом опять пропал. – Я делаю паузу и добавляю: – Совсем пропал.

Я тут же раскаиваюсь в свой болтливости. Почему я никогда не могу замолчать вовремя?

– Двенадцать часов? – удивляется полицейская.

Он морщит лоб и смотрит на меня так, словно я сумасшедшая. Сморщенный лоб делает ее старше. Может, она не так молода, как мне показалось. И еще только сейчас я замечаю круглый живот под рубашкой. Она, должно быть, на седьмом месяце.

Еще пока не знает, что значит иметь детей, думаю я.

Ты ничего не знаешь о том, как это мучительно, когда твоему ребенку больно, и как страшно, когда ему грозит опасность, и на что ты готова, когда ему нужна помощь.

Ты сидишь тут с напомаженными губами и думаешь, что все знаешь о жизни, но это совсем не так.

– Может, начнем с начала? – спрашивает она.

Я начинаю рассказывать о Самуэле, о семье в Стувшере, на которую он работает, – о Ракель, Улле и Юнасе. Объясняю, что хоть он и лоботряс, но обычно на встречи все-таки приходит. Я показываю записку на листе со странным стихотворением. Но прочесть его полицейской мешает ужасный шум из коридора.

Слышны звуки ударов и бешеный вопль:

– Не трогай меня, грязная шлюха! Не смей ко мне прикасаться!

Сотрудница раздраженно закатывает глаза.

– Простите. Мне нужно помочь коллегам. Я скоро вернусь.

Но ее нет очень долго. Минуты идут. Крики удаляются в сторону выхода. Я сижу одна, и мне все больше не по себе.

Прямо она ничего не сказала, но было ясно, что они не бросятся незамедлительно искать Самуэля.

Потому что его нет всего одну ночь.

Интересно, сколько нужно отсутствовать, чтобы полиция начала тебя искать? День? Неделю?

И что скажет Самуэль, узнай он, куда я пошла?

Внутри возникает все больше и больше вопросов, хотя голова от этих мыслей уже идет кругом.

Сказать ей про визит ее коллег?

Пот льет с меня градом, сердце стучит в ушах, я начинаю понимать, что мне не стоило сюда ехать.

А про сумку с сотенными купюрами я что скажу?

Сердце пропускает удар, и я сглатываю.

Нет, это немыслимо.

Я вскакиваю так резко, что стул опрокидывается. Хватаю сумочку и спешу к выходу.

Сотрудница полиции и ее коллеги пытаются успокоить агрессивного мужчину, лежащего на полу в коридоре. Он держит девушку за лодыжку и громко всхлипывает.

Я спешу прочь от полицейского участка, испытывая огромное облегчение. Открываю дверцу и сажусь на раскаленное сиденье.

Кожу обжигает, но я не чувствую боли. Могу думать только о том, что я вовремя одумалась и что нужно придумать другой способ найти Самуэля. Чтобы не пришлось рассказывать о его участии в торговле наркотиками.

Для начала нужно вернуться в Стувшер. Он ведь где-то поблизости? Кто-то же его видел?

Только проехав всю дорогу до Стувшера, я вспоминаю, что забыла записку Самуэля на столе в полицейском участке.

Манфред

Еще одно великолепное утро, резко контрастирующее с тем, что у меня на душе. Солнце ярко сияет, но внутри меня беспросветная тьма.

Я решаю не опускать руки и надеваю розовую рубашку и серый костюм. Ансамбль дополнен ярко-розовым платком в нагрудном кармане. В завершение утреннего туалета – несколько капель «Аква де Парма» на шею. Разглядываю получившийся результат в зеркале. Оттуда на меня смотрит крупный рыжеволосый мужчина.

Афсанех, следившая за происходящим, улыбается.

– Очень стильно, – произносит она и растягивает последнее слово, словно пробуя его на вкус.

– Спасибо, – благодарю я. – Ты тоже хорошо выглядишь.

На Афсанех надето сшитое по фигуре светло-желтое хлопковое платье. В нем она ослепительно хороша, но Афсанех хороша во всем, даже в застиранной футболке.

Ей все к лицу, но я прекрасно знаю, что это моя любовь делает ее такой неотразимой.

Мы вместе выходим из дома.

Аллея вдоль улицы Карлавэген пустует. Наверное, виновата жара. Повсюду тополиный пух. Он попадает в нос, в рот, застревает в волосах. Сбивается в кучки вдоль обочины. Как снег.

Летний снег.

Мы ненадолго останавливаемся на тротуаре. Афсанех со смехом убирает пух у меня с лица. Мы целуемся – как самые обычные пары – и расходимся по своим делам.

Я понимаю, что Афсанех было бы короче пойти со мной к метро, но она не в состоянии пройти то место, где упала Надя, и идет в обход.

Сам я обычно ускоряю шаг в этом месте или перехожу на другую сторону дороги, чтобы не ступать по тем камням, по тому асфальту, по тому проклятому тротуару, о который чуть не разбился мой несчастный ребенок.

Делаю глубокий вдох и гоню прочь мысли о Наде. Вместо этого думаю о желтом платье, о том, как оно обнимало стройные икры Афсанех при ходьбе. Как ветер трепал ее волосы. Думаю о ее легкой танцующей походке.

Это друзья из Интернета помогли ей справиться с ситуацией? Оказали поддержку, которой я не в силах был ей дать?

Не знаю.


Первую половину дня я посвящаю изучению протоколов следствия по делу о побоях, за которые Улле по прозвищу Бульдог был осужден в двух инстанциях.

Они помогают мне нарисовать психологический портрет преступника. Эмоционально незрелый женоненавистник, импульсивный лжец, мужчина с психикой ребенка.

Среди материалов дела нахожу и заключение психолога. Он также провел тест на интеллект и выяснил, что коэффициент ай-кью Берга около семидесяти пяти. Это ненамного выше, чем у умственно отсталого.

В общем, Улле Берг не так уж и умен.

После обеда я иду к автомату, чтобы выпить безнадежно разбавленный кофе, который предоставил работодатель.

Возле серого агрегата вижу Дайте и Малин. Они разговаривают и активно жестикулируют. Завидев меня, разворачиваются и идут в мою сторону.

– Нам нужно поговорить, – заявляет Малин.

– А кофе сначала можно?

– Конечно, мы же не монстры, – ухмыляется Дайте.

Я наливаю кофе, и мы идем в конференц-зал.

– Слушаю, – говорю я.

– Вчера ты попросил нас дать наводку коллегам из южных пригородов на Улле Берга и его подружку… – начинает Дайте.

– И сегодня утром нам позвонила коллега из Ханинге, – добавляет Малин. – Стажер Анна Андерссон. Утром ей поступило заявление об исчезновении человека.

– Она полагает, что этот человек работает на семью в Стувшере, – говорит Дайте. – Она едет сюда, так что мы можем поболтать с ней.

– Кроме того, – выдыхает Малин, – Виктор Карлгрен и Юханнес Ахонен звонили на незарегистрированную сим-карту.

– На тот же номер? – уточняю я.

Малин качает головой.

– Нет, но оператор смог привязать обе карты к одному телефону. Это айфон. Мобильный и карты куплены в Ханинге в разное время. Звонки тоже были сделаны из Ханинге. Коллеги проверят, есть ли в магазине камеры и кто на видео.

– Стувшер, – говорю я. – Это же рядом с Ханинге?

– Да, в паре миль, – бормочет Дайте.

– Простите, – перебивает Малин, – я плохо знаю Стокгольм. Что это за Стувшер?

Я обдумываю ответ.

– Это как Урмберг, но наоборот. Такой же маленький. Рыбацкая деревушка, превратившаяся в богатый дачный поселок. Зажиточные стокгольмцы проводят там лето. Постоянно там почти никто не живет.

– Понятно. Поговорим со стажером.

– Есть только одна проблема, – говорит Дайте. – Женщина, которая хотела оставить заявление, исчезла до того, как стажер успела взять ее контактные данные.


Анна Андерсон, как и Малин, спортивная девушка на большом сроке беременности. Русые волосы мягкими локонами обрамляют кукольное ярко накрашенное личико.

– Так она просто сбежала? – спрашивает Малин.

Анна ерзает на стуле.

– У нас были проблемы в коридоре. Постоянный клиент. Оказывал сопротивление стражам правопорядка. Мне пришлось выйти помочь скрутить его, а когда я вернулась, ее уже не было.

– И почему, как ты думаешь, она сбежала? – удивляется Малин.

Анна краснеет и прячет взгляд.

– Ну… Я сказала, что поскольку Самуэль, ее сын, отсутствует всего несколько часов, пройдет время, прежде чем мы… сможем что-то сделать.

– То есть ты ее спугнула? – спрашивает Дайте и выдвигает вперед челюсть.

Анна испуганно смотрит на них и ничего не отвечает.

– Он шутит, – успокаивает ее Малин, но Дайте не улыбается. Он разглядывает стажера, медленно пожевывая зубочистку.

– Ага, – произносит Анна, но вид у нее все равно такой, словно она сейчас описается.

– Так что она успела сообщить до исчезновения? – спрашиваю я.

Анна достает блокнот с неряшливыми заметками.

– Что она должна была встретиться со своим восемнадцатилетним сыном Самуэлем в Стувшере в десять вечера, но он не пришел. Он работает на семью с сыном-инвалидом. Маму зовут Ракель, сына Юнас. Бойфренда мамы, писателя, зовут Улле или как-то так. Я записала все это, когда поняла, что она ушла.

– Больше ничего?

Анна смотрит в потолок, напрягая память.

– Нет. Или да. Кое-что. Она сказала, что сын и раньше исчезал, но всегда возвращался. Честно говоря, она была не в себе. И вчера же был праздник. Я решила, что парень нажрался и где-то отсыпается. И я…

– Черт побери, – взрывается Дайте, – чему вас там теперь учат в Школе полиции? Равноправию? Разнообразию? Культурным различиям? А думать мозгами не учат?

Анна ничего не говорит, только еще больше съеживается под его разгневанным взглядом.

Дайте переводит взгляд с Анны на Малин и обратно.

– Может, уроки контрацепции тоже не помешают? – выплевывает он.

Я откашливаюсь:

– И она что-то забыла, да?

Стажер, которая явно сейчас зарыдает, кивает и достает бумагу в прозрачном файле.

Это похоже на стихотворение.

Мы все склоняемся над столом и молча читаем.

– Что за хрень? – бормочет Дайте.

Я смотрю на стихотворение.

Почему-то от последних строк у меня волосы встают дыбом.

Я читаю его вслух, почему-то мне нужно услышать, как оно звучит.

Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

– Что за чертовщина? – бурчит Дайте. – Пошлем на поэтическую экспертизу? У нас там есть лирики? Или попросим геев из отдела по связям с общественностью помочь?

– Гуннар! – резко обрывает его Малин.

– Читайте приписку внизу, – просит стажер.

Мы читаем:

Можем встретиться у заправки в десять часов? Кое-что ужасное произошло. Я не мог прийти. Целую, С.

– Ладно, – говорю я, – поблизости не может быть больше одной Ракель с сыном-инвалидом Юнасом.

– А это стихотворение, – добавляю я, – можешь проверить, откуда оно?

– Проверю, – обещает Малин. – Вы думаете, этот Самуэль в опасности?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но нам нужно найти его как можно быстрее.

Никто ничего не говорит. Все понятно без слов.

Я снова перечитываю строки.

И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

– Я думаю, нам надо навестить друга в Урмберге.

– Урмберге? – поражется Дайте. – Там же одни националисты. Белое арийское сопротивление.

– Там живет Ханне Лагерлинд-Шён, – поясняет Малин.

– Ведьма?

– Можешь называть ее как хочешь. Без нее мы бы не раскрыли преступления в Урмберге. Ханне особенная. Умеет влезть в голову к преступнику. Думаю, ее зовут ведьмой, потому что она лучшая из всех профайлеров, с кем я когда-либо работал.

Я умолкаю и потом добавляю:

– Или была такой раньше…

Дайте хмурит лоб и трет крупный нос пальцем.

– Раньше?

– До того, как у нее диагностировали болезнь Альцгеймера, – отвечает Малин.

Пернилла

Я сижу на камне и смотрю на воду. Любуюсь сверкающими волнами и слушаю, как волны мерно бьются о гранитный волнорез, далеко уходящий в море.

Полуденное солнце обжигает плечи. Даже ветер кажется горячим.

Все утро я обходила Стувшер в поисках Самуэля. Я показывала его фото сотрудникам магазина, заправки, ресторана. Спрашивала и у прохожих тоже.

Никто его не видел.

Это очень странно. Он же бывал тут несколько раз.

Неужели люди так заняты мобильными телефонами, эсэмэсками и селфи, что больше не обращают внимания на других людей?

Мне вспоминаются мальчики, удившие рыбу на причале только для того, чтобы сфоткать улов, а потом вышвырнуть в море, как мусор.

Прижимаю ладони к лицу, делаю глубокий вдох.

Может, пастор был прав, когда говорил, что мы живем в ужасное время, когда на смену вере приходят нарциссизм и материализм. Не знаю, соглашусь ли с его идеей о близости конца света. Кредитные карты, Интернет и признание США Иерусалима столицей Израиля означают новый приход Иисуса. Антихрист прячется за каждым углом, пока мы заняты строительством персональных Вавилонских башен.

Не знаю, можно ли ему верить.

После той истории перед домом для собраний он прислал мне несколько эсэмэс.

Последнее пришло сегодня утром, когда я возвращалась из полиции. Он писал, что волнуется за мою «бессмертную душу».

Я так разозлилась, что чуть не выкинула мобильный в окно.

Серьезно?

Мою бессмертную душу?

Единственное, что его волнует, это то, что у меня между ног. А как я понимаю, это не душа.

Я подумала было написать ему это и расхохоталась от одной только мысли, несмотря на весь трагизм ситуации.

Я ложусь спиной на камень и закрываю глаза. Камень шершавый и теплый под моей спиной. Твердый и надежный.

Как отец.

Как же я по нему скучаю!

Сердце сжимается от боли при воспоминании о его исхудавшем пожелтевшем теле в хосписе. Горе причиняет физическую боль. Болит все тело, даже кожа, словно горе – это невидимая одежда, слишком узкая и колючая.

– Самуэль! – произношу я имя сына вслух.

Никто, конечно же, не отвечает.

Должно быть что-то, что я видела или слышала, но на что не обратила внимания. Что-то, что поможет мне его найти.

Я произношу молитву, достаю солнцезащитный крем из сумки и смазываю потное лицо.

Да, я могу делать несколько вещей одновременно – молиться и гладить, молиться и вести машину, молиться и клеить стикеры со скидкой на вчерашний хлеб и еще улыбаться проходящим мимо клиентам.

Молитва помогает.

Молитва естественна, как дыхание. Можно молиться несколько раз в день и не нужно выделять на молитву специальное время.

Открываю глаза и смотрю в голубое небо. Морские птицы кружат высоко в небе. Они свободны, людские заботы им неведомы. Убрав крем в сумку, смотрю на камень, весь в трещинах от морской воды, как морщинистая рука пожилого человека.

Морщинистое лицо Стины, все в пигментных пятнах, появляется перед глазами, в ушах звучит ее голос, перекрикивая мои собственные мысли.

Как Самуэль получил работу?

Я закрываю сумку, но вдруг резко замираю и ударяюсь локтем о камень.

Почему я раньше об этом не подумала?

– Спасибо, – шепчу я, обращаясь к синему небу.

Манфред

– Через Гнесту поедем или через Нючёпинг? – спрашивает Малин.

– Через Гнесту, – отвечаю я, поворачиваясь к окну, за которым простираются желтые поля цветущего рапса.

– Как-то странно туда ехать, – озвучивает свои мысли Малин, крепко сжимая руль. – Что, если мы столкнемся с мамой?

– Придумаем что-нибудь.

Малин, ругнувшись, притормаживает перед трактором, выезжающим на дорогу.

– Ты знаешь, как Ханне сейчас себя чувствует?

– Нет. Но в нашу последнюю встречу она была в хорошей форме.

Малин переключает передачу, ускоряется и объезжает трактор слева. От скорости меня вжимает в сиденье, я инстинктивно хватаюсь за него. Но мы плавно выруливаем на полосу перед трактором, я ослабляю хватку и делаю глубокий вдох.

Малин снова переключает передачу и косится на меня.

– А память?

– Проблема только с краткосрочной памятью, – объясняю я. – На встрече я расскажу ей все, что мы знаем, покажу стихотворение и задам вопрос. И посмотрим, что она спонтанно об этом всем думает. Ее умственные способности в полном порядке. Ханне помнит то, что произошло до последнего года, то есть свою работу в полиции. Но если мы навестим ее завтра или на следующей неделе, она не будет помнить, что мы уже виделись. И придется все рассказывать еще раз.

– Кошмарная жизнь, – бормочет Малин.

Я не отвечаю, потому что знаю, что у такой жизни есть свои преимущества.

Например, Ханне избавлена от воспоминаний об ужасах, пережитых в Урмберге.

Смотрю на поле, простирающееся до горизонта, как огромное зелено-желтое море. Тут и там оставленные между полей рощицы отбрасывают призрачные тени на цветущий рапс.

– В Интернете этого стихотворения нет, – сообщает Малин. – Наверно, дело рук поэта-любителя.

– Хм.

– Эта, которая стажер, – начинает Малин рассказ и надкусывает сливу.

– Анна Андерссон?

– Она самая.

Малин кладет в рот сливу целиком.

– Она упомянула, что Улле – а скорее всего речь идет об Улле Берге – писатель.

– Он такой же писатель, как и я, – отвечаю я. – Но сегодня каждый второй дурак воображает себя писателем.

Малин приоткрывает окно, достает изо рта косточку и выбрасывает.

В салон врывается запах навоза и свежескошенной травы.

– Ты прав, – говорит она. – Я тоже читала тот отчет. Но это не мешает ему пописывать для собственного удовольствия. Может, тот стих тоже он сочинил.

– Все возможно. Я тоже пописываю. Ерунду всякую.

– Кстати, по поводу писательства, – неуверенно произносит Малин. – Я говорила с коллегой, которая патрулирует улицы в центре. Если помнишь, у них там были структурные изменения. Ну неважно. Раньше они следили за наркоторговцами и наркозависимыми и все такое. Короче, Игорь Иванов написал два сборника стихов.

– Ты шутишь?

– Вовсе нет. Они продаются на «Амазоне» и даже приносят доход. Я заказала один. Посмотрим, что там. Нельзя исключать, что стихотворение написано Игорем.

– Я бы не стал ставить на это, – говорю я, открываю окно полностью и закуриваю. Делаю глубокую затяжку.

Малин пялится на меня во все глаза, но молчит. Мы сворачиваем к Урмбергу.

Дорога ужасная. Вся в плохо заделанных рытвинах, напоминая джинсы в заплатах – любимый прикид моих одноклассников в гимназии.

Сам я такие даже в детстве ни за что бы не надел.

Косуля перебегает дорогу в пятидесяти метрах от нас. Малин резко тормозит. Я тушу сигарету, выбрасываю и жду, что Малин снова прибавит скорости. Но вместо этого она съезжает на обочину. Пальцы судорожно сжимают руль. Взгляд прикован к сосне.

– Я этого не выдержу, – шепчет она.

– Все будет хорошо.

Она качает головой.

– Нет, не будет.

– Мне повести? – спрашиваю я, мне уже стыдно, что я заставил ее поехать со мной.

Малин качает головой и заводит мотор.

Лес становится все гуще, дорога уже и темнее. Она рассекает ельник, как река горную долину.

Проверяю телефон: Афсанех не писала.

Когда я сказал, что буду работать вечером, она не разозлилась, только хмыкнула в ответ, будто соглашаясь с чем-то. Возможно, она вообще меня не слушала.

Она так изменилась, и я не знаю, радоваться мне или волноваться.

К Урмбергу мы подъезжаем около восьми. Солнце уже село, но небо все еще золотисто-бирюзовое, как на картинах эпохи рококо.

На этом сходство с искусством восемнадцатого века заканчивается.

Зелень, конечно, украшает деревню. Но та кучка домов, которые называют центром, такие же уродливые, какими я их помню.

Мы проезжаем старый магазин, который использовали в качестве импровизированного участка во время расследования, и я отмечаю, что там идет ремонт. Перед зданием стоят бетономешалка и несколько мешков со строительным мусором. А над окнами новая вывеска.

– «Продукты от Хассана», – читаю я. – Вот это да!

Малин молчит.

Мы проезжаем церковь. Темная и пустынная, она высится над полем, как памятник лучшим временам, когда деревня процветала. Теперь земля вокруг церкви поросла травой и терновником. Штукатурка облупилась, обнажив кирпичные раны.

Дорога к дому Берит Сунд такая плохая, что приходится ехать очень медленно.

Дорога плохо пережила зиму. Появилось много новых рытвин, нарушился слив, край обвалился в канаву.

Наконец показывается домик Берит.

В окнах приветственно горит свет, из трубы к светлому небу поднимается белый дым.

Мы паркуемся и выходим из машины.

– Значит, Берит Сунд is still going strong[3], – отмечает Малин.

Берит пожилая дама. Живет в этих местах уже целую вечность. Работала в коммуне, в социальном фонде, а теперь вот заботится о Ханне. Полагаю, она одновременно друг, сиделка и прислуга.

– Судя по всему, – отвечаю я.

– Не худший способ доживать последние дни, – говорит Малин, обводя взглядом красный домик.

Она уже не такая бледная. Видно, что она рада, что мы не столкнулись со знакомыми.

На подстриженной лужайке – плодовые деревья. Вокруг дома клумба с кошачьей мятой и штокрозами, готовыми в любой момент раскрыться. Пахнет дымом и сладким ароматом цветущего жасмина.

Берит открывает по первому стуку.

На ней бесформенное цветастое платье, похожее на те, что моя бабушка называла домашними, на ногах – вязаные носки. Челка зачесана набок и заколота детской заколкой с блестящей звездой, переливающейся в свете лампы. Лицо в глубоких морщинах.

За ней стоит Йоппе, опустив голову и мотая хвостом из стороны в сторону.

Берит расплывается в улыбке и бросается нас обнимать.

– Манфред! Сколько лет, сколько зим?

Она кажется худее, чем раньше, словно часть нее растаяла вместе со снегом.

– Моя дорогая, как я рада тебя видеть, – приветствует она Малин.

Кладет руку на ее живот.

– И поздравляю! Какой приятный сюрприз! Не стойте в дверях. Проходите, проходите!

В доме все по-прежнему: одежда аккуратно развешена на крючках на стене, обувь стройным рядком стоит на полке, пеларгонии на окнах такие же вялые, как и зимой.

Слышно, как в кухне потрескивает пламя в камине.

Мы снимаем обувь и проходим за Берит на кухню, где за столом сидит Ханне.

Она поднимается, чтобы нас поприветствовать. Улыбается.

Выглядит она потрясающе.

Рыжие волосы отросли и еще больше поседели, и, может, руки стали тоньше, но в остальном она та же прежняя Ханне. Она берет мои руки в свои и сжимает.

– Я скучала по тебе, – выдыхает Ханне.

– Я тоже.

Потом Ханне обнимает меня и не отпускает меня так долго, что я начинаю чувствовать себя неловко.

Наконец она поворачивается к Малин.

– Ханне, – протягивает она руку.

Малин смотрит на меня, потом пожимает протянутую руку:

– Малин Брундин, мы уже встречались. Мы работали вместе над расследованием в Урмберге.

– Простите, – смущается Ханне, – я, должно быть, забыла.

– Ничего страшного.

Мы садимся.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Не жалуюсь, – улыбается Ханне. – Как Афсанех и Надя?

Мне становится трудно дышать. Я рассказывал Ханне, что случилось с Надей, но она забыла.

Берит нервничает.

– Мы с тобой говорили об этом, Ханне, – бормочет она. – С Надей произошел несчастный случай. Она в больнице.

– Ой! – зажимает рот рукой Ханне. – Прости меня.

– Не переживай, – отвечаю я, натянуто улыбаясь.

– Это серьезно? – спрашивает Ханне, не убирая руку от лица.

Поколебавшись, отвечаю:

– Надеюсь, что нет.

Ханне молчит, опустив глаза.

Берит тем временем пытается разрядить обстановку и разливает кофе из своего старенького цветастого чайничка из фарфора, подает домашнее печенье и болтает о погоде, давая Ханне возможность прийти в себя.

– Я пойду выгуляю Йоппе, – сообщает Берит, поправляя заколку, и, прихрамывая, выходит из кухни. Вслед за ней хромает ее собака.

Мы беседуем с Ханне об Урмберге. О старом магазине, в котором идет ремонт. О Джейке, который к всеобщему удивлению выиграл в конкурсе рассказов и его произведение напечатала одна из крупнейших газет страны.

Обсуждаем мы и долгую зиму, которая чуть не отняла жизнь у пожилой пары, чей дом занесло снегом, и, будучи не в силах дойти до дровяного сарая, они топили камин мебелью.

Постепенно мы приближаемся к цели нашего визита. Ханне уже успокоилась и смотрит прямо на нас. За ее спокойным достоинством чувствуется удовлетворение от того, что мы приехали в Урмберг, чтобы посоветоваться с ней.

– Но вы приехали сюда не сплетничать о соседях, так ведь? – спрашивает она.

– Нет, – признаюсь я.

– Тогда рассказывайте!


Ханне выслушивает наш рассказ о найденных в море жертвах, о женщине, пытавшейся заявить о пропаже сына, и о том, как ту спугнул неопытный стажер.

Все это время Ханне делала записи в блокноте и задавала уточняющие вопросы.

Через сорок минут вернулась Берит с собакой, предложила нам кофе и удалилась к себе.

За окном стемнело.

Сизый туман укутал луг и лес, где на страже стоят высокие ели. Привлеченный светом мотылек приземлился на оконное стекло.

– Личность третьей жертвы еще не установлена?

– Именно так. Но тело пролежало в воде дольше, чем предыдущее. Судмедэксперт считает, что это мужчина лет тридцати-сорока.

– Хм, – протягивает Ханне. – Он выбивается из общего ряда.

– Да, – соглашаюсь я.

– Но ваша теория заключается в том, что Улле «Бульдог» Берг замешан в этом преступлении или сам является убийцей.

– Его ДНК нашли на простыне, в которую было завернуто тело Виктора Карлгрена. Кроме того, он сидел в тюрьме за подобные преступления. И сейчас, судя по всему, скрывается.

– А этот парень, который пропал…

– Самуэль, – напоминает Малин.

– Он самый. Вы думаете, он работал на Улле Берга и его подругу…

Ханне просматривает записи и добавляет:

– Ракель?

– Да. Описание совпадает. Друзья Улле Берга сообщили, что он живет с женщиной, у которой сын-инвалид.

– Хм, – повторяет Ханне, кутаясь в шарф. – И этот стих получен от пропавшего подростка, и, вероятно, он взял его у Берга и его подруги?

Малин кивает.

Ханне надевает очки, тянется за стихом, зажигает настольную лампу и начинает читать.

Она поднимает глаза к потолку, думает, потом снова перечитывает стих. Снимает очки, трет виски кончиками пальцев, откидывается на спинку стула и закрывает глаза.

– Это не великая поэзия, – произносит она, – но что-то в ней есть…

И после паузы продолжает:

– Ракель. Ракель. Юнас. Иона. Рахиль и Иона.

Малин вопросительно смотрит на меня, но я кивком прошу ее молчать.

Ханне снова надевает очки. Глаза у нее блестят. Выражение лица, как у нашкодившего ребенка.

– Смотрите, – начинает она, – Голубь и ягненок жили в гармонии, пока голубь не начал улетать все дальше.

Каждый день ты отдалялся от меня
Своей игрой, как бурей, ты закрыл солнце,
Своей надменностью, как сажей, наполнил воздух,
Своей изменой, как стрелами, нанес раны…

Мы с Малин молчим.

Ханне сдвигает очки на кончик носа и смотрит на нас поверх очков

– Вы следите?

– Да, но… – недоумеваю я.

Она останавливает меня знаком и продолжает:

– Ягненок любил голубя, но голубь отказал ему. Тут написано:

Твой рот повторял «Нет».
Твои мысли витали повсюду,
Но только не со мной.

– О’кей, – произносит Малин, но я вижу, что она ищет взглядом часы с кукушкой на стене.

– Потом с голубкой случилось несчастье, – продолжает Ханне. – Ягненок был в отчаянии и встретил льва, а лев убил голубку. Это описывается так:

Но зубы были такими острыми,
А когти такими длинными,
Что он порвал твое тело,
Когда пытался тебя поймать.

Малин ерзает на стуле.

– Ягненок горевала, – продолжает Ханне, склонив голову набок. – Ягненок горевала, но лев принес ей нового голубя. Слушайте:

Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

– Прости, – перебивает Малин, – не хочу показаться невежливой, но я не понимаю, к чему вы клоните.

– Погоди, – встреваю я и нагибаюсь вперед, почти касаясь свечи. – Почему ты сказала, что лев принес нового голубя ей. Откуда ты знаешь, что ягненок – это она?

Ханне широко улыбается. Тянется за блокнотом и открывает чистую страницу. Потом кладет так, чтобы нам было видно то, что она пишет.

– Ракель – это Рахиль из Ветхого Завета, если помните?

– Я не сильна в Библии, – ворчит Малин, пытаясь подавить зевок.

– Рахиль означает ягненка или овцу на иврите, – говорит Ханне и пишет на листе:

Ягненок = Ракель.

Малин пялится на нее с открытым ртом.

Ханне продолжает:

– А что Юнас значит на иврите?

Малин качает головой. На лице у нее написаны восхищение и страх.

– Юнас происходит от Ионы, что означает «голубка». Это тоже библейское имя.

Голубка = Юнас.

– Боже мой, – шепчу я. – Ты же не говоришь, что…

– Так автор описывает отношения Ракель с сыном, несчастный случай и его… смерть?

Шепот Малин едва различим.

– Голубя убил лев. Кто тогда лев? – спрашиваю я.

Ханне серьезно смотрит на меня. Улыбка пропала, глаза потемнели. Она пишет на бумаге:

Улле =

– Что будет, если немного поиграть буквами? Не дожидаясь ответа, она начинает писать:

Улле = Леу. – А Леу это…

– Лев, – завершаю я.

Ханне кивает и завершает цепочку

Улле = Леу = Лев.

Потом потягивается и осторожно откладывает ручку.

Малин поднимается и начинает ходить туда-сюда по комнате. Кулак правой руки ударяет о левую ладонь.

– Черт, – шипит она. – Черт. Почему мы раньше не догадались?

Мы с Ханне молчим.

– Прочитай последние строки, – прошу я Ханне.

Она тянется за листком и читает вслух:

Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…

– И как нам это понимать? – спрашиваю я.

Часть четвертая
В утробе кита

И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи. И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита…

Иона. 2: 1-2

Самуэль

Я летаю по темной пещере.

Наворачиваю круги в прохладном влажном воздухе. Сильные крылья несут меня вперед, но порой я сбиваюсь с пути и врезаюсь в стену. Тогда я ложусь на спинку и роняю голову набок. Отдыхаю, жду, пока мое птичье сердечко успокоится.

Разглядываю свое серое оперение. На крыльях и хвостике у меня черные метки, грудка – розового оттенка. Розовые лапки. Короткие и мощные.

Судя по всему, я голубь.

Columba palumbus.

Вяхирь.

Порой до меня доносятся обрывки человеческих голосов, проникающих в темную пещеру, как вода проникает сквозь трещины в скале.

Некоторые голоса я узнаю, даже понимаю, что они говорят.

Например, я слышал испуганный голос Ракель. Она сказала: «Что ты с ним сделал?» И потом: «Если хоть один волосок упадет с его головы, я… – И потом: – Позвоню в полицию, если ты сейчас же не уберешься из моего дома, понятно?»

Мужчина ответил что-то на сконском диалекте. Слов было не разобрать, но было слышно, что он очень-очень зол.

Голова тяжелая, я очень устал, но все равно задаюсь вопросом: она говорила с Улле? Он вернулся?

Но Голоса всегда затихают.

Истончаются, превращаются в пыль и осыпаются на мокрый пол пещеры.

Иногда загорается Свет.

Он яркий и резкий. От него больно глазам. Я жмурюсь, чтобы не ослепнуть. Свет хватает меня, сжимает, как отжимают мокрое полотенце. Клюв горит огнем.

Наконец я возвращаюсь обратно в Тело. Другое тело, с руками вместо крыльев.

Но это длится недолго. Я чувствую острую боль в ягодице, и секундой позже внутри разливается тепло.

И я снова падаю.

Падаю через пол, через землю, через скалу – в пещеру. Дрожу, нахохливаюсь, прячу клювик в перышках на груди.

В пещере неплохо.

Тут нет боли, нет голода, нет страха.

Тут все предсказуемо. Тут все подчиняется мерному ритму, какой бывает у волн или сердца. Через равные промежутки Темнота передает меня Свету, а тот передает меня Темноте.

До того, как…

До того, как…

Где-то над моей головой пещера меняет свой цвет. Черный уже не такой черный. Контуры становятся четче, воздух чище.

Это Свет, и он сильнее, чем прежде. Он светит все ярче и ярче, превращается в солнце и вырывает меня из темноты, как морковку из грядки.

Резкий свет причиняет мне острую боль.

Я чувствую руки, ноги, пальцы ног на чем-то мягком. Сердце я тоже чувствую, это не птичье сердце, а человеческое, и оно тяжело стучит в груди. Я чувствую тяжесть в голове и кровь в венах.

Есть и другие ощущения, неприятные: во рту у меня пересохло, язык прилип к гортани, в носу что-то торчит…

– Гаааа арггггг, – издает мое тело.

Эти животные звуки исходят от меня.

Я пробую увидеть Свет, несмотря на резь в глазах.

Надо мной с потолка свисает гигантский паук. Тело огромное, как у человека. Брюшко, голова и выступающие челюсти синие, а лапки длинные и черные.

Я пытаюсь закричать, но не могу. Чувствую только, как струйка теплой слюны стекает с губ по щеке.

Паук приближается, я вижу, как он протягивает ко мне свои кошмарные волосистые лапы…

На синей голове – металлические глаза, поблескивающие на свету.

Я кричу снова и снова, и под конец мне удается спугнуть огромное насекомое. Оно застывает и у меня на глазах меняет форму.

Лапки превращаются в черные нейлоновые ремни и пластиковые держатели. Синее тело становится четырехугольным. Глаза превращаются в металлические заклепки.

Я моргаю и пытаюсь понять.

Что за чертовщина?

Это не паук, это чертова переноска Юнаса. С помощью которой Ракель его передвигает.

Я лежу под ним на кровати.

На кровати Юнаса.

Осознать это – словно получить удар в живот.

Что я делаю в кровати Юнаса? Я что, болен?

И где Юнас?

Я пытаюсь позвать Ракель. Она должна знать, что произошло. Должна объяснить мне, почему я, а не он, лежу тут в постели, как мертвый тюлень, не в силах пошевелиться.

Я вспоминаю, как Юнас лежал в постели – с кожей бледной, как полированный мрамор, – и не дышал.

У меня волосы встают дыбом.

Юнас мертв?

Я пытаюсь повернуть голову, чтобы разглядеть тумбочку, но не могу. Я приказываю телу повернуть голову, но оно отказывается меня слушаться.

Я делаю новую попытку. На этот раз мне удается немного повернуть голову, но столик все равно не видно.

Я снова пытаюсь. Закрываю глаза, концентрируюсь, представляю, как легко двигаю головой в сторону.

Один сантиметр.

Открываю глаза.

Вижу тумбочку со свежей розой в вазе. Рядом тюбик с кремом и бальзам для губ. Виден край календаря над тумбочкой.

Двадцать четвертое июня.

Не может быть. Сегодня же двадцать второе июня, праздник середины лета.

Не мог же я пролежать тут два дня?

От этой мысли комната начинает вращаться перед глазами, в ушах шумит:

– Гаааа…

Я пытаюсь подавить крик, но он помимо моей воли рвется из груди, словно тоже хочет отсюда сбежать.

Я смотрю на тумбочку, на розу в вазе. Потом опускаю взгляд на царапины на тумбочке, до которых Юнас пытался дотянуться рукой.

И я вижу.

С моего места в кровати я вижу, что это не царапины.

Это буквы.

Вырезанные, точнее, выцарапанные на фанере. Кривые, неровные, они составляют всего одно слово.

ПОМОГИ!

Пернилла

– Конечно поможем! Я тебе тысячу раз уже говорила. Не нужно бояться просить помощи. Когда мне в следующий раз понадобится помощь, я обращусь к тебе, вот и все. – Объятия Стины теплые и надежные, голос полон уверенности. –   Когда я в следующий раз встречу какого-нибудь придурка и он разобьет мне сердце, – со смехом добавляет она.

Мы сидим на покрывале на скале в сотне метров от гавани в Стувшере.

Солнце уже садится, а камни начали остывать. Рыжие волосы Стины горят в солнечных лучах. Кожа тоже стала цвета меди. На ней вишневого цвета майка с таким низким вырезом, что видно лифчик.

– Не так ли, Бьёрн? – добавляет Стина и смотрит на своего тощего сына-подростка со светло-рыжими волосами и красивым, как у девочки, лицом, которое я уже видела на фото у нее на столе.

– Так, – неуверенно соглашается Бьёрн. – но я уверен, что это будет звучать ненатурально.

– Ерунда, – ругается Стина и смахивает муху. От этого движения дряблая кожа предплечья начинает трястись. – У тебя все получится.

Бьёрн пожимает худыми плечами и ковыряет прыщ на подбородке.

– Начнем, – говорю я и протягиваю Бьёрну телефон с анонимной картой, который я купила.

Бьёрн берет его в одну руку, а бумагу и ручку в другую.

– Половина седьмого, да? – спрашивает Стина.

Я киваю.

– Да, но я не уверена, что она позвонит.

Ракель осторожна.

После того, как я нашла объявление в Интернете и ответила на него, она послала мне два сообщения. Первое с вопросами. Второе с временем для звонка.

Своих данных она не оставила.

Минуты проходят. Солнце садится. Едва заметные волны колышут растущие между скалами водоросли. Так страшно поскользнуться на них, когда купаешься.

Тишину нарушает шум моторки. Эхо от него мечется между камнями.

Стина достает фляжку, которая была у нее в магазине, и протягивает мне.

– Тебе это полезно, – говорит она и разливает янтарную жидкость по пластиковым стаканчикам.

– Почему бы и нет, – вздыхаю я.

Потом она открывает бутылку с колой и протягивает Бьёрну.

Он явно нервничает. Сцепляет и расцепляет бледные пальцы.

Я думаю о Самуэле. О том, что по иронии судьбы его имя означает «Бог слышит молитвы».

Самуила из Первой книги Самуила так назвали, потому что его мать Ханна молила Бога о сыне.

Бог слышит молитвы.

Услышит ли Он мои?

Прошло трое суток с тех пор, как мы должны были встретиться с Самуэлем в гавани, а он не пришел. С тех пор от него ничего не было слышно. Ни звука.

Полная тишина.

Полагаю, что теперь стоило бы пойти в полицию, но у меня нет никакого желания общаться с той высокомерной девицей.

Я пообещала себе пойти туда, если мне удастся найти эту Ракель, потому что тогда у меня будут доказательства. Что-то, что заставит их действовать, а не задавать мне глупые вопросы.

Раздается звонок, и Бьёрн судорожно отвечает на него.

Он ищет мой взгляд, и я одобрительно киваю и поднимаю палец в воздух.

– Алло, – почти пищит он в трубку.

Стина тоже смотрит на меня, улыбается и кивает, гордая за своего сына.

– О’кей, – продолжает Бьёрн.

И потом:

– Нет. Не совсем, но я подрабатывал в доме престарелых. Делал уборку. Но я не давал им лекарств или что-то в этом духе.

Он замолкает и несколько раз кивает.

– Девятнадцать. Через три месяца.

Потом молчит, и я мысленно молюсь, чтобы наш план удался.

– Дело в том, что я бросил школу, – произносит Бьёрн озабоченно, как я его учила. – Мне надоело учиться, я хотел работать. Не то чтобы я прогуливал… Я просто…

Он замолкает.

– Да, годится.

Записывает что-то на бумаге и кивает.

– Хорошо. До встречи.

Он кладет трубку.

Не успеваю я озвучить вопрос, как Бьёрн расплывается в улыбке, открывающей белоснежные зубы.

– Гавань в Стувшере послезавтра в одиннадцать! – с триумфом объявляет он и поднимает руку. Мы со Стиной по очереди бьем ладонью о его ладонь. С губ срывается вздох облегчения.

– Что она сказала? – шепчу я.

– Что хочет встретиться и поговорить. Что сложно найти хорошего человека, и что она надеется, что мы подойдем друг другу.

Стина смотрит на меня. Зеленые глаза сверкают.

– Я же сказала, что все будет хорошо, – улыбается она, демонстрируя пломбы в пожелтевших от никотина зубах.

– Спасибо, – со слезами на глазах благодарю я Стину и ее сына. – Спасибо, дорогие! Не знаю, как отплатить вам за добро.

Манфред

Моя мама говорила, что время все лечит. Будто время это медсестра в накрахмаленном халате с белоснежными руками, подающая горячий бульон, а не старуха с косой, поджидающая, когда ты совершишь ошибку, которая будет стоить тебе жизни.

Или жизни твоих близких. Например, твоего ребенка.

Я пробую вино и улыбаюсь Афсанех и Мартину – ее университетскому приятелю.

Они смеются над чем-то, что только что сказал Мартин. Я не уловил смысла, но все равно изображаю улыбку, потому что не хочу выдавать свое мрачное настроение. Мысли мои заняты тем, что мы узнали от Ханне о ягненке, голубке и льве.

Лев – это Улле Берг.

Нужно найти его как можно скорее. Даже если стихотворения недостаточно для суда в качестве доказательства, у нас есть его ДНК. С его тюремным прошлым ДНК оказалось на теле одной из жертв явно не случайно.

Да я и не верю в случай.

Я смотрю на Мартина.

Он ровесник Афсанех. Бледное вытянутое лицо с непропорционально большим носом. Русые кудрявые волосы торчат во все стороны. С этой стрижкой он похож на пуделя.

Мартин смотрит на меня, ожидая, что я как-то прокомментирую сказанное им. Я спешу перевести разговор на другую тему, чтобы не выдать свою рассеянность.

– Афсанех говорит, что работа над научным трудом продвигается успешно, – говорю я.

Мартин улыбается и бросает быстрый взгляд на мою жену.

– Да, как я только что сказал. Защита в октябре, если все пойдет по плану. Но у моего профессора из института психологии как раз произошло смещение межпозвоночного диска, так что всего можно ожидать.

– Прости, – извиняюсь я. – Я отвлекся.

Мартин отмахивается:

– Все в порядке. Вам есть о чем подумать помимо моей пыльной докторской.

Возникает пауза. Я опускаю глаза и изучаю узоры на столе, вырезанные Надей весной. Помню, как сильно тогда на нее разозлился. Если она выздоровеет, я никогда больше не буду на нее злиться.

Только бы она поправилась. Только бы стала прежней.

Афсанех прокашливается:

– Я бы не назвала ее пыльной. Она хорошо описывает наше время.

– А о чем она? – спрашиваю я.

Мартин склоняет голову и запускает руку в волосы. Крупный нос блестит в свете люстры.

– О нарциссизме, точнее о том, как этот тип личности становится все популярнее.

– Все популярнее, правда? – удивляюсь я.

Мартин опирается локтями о стол.

– Да. Американские исследователи Твенге и Кэмпбелл выяснили, что нарциссические черты характера развиваются у населения быстрее, чем ожирение. Особенно это касается женщин.

Мартин подмигивает Афсанех и подливает вина.

– Другие исследования тоже подтверждают это наблюдения.

– Можно ли говорить об эпидемии? – спрашивает Афсанех и одним глотком опустошает свой бокал.

– Так и говорят, – продолжает Мартин, – это и есть эпидемия.

– Но почему? – спрашиваю я. – Почему мы становимся нарциссами?

Мартин криво улыбается.

– Общество изменилось. Социальные структуры разрушились. Минимальная ячейка общества больше не семья, а сам индивид. Добавьте к этому рост популярности социальных сетей. Один миллиард людей пользуется «Фейсбуком». Миллиард, понимаете? И другие соцсети растут как на дрожжах. Существует прямая зависимость между социальными сетями и нарциссическим поведением. Это клинически доказано. И в этом нет ничего удивительного, ведь социальные сети требуют от тебя безупречного фасада – гарантии максимального количества лайков, комментариев, подписчиков и что там еще бывает.

– Мы тоже обращаем на это внимание в нашем Проекте, – заявляет Афсанех, пытаясь подавить зевок.

– Но ведь люди всегда были зависимы от социального признания, – говорю я.

– Да, – соглашается Мартин, – но процесс поиска этого признания и принятия был естественным, без привлечения технических средств. А сегодня некоторые люди не выходят из дома. Они только делают фотографии в разных нарядах и выкладывают в Интернет. Все их друзья – виртуальные. Они словно срослись с технологией в одно целое.

Афсанех подливает себе вина. Движения у нее замедленные, неуклюжие. Бутылка громко стукается о стол, когда она ставит ее слишком близко к краю.

– Это как китайская свадьба, – фыркает она.

– Китайская свадьба? – спрашиваю я, пододвигая бутылку к середине стола.

– Да, я слышала доклад китайского профессора в Стокгольмском университете. Он говорил, что в Китае не принято устраивать большое празднество по случаю свадьбы. Вместо этого молодые идут к фотографу и устраивают фотосессию с кучей реквизита. Делают снимки с бокалами шампанского в руках, режут искусственный торт, целуются на фоне декораций и так далее. Потом альбом с этими снимками демонстрируют друзьям и родственникам. А в Японии можно снять напрокат гостей для свадьбы, чтобы на снимках было больше народу.

– Вот-вот, – кивает Мартин, – тот же механизм. Гораздо важнее показать снимки, чем пережить настоящую свадьбу с друзьями, родственниками и шампанским. Этот феномен меня и интересует. Только в моем случае люди не собирают снимки в альбом, а выкладывают в социальные сети. А там возможности для социального признания безграничны. Зимой я посетил Освенцим. Знаете, сколько людей делали там селфи? Словно важнее показать друзьям, что ты был здесь, чем попытаться осознать, что на самом деле там произошло.

Афсанех морщится.

– Ты серьезно? Меня бы стошнило при виде того, кто фоткает себя на фоне газовой камеры.

– Но именно этим они и занимались.

Мартин откидывается на спинку стула и продолжает:

– И это только начало. Интернет внес в общественный договор существенные изменения. Тот договор, в котором было прописано, сколько раз можно сказать «посмотри на меня!». Реальная жизнь не представляет столько возможностей для получения позитивной обратной связи, как Интернет. Тогда зачем тратить время на реальную жизнь?

– Так «Фейсбук» победил? – в шутку спрашиваю я.

Но Мартин серьезен.

– Ты в курсе, что «Фейсбук» стал так популярен после изобретения «лайка»? Женщина по имени Леа Перлман его придумала, если я правильно помню. Это было почти десять лет назад. И иконка с большим пальцем, смотрящим вверх, перевернула Интернет. Изменила поведение людей, принесла компаниям денег или сделала их банкротами, выбрала и свергла президентов.

– Ты не преувеличиваешь?

Мартин трясет головой.

– Социальные сети навсегда изменят наше общество. Навсегда изменят нас. И необязательно к лучшему. Есть риск, что общество станет пассивным. И что будет с нашим восприятием мира, когда мы будем смотреть на него глазами других людей, вместо того, чтобы идти самим и исследовать? Это все равно что читать о синем цвете, никогда его не видя. Интернет отгораживает нас от реальной жизни. Мы смотрим на все через объектив фотокамеры, и между нами и реальностью всегда будет эта тонкая оболочка. Я думаю, новая реальность сделает нас глупее. Или во всяком случае промоет нам мозги и погрузит в своего рода…

– Оцепенение? – подсказываю я.

Мартин с энтузиазмом кивает.

– Ох, – вздыхает Афсанех. – Не думаю, что опасность так велика. По крайней мере, пока что переживать рано. В краткосрочной перспективе люди продолжат общаться в реальности. Общение в Интернете не обусловлено биологическими предпосылками, поскольку не дает людям размножаться.

– Ты говоришь как биолог, – возражает Мартин.

В его устах «биолог» звучит как оскорбление.

– К тому же надо учитывать другие проблемы. Например, в Интернете невозможно знать, что правда, а что ложь.

– Людям больше не важно знать, что правда, а что нет? – интересуюсь я.

– Хороший вопрос! – восклицает Мартин.

Я уже жалею, что задал этот вопрос, поскольку чувствую, как меня клонит ко сну.

– Я думаю, мы движемся в сторону общества, в котором первостепенной моделью будет феноменология.

– Фено… что?

– Прости за сложную терминологию, – извиняется Мартин, проводя рукой по волосам. – Я имею в виду способ описания реальности. Например, существуют религиозные модели. Представь, что ты плохо себя чувствуешь и ищешь причину. Согласно религиозной модели, причина будет в том, что ты удалился от Бога. А решением будет, например, молитва. Существуют также научные модели. Например, ты можешь решить, что твое плохое самочувствие вызвано недостатком железа. Решением в таком случае будут таблетки. Феноменологическая модель исходит из личного опыта индивида. Например: мне плохо, потому что я пережил эту травму или потому что я – это я. У меня есть право на мой опыт, на мою травму. То, что я испытываю, безусловная правда, она неоспорима. Сегодня эта модель главенствует в Интернете. К тому же в Интернете так много информации, что в этом информационном шуме человек воспринимает лишь вирусную, которая поддерживает его собственную точку зрения.

Я встаю и начинаю убирать со стола в надежде, что Мартин поймет намек.

– А что делает информацию вирусной? – спрашивает Афсанех.

– Ее экстремальность, – шепчет Мартин с таким видом, словно раскрывает страшную тайну. – The quotidian lifestyle is dead![4] В Интернете приходится быть Достоевским, а не Толстым, если ты понимаешь, о чем я.

Возникает пауза. Я встречаюсь взглядом с Афсанех.

– Ээээ… – мямлю я.

– Толстой писал о повседневности, – продолжает Мартин. – В Интернете людям плевать на повседневную жизнь, за исключением жизни знаменитостей. Им плевать на твои пеларгонии, на твоих щенков, на твой салат. Плевать на твой новый диван и на то, сколько километров ты пробежал в выходные. Чтобы привлечь внимание, нужно идти на крайности. Достоевский писал о безумцах. В Интернете это работает на ура. Можете меня цитировать.

Мартин театрально кланяется, как актер перед публикой.

Звонит мобильный. Афсанех встает, подходит к стойке, берет телефон и смотрит на дисплей. Потом протягивает мне:

– Это тебя.

Я неохотно беру телефон.

Это Дайте.

– Мы нашли его, – сообщает он. – Нашли Улле Берга. Ты нам нужен.

Самуэль

Тут в темноте прохладно и спокойно.

Я хожу по полу и ищу съестное. Не потому, что голоден, а потому что так делают голуби. Летают, ищут еду, чистят перышки, воркуют и все такое.

Откуда-то издалека до меня доносятся людские голоса, слов которых не разобрать.

Потом что-то происходит.

Ощущение такое, как когда Свет притягивает меня к себе, но здесь нет света, только темнота.

И снова я приземляюсь обратно в Тело.

Все вокруг ноет и болит, и я постепенно начинаю чувствовать руки и ноги. Мои руки лежат поверх покрывала. Во рту горечь, в голове шумит, нос горит так, словно я несколько дней подряд нюхал кокс.

Я пытаюсь закричать, но язык меня не слушается. Вместо крика из легких вырывается только слабый всхлип.

Я неподвижно лежу в кровати и чувствую, как паника в груди нарастает.

Проходят минуты, может быть, часы, сложно сказать. Я утратил ощущение времени. Но здесь по-прежнему темно, только тонкая полоска лунного света проникла через окно и улеглась на пол как сонный домашний питомец.

Что, если вот так все и закончится? Что, если это смерть?

Слезы жгут глаза, во рту стоит ком.

Что я сделал со своей жизнью? Во что превратился Самуэль Стенберг?

Ничего хорошего. Но это я тебе давно пытался сказать, просто ты не слушал.

Я думаю о единственном человеке, по которому скучаю. Я бы отдал все, лишь бы снова увидеть ее.

Мама.

Внезапно мне кажется, что она стоит рядом с постелью. Я словно чувствую тепло ее тела и запах лавандового мыла. На мгновение мне кажется, что я вижу, как блестит в темноте золотой крестик у нее на шее. Но секундой позже понимаю, что все это мне померещилось.

Слезы наворачиваются на глаза.

Медленно текут по щекам, как летний дождь. Льются и льются, пока за окном не начинает светать. И вместе с природой начинает просыпаться к жизни Тело.

Я пробую сжать кулак, и тело подчиняется. Снова и снова я сжимаю и разжимаю кулак. Потом шевелю ногой под одеялом, и тело продолжает слушаться, словно это я решаю, а не оно.

Поворачиваю голову, приподнимаюсь на локтях.

Голова болит, тошнота подступает к горлу, но я в состоянии пошевелиться. Мне таинственным образом удалось одержать победу над Телом. Чем бы я ни был болен, это прошло, и не собираюсь задерживаться здесь ни секундой дольше.

За окном поет первая птица, вскоре к ней присоединяется вторая.

Я осторожно ощупываю лицо и чувствую пластырь на лице. Он прилеплен поверх какой-то мягкой трубки. Я без колебаний срываю пластырь и тяну за трубку.

Это больно, и я с ужасом осознаю, что этот шланг тянется от носа к желудку.

Мне вспоминаются слова Ракель.

Юнас получает питание через трубку. Но тебе не нужно об этом беспокоиться. Я этим занимаюсь.

В панике я тяну и тяну за трубку, не думая о последствиях. Вытягиваю, словно червяка. Сантиметр за сантиметром он выползает из растерзанной ноздри.

Кашляю, хочу блевануть, но не могу. Отбрасываю шланг, встаю и подхожу к окну. Открываю, но оно упирается в решетку.

Вытягиваю руку и пробую вытолкнуть решетку, которую я сам прикрутил.

Она сидит прочно, как скала.

Набираю воздух полной грудью.

Пахнет ночной сыростью, травой и мокрой землей. Птицы поют так громко, что я боюсь, что они всех разбудят. А я не хочу снова оказаться на месте Юнаса.

Комната на первом этаже, и было бы чертовски легко вылезти из окна, если бы не эта хренова решетка. Я заперт в огромной клетке и все благодаря моей собственной глупости и угодливости.


Закрываю окно и выхожу в коридор.

В доме тихо и спокойно.

Слышу только слабый шум холодильника и птичьи трели.

Доски скрипят под моими шагами. Скрипят и пыхтят, словно призывая Ракель.

Я застываю. Вслушиваюсь в темноту, но в комнате Ракель тихо. Делаю еще шаг и хватаюсь за дверную ручку. Она холодная. Поворачиваю ее.

Но дверь не открывается. Она заперта на ключ.

Пробую еще раз, но безуспешно. Дверь не двигается с места.

Разочарование словно холодный душ. Я медленно оседаю на пол спиной к двери.

Слезы снова текут из глаз, на этот раз сплошным потоком, заливают нос и рот. Ноздря, стертая трубкой, горит от соли.

Что за хрень тут происходит?

Мысли судорожно мечутся в голове, как бешеные собаки, не давая ясности.

Должен быть какой-то способ выбраться из этого проклятого дома. Это же дом, а не тюрьма. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь мыслить логически.

Все окна на первом этаже закрыты решетками. Через них не выбраться. Входная дверь заперта, можно о ней забыть. Дверь на террасу наверняка тоже закрыта, а если и нет, она кончается обрывом. И если мне не хочется упасть с высоты двадцать метров на острые камни, придется искать другой способ.

Второй этаж – моя единственная возможность.

Можно проскользнуть на второй этаж в мою комнату и выпрыгнуть из окна. Там не так высоко. Три-четыре метра и мягкая трава внизу. Должно сработать.

На трясущихся ногах я поднимаюсь на второй этаж. Сквозь панорамные окна видно, как море серо-синим покрывалом простирается до самого горизонта.

Я быстро преодолеваю лестницу. Металлическая конструкция крепкая и не скрипит.

Дверь в мою комнату открыта.

Кровать заправлена. Подушки взбиты, как в отеле, как когда я прибыл. Но рюкзака нет, в гардеробе пусто. В воздухе пахнет мылом.

Словно меня тут никогда не было. Все следы меня уничтожены.

Я подхожу к окну, открываю и смотрю вниз.

Живот сжимается. Окно выше, чем я думал, и в траве виднеются камни. К тому же комната Ракель находится прямо под моей. Если я буду шуметь или закричу, она проснется. Что бы ни произошло, нужно быть тихим, как мышка.

Влезаю на подоконник и сажусь. Думаю, как лучше прыгнуть.

Свеситься с подоконника и потом прыгнуть?

Нет.

Высота, конечно, уменьшится, но я не буду видеть, куда прыгаю. Слишком велик риск оказаться близко к окну и разбудить Ракель и Улле, если он дома.

Я решаю прыгнуть из сидячего положения и попытаться приземлиться как можно дальше от фасада.

Я закрываю глаза и обращаюсь с мольбой сам не знаю к кому, но не к Богу. Отталкиваюсь ногами и лечу вперед в летнюю ночь. От жесткого удара о землю перехватывает дыхание. Острая боль в лодыжке пронзает тело, и мне стоит чудовищных усилий не заорать.

Сажусь на траву и смотрю на ногу в страхе увидеть торчащие кости.

Она выглядит как обычно.

Видимо, вывих, утешаю я себя, и встаю на четвереньки. Пытаюсь выпрямиться, но боль слишком сильная, и я начинаю ползти вперед.

Запястье так болит, что на правую руку невозможно опереться.

Я ползу медленно, крайне медленно, как годовалый ребенок, но другого выхода у меня нет.

Огибаю угол дома, и аромат роз Ракель ударяет мне в нос. Хрупкие, темно-красные цветы на колючих стеблях устремляются к проясняющемуся небу. Листья покрыты капельками росы.

Ползу мимо клумбы к калитке.

Осталось двадцать метров.

Лежащие в траве камни и шишки царапают руки. Я не чувствую колено, а ногу пронзает острая боль.

Где-то вдалеке кричат чайки.

Десять.

Рука, колено, рука, колено.

Чувствую что-то липкое под ладонью. Это раздавленная улитка.

Продолжаю.

Пять.

Рука, колено, рука, колено.

Забор вырастает передо мной. С земли он кажется высоким, как стена.

Цепляясь за доски, встаю и хватаюсь за ручку.

Внезапно дорожка освещается. Я бросаю взгляд на дом.

В комнате Ракель горит свет.

Я пытаюсь открыть калитку, но она тоже заперта.

Черт.

Из дома раздается отчаянный вопль.

Думаю.

Забор высокий. Если бы я не заделал дыру в заборе, у меня был бы путь к спасению. Если бы я не хотел выпендриться перед Ракель, я бы сейчас был свободен.

Как будто это что-то бы изменило.

О чем я думал? Что удастся с ней переспать?

Я смотрю на забор, и осознание как ледяной душ: я сам прикрутил решетку, сам починил забор, и теперь мне не выбраться из этого сумасшедшего дома.

Придурок. Ты сам построил себе тюрьму.

Выбора нет. Нужно перелезть через забор.

В обычной ситуации это было бы несложно. Но с больной ногой – не знаю.

Я хватаюсь за край забора двумя руками и пытаюсь подтянуться. Обычно это было бы легко, но тело чертовски ослабленное, как у столетнего старика. И оно не получало нормальной еды. Все, чего ему хочется, это лечь на траву и умереть.

Слышно, как окно открывается и стукается о металлическую решетку.

Другого шанса у меня не будет. Чтобы свалить отсюда, надо перелезть этот чертов забор.

Снова хватаюсь за край и тянусь изо всех сил. Руки, плечи, бицепсы горят от напряжения. В глазах темнеет. Тьма тянет меня обратно в пещеру. Руки превращаются в перья, нос – в клюв.

Тебе не удастся. Лучше бросить это дело.

Но мне удается подтянуться. Удается.

Я повис на заборе, как носок, пыхтя и кряхтя.

Медленно возвращаюсь обратно в Тело.

Открывается входная дверь, на крыльце раздаются шаги.

Огромным усилием воли я переваливаюсь через забор и падаю с другой стороны.

В плече что-то трескается, но мне уже все равно. Все, о чем я могу думать, это как добраться до мотоцикла Игоря на обочине.

Я поднимаюсь и начинаю бежать. Лодыжка горит, но страх сильнее боли.

За спиной слышны шаги и звон ключей.

Я запрыгиваю на мотоцикл и нащупываю провода.

У меня получится!

На мотоцикле им меня не догнать.

Шаги приближаются, мотоцикл заводится с ревом. Я отпускаю педаль с пьянящим ощущением свободы в груди. Мне удалось победить смерть.

Мотоцикл дергается с места, но останавливается в воздухе, как подстреленный.

А я, я продолжаю лететь вперед. Перелетаю через руль и приземлюсь на дорогу. Рот наполняется кровью, я сплевываю гравий. Или это зубы?

Я не знаю.

Я ничего больше не знаю.

Но мозгу нужен ответ. Мозг продолжает работать, даже когда тело лежит в отключке.

Вспоминаю бутылочки «Фентанила» и глухое позвякивание. Вспоминаю, как выбросил их в море. Но перед этим заменил содержимое трех водой и поставил в шкаф.

Поэтому я проснулся? Они накачивали меня наркотиками? До того, как дошли до бутылочки с простой водой.

Это тот мужчина, с которым ссорилась Ракель?

Вспоминаю ее слова:

Если хоть один волосок упадет с его головы, я позвоню в полицию, если ты СЕЙЧАС ЖЕ не уберешься из моего дома, понятно?

Темнота окружает меня, на этот раз осторожно, почти нежно, заманивая обещанием свободы от боли и страха.

Но я не хочу. Не сейчас.

Я хочу понять. Мне столько нужно понять. Например, почему я лежу на дороге, а не сижу на мотоцикле по дороге в Стокгольм.

Темнота тянет сильнее, в глазах темнеет, пульсирующая боль затихает.

Я ищу взглядом мотоцикл, дергающийся в траве у моих ног.

И я вижу.

Что-то красное обмотано вокруг заднего колеса и сосны. Как длинная змея.

Длинный красный велосипедный замок, который я купил для Ракель.

Часть пятая
В долине теней

Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя.

До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня…

Иона 2:6-7

Манфред

Такси привозит меня на работу в начале первого ночи. Я все еще слегка навеселе после ужина с Мартином и Афсанех, но это не имеет никакого значения. В предвкушении скорой разгадки я легкой походкой иду через парк.

Малин уже на месте в конференц-зале, где мы собрали всю информацию по расследованию. На доске – фотографии Юханнеса Ахонена и Виктора Карлгрена. Рядом висит стихотворение, под которым кто-то написал печатными буквами: Ягненок = Ракель, Голубка = Юнас, Лев = Улле Берг.

Внизу фото Улле из полицейского архива. Он смотрит в камеру пустым взглядом.

– Как ты? – интересуется Малин.

– Нормально. Рассказывай! Где вы нашли Улле Берга?

– В шхерах. Дайте все знает. Он скоро будет. Работал весь вечер.

– Ничего себе. Я-то думал, он уходит домой в пять проветривать свою синтетическую рубаху.

Малин улыбается.

– Я дома тоже не была, – признается она. – Все думала о том, что могло произойти, но так и не придумала.

Я пожимаю плечами.

– А что тут думать? Берг убил Юханнеса Ахонена, Виктора Карлгрена и неизвестную жертву.

Малин закладывает руки за затылок и поднимает глаза к потолку.

– Все не так просто, – протягивает она.

– Обычно все просто.

– Почему?

– Кто знает. Но зачастую мотив – наркотики. Сегодня это главное зло.

Малин мои слова не убедили.

– Виктор Карлгрен на наркомана не похож.

– Его сестра сообщила, что он с приятелями покупал наркоту у типа по имени Монс или Мальте. Это может быть только Мальте Линден.

Малин качает головой.

– Слишком неочевидная связь, ты сам понимаешь. И кто жертва номер три? Парень со странным прикусом?

– Еще один нарик, – говорю я с уверенностью в голосе, которой на самом деле не испытываю.

Малин вздыхает и ерзает на стуле. Сминает салфетку в шарик и бросает в мусорную корзину у двери.

Он шлепается рядом, но Малин, погруженная в свои мысли, ничего не замечает.

– Почему ДНК Карлгрена было под ногтями Ахонена?

– Наверно, подрались, прежде чем Ахонена убил Улле Берг.

– Хм. Кожа под ногтями. Как она могла туда попасть? Если не во время секса.

– Говори за себя. Я своих партнеров не царапаю во время секса. Но могу предположить, что мужчины способны царапаться, когда другого выхода у них нет. Например, когда кто-то тебя душит или вонзает нож в живот. Когда ты при смерти, другими словами.

Малин потягивается.

– Травмы. Мощное насилие после наступления смерти. У них же почти все кости были переломаны. Что, черт возьми, Берг с ними делал?

– Может, тела попали под лодку? Самира говорила…

Малин перебивает меня:

– Все трое? Не думаю. И почему такие долгие промежутки между убийствами? Если бы это было связано с бандами, торгующими наркотиками, они умерли бы одновременно.

– Не знаю, – признаюсь я.

В коридоре раздаются шаги, и появляется Дайте. В одной руке у него бумаги, большой палец другой засунут за пояс лоснящихся брюк с кривыми складками. Расстегнутая рубашка обнажает поросшую седыми волосами грудь.

Он опускается на стул рядом с Малин, даже не здороваясь.

Я перевожу взгляд на Малин. Она в старых потертых джинсах для беременных и застиранной серой футболке, которая когда-то была белой.

Сегодня людям не важно, как они выглядят.

Они хотят казаться интересными, опасными, дерзкими. Хотят производить впечатление людей, объездивших весь мир, тусивших ночи напролет или работающих в борделях.

Опускаю взгляд на свои костюмные брюки, обтягивающие живот, и начищенные до блеска ботинки.

Дайте прокашливается.

– Улле «Бульдог» Берг совершил покупку на триста сорок крон вблизи кемпинга к западу от Стувшера.

– Откуда нам это известно? – спрашивает Малин.

– Из банка позвонили. Он воспользовался кредиткой вчера в пятнадцать тридцать шесть – впервые со своего исчезновения. И нам повезло. В магазине была камера наблюдения. Коллеги из Ханинге съездили за диском.

Ладде демонстрирует мутные черно-белые снимки мужчины в кепке и солнечных очках. На первом он входит в дверь, на втором стоит перед кассой. Опирается о стол левой рукой и подписывает чек правой. Третий снимок почти идентичен второму, разве что продавец стоит по-другому.

Я прокашливаюсь.

– Молодец, хорошая работа.

Дайте кивает.

– Это мое хобби, – кивает он. – Видеосъемка, – мечтательно говорит он, намекая на то, что мы многое о нем не знаем. Потом хмурит лоб и добавляет: – Но есть одна странность. Он очень долго подписывает чек.

– В смысле? – недоумевает Малин.

– Посмотрите на время.

Он показывает на циферки в углу снимков.

– Не понимаю, – качает головой Малин.

– Улле Берг стоит в той же позиции с ручкой над чеком на втором и третьем снимке, – поясняет Дайте.

– И что такого?

– Камера делает фотографии с интервалом в тридцать секунд. Даже самым ленивым идиотам в бюро находок требуется меньше времени на то, чтобы поставить подпись. И я уточнил у специалистов: время указано правильно.

Глаза Дайте поблескивают. Я вспоминаю, как мы смотрели снимки со взрывами автомобилей, и Дайте демонстрировал свои блестящие аналитические способности. Может, когда хочет.

Не сомневаюсь, что он – отличный полицейский.

– И что это значит? – спрашиваю я.

Дайте почесывает бороду.

– А хрен его знает.

Малин закатывает глаза.

– Может, отвлекся на что-то, – задумчиво продолжает Дайте.

Мы молча смотрим на зернистые фото.

– Лица не видно, – добавляю я.

Дайте кивает.

– Да. Но кассир его узнал. Этого типа хорошо знают в тех местах. Он живет в палатке перед кемпингом, что, естественно, никого не радует. И кассир сказал, что он никогда не расплачивался картой и не знал кода, так что его попросили показать документы. И знаете что?

Я пожимаю плечами, чувствуя, что вопрос риторический.

Дайте понижает голос и достает зубочистку:

– Этот идиот по-прежнему там. В своей палатке. Можно ехать и забирать готовенького.


Мы с Малин едем в Стувшер. В сером микроавтобусе перед нами едут Дайте и четверо вооруженных полицейских.

Я держу дистанцию и мысленно готовлюсь к операции.

Мы с Малин должны ждать у машин, пока Дайте с парнями будут арестовывать Улле Берга. Странно, что нам выделили четверо человек подкрепления для ареста одного, но зато меньше риска.

– Можешь курить, если хочешь, – говорит Малин, поглядывая на пачку сигарет между сиденьями. – Только окно открой.

– Я не курю, – отвечаю я.

Малин с минуту молчит, потом тихо произносит:

– Сегодня мы его возьмем.

Я молча киваю. По опыту знаю, что не стоит говорить «гоп», пока не перепрыгнешь.

Дорога извивается между зелеными полями и пастбищами. Красные домики разбросаны тут и там, как кубики лего. Одинокое облако медленно ползет по ясному небу.

– Почему его называют Бульдог? – интересуюсь я, снижая скорость перед конной перевозкой, сворачивающей к ферме.

– Улле Берга? Понятия не имею. Но могу узнать.

– Не надо. Это не срочно.

Однако Малин уже достает телефон.

– У меня есть номер бывшей девушки Берга. Я пошлю ей эсэмэс.

– Той, которую он избил до полусмерти?

Малин не отвечает. Водит по мобильному тонкими пальцами и убирает его в карман.

Мы проезжаем залив.

Волны сверкают на солнце, на линии горизонта торчат белые паруса, словно морские зубы.

Перед Стувшером микроавтобус сворачивает вправо, Малин бросает взгляд на карту.

– Вот тут, – говорит она. – Надеюсь, он еще на месте.

Я следую за серым микроавтобусом по проселочной дороге и останавливаюсь на обочине.

Полицейские выпрыгивают из микроавтобуса.

За ними выходит Дайте.

Все одеты в гражданское, как туристы. Точнее так, как туристы должны быть одеты, по их мнению, то есть бермуды и рубашки-поло.

В паре сотен метров от нас вдоль берега располагается кемпинг. Фургоны и кемперы стоят ровными рядами. Цветные палатки и складная мебель расставлены рядом. Над входом развевается шведский флаг.

Я паркуюсь, открываю дверцу автомобиля и вдыхаю аромат сена. Жмурюсь от придорожной пыли, поднимаемой ветром.

Мобильный пикает. Малин достает его и смотрит на экран. Потом поворачивается ко мне.

– Бульдог – это порода собак.

– А почему именно бульдог?

– Спрошу, – пожимает плечами Малин.

Мы идем к группе людей в комичных шортах до колен и разноцветных кофтах, окруживших Дайте. Земля сухая, и от каждого шага вздымается облачко пыли.

– О’кей, – объявляет Дайте, закончив брифинг. – По позициям. Начинаем через десять минут. Вопросы?

Мужчины качают головами и расходятся в разные стороны.

Я смотрю, как приземистая фигурка Дайте исчезает в поле. Перевожу взгляд на Малин, скрестившую на груди руки. И тут же я чувствую это – старое доброе осознание, от которого волосы встают на затылке и во рту все пересыхает.

Что-то не так.

Интуиция мне подсказывает.

Не знаю как, но я нутром чувствую, что мы не там, где нужно. Чувствую кожей, мышцами, всем телом.

Мой мозг еще не понимает, но тело уже чувствует. Мозг же ждет, когда к нему тоже придет это осознание, не спешит с выводами, не возражает.

Терпеливо ждет, когда тело подскажет ему, что делать.

Я смотрю на полицейских. Двое с удочками наперевес идут к воде. Один говорит по телефону. Другой в спортивной форме делает вид, что он на пробежке.

Через пару минут они будут у палатки Улле Берга. И арестуют его без проблем.

Но что-то тут не так.

Я смотрю на Малин. Она щурится от солнца. Вытирает потный лоб и вопросительно поднимает брови.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Что-то не так.

Она усмехается и качает головой.

– В смысле не так? – спрашивает она, глядя на Дайте, который с трудом поспевает за полицейскими с удочками. Она смотрит на часы: – Осталось пять минут.

Я хожу кругами по сухой траве и пытаюсь собраться с мыслями.

– Одна минута, – говорит Малин.

Пот льет со лба под воротник. Насекомые жужжат вокруг меня, чайки кричат.

Малин кладет мобильный в левую руку, а правой роется в кармане в поисках чего-то. Мобильный жужжит, и она пытается открыть сообщение левой рукой, но в результате роняет его в траву.

Пытаясь открыть сообщение не той рукой, Малин выронила телефон.

И тут я все понимаю.

На фотографиях из магазина в кемпинге Берг очень долго подписывал чек. Дайте это показалось странным.

– Дайте был прав, – произношу я свои мысли вслух. – Этот парень не знал, как подделать подпись Берга.

– Ты о чем? – спрашивает Малин, ища телефон.

– Он подписал правой рукой. Но Улле Берг левша.

Малин застывает.

– На снимках не Берг, – повторяю я. – Берг – левша.

Малин поднимает телефон. В ту же секунду он звонит.

Она медленно выпрямляется и хватается рукой за поясницу. На лице страдальческое выражение. Бросает на меня изучающий взгляд и отвечает на звонок.

– Да…

Молчит. Поглаживает живот, смотрит вверх.

– Восемнадцать? Что?

Малин опирается на машину, словно она больше не в состоянии стоять на ногах.

– Что за черт! И где он их нашел?

И затем:

– О’кей. Увидимся.

Я жду, пока она положит трубку.

– Поверить не могу. Это не он. Парню восемнадцать. Он утверждает, что нашел кредитку и паспорт в мусорке в Стувшере. Это показалось неправдоподобным, так что они его задержали.

Она вздыхает.

Несмотря на огромный живот, Малин выглядит такой юной и беспомощной. Мне хочется обнять ее и утешить.

– Ты прав.

– И что толку.

– Еще кое-что. Та книга, которую написал Игорь Иванов…

– Да?

– Малик прислал сообщение. Она пришла.

– И?

Малин качает головой.

– В книге только два слова. Lorem ipsum на всех страницах.

Слова кажутся мне знакомыми.

– Lorem ipsum, а это не…

– Да, текст-рыба, когда нужно показать, как издание будет выглядеть с текстом, но самого текста пока нет.

Малин опускается на траву.

– Отмывание денег, – предваряет она мой вопрос. – Добро пожаловать в двадцать первый век. Скачки и пиццерии уже не актуальны. Сегодня все происходит в цифровом пространстве. И вот вам пример креативности преступников. Книги выставлены на продажу в Интернете. Книги без содержания. Цена баснословная. Эта, например, стоила девятьсот крон. А потом боты делают заказы, и автор получает черные деньги.

– А доход можно задекларировать?

– Разумеется. Идеальное решение для отмыва денег. И статус писателя в придачу.

Малин тяжело вздыхает.

– Игорь не имеет никакого отношения к нашему стиху, – констатирую я.

Мобильный Малин снова жужжит. Она открывает сообщение и хмурит лоб.

– Что?

– Это от бывшей подруги Улле Берга. Его называли бульдогом, потому что…

Она встречается со мной взглядом и качает головой, словно не верит своим глазам.

– Потому что у него были странные зубы… как у бульдога. Странный прикус. Как у…

– Жертвы номер три, – заканчиваю я. – Черт! Черт! Жертва номер три – это Улле Берг!

Малин беспомощно смотрит на меня:

– Но если Берг мертв, то кто тогда преступник?

Самуэль

Я так долго был в пещере, что о Свете остались только слабые воспоминания, намек на прошлое, поблекшее и утратившее всякое значение.

Потому, когда Свет хватает меня и поднимает с земли, мне становится страшно. Я уже привык к темноте пещеры. Крылья стали сильнее, глаза освоились в темноте. Мне никто не нужен, и я никому не нужен.

И это прекрасно.

Но Свет хватает меня, тащит вверх на поверхность. Я не в Теле, но и не в пещере. Беспомощно парю где-то посередине, застряв между двумя пространствами. Это все равно что стоять на сцепке между двумя вагонами: видеть двери обоих, не имея возможности открыть ни одну из них.

Под конец я против своего желания приземляюсь в Тело. Чувствую каждую его клеточку, каждый сантиметр мяса, крови и костей.

И острую боль.

И среди хаоса, среди боли присутствуют и повседневные вещи: муха, бьющаяся о стекло, слабый запах порошка от простыни, аромат свежесрезанной розы в вазе на тумбочке.

Я слышу звуки – кто-то передвигается по комнате. Но открыть глаза не могу, такое ощущение, словно веки весят не меньше ста килограмм.

Паника возвращает меня к жизни, внутри рождается крик, но застревает где-то в горле, как кусок картошки.

– Юнас?

Это голос Ракель, но звучит он словно сквозь толщу воды.

Рука поглаживает мне волосы, мягкие губы прижимаются к щеке.

– Милый Юнас!

Я поворачиваюсь и даю ей пощечину.

Но только в мыслях, потому что тело неподвижно, как замороженный стейк в витрине супермаркета.

– Мой бедный мальчик, – шепчет она. – Ты в чреве кита.

Она сумасшедшая, констатирую я без всякого интереса. Я словно смотрю фильм – извращенный фильм.

– Я о тебе позабочусь. – Она накрывает мою руку своей и строгим тоном добавляет: – Но сперва я должна позаботиться о том, чтобы такое больше не повторилось, Юнас. Это было очень глупо. Ты еще слишком болен, чтобы выходить. С тобой могло приключиться несчастье. Ты мог поскользнуться на скалах, упасть в море…

Ракель всхлипывает, убирает руки. Я слышу, как она подходит к подножию кровати.

– Я не могу снова тебя потерять, понимаешь?

Раздается звук металла. Как будто монеты гремят в жестяной коробке. Потом глухой металлический звук от предмета потяжелее.

Какой-то инструмент.

Она убирает одеяло с моих ног, и лодыжки обдает прохладным воздухом.

– Я знаю, что ты меня слышишь, – говорит она. – Слышишь, но не можешь пошевелиться. Я не монстр, но я не могу позволить тебе сбежать. Это ради твоего же блага.

Одной рукой она берет меня за ногу. Я чувствую что-то острое пяткой. Слышу удар, и пятка взрывается от острой боли. Вся нога горит. И хотя я плохо соображаю, кричу от боли и толкаю ее двумя ногами так, что она врезается в стену.

Но это происходит только в моей голове.

Потому что в реальности я лежу в кровати Юнаса, пока она бьет и бьет молотком, и боль пронзает меня снова и снова.

Когда Темнота утягивает меня вниз, я ей благодарен.

Я не хочу больше Света, не хочу быть в Теле.

Прежде чем погрузиться в забытье, я успеваю проанализировать случившееся и даже выдвинуть гипотезу. Но она кажется просто невероятной, такой больной, такой безумной, что мне не верится, что это может быть правдой.

Неужели она правда сделала это?

Вбила мне в пятку гвоздь?

Манфред

Домой я возвращаюсь поздно.

Новость о том, что Улле Берг не тот, кто нам нужен, лишила меня последних сил. Разочарование сложно передать словами.

Да, я знаю, что он может быть причастен к смерти сына Ракель, если верить стихотворению. Но он не мог убить Ахонена или Карлгрена, поскольку его труп оказался в воде раньше их.

Либо Лев – не Улле Берг, либо он не причастен к смерти молодых людей.

Я тихо прикрываю дверь, чтобы не разбудить Афсанех, но она выходит меня встречать. Обнимает и целует в губы. Потом сообщает, что приготовила мое любимое блюдо – курицу с рисом с шафраном – и решила меня дождаться.

Мы едим и обсуждаем прошедший день.

Об Улле Берге я не рассказываю. У меня нет на это сил.

Мы болтаем о каких-то глупостях. Впервые за долгое время. Открываем бутылку дорогого вина, припасенного для особых случаев, и быстро ее опустошаем. Потом занимаемся любовью на полу гостиной, как легкомысленные подростки.

Как будто наша дочь не лежит в больнице.

После я иду в душ.

Долго стою под струями горячей воды. Смываю разочарование и пыль от кемпинга. Гоню прочь мысли о так называемой книге Игоря, все содержание которой – два слова на латыни, изданной с целью отмыва денег от торговли наркотиками.

Выхожу из ванной и вижу перед дверью жену.

– Мне тоже не помешает душ, – говорит она, проскальзывая в ванную.

Иду в спальню и сажусь на кровать. Бросаю взгляд на окно, за которым небо начинает темнеть.

Открытый ноутбук Афсанех лежит на подушке. Мое внимание привлекает фото молодого человека в кровати. Снимок красивый и отталкивающий одновременно. Он обращает на себя внимание.

Я подвигаю ноутбук ближе.

Рубрика набрана шрифтом в старинном стиле. «Борьба за жизнь».

Я опускаю взгляд ниже.

Взгляд останавливается на стихотворной строфе:

Я выплакал море слез
И лег умирать
На мягкую траву горя.
Но снова появился лев,
И в своей пасти
Он нес невинного голубя…
Я замираю, а сердце пропускает удар.
Этого не может быть.
Это, черт побери, невозможно.

Афсанех возвращается с полотенцем, обернутом вокруг бедер.

– Что это? – спрашиваю я, показывая на экран.

Она хмурит брови.

– Блог, а что?

– Кто автор?

Афсанех снимает полотенце, вешает на спинку стула и натягивает мою старую футболку.

– Не знаю. У нее сын с повреждением мозга. Это все, что я знаю. Она очень активна на форуме. Много постит.

Афсанех присаживается рядом и гладит меня по щеке.

– Я устала, – зевает она.

Я не отвечаю. Изучаю содержимое блога.

Снимки юноши в постели. Крупный план руки, затылка, розы в вазе с каплями росы на лепестках. Морские пейзажи, скалы, маяк.

Лица не видно. На паре снимков женщина в профиль. Фото размытое. Волосы, развевающиеся на ветру, закрывают лицо.

– Она знаменита?

– Что ты имеешь в виду?

Афсанех ложится в постель.

– Может, выключим свет?

– Много людей читают ее блог?

– Не меньше ста тысяч, ты же видишь по комментариям. Милый, извини, но я хочу спать.

– Можно мне одолжить компьютер?

– Конечно, – отвечает она и гасит свет.

Я долго сижу в гостиной и читаю блог, хотя голова раскалывается, а тело требует сна. В блоге речь идет обо всем – о материнском горе, о несчастном случае, о повседневных проблемах, связанных с уходом за больным сыном.

В три часа утра я звоню Малин. Она отвечает после пятого гудка.

– Можешь приехать в офис?

Она отвечает не сразу.

– Ты в курсе, который сейчас час?

– В курсе.

Она вздыхает.

– Это важно?

– Чертовски важно.

Парой часов позже мы с Малин подробно прочитали блог Ракель и сравнили с нашей последовательностью событий. Изучили снимки и комментарии подписчиков.

Солнце взошло, Полицейское управление наполнилось жизнью. Слышно, как сотрудники хлопают дверьми, бегут по лестницам. Аромат свежесваренного кофе заполняет весь этаж. Дайте заглянул, выслушал наши новости и ушел.

– Покажи информацию об авторе, – просит Малин.

Меня зовут Ракель. Мой сын Юнас был самым обычным подростком, пока с ним не приключился несчастный случай. Я была так счастлива, когда мне сказали, что он выжил. Тогда я не понимала, что борьба за жизнь только началась. В результате несчастного случая мой сын получил травму мозга и впал в кому. Но я решила не сдаваться. Я сама ухаживаю за сыном. Читайте о нашей каждодневной борьбе в блоге.

– Если верить стихотворению, лев убил сына, – произносит Малин. – Но сын же жив.

Она кивает на снимок на экране компьютера.

– Знаю, может, не надо понимать стих буквально. Может, это все символы. Может, только кажется, что он мертв, потому что в коме.

Входит Дайте.

– Мы ее нашли. Я говорил с прокурором. И с криминалистами. Наши айти-эксперты изучат блог, но они уже вычислили его владельца. Это Сюзанна Бергдорф.

В комнате повисает тишина.

– Сюзанна?

– Она только называет себя Ракель, – хмыкает Дайте. – Сюзанна Бергдорф родилась и выросла во Флене в Сёрмланде. В юном возрасте подавала надежды как пловчиха. Вдова, мать сына-инвалида Юнаса. Муж скончался от воспаления легких четыре года назад. До несчастного случая с сыном она работала в аптеке. Сына сбила машина. Водитель скрылся с места происшествия. Родители давно мертвы. Отец был священником в Шведской церкви, мама – домохозяйкой. Развелись, когда Сюзанна была ребенком. Я получил также контакты ее психолога и одного из друзей. Судя по всему, она проходила курс психотерапии.

– И где она сейчас?

– Вот в этом-то и проблема, – вздыхает Дайте, опускаясь на стул. – Мы не знаем. Она зарегистрирована по адресу, на который приходит почта, но там никто не живет. Дом пустует уже больше года. Каждый месяц она забирает пособие и страховые платы через банкомат в центре Ханинге. Мы запросили видео с камеры наблюдения.

– Итак, – объявляю я и подхожу к доске. Беру маркер и начинаю писать: – Мы можем связать три жертвы по ДНК.

Я пишу имена Юханес Ахонен, Виктор Карлгрен и Улле Берг на доске. Обвожу их в круги.

– По словам свидетелей, Улле Берг связан с Ракель-Сюзанной.

Я пишу «Ракель-Сюзанна», обвожу кругом и соединяю стрелочкой с Улле Бергом.

– Тела были найдены к югу от от Стокгольма. Их вполне могли сбросить в море в Стувшере. Именно там, по словам матери пропавшего мальчика, и жила Ракель.

– Той, которую спугнула та беременная девчонка? – уточняет Дайте.

– Да. Она говорила, что сын работает в Стувшере. А это недалеко от Ханинге.

– Именно так, – кивает Дайте. – Но Сюзанна и Юнас Бергдорф там не зарегистрированы Мы уже проверили.

– Ракель тоже там нет, – добавляет Малин.

– Они там могут жить и без регистрации, – возражаю я.

Взгляд Дайте устремлен на снимок Улле Берга. Он сунул в рот зубочистку и механически жует.

Я рисую круг рядом с Ракель и пишу внутри «Лев».

– Сюзанна – ключ ко всему. Найдем ее – найдем и льва.

– Если он существует.

– Профиль убийцы указывает на мужчину, – поясняет Малин. – Насилие, то, как избавились от тел, все указывает на это.

– В любом случае нам надо найти Сюзанну.

Я возвращаюсь к ноутбуку и показываю всем фото.

Темное море, гладкие скалы. Маяк в лучах заходящего солнца. Силуэты тощих сосен на фоне синего неба.

– Я попробую связаться с психологом, – говорю я. – Гуннар, можешь попросить Малика выяснить, где сделаны снимки?

– Маяк, – кивает Дайте, вытаскивая зубочистку изо рта и наклоняясь к экрану. – Маяк нам поможет.

– Вот именно. Его видно на многих снимках. В Стувшере наверняка только один маяк. Попроси Малика помочь. И попроси коллег поехать в Стувшер пообщаться с местными жителями. Кто-то должен ее знать.

Дайте кивает, кидает зубочистку в мусорную корзину и выходит из конференц-зала.

Пернилла

Мы въезжаем в гавань в Стувшере.

Стина вращает руками, которые все в пигментных пятнах, а ее сосредоточенный взгляд устремлен на причал. Я бросаю взгляд на заднее сиденье, где Бьёрн грызет грязные ногти.

На часах начало одиннадцатого.


Вода все еще несет память о ветре и волнениях открытого моря. Они по-прежнему запечатлены в его исполинском теле – тяжело вздымается морская гладь, а волны с удивительной силой обрушиваются на камни.


Небо ярко-синее. Воздух свежий. Над водой легкая дымка тумана. Скалы гранитным ожерельем выстроились на горизонте. Пахнет илом, смолой и свежесваренным кофе. С лодок, пришвартованных в гавани, доносятся смех и разговоры.

Меньше чем через час Ракель приедет на встречу с Тео, бросившим гимназию и нуждающемся в подработке.

Тео на самом деле Бьёрн, но мог быть и Самуэлем.

Я смотрю на гавань и пытаюсь решить, где лучше припарковаться, чтобы не упускать Бьёрна из вида во время встречи. Мы со Стиной останемся в машине, но нельзя, чтобы Ракель нас заметила.

– Может, там? – спрашивает Стина, показывая на продуктовый магазин. – Там уже стоят две машины, так что мы не привлечем внимания. И оттуда хорошо видно причал и дорогу.

– Ты права, – говорю я.

Бьёрн молчит, но я слышу, что он продолжает грызть ногти.

Я паркуюсь, мы идем в магазин и покупаем безумно дорогой кофе с молоком из каких-то индийских орехов, садимся обратно в машину и ждем.

– Не понимаю, как этот магазин не разорился, – комментирует Стина по возвращении в машину. – Ассортимент просто ужасен. Куча странных продуктов и веганской фигни. Кто это покупает? Уж точно не наши покупатели. И пол у них грязный. А сотрудники глядели в мобильные телефоны вместо того, чтобы помогать клиентам. А эти льняные передники – только пустая трата денег.

Она фыркает и снимает солнечные очки.

Время тянется.

Проверяю мобильный, но сообщений нет, на дисплее пусто. Видно только фото нас с Самуэлем, сделанное прошлым Рождеством.

На этом фото он безумно похож на Исаака: узкое лицо, выразительные темные глаза, высокие скулы, изгиб верхней губы.

«Обещаю, я верну тебе отца, – думаю я, поглаживая фото на дисплее указательным пальцем. – Только вернись домой. Я сделаю все что угодно, только бы ты вернулся».

Часы на мобильном показывают без четверти одиннадцать. Я поворачиваюсь к Бьёрну:

– Ты готов? Если нет, можем повторить легенду еще раз. Повторение не помешает. Если хочешь, конечно.

Бьёрн вынимает палец из рта и встречается со мной взглядом.

– Все в порядке, – отвечает он. – Я поговорю с ней, а потом вы поедете за ней следом. Это несложно.

– И не рассказывай ей никаких личных сведений. Ни твое имя, ни номер телефона, ни…

– О’кей, – вздыхает Бьёрн, – с какой стати мне это делать?

Я поднимаю глаза к небу – этому безумной красоты синему своду, отделяющему нас от Него. Кладу телефон рядом с коробкой передач, делаю глоток омерзительного кофе и смотрю на гавань. Смотрю на туристов с тележками, нагруженными канистрами с водой, сумками-холодильниками и пакетами с продуктами, и на женщин, заходящих в магазин, чтобы купить «фигни», как выразилась Стина, – гранатово-яблочный сок, засоленную с можжевельником форель, тахини или веганских салатов.

На причале пусто, за исключением дамы лет шестидесяти, читающей утреннюю газету на лавке у семафора. Она расстегнула блузку, подтянула юбку, скинула туфли и закинула ноги на сумку.

Может, это Ракель?

– Это не она, – читает мои мысли Стина. – Слишком старая. Ракель моложе, лет сорок-пятьдесят.

Белый «Мерседес» паркуется рядом с баром, и из него выходит фигуристая блондинка лет тридцати. У нее пышный бюст и длинные ярко-розовые хищные ногти. Она неуверенно оглядывается по сторонам и наконец подходит к расписанию парома на доске. Поднимает солнечные очки со стразами на лоб и начинает изучать расписание.

В машине остались двое детей лет пяти. Судя по всему, они дерутся на заднем сиденье.

– Это не она, – уверенно заявляет Стина. – У Ракель нет маленьких детей. И с такими ногтями она бы не смогла ухаживать за сыном-инвалидом. Не знаю даже, как эта краля подтирает себе задницу.

Стина смеется над своей шуткой.

Я обвожу взглядом гавань.

Черный «Вольво» паркуется рядом с белым «Мерседесом», и из него выходит женщина с длинными темными волосами, одетая в джинсовые шорты, тонкую белую блузку и вьетнамки.

Она оглядывается по сторонам и выходит на причал. Присаживается на скамейку рядом с пожилой женщиной и ждет.

Я разглядываю машину.

Она выглядит новой. На переднем стекле значок разрешения на парковку для инвалидов.

– Это она, – шепчу я, хоть отсюда нас не слышно.

– Да, возможно, – кивает Стина.

Бьёрн открывает дверь.

– Будь осторожен, – просит Стина.

– Отстань, – огрызается Бьёрн.

Женщина, которая может быть Ракель, сидит, опустив руки на колени. Когда Бьёрн подходит, она поднимается и протягивает ему руку. Потом они садятся и начинают разговаривать.

Ракель жестикулирует, Бьёрн смеется.

– Сколько они будут разговаривать, как думаешь? – спрашивает Стина.

– Не знаю, – отвечаю я. – Сколько обычно длится собеседование?

Стина не отвечает.

Я включаю радио, подозревая, что разговор может затянуться.

Диктор сообщает, что жара продержится еще неделю и что резко возросло количество несчастных случаев в воде. Вчера утонули брат и сестра трех и четырех лет – в купальне в коммунне Норртэлье. Согласно показаниям свидетелей, мать в тот момент была занята своим мобильным телефоном.

– Какой ужас! – восклицает Стина и выключает радио. – Что творится с людьми? У тебя маленькие дети в воде, а ты пялишься в мобильный. Это просто преступление!

Я собираюсь ответить, но тут Ракель поднимается. Бьёрн тоже. Они вместе идут к парковке.

– Что они делают?

– Понятия не имею, – отвечает Стина.

Они подходят к «Вольво».

– Наверное, прощаются, – предполагает Стина.

Но вместо этого Бьёрн обходит машину и садится на пассажирское сиденье.

– Боже милостивый! – шепчет Стина. – Что он делает? Я же сказала ему – ни в коем случае не иди с ней. Почему он никогда меня не слушает?

Черный «Вольво» отъезжает, поднимая облако пыли.

– Поторопись! – велит мне Стина.

Я тороплюсь. Включаю зажигание, переключаю передачу, нажимаю на газ.

Но моя развалюха только кряхтит и не двигается с места.

– Прости, – шепчу я. – Что-то не так. С зажиганием. Иногда она не заводится. Иногда заводится даже на морозе, а иногда…

– Трогай! – орет Стина.

Я снова включаю зажигание. Коробка передач трещит, но автомобиль начинает катиться.

Мы следуем за черным автомобилем, и нам везет: джип окраски милитари въезжает на дорогу между нами, снижая риск быть обнаруженными.

Но тут джип останавливается, и мы тоже.

– Объезжай! – командует Стина.

– Не могу! – кричу я, показывая на встречные автомобили.

– Объезжай!

– Но это же не положено.

Две девушки выходят из джипа, открывают багажник и неспешно начинают доставать сумки.

– Боже милостивый! – выдыхает Стина.

Я нажимаю на педаль газа и объезжаю джип. Это смертельно опасный маневр, и я едва успеваю вывернуть обратно на мою полосу до столкновения с встречным автомобилем.

Я замедляю ход и всматриваюсь вперед.

– И что дальше? – спрашивает Стина.

И потом снова:

– Что?

Я смотрю на проселочную дорогу, извивающуюся перед нами, на тощие кривые сосны у дороги и валуны, торчащие среди кустов.

Черного «Вольво» нигде не видно.

Самуэль

Не знаю, сколько я был в Темноте, но Свет снова вытащил меня наружу.

Я слышу приближающиеся шаги, голоса, смех.

Смех Ракель.

Я снова вернулся в Тело.

Боль в ноге просто невыносимая. От нее хочется плакать, но глаза сухие. Только пот выступает на висках и сердце колотится как сумасшедшее.

Открывается дверь, и входит Ракель в компании парня с длинными светлыми волосами.

Сквозь чуть приподнятые ресницы я не успеваю их разглядеть, прежде чем они подходят ближе и исчезают из моего крошечного поля зрения.

– Можешь присесть тут, – говорит Ракель, и я слышу скрип кресла, в которое садится парень. Снова скрип – на этот раз от табурета, на который садится Ракель.

Теплая рука накрывает мою.

– Это Тео, – говорит Ракель, сжимая мне руку. – Он пришел с тобой познакомиться. Может, он будет у нас работать. Составлять тебе компанию. Читать вслух и ставить музыку.

Губы легко касаются моей щеки. Этот поцелуй жжет, как каленое железо. Меня мутит.

Парень спрашивает что-то про мой нос. Ракель отвечает:

– Ах, да. Юнас питается через зонд. Но тебе не нужно об этом думать. Я этим занимаюсь.

Мне хочется закричать, чтобы они вытащили из моего носа эту чертову трубку, но я не могу. Язык не слушается. И безумная боль заглушает мысли, не дает ничего сообразить.

– Он упал? – спрашивает парень.

– Да, с ним случился эпилептический припадок пару дней назад. Но это только выглядит ужасно. Все заживет.

Капля пота стекает с виска за ухо. Я слышу хлюпающий звук и чувствую что-то холодное на коже руки.

Пальцы Ракель методично втирают крем мне в кожу.

– У него сохнет кожа на руках, – поясняет она. – Я смазываю их пару раз в день. И губы тоже. Тут на тумбочке бальзам для губ.

Снова звук выдавливаемого из тюбика крема, и Ракель начинает массировать мне другую руку.

– Ууууу, – хриплю я, но это больше похоже на стон.

– Он знает, что ты здесь, – театрально заявляет Ракель, изображая удивление и волнение. – Я думаю, вы поладите!

– Не знаю, – отвечает парень. – Я вообще-то ничего не знаю о медицине и всяких таких вещах.

– Все, что тебе нужно, это составлять ему компанию. Читать ему, ставить музыку. Обычно он спокоен, но порой с ним случаются припадки. Или судороги. В таком случае сразу зови меня. Иначе он может себе навредить.

– Хорошо.

– Можешь ему почитать. Начни с того места, где закладка.

– Сейчас?

– Конечно.

Парень прокашливается и начинает читать.

– Тебе не нравится Париж?

– Нет.

– Почему бы тебе не поехать в другое место?

– Нет другого места.

– Я только пошутила. Сейчас читать не надо. Ты же только у нас в гостях.

– А… хорошо.

Парень прокашливается.

– Красивый браслет.

Рука Ракель замирает. Мое запястье приподнимают вверх. Кто-то теребит мамин браслет из бусинок.

Мне хочется плакать, но все слезы высохли.

– Хорошенький, да? – дрожащим голосом спрашивает Ракель. – Он сделал его мне в первом классе, но после несчастного случая я надела его ему на запястье. Хочу, чтобы браслет берег его. Посмотри на бусинки.

Парень наклоняется вперед. Я не вижу его, но чувствую его теплое прерывистое дыхание на своей коже.

– М-а-м-а, – читает он как тупой шестилетка.

И когда он это делает, когда произносит эти слова, которые не имеет права произносить, во мне что-то пробуждается к жизни и все тело сотрясается в судорогах.

Мне хочется его ударить. Так сильно, чтобы он влетел в стену головой.

Рука взлетает к нему, но слишком медленно. Пальцы скрючиваются и царапают его по лицу. Я чувствую, как ногти впиваются ему в кожу, слышу, как он вопит и отшатывается.

– Но Юнас! – восклицает Ракель. И потом: – Не знаю, что произошло. Он никогда…

– Ничего страшного, – отвечает парень.

– Погоди, я принесу дезинфицирующее средство, – говорит Ракель.

Я слышу шаги и вижу, как Ракель выходит из комнаты.

Повисает тишина.

Слышно только тяжелое дыхание незнакомца. Слышится щелканье телефона.

Он меня фоткает.

Зачем.

Еще через секунду раздаются шаги. Ракель вернулась.

Я пытаюсь выдавить из себя слова предупреждения. Потому что хоть мне и не понравилось, что он трогал мамин браслет, но я не хочу, чтобы он тоже попал к Ракель в лапы.

Но из моего рта не доносится ни звука. Язык не шевелится. Губы мягкие как масло.

– Что ты делаешь?

– Я только…

Ракель входит в комнату.

– Почему ты снимаешь моего сына на телефон?

– Я… я ничего не снимал… я…

– Дай мне мобильный! – вопит Ракель.

– Нет! – кричу я. Нет, нет, нет. Но только в моей голове.

Манфред

Улле Вальден под шестьдесят. В квартиру в районе Йердет она переехала недавно. Эффектная женщина в годах с густыми волосами с проседью в облегающем красном топе, подчеркивающем отличную фигуру. В ушах – крупные серебряные серьги, на шее – скромная нитка жемчуга, наверняка баснословно дорогая.

У женщины узкие и худые руки, но крепкое рукопожатие. Пожимая ей руку, Дайте одаряет Уллу одной из своих нечастых улыбок. Живот втянут, плечи расправлены. Лицо расслабленно, глаза сверкают. Сейчас он больше похож на влюбленного мальчишку, чем нытика, к которому мы уже привыкли.

– Гуннар, – представляется он, энергично пожимает даме руку и расплывается в широченной улыбке.

Они так и стоят в прихожей, пока мы с Малин обмениваемся понимающими взглядами. То же самое было и на встрече с Туулой Ахонен. В комнате словно летали искры. Так и на этот раз между Дайте и элегантной дамой явно пробежала искра.

– О, – смущенно улыбается Улла и, заметив, что ее рука все еще в руке Дайте, выпускает ее. –   Добро пожаловать, Гуннар, – добавляет она.

Улла проводит нас в небольшую, но уютную гостиную.

Мебель натерта воском. На полу расстелены плетеные коврики. На стенах – красочные картины. Солнечный свет льется сквозь раскрытое окно.

– Присаживайтесь, – предлагает Улла. На щеках у нее вспыхнул румянец. – Хотите кофе?

– Нет, спасибо, – благодарю я. – Мы ненадолго.

– А я выпью, – протягивает Дайте.

Улла с улыбкой идет в кухню.

Мы с Малин садимся на диван, а Дайте на стул. На лице у него написано блаженство. Мы с Малин переглядываемся, и я киваю, подтверждая, что мы думаем об одном и том же.

Улла возвращается с кофе и булочками с корицей. Ставит поднос на тумбочку, отодвигая в сторону вазу с розовыми пионами и газеты. Потом присаживается на табурет. Надевает очки в красной оправе и смотрит на нас.

– Так вы хотите поговорить о Сюзанне Бергдорф?

– Да, – отвечаю я. – Я знаю, что вы связаны врачебной тайной, но поскольку мы расследуем дело о нескольких убийствах, это вас от нее освобождает.

– Я в курсе, – спокойно произносит Улла. – Как я могу вам помочь? В чем подозревают Сюзанну?

Я не даю прямого ответа:

– Не могли бы для начала рассказать нам о ней?

Улла кивает и поправляет юбку.

– Сюзанна одна из тех пациентов, которых сложно забыть. Она пришла ко мне с депрессией. Врач в поликлинике посоветовал ей записаться к психотерапевту.

Она делает паузу, обводит комнату глазами и продолжает:

– Ее можно пожалеть. В детстве она была жертвой травли. У нее не было друзей. Были проблемы с социальным общением. Родители рано умерли, кажется, от рака. Потом заболел и умер муж. И в довершение всех бед с сыном произошел несчастный случай. Она заботилась о муже сама до самой смерти. А теперь ухаживает за сыном. Пожертвовала собой ради мужа и сына. Многие считают это прекрасным поступком, но не я. Мне кажется, ей следовало думать и о себе тоже. Так я ей и сказала.

– Вам известно, как умер ее муж?

Улла качает головой.

– Подробностей я не знаю, помню только, что всех удивила его кончина. У него был рассеянный склероз, но он хорошо его переносил. Пока не умер. Ничто этого не предвещало. Это был шоком для Сюзанны.

Часы на стене пробили один раз.

Я прокашливаюсь:

– Вы поддерживаете с ней связь?

Улла грустно улыбается, поправляет очки и качает головой.

– Нет. Я ушла на пенсию. Больше не принимаю пациентов. После развода переехала в Стокгольм, чтобы быть поближе к моей дочери Грете.

После слов о разводе ее взгляд устремляется на Дайте, который снова улыбается и поднимает недоеденную булочку вверх.

– Очень вкусно, – хвалит он с таким видом, словно Улла подал ему единорога, а не самые обычные и, если уж говорить по правде, суховатые булочки с корицей.

Улла благодарно улыбается и вся заливается краской.

– Спасибо, – бормочет она.

– Был ли у Сюзанны бойфренд после смерти мужа?

– Не знаю.

– Вам говорит что-то имя Ракель? – спрашивает Малин.

– Ракель? Нет, не думаю. Похоже на библейское имя. Я плохо знаю Библию.

Я разглядываю коврик. Интересно, будет ли от этой встречи польза. Психолог, конечно, приятная женщина, но, судя по всему, ничего полезного она не скажет.

– Сюзанна интересовалась Библией? – продолжает расспросы Малин.

Улла приподнимает аккуратные брови.

– Ну… не знаю, верующая она или нет, если вы про это. Но ее отец был священником, она хорошо знала Библию и часто на нее ссылалась.

– Какие именно места в Библии?

Улла качает головой.

– Нет. Это было так давно. Или… Ой… Какая я глупая. Она говорила об Ионе в чреве кита. Считала, что ее сын заперт в чреве кита, как Иона, что он в плену у болезни.

Снова пауза. Малин смотрит на меня и задает новый вопрос:

– Ваши сеансы ей помогли?

– Думаю, да. Друзей у нее не было. Со мной она могла поговорить по душам. Я пыталась помочь ей найти людей для общения – и в реальности, и в Интернете. Существует масса форумов в Интернете, где сидят люди с такими же проблемами, как у нее. Я предложила ей там зарегистрироваться.

Малин записывает все в блокнот.

– И она последовала совету?

Улла пожимает плечами.

– Да. После смерти мужа она нашла друзей в Интернете, и они помогли ей пережить горе. Я видела, что эти виртуальные друзья для нее большая опора. И она тоже им помогала. Взаимопомощь – это прекрасно. Но потом случилось это несчастье с сыном. И она снова замкнулась. Стала реже приходить. Сначала я за нее переживала, но потом поняла, что теперь ей есть с кем поговорить и помимо меня.

– Думаете, Сюзанна может быть опасна для себя или других?

– Опасна?

Улла растерянно смотрит на них. Вопрос явно ее смутил.

– Не могу представить, чтобы Сюзанна могла кому-то причинить вред. У нее не было склонности к насилию, если вы об этом спрашиваете. Ее проблема заключалась в том, что она закрытый человек, которому сложно делиться с другими своими чувствами.

Мобильный Малин вибрирует.

Она читает сообщение и поворачивает телефон экраном ко мне.

Эсэмэс от Малика.

Сюзанна Бергдорф живет на Мархольмен рядом со Стувшер. Встречаемся в управлении в 15.00.

– Это, должно быть, тяжело, – говорю я, пытаясь завершить наш разговор, – не иметь близкого друга, не иметь возможности поделиться чувствами…

– Всегда есть выход, – перебивает меня Улла. Глаза у нее блестят. На лице написан энтузиазм. – Даже говорить необязательно. Можно писать. То, что сложно произнести, можно написать. И Сюзанна нашла себя в этом. Она писала стихи. Очень красивые стихи.

Самуэль

– Мне жаль. – Ракель гладит меня по щеке. – Не знаю, зачем этому Тео понадобилось тебя фотографировать и кто он, но тут тебе нельзя оставаться.

Дверь закрывается, шаги Ракель затихают, и я снова один на один с болью и страхом.

Тут тебе нельзя оставаться.

Что она имеет в виду?

Снова хлопок двери.

Мысли прояснились, тело вернулось к жизни. Я могу шевелить пальцами, но руки и ноги меня не слушаются.

Ракель держит меня на наркотиках. Это я понял.

Только не понимаю зачем. Зачем ей это? Что за извращенное удовольствие доставляет ей держать меня в кровати, массировать руки кремом и совать в нос чертову трубку.

Шаги приближаются. И с ними новый звук – дребезжащий, металлический, словно от листа железа, бьющегося о ступеньки.

– Мы спешим, – бормочет Ракель.

Одна рука хватает меня за правое предплечье, другая – за правую ногу, тянет к краю кровати.

Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Только руки могут шевелиться. Снова и снова сжимаю кулаки, расставляю пальцы, пытаюсь разогреть мышцы. Пытаюсь схватиться за матрас, чтобы не дать ей стянутьменя на пол, но все бесполезно.

Мое тело беспомощно соскальзывает с матраса вниз. Но не на пол, а на что-то твердое, похожее на дно ящика.

Ракель кладет меня на бок, сгибает мне ноги и укладывает в ящик. Руки подтягивает к груди. Я лежу в позе зародыша.

Ракель выходит из комнаты. Щекой я чувствую холодное железо.

Я сжимаю руки. Чувствую сухую потрескавшуюся кожу под бусинками на браслете. Этот наркотик иссушает тело, как солнце в пустыне.

Шаги приближаются.

Что-то мягкое накрывает меня, наверное, покрывало.

Ракель приподнимает ящик. Голова оказывается выше, ноги ниже. Ящик трясется.

Теперь я знаю.

Я в садовой тачке.

Эта безумная тетка положила меня в тачку, как тогда Игоря.


Она толкает тележку через дверь вниз по пандусу. Потом по дорожке через сад – я слышу, как гравий хрустит под колесами.

Голова то и дело бьется о дно тачки, но я ничего не могу поделать. Пахнет землей и травой. Камушки попадают в рот.

Я думаю о маме и Александре. О том, что я готов на все, чтобы только вернуть их, вернуть обратно свою жизнь. И каким дураком я был, когда верил, что мне удастся обмануть и обокрасть Ракель, в то время как злодейкой была она сама.

Эта милая Ракель, понимающая, та, которая пекла блинчики, говорила со мной, как мама. Купалась по утрам, подрезала розы, даже спасла мне жизнь.

Она теперь везет меня в садовой тачке?

Должно быть, это Бог меня наказывает.

Но даже в этот момент я не верю в Бога.

И не надеюсь на божественное спасение. Потому что если бы Бог существовал, Он бы не позволил Ракель творить все эти зверства. Нет, Он был расплющил ее между пальцами, как надоедливое насекомое.

Тачка попадает в яму, и руки оказываются на краю.

Почему она молчит? Почему не объясняет свое поведение?

А какая тебе разница? Ты все равно умрешь, поганец.

Глаза жгут сухие слезы. Может, эффект наркотика наконец слабеет?

Что-то колет мне щеку, что-то острое, похоже на иголку. Огромным усилием воли я приподнимаю одно веко и пытаюсь рассмотреть что это, но безуспешно. Лежит слишком близко.

Тут тележка подпрыгивает на камне, и предмет выкатывается из-под меня и оказывается в нескольких сантиметрах от лица.

Это божья коровка. Ненастоящая. Сережка в виде божьей коровки.

Тачка останавливается. Голова опускается, ноги поднимаются.

Тишина, потом дрязг ключей и калитки.

Голова поднимается, и мы едем дальше.

Ракель сворачивает. Кожа чешется от покрывала, которым она меня накрыла, но я не могу пошевелить рукой, чтобы почесаться.

Я начинаю понимать, куда она меня везет.

Внутри все сжимается, сердце замирает в груди, как перепуганный птенец. Все, о чем я могу думать, это что я должен что-то сделать, должен ее остановить. Но ноги и руки не слушаются. Я беспомощно лежу на боку на дне садовой тачки с руками на борту.

Я пытаюсь ухватиться за что-то – камень, ветку, но все, что чувствуют мои пальцы, это только воздух, всего лишь теплый летний ветерок.

Сегодня я умру, и ничего с этим нельзя поделать.

Мама, сегодня я умру.

В отчаянии сжимаю пальцы, и внезапно меня осеняет идея.

Не знаю, сработает ли она, но стоит хотя бы попробовать.

От калитки туда двести пятьдесят шагов. Она прошла не больше десяти.

Я прижимаю правую руку к левой и начинаю считать шаги Ракель.

Один, два, три.

Пернилла

Мы стоим в гавани, когда запыхавшийся Бьёрн показывается на проселочной дороге.

Он бежит так, словно за ним гонятся волки. Длинные крепкие ноги поднимают клубы дорожной пыли. Лицо все пунцовое, рыжие волосы стоят дыбом.

– Мы тут! – кричит Стина и машет руками в звенящих браслетах.

Мы бежим ему навстречу. Бьёрн бросается Стине на шею и тяжело пыхтит.

Стина начинает его ругать:

– Я же тебе сказала с ней не ехать, почему ты никогда меня не слушаешь? Сколько раз мне повторять…

– Но… – выдыхает Бьёрн. – Так бы я не узнал, где она живет. Она сказала, что поедет за покупками, если я не хочу сходить поздороваться с Юнасом.

– А что с твоим лицом? Ты весь в крови.

– Давай дадим ему перевести дыхание, – предлагаю я и протягиваю юноше бутылку с водой.

Он хватает ее и опустошает в один прием. Потом наклоняется вперед, опирается на бедра и сплевывает на гравий.

– Все верно, – говорит он, выпрямляясь. – У нее сын-инвалид. Я его видел. Даже сфотографировал. Это он меня поцарапал. Не знаю почему, он вроде без сознания. Но эта Ракель странная. Она пыталась помешать мне сбежать.

– Боже мой! – восклицает Стина и прижимает руки ко рту.

– Ничего страшного, – отмахивается Бьёрн. – Я убежал. Бежал километра три. Но я боялся, что она поедет за мной на машине, и бежал по лесу вдоль дороги. Устал как собака. Попробуйте бежать по лесу – узнаете, что это такое.

Стина закатывает глаза и качает головой.

– Почему ты никогда не слушаешь, что тебе говорят? Как возможно, что ты с твоими хорошими оценками не способен выполнить простейшие наказы? Так можно решить, что ты совсем недоумок.

– Можно посмотреть фото? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает Бьёрн, достает мобильный, набирает код и протягивает мне телефон.

Я смотрю на снимок.

Юноша в больничной койке. Лицо в тени, черты не разобрать. Худой, даже истощенный. Лицо опухшее, все в царапинах. Рука поверх покрывала и на запястье…

Господи!

На запястье браслет.

Я увеличиваю кончиками пальцев изображение. Вижу бусинки, угадываю буквы.

Никаких сомнений.

На нем браслет, который мне сделал Самуэль.

– Покажи мне, где она живет, – шепчу я.

– Нет, – заявляет Стина. – Мы идем в полицию.

– Может, позвоним в полицию? – предлагает Бьёрн.

– Да, – говорю я, – но потом мы едем к этой Ракель. Она знает, где Самуэль.


Спустя полчаса я стою перед домом Ракель и разглядываю белые стены и зеленые ставни.

Стина и Бьёрн поехали на встречу с полицейским, с которым мы только что говорили.

Забор странный, точнее, его высота. Он достает мне до груди.

Зачем строить такой высокий забор вокруг дачного дома в спокойной округе, куда полицию вызывают только снять кошек с дерева.

Кого он не впускает?

Точнее, не выпускает? Кого держат в этом доме, как скотину в хлеву?

От этой мысли у меня мурашки бегут по коже. Перед глазами появляется лицо Самуэля.

– Я тебя предала, – шепчу я. – Это я во всем виновата. Когда ты просил меня о помощи, я только и делала, что молилась и потчевала тебя рыбьим жиром. Я больше так не буду. Я заберу тебя домой и буду о тебе заботиться.

Мобильный вибрирует. Я читаю сообщение от полицейского по имени Манфред.

То, что он рассказал мне по телефону, самое странное и ужасное, что я слышала в своей жизни. Не верится, что все это может быть правдой.

Но зачем ему это выдумывать?

Я вспоминаю грустные строчки из стихотворения, которое читала так много раз, что знаю теперь наизусть.

Я пал, я умер, я не проснулся,
Но в горе ко мне явился лев…

Ракель написала эти строки. И она или ее приспешник причастны к преступлениям.

Лев.

Я думаю.

Что-то не так.

Во-первых, сын Ракель не мертв, я видела его на снимках.

Во-вторых, Ракель и Иона – еврейские имена. А Лео – латинское. И к тому же, чтобы превратить Улле в Лео, нужно поменять и отбросить буквы.

Как-то это странно.

Я хорошо знаю Библию, и потому мне эта связь кажется странной. Но полицейским экспертам виднее.

Почему меня смущает их толкование?

Лев и ягненок.

Ягненок и лев.

Перед глазами встает самодовольное лицо пастора. Он стоит в доме для собраний перед картинами, изображающими сцены из Священного Писания.

Я поеживаюсь, несмотря на жару, и топаю ногой, расстроенная, что ничего не понимаю.

Читаю сообщение еще раз.

Там написано, что нам нельзя ни входить, ни приближаться к дому, где живет Ракель. Мы должны ожидать прибытия полиции в Стувшере.

Я выпускаю мобильный. Он шлепается в траву. Носовые платки, которые были у меня в руке, подхватывает ветер и несет прочь, пока они не цепляются за сухой кустарник у обочины.

Поворачиваюсь и начинаю идти к дому.

К черту церковь и Библию, думаю я.

К черту пастора и собрание.

К черту отца и его ложь.

К черту полицию, которая не дает мне искать моего сына.

– Я иду, Самуэль, – шепчу я. – Плевать, что они говорят. Ты ждал достаточно. Я иду к тебе.

Манфред

Машина летит вперед, значительно превышая скорость. Колени болят, но я не обращаю на них внимания, лавируя между машинами.

Малика и Дайте мы отправили встречаться со Стиной, Бьёрном и Перниллой в гавани, а сами едем на адрес Сюзанны.

Малик проделал отличную работу. Маяк на снимках в блоге Сюзанны называется «Звонарь». Это один из старейших маяков на Восточном побережье и единственный в своем роде.

Проанализировав море, острова и позицию солнца по отношению к маяку, Малик делал вывод, что фото сделано на Мархольмен, к востоку от Стувшера. На Мархольмене только два строения. Одно из них принадлежит пенсионерке Май-Лис Веннстрём и сдается в аренду. Сама пенсионерка, дочь последнего смотрителя маяка, живет в доме престарелых. Дом оборудован всем необходимым для инвалидов, что, наверно, и привлекло Сюзанну. Дайте поговорил с соседями, живущими во втором доме на острове, и они подтвердили, что по соседству проживает женщина по имени Ракель с сыном-инвалидом.

– Малик хорошо поработал, – говорю я Малин. – Мне очень не нравится, что Пернилла Стенберг играла в детектива, но зато теперь у нас полно информации.

Малин смотрит на часы.

– Не думаешь, что лучше дождаться коллег из Ханинге?

Я не отвечаю, только прибавляю газа.

– Включить? – спрашивает Малин.

Я киваю.

Малин включает мигалку и сирену.

– Почему мы так спешим?

– Я еще не понимаю, в чем дело, но что-то тут не так.

Переключаю передачу, вдавливаю газ и объезжаю грузовой трейлер, с трудом взбирающийся в гору.

Малин какое-то время молчит, потом задает вопрос:

– Почему ты рассказал Пернилле Стенберг о стихотворении?

– Хотел проверить, известно ли ей что-нибудь и как она его истолковала.

– Ей и в голову не пришло, что животные могут изображать реальных людей. Но она знала, что Ракель означает ягненка или овцу, а Юнас – голубя на иврите. Она хорошо знает Библию.

Я думаю и добавляю:

– Но она явно сконфужена.

– Что ты имеешь в виду?

– Несла какой-то бред. Что у нее болит затылок от того, что она спала в машине. Что у нее с собой куча вещей, потому что она собиралась в поход со скаутами. Но в поход она не пошла, потому что поссорилась с пастором, который оказался не тем, за кого за себя выдавал. Так что ты понимаешь. Явно у нее не все в порядке с головой.

Малин обдумывает эту информацию.

– Я позвонила маме, – сообщает она.

От удивления я не знаю, что сказать.

– Не знаю, – продолжает Малин. – Все эти мертвые юноши, их отчаявшиеся родственники… Я поняла, что не хочу терять с мамой связь. Несмотря на все, что произошло. Она ведь…

Малин делает глубокий вдох и тихо продолжает:

– …растила меня, любила… И все такое.

– Молодец, – отвечаю я, стараясь сохранять спокойствие. – Вы договорились о встрече?

– Об этом пока рано говорить.

Перед нами пробка, и приходится тормозить.

– Черт.

– Авария, – констатирует Малин.

Мы стоим за красным «Вольво», загруженным под завязку багажом, детьми и пускающей слюни собакой.

Машины впереди сигналят. Мотоциклист объезжает нас слева.

Я смотрю на часы и на пробку. Достаю мобильный и звоню Пернилле, чтобы проверить, что она ждет Малика и Дайте в гавани. Но никто не берет трубку.

Под конец включается автоответчик: «Это номер Перниллы Стенберг. Оставьте сообщение, и я перезвоню. Вам. Позже».

– Черт, – выругиваюсь я.

– Позвонить и спросить, что случилось?

– Нет. Подъедем и— посмотрим.

Я сворачиваю на встречную полосу и осторожно еду вперед, но встречных машин нет, что указывает на то, что движение полностью перекрыто в обе стороны.

Вскоре показывается «Скорая» и две машины дорожной полиции. Машины на правой стороне стоят с открытыми дверями, словно пассажиры бежали в спешке.

Я выключаю сирену, открываю окно и подъезжаю к полицейскому, разговаривающему с женщиной с ребенком на руках.

– Добрый день! – Показываю удостоверение. – Авария?

Молодой темнокожий полицейский кивает:

– Грузовик сбил наездника на лошади. Тут просто хаос.

Я бросаю взгляд вперед и вижу толпу людей, шевелящуюся, как море в шторм. У всех в руках мобильные. Они делают фото или видео. Кто-то поднял детей на плечи, чтобы им было лучше видно.

– Что за черт! – ругается Малин. – Все с ума посходили!

Молодой полицейский кивает:

– Медработники не могли пробиться через толпу. Все фоткали, и никто даже не оказал наезднику помощь.

– Мы можем проехать? У нас экстренный случай, – сообщаю я, используя полицейскую терминологию: он должен знать, что нам позволено нарушать дорожные правила.

– Посмотрю, что можно сделать, – отвечает тот и идет к другому полицейскому.

Они разговаривают, потом другой что-то кричит, и толпа начинает расступаться.

Полицейский делает нам знак, и я медленно еду вперед мимо любопытствующих и спасателей. Посреди дороги лежит лошадь, все вокруг залито кровью. Спасатель обматывает лошадь цепью, видимо, чтобы оттащить ее с проезжей части и освободить дорогу.

На обочине белый фургон. Рядом с ним лежит пожилой человек в старомодном твидовом костюме для верховой езды. Перед ним на корточках сидит врач.

Проехав место дорожного происшествия, я перестраиваюсь в правый ряд и вжимаю педаль газа.

– Будем на месте через пятнадцать минут. Надеюсь, не опоздаем, – говорю я Малин.

Пернилла

Ладони ободраны и все в занозах. Одну за одной я вытаскиваю их и бросаю взгляд на высокий забор за спиной.

Отец бы мной сейчас гордился. Он так расстраивался, что мне плохо давалась гимнастика в школе, хотя высокие оценки по религиоведению компенсировали плохую физическую форму.

Я подхожу к крыльцу по посыпанной гравием дорожке. Гравий звучно хрустит под ногами, и я ступаю в сторону в мягкую густую траву.

Сад засажен плодовыми деревьями, справа – клумба с красными розами. Воздух пропитан их душным ароматом.

Я поднимаюсь на крыльцо и останавливаюсь.

Дверь открыта. На верхней ступеньке чемодан.

Я колеблюсь. Позвонить или просто войти.

Что, если эта Ракель не имеет отношения к исчезновению Самуэля? Будет очень неловко, если она застанет меня в своем доме. Может, это даже незаконно вторгаться в чужой дом без разрешения.

Я же не преступница.

И что, если тот лев, приспешник, прячется в доме?

Но я думаю о Самуэле. О том, как я по нему скучаю. О том, что я наговорила, что наделала, что я единственная, кто его ищет, его единственная надежда.

Ради своего ребенка ты готов на все.

– Если я тебя найду, я верну тебе твоего отца, – обещаю я, – и стану для тебя хорошей матерью. – Подумав, добавляю: – И скину десять килограмм.

Я захожу в дом и прикрываю за собой дверь. Она глухо захлопывается за моей спиной.

Сердце замирает в груди. Я прислушиваюсь. В доме тихо.

Никаких шагов, никаких криков. Не видно и льва с острыми зубами.

Я оглядываюсь по сторонам.

Прихожая словно сошла с картин Карла Ларссона.

Стены до середины выкрашены в синий цвет. Кромка украшена цветочным узором. На крючках висит мужская одежда – толстовка, парка, тонкий пуховик. Серый столик под старину у стены. На нем букет роз в хрустальной вазе.

В прихожей еще три черных чемодана.

Кто-то только что приехал или собирается уехать.

Я делаю шаг вперед, потом останавливаюсь и снимаю обувь. Сквозь открытую дверь видно железную больничную кровать. В паре метров рядом специальная конструкция для транспортировки больного. Синее сиденье покачивается вперед-назад от сквозняка.

Рядом с кроватью тумбочка с одинокой розой в вазе и тюбиком с каким-то кремом. На полу еще один чемодан. На стенах следы от скотча, словно кто-то в спешке ободрал афиши. На полу рядом с чемоданом старые бутсы.

Комната Юнаса?

Но где он сам? Ведь Бьёрн видел его здесь всего час назад. И где Ракель?

Нос щиплет запах моющего средства и хлорки. Изнутри дома доносится скрип.

Меня охватывает паника. Пот течет со лба в ложбинку между грудей. Руки так сильно трясутся, что я инстинктивно оглядываюсь по сторонам в страхе, что что-нибудь задену.

Стены надвигаются на меня, в глазах темнеет, страх сжимает все тело стальными тисками. Он берет надо мной контроль. Ноги не двигаются, руки беспомощно висят вдоль тела, во рту пересохло.

Страх такой сильный, что я мысленно возвращаюсь в детство – к полным тревоги часам, проведенным наедине с монстром под кроватью. К темному лесу с волками, прячущимися в кустах. И слова сами рвутся с языка.

Dancing queen
Mamma mia
Chiquitita
The winner takes it all

Сердце успокаивается, к рукам и ногам возвращается чувствительность. Взгляд проясняется, и комната снова обретает очертания.

Fernando
Waterloo
When I kissed the teacher

Я поворачиваю голову и смотрю прямо – в гостиную с панорамными окнами. Одно из них открыто и поскрипывает от ветра.

Наверное, этот звук я и слышала.

Я трясу головой, будто прогоняя страх. Делаю глубокий вдох и вхожу в гостиную.

Head over heels
Name of the game

Я немного успокоилась. Иду ровно, целеустремленно. Я не боюсь воображаемых чудовищ. Деревянные доски пола кряхтят под ногами, и я снова останавливаюсь.

Обвожу взглядом комнату.

За окном простирается море, залитое ярким солнцем. На горизонте оно сливается с голубым небом. В комнате стоят белый диван и кресла, книжные полки заполнены книгами всех цветов и размеров, фотографиями и разными безделушками.

Рядом с фотографией женщины и мальчика стоит синяя хрустальная ваза на ножке, напоминающая ту, что я унаследовала от бабушки.

Я подхожу ближе.

В вазе лежат мужские часы на тканевом ремешке, чехол от мобильного телефона и…

И

Окно снова открывается и ударяется о цветочный горшок. Ветром обдает мне спину, а по коже бегут мурашки.

Я стою, уставившись в вазу, и ничего не понимаю.

Рядом с футляром лежит связка ключей с брелком, с которого свисают пластиковые рыбка и книжечка.

Это ключи Самуэля. Я сама дала их ему. Мы заказали такие брелки всем детям из кружка в нашем собрании. Конечно, все это сделано в Китае, но нам важны были символы: рыба символизирует Христианство, а маленькая книжечка – Священное Писание.

Но почему ключи Самуэля в этой вазе, если самого его нет?

Я протягиваю руку и касаюсь связки ключей, словно это поможет мне понять. Словно дешевый пластик может мне все рассказать.

Снова хлопок.

Я инстинктивно оборачиваюсь, ожидая снова увидеть окно, бьющееся о горшок. Но вместо этого оказываюсь лицом к лицу с женщиной.

Она одета в джинсовые шорты и тонкую белую блузку. Длинные темные волосы распущены. Словно рекой они заливают ее плечи, оттеняя белую, как мрамор, кожу шеи.

Она очень красивая.

Я о такой красоте и мечтать не могла. И несмотря на панику, я отмечаю, что мы похожи, как две сестры – одна красивая, а другая уродливая.

Ракель.

– Кто ты и что ты делаешь в моем доме? – вопит она, поднимая предмет, который она держит в руках. Я не вижу, что это, но это что-то небольшое и отражает свет.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу вымолвить ни слова.

Ракель делает шаг вперед, я отшатываюсь и ударяюсь локтем о синюю вазу. Она качается, но стоит.

– Кто ты? – вопит она.

– Я…

Язык меня не слушается.

Я пячусь назад в сторону прихожей. Поскальзываюсь и чуть не падаю, но в последний момент успеваю схватиться за дверной косяк. Потные руки скользят, и я снова теряю равновесие.

Honey honey
When all is said and done

– Самуэль, – шепчу я. – Я мама Самуэля. Где он?

Ракель идет ко мне, я продолжаю пятиться. Спотыкаюсь и падаю на серый столик. Ваза падает на пол и разбивается вдребезги. Весь пол оказывается усыпан розами и стеклом. Лодыжки обдает холодной водой.

– Самуэль уволился, – говорит Ракель.

– Нет, – отвечаю я. – Я видела его ключи. Он здесь.

– Он уехал, – настаивает она. – Получил работу получше. Как и все остальные.

Ракель останавливается. На лице у нее написана бесконечная грусть. Кажется, что ее гнев утих, и я решаю попытаться поговорить с ней. В конце концов, это единственное, в чем я хороша.

– Я так скучаю по нему, – говорю я и сама поражаюсь своей смелости.

Женщина хмурит брови, обводит глазами розы на полу и качает головой.

– Мне все известно о тоске, – отвечает она после небольшой паузы.

Я киваю и смотрю туда, к чему прикован ее взгляд. У моей ноги стопор для двери, отлитый из чугуна в форме ягненка.

И меня осеняет. Осеняет такая ужасная мысль, что я страшусь додумать ее до конца.

Я думаю о стихотворении. Смотрю на чугунного ягненка.

И в этот момент передо мной встает самодовольное лицо пастора Карла-Юхана. И картины в рамах за его спиной. На одной из них ягненок спит под боком гигантского льва.

Лев из племени Иуды.
Жертвенный агнец.

Это так просто и так логично, удивительно, что я раньше не догадалась. И даже полицейским с их ресурсами не удалось разгадать эту загадку.

– Это была ты… – шепчу я. – Ты и лев, и ягненок. И борьба, и мир, как Иисус. Нет никаких помощников.

– Я не понимаю, о чем ты, – говорит Ракель, не глядя на меня. Ее взгляд прикован к полу.

– У тебя нет права играть с Богом, – говорю я и тут же поправляюсь: – Прости, играть в Бога, я хотела сказать.

Но Ракель никак не реагирует на мою оговорку. Веко у нее подергивается, она опирается о стену рукой.

– Я прочитала стихотворение, – продолжаю я. – Самуэль написал мне послание на нем. На стихотворении. И положил в машину. Мою машину. Там я его и нашла. В машине…

– Мой бойфренд – писатель… – шепчет она.

– Ты знаешь Библию, – перебиваю я. – Я тоже знаю. Лев и ягненок – это одно целое. Два символа Иисуса. Жертвенный агнец умер ради нас, а лев воплощает Послание, Царя, Мессию. Это два обличья Иисуса. Это так ты себя видишь? Богом? И считаешь, что имеешь право отнимать жизнь?

– Я только хочу вернуть моего сына, – всхлипывает Ракель. – Как и ты.

Теперь она плачет. Слезы текут по бледным щекам, лицо омрачили горе и страдание. И еще один кусочек пазла встает на место.

Она выбрала имя Ракель не только потому, что оно означает ягненка.

Мне вспоминаются слова из Евангелия от Матфея. Голос отца, зачитывающий Библию, звучит в голове:

Глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет.


Ракель поднимает глаза и делает шаг вперед. Стекло хрустит под ее босыми ступнями, но лицо ничего не выражает.

От ее ног остаются кровавые следы на досках. Кровь блестит в лучах солнца.

– Где Самуэль? – спрашиваю я.

Пячусь назад, нащупываю ручку двери, дергаю за нее.

Она качает головой.

– Его нет, – шепчет она. – Больше нет. Никого больше нет.

– Нет, – всхлипываю я. – Не может быть. Ты знаешь, где он. Ты должна мне все рассказать.

Я дергаю за ручку, но дверь не поддается. Надавливаю на нее всем своим весом, но дверь не сдвигается ни на миллиметр.

Смотрю по сторонам, ищу взглядом ключи.

Ракель медленно качает головой. Вокруг ступни образовалась кровавая лужица, но она ничего не замечает.

– Ты это ищешь? – спрашивает она, поднимая вверх ключи.

Манфред

– Мне в жизни не перелезть через этот забор, – говорю я, опуская взгляд на распирающий пояс брюк живот.

– Если я в своем положении смогла, то и ты сможешь, – возражает Малин с другой стороны забора.

Я осторожно следую ее примеру.

Естественно, все кончается катастрофой.

На полпути я застреваю, рву дорогие английские брюки, неуклюже переваливаюсь через забор и шлепаюсь на траву, как падалица по осени. Приземлившись на бок, хватаюсь за больное колено. Встаю на четвереньки и с огромным трудом выпрямляюсь.

И в этот момент в кармане вибрирует телефон. Это сообщение от Афсанех.

Приезжай в больницу немедленно!

В груди у меня все холодеет.

Я отвечаю.

Что-то случилось?

Бегу за Малин так быстро, насколько позволяет колено. Она уже стоит на крыльце и рассматривает фасад. Потом поворачивается, смотрит на меня, берется за ручку и пытается открыть дверь.

Я подбегаю к ней, останавливаюсь, упираюсь руками в колени и пытаюсь отдышаться.

Малин бросает на меня встревоженный взгляд, очень осторожно простукивает дверь и изучает замок.

– Металлическая дверь. Тут нам не пройти.

– Может, попробуем позвонить? Как нормальные люди?

– Давай. А я проверю окна.

Малин исчезает, а я выпрямляюсь и вытираю пот со лба.

Нажимаю кнопку звонка. Слышу, как внутри дома раздается сигнал.

Ничего не происходит.

Нажимаю снова и снова, но никто не открывает. В доме тихо. Ракель не открывает, и мне становится не по себе.

Малин возвращается, качая головой.

– Я слышала какой-то звук. Похожий на крик. Может, лучше подождать подкрепления?

Я смотрю на мою беременную коллегу и понимаю, что она права. Врываться туда одним – просто безумие. И против всех правил. Не говоря уже о том, что беременным полицейским нельзя пользоваться служебным оружием. Но я чувствую, что медлить нельзя.

– Нужно попасть внутрь, – говорю я.

– На окнах железные решетки. Она явно боялась грабителей. А к террасе не подобраться – она прямо на скале.

Я окидываю взглядом белый деревянный дом с резными ставнями и решетками на окнах.

– У нас еще лежит в машине тот трос?

– Думаю, да. Что ты задумал? Мы с тобой не самые спортивные полицейские, по тросу мы в дом не заберемся, – улыбается Малин.

– Нет. Но с его помощью мы вырвем вот это окно, – указываю я и встречаю скептический взгляд.


Я закрепляю трос и дергаю.

– Готово? – кричит Малин.

– Готово, – отвечаю я.

Снова тишина. Потом хлопок автомобильной двери и шум двигателя.

Металлический трос натягивается. В раме вокруг креплений железной решетки появляются трещины. Они становятся глубже. Малин добавляет газа, и я слышу, как колеса царапают сухой гравий. Через секунду решетка срывается с адским шумом, отлетает прочь и приземляется в траву у калитки.

Я оборачиваю пиджаком кулак, разбиваю стекло, просовываю в окно руку и открываю его изнутри.

Малин бежит ко мне по лужайке.

– Я первая, – говорит она, гибко перемахивает через подоконник и протягивает мне руку. С ее помощью я влезаю внутрь.

Мы в спальне с больничной кроватью и какой-то странной конструкцией для инвалидов. В комнате две двери. Одна явно ведет в коридор.

Пол залит кровью и усыпан стеклом и красными розами. Малин достает пистолет и снимает его с предохранителя. Я следую ее примеру.

– Туда, – она показывает на кровавые следы, ведущие в гостиную.

Белое кресло перевернуто. Пол вокруг него тоже весь в кровавых пятнах. Разбитый цветочный горшок на полу.

Из открытой балконной двери видно террасу, окруженную низкой белой оградой. И посреди нее дыра. Как будто кто-то выбил доски. И совсем рядом с этой дырой, крепко держась за саму перекладину, кто-то висит.

Я бегу туда. И в ту же секунду я уже не здесь, не в доме Ракель в Стувшере. Я дома на Карлавэген с Надей, которая еще…

Я бегу.

Я бегу так, словно это этого зависит моя жизнь. Бегу, потому что должен, потому что иного выбора у меня нет. Нельзя дать своему ребенку упасть. Это то, что ни один родитель не может себе позволить.

– Надя! – воплю я при виде рук, вцепившихся в забор. – Надя!

Мне так страшно… Ужасно страшно. Я уже знаю, чем это может закончиться. Но я бросаюсь вперед. Потому что так поступают все родители. Ради своего ребенка они готовы на все.

На все на свете.

И я успеваю добежать, успеваю схватить ее за руку. Но рука выскальзывает из моей.

– Я ее теряю! – кричу я и в этот миг вижу рядом Малин и вспоминаю, где нахожусь на самом деле – в Стувшере, а Надя – в больнице, в коме после падения.

Я возвращаюсь в реальность, в которой я не успел.

Но эту женщину я еще могу успеть спасти. Этой женщине я не дам упасть.

Малин хватает женщину за предплечье и упирается в столбик забора.

Я смотрю на женщину, чью руку я держу, – на Ракель, или точнее Сюзанну Бергдорф. За ее спиной пропасть. В пятнадцати метрах под нами острые скалы. За ними – мостки и рыбацкий сарайчик, а дальше лишь море.

Длинные волосы Ракель развеваются на ветру, она тяжело стонет. Руки в крови, глаза полузакрыты.

Слышен треск – еще одна доска с грохотом летит вниз, катится по скалам и шлепается на землю.

– Тяни! – кричит Малин, и совместными усилиями мы втаскиваем женщину на террасу.


Десятью минутами позже Сюзанна лежит на животе на террасе в наручниках. Мы не знаем, преступница она или нет, но решили не рисковать. Дом мы проверили, там пусто, и вызвали подкрепление.

Сюзанна мычит что-то невразумительное.

– Уэль…

– Или ее ударили, или она под наркотой, – говорит Малин. – Передам, что нам потребуется еще и «Скорая».

Она идет в гостиную.

– Муэль… – стонет Сюзанна.

Я смотрю на сарайчик рядом с мостками.

Опоздай мы на минуту, она упала бы на острые скалы. На ней бы живого места не осталось.

Я вспоминаю про тяжелые травмы на телах жертв.

И делаю логическое умозаключение. Может, так это и произошло? Мертвые тела тяжело тащить, но сбросить со скалы может и ребенок. А внизу затащить их в лодку не составит особого труда.

От этой мысли у меня все внутри холодеет.

Малин возвращается из дома.

– Тут у нас сосед, – говорит она. – Можешь с ним пообщаться? А я пока присмотрю за ней.


Сосед, мужчина лет сорока, представляется и пожимает руку. Совершенно обычный мужчина средних лет, если бы не уродливый шрам, тянущийся от виска к уголку рта.

– Она снимает у Май-Лис Веннстрём, – говорит он на сконском диалекте, который я с трудом понимаю. – Мне сегодня звонили из полиции. И я сказал, что что-то тут нечисто.

– Да?

– А что произошло?

Мужчина с любопытством смотрит на дом и три машины, припаркованные у обочины.

– Мы не вправе пока разглашать, – говорю я. – Но что вы имели в виду, говоря, что что-то тут нечисто?

Мужчина морщится и сплевывает в траву.

– Молодые парни. Каждый раз новые. И этот больной сын. Я заглянул к нему, но она стала спрашивать, что я с ним сделал, хотя я его даже не трогал. Но видел, как она его фотографирует.

– Фотографирует?

Мужчина кивает и поворачивается ко мне здоровой щекой.

– Вы спрашивали, зачем?

– Да, пробовал. Но она уворачивалась от ответа. Извивалась, как змея. И угрожала вызвать полицию, если я не покину ее участок. Ее участок? Что за бред? Если бы Май-Лис ее услышала, давно бы уже выставила за порог.

Когда я возвращаюсь на террасу, Малин сидит на коленях рядом с Сюзанной.

– Я не понимаю, что она говорит.

– Муэль, – бормочет Сюзанна. – Муэль.

– Погоди, – говорю я и наклоняюсь над женщиной.

– Что ты говоришь?

– Муэль, – повторяет Сюзанна.

Я весь холодею, несмотря на палящее солнце.

– Этот сосед? Он приехал на машине?

Малин качает головой.

– Тогда почему снаружи три машины? Одна наша, другая Сюзанны, а третья…

– Амуэль… – бормочет она.

Струйка слюны стекает с щеки.

Малин смотрит на меня, и в эту секунду мы понимаем.

– Она говорит «Самуэль», – шепчет Малин.

Мы поворачиваем женщину на спину, чтобы разглядеть лицо.

Длинные каштановые волосы с проседью спутаны. Лицо в веснушках. Глаза полузакрыты, изо рта свешивается ниточка слюны. В вырезе блестит золотой крест.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Нилла, – шепчет женщина.

– Боже мой, – выдыхает Малин. – Это она. Мать пропавшего юноши. Пернилла Стенберг.

Я поднимаюсь. Меня шатает. Хватаюсь за перила, чтобы не потерять равновесие.

– Проклятье! Как мы об этом не подумали?

– Но… – недоверчиво шепчет Малин, – она же должна была ждать Дайте и Малика в Стувшере?

Я не отвечаю, но думаю, что тоже отправился бы на поиски своего ребенка, а не ждал полицию, сходя с ума от тревоги.

Малин снимает наручники и переворачивает Перниллу на спину. Потом поднимается и повисает над обрывом.

– Там, – показывает она.

На кривой сосенке в двух метрах под нами что-то поблескивает.

Шприц.

Звонит мобильный. Я подношу его к уху.

– Мы на задании, – говорю я. – Что случилось?

В трубки раздаются всхлипы.

– Афсанех? Алло?

Сердце будто кто-то сжимает холодными тисками. Сжимает и хочет выдернуть из груди.

– Манфред?

Голос хрупкий, как первый лед, и от страха я не в силах дышать.

– Надя проснулась. Ты приедешь? – спрашивает жена.

– Да, – отвечаю я, и это единственное, что мне удается произнести.

Я смотрю на Малин.

Но Малин не замечает моего состояния. Ее взгляд прикован к горизонту.

– Смотри! – показывает она.

К западу в море виднеется точка.

Но это не точка, это пловец, плавным кролем рассекающий волны.

Ракель

Я делаю передышку, ложусь на воду и бросаю взгляд на дом, примостившийся, как орлиное гнездо, на скале.

Ничего.

Ни лодок, ни людей. Продолжаю плыть. Вхожу в ритм.

Рука, рука, вдох.

Рука, рука, выдох.

Справа от меня отмель. Камни покрыты белым птичьим пометом. Здесь, на глубине, волны сильнее. Вода холоднее. Море тянет меня на дно. Шепчет и заманивает в черную пустоту.

В рот попадает холодная вода. Снова делаю передышку, откашливаюсь, сплевывая морскую воду, и снова продолжаю, несмотря на онемевшие руки и ноги.

Думаю о матери Самуэля, свисающей с краю террасы, где я ее и оставила. Она сказала, что скучает по сыну. Я ее понимаю. Мне хотелось ей все объяснить.

Но как это можно объяснить?

Она бы не поняла. Никто бы не понял.

Я вижу старую моторку Биргера. Лодка качается на волнах у буйка.

Здесь она ждет, пока ее отбуксируют в верфь в Корнхольмене.

Если повезет, я успею добраться до лодки до того, как меня обнаружат. Там я могу переждать до темноты и вернуться ночью на берег вплавь. Уплыть на ней невозможно – не хватит бензина, и она сильно протекает. Это я обнаружила, когда перевозила тела мальчиков.

Рука, рука, вдох.

Рука, рука, вдох.

Выныриваю на поверхность. Осталось метров пятьдесят.

Мать Самуэля уже наверняка упала на скалы. Ее тело стало таким же мягким и безжизненным, как у мальчиков. Словно из желе.

От этой мысли к горлу подступает тошнота. Я не желала никому смерти, так вышло. Так бывает. Это как смена времен года. Просто цепочка событий, я не хотела никого убивать.

Я хватаюсь за борт лодки и, перебирая руками, продвигаюсь к лестнице. Поднимаюсь и стою в лодке с бешено бьющимся сердцем.

Смотрю в направлении дома, жмурюсь от солнца и пытаюсь хоть что-то рассмотреть.

Вижу моторку, стремительно приближающуюся ко мне.

Да. Это моя лодка. Точнее, лодка Виктора Карлгрена.

Виктор был не таким, как остальные. Он не искал работу. Просто однажды причалил к моим мосткам, потому что у него барахлил мотор.

Я заверила его, что помогу починить мотор. Сказала, что Улле обожает ковыряться в моторах. Частично так и было. Улле хорошо чинил моторы, пока не начал задавать слишком много вопросов о моем уходе за Юнасом. Пока не начал проявлять агрессию, и мне не пришлось защищаться.

Я игнорирую лодку. Может, мотор снова заглохнет.

Если повезет, мне удастся скрыться.

Мысли возвращаются к тебе, Юнас. Они всегда возвращаются к тебе.

Я так сильно скучаю по тебе. Мне так больно. Боль такая сильная, что сводит меня с ума.

Те мальчики… Нет, я не думала, что они – это ты, но мне так хотелось верить, что ты жив…

Зато они помогли мне снова почувствовать себя матерью. Чьей-то матерью.

Они лежали там такие беспомощные, нуждающиеся в моей любви и заботе. Им становилось все хуже, они теряли вес, у них появлялись пролежни и другие осложнения. И я начинала думать, кем их заменить. Думала, что так мне будет лучше.

Но они не могли заменить тебя.

Смотрю на море. Лодка приближается. Подпрыгивает на волнах, как поплавок, оставляя за собой след из белоснежной пены.

Прятаться мне негде.

Я открываю люк и достаю якорь. Он такой тяжелый, что я с трудом его вытаскиваю. Обматываю ржавой цепью талию и шею. Сажусь на бортик спиной к воде, якорь держу на коленях.

Море зовет меня.

Иди сюда, – шепчет оно. – Тут тебя ждет прощение и забытье. Все, что тебе нужно.

Тут твой сын.

В приближающейся моторке сидит молодая женщина с длинными русыми волосами, развеваемыми ветром. Она останавливает лодку в паре метров от меня.

– Полиция! – кричит она. – Ложись на живот!

Я не отвечаю.

Женщина продолжает говорить, теперь спокойнее. Взгляд ее прикован к цепи на моей шее. Она говорит, что все будет хорошо, надо только лечь на дно лодки. Все можно решить. Безвыходных ситуаций не бывает. Жизнь стоит того, чтобы жить.

Я молча разглядываю ее. Замечаю ее огромный живот.

У нее вся жизнь впереди. Эта жизнь толкается у нее внутри.

Моя жизнь кончена. Она давно уже позади, но я волокла ее, как перебитый хвост. Или мешок с камнями. Воз бревен. Я тащу и тащу, но не могу сдвинуть груз с места, не могу освободиться от прошлого. Только хожу по кругу.

– Ложись на живот! – кричит она.

Видимо, ей надоело уговаривать.

Но я только поворачиваюсь к солнцу и закрываю глаза. Чувствую, как тело согревается, как кожа, покрытая мурашками, разглаживается.

И падаю спиной вниз в воду, крепко сжимая якорь.

Часть шестая
Искупление

Чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердаго своего,

а я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, исполню:

у Господа спасение!

Иона 2: 9-10

Манфред

Берит наливает нам с Малин и Ханне чаю. Солнце садится, погружая Урмберг в темноту.

– Я так за тебя рада, – повторяет Ханне, накрывая мою руку своей.

– Я тоже рад. Она очнулась два дня назад, еще непонятно, как она будет восстанавливаться. Нам предстоит тяжелая работа. Лечебная физкультура, логопед и так далее.

Я думаю о своем утреннем визите в больницу. Я смотрел Наде в глаза, а она смотрела на меня.

Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, но с губ не слетело ни звука, хотя трубку у нее из шеи уже вынули, а ранку зашили.

Но она моргала.

Мой ребенок может моргать. Встречается со мной взглядом. И по ее глазам я видел, что она не пустая оболочка, а моя дочка Надя.

Врачи сказали, что первое обследование показало проблемы с речью и моторикой правой половины тела.

Но это ничего.

Мне все равно, если Надя останется немой, глухой или парализованной.

Самое главное, что она жива. Что моя девочка, выпавшая из окна, жива.

И что мы, бывшие обычной семьей до того рокового утра, снова заживем прежней жизнью.

Перед глазами встает несчастное лицо Перниллы Стенберг.

Не всем так повезло, как мне. Не всем удается вернуть своего ребенка.

Несмотря на то, что коллеги двое суток прочесывали Мархольмен, Самуэля Стенберга не нашли. И хотя я не говорил этого Пернилле, я уверен – Самуэля нет в живых.

Он лежит где-то на дне морском, обернутый цепью из рыбацкого сарайчика.

Странное совпадение, в котором я вижу божественный замысел: женщина, называвшая себя Ракель, утонула, перекрученная цепями. Когда ныряльщики достали тело, было уже поздно.

Сюзанна Бергдорф мертва.

Моторка, которую Малин обнаружила в сарае, принадлежала Виктору Карлгрену, точнее, его семье. Мы не знаем, почему она ею не воспользовалась, наверно, решила, что будет проще скрыться вплавь.

Изучив ее электронную почту и эсэмэс, мы восстановили картину событий. Преступница заманивала молодых парней обещаниями работы и накачивала наркотиками. Они умирали из-за обезвоживания организма и истощения. Химический анализ показал высокое содержание опиатов и других наркотических средств в тканях.

Техники нашли следы крови и волосы в садовой тачке. Из этого мы сделали вывод, что Сюзанна Бергдорф подвозила тела к краю террасы на тачке и сбрасывала вниз. Это и было причиной травм. Внизу она обматывала их покрывалом и цепями. Потом вывозила в море на лодке и сбрасывала в воду.

Она наверняка пользовалась и старой лодкой Биргера Ямтмаркса, той, с которой и упала в воду. ДНК Виктора Карлгрена нашли под ногтями Юханнеса Ахонена потому, что тот поцарапал его в доме Ракель. Мы не знаем, за кем ухаживал Самуэль, но надеемся найти труп и идентифицировать.

Что касается Улле Берга, то тут картина до конца не ясна.

Он был, как нам известно, бойфрендом Ракель.

Может, попытался остановить ее и поплатился жизнью. Возможно, он был ее первой жертвой. И его убийство подтолкнуло ее к остальным.

– Так вам нужна моя помощь, чтобы понять? – спрашивает Ханне, собирая кудрявые волосы в пучок на затылке.

– Мы все к этому стремимся. Понять. Каждый раз, когда случается что-то ужасное, люди пытаются понять. Но не все поддается пониманию и не всегда. Иногда в чудовищных поступках людей нет логики.

– А если попытаться? – уговариваю я, зная, что Ханне нравится, когда ее упрашивают.

– Покажи мне дневники, – просит Ханне.

Я достаю папку с бумагами и нахожу копии дневника Ракель, который мы нашли в доме. Там содержатся краткие записи о том, какие медицинские препараты она давала юношам, об их самочувствии и росте популярности ее блога. Но там попадаются и ее мысли. Я протягиваю листы Ханне.

Мы читаем в тишине.


Ночью мне приснилась Скроллан – наша серая с белым кошка, которую мы завели, когда мне было восемь. И во сне я словно вернулась в прошлое. Все происходило точно так же, как и тогда, только во сне. Скроллан сидела у меня на коленях. Я не хотела, чтобы она уходила, хотела погладить ее еще немножко. Попыталась удержать ее, схватила за лапку, но сделала что-то не так. Раздался какой-то треск, и лапка странно загнулась.

Я бросилась к папе. Сказала, что киска зацепилась ногой, когда прыгала с книжной полки.

Папа осмотрел ее, сказал, что лапка действительно поранена, и мы поехали к ветеринару. Медсестра погладила меня по голове, сказала, что я хорошая хозяйка, потому что сразу заметила, что моей кошке плохо. Дала мне мороженое и держала за руку, пока ветеринар обследовал кошку.

Ветеринар тоже одобрительно кивал, слушая мою историю. Сказал, что хотел бы, чтобы все владельцы домашних питомцев были как я. Чтобы отвозили питомца к врачу сразу, как только заметили, что ему плохо. Это избавило бы животных от ненужных страданий.

В школе я снова и снова рассказывала эту историю.

Одноклассники стояли вокруг и внимательно слушали. Никто не дразнил меня толстой и уродливой. Учительница тоже хотела послушать историю. Под конец я даже нарисовала произошедшее на рисунках. Учительница повесила их на стену, и они висели там несколько лет до самого окончания начальной школы.

– Любопытно, – отмечает Ханне и делает пометки в блокноте.

– Ты тоже думаешь, что она психопат-садист? – спрашивает Малин.

Ханне отвечает не сразу.

– Не уверена.

– Есть еще одна запись, которую стоит почитать, – говорю я, роясь в бумагах.


Одна из моих подписчиц написала, что хочет прислать мне пирог. Самый настоящий ПИРОГ! Как тогда с Андре. Когда он заболел, все соседи приходили нас навестить с пирогами и булочками. Подстригали лужайку, убирали снег, обрезали деревья.

Это было так приятно.

Но быстро прошло.

Наверно, нашли себе другие, более интересные трагедии – матерей, больных раком, детей в инвалидных креслах, парализованных, бездетных, уродцев, умирающих – всех тех, кто ОТОБРАЛ у нас с Андре все внимание. НИКОГО больше не интересовал рассеянный склероз, когда у соседа обнаружили рак печени и жить ему оставалось два месяца.

Я просто хотела снова вернуть себе всеобщее внимание. Снова почувствовать эту любовь и заботу.

Ханне снимает очки и смахивает капли пота со лба. Медленно кивает и лист бумаги на стол. Взгляд устремляется в цветущий сад за окном. Выражение лица сосредоточенное и грустное. Оно делает ее старой.

– Андре – это ее муж?

Я киваю и убираю бумаги в папку.

– Можно еще раз взглянуть на блог?

– Конечно.

Я подвигаю к ней ноутбук.

Ханне просматривает посты, то и дело хмыкая и кивая.

– Как я и думала.

– Что?

– Сюзанна Бергдорф начала вести блог после того, как с сыном случилось несчастье. Она быстро набрала подписчиков. Больной ребенок на фоне морского пейзажа – беспроигрышная концепция. Но вот что кажется мне любопытным.

Она показывает на количество лайков и комментариев.

Мы с Малин наклоняемся, чтобы лучше видеть.

– Вначале она писала, что состояние сына улучшается и что есть надежда, что он очнется. И что происходит? Количество лайков резко уменьшилось. Никому не интересно читать об обычном здоровом юноше. Людям хотелось читать про страдание, горе, болезни, трагедии. Потом сыну неожиданно стало хуже, и блог стал мегапопулярным. И тогда…

– Что? – восклицает Малин.

И тогда Сюзанна греется в лучах солнца всенародной любви, оказывается в центре всеобщего внимания, – с грустью отвечает Ханне. – Оказывается в центре всеобщего внимания, как она и писала в дневнике.

Мы молчим.

– Думаю, Ракель охотилась за лайками и подписчиками, – продолжает Ханне. – Людям нравился ее блог. Им нравилось читать о том, как она… страдает. Для нее это было игрой, цель – добыть как можно больше лайков. Но в результате этой игры погибли невинные люди.

У меня по коже бегут мурашки. Вспоминаются слова Малин при виде зевак, фоткающих дорожное происшествие.

Что за черт! Все с ума посходили!

Я думаю об Афсанех: она тоже фоткала Надю и выкладывала фотографии на форуме для родителей больных детей. И о Мартине, бывшем коллеге Афсанех, который утверждал, что нарциссизм в последнее десятилетие получил большее распространение. Люди готовы на все ради популярности в Интернете.

– Что ты хочешь сказать? Что Сюзанна сама сделала так, чтобы сыну стало хуже? – уточняю я.

– Да, – спокойно отвечает Ханне. – Сыну и, возможно, мужу тоже. А после этого начала искать новые жертвы. Она была и львом, и ягненком. Выхаживала своих жертв и ранила их, как в том стихотворении. Все совпадает. Все началось с той истории с кошкой. Тот случай и посеял в ней семена зла. Вскоре родители заболели и умерли. Может, за ними она тоже ухаживала. Это только усилило травму. Потом муж заболел. Сюзанна его выхаживала. Она была полна мотивации. Профессия аптекаря была только на руку. И снова она получила признание. От медсестер и друзей, как в Интернете, так и в жизни. И сделала все, чтобы оставаться в центре внимания. Может, она не хотела его убивать, просто так вышло.

– И история повторилась с сыном?

– Да, с той только разницей, что Сюзанна завела блог и профили в социальных сетях. Чем хуже было сыну, тем популярнее становился блог. И она взяла инициативу в свои руки. Сделала так, чтобы он не выздоровел. Скорее всего, он умер в результате ее так называемого ухода.

Ханне умолкает.

– Это же ужасно, – всхлипывает Малин и закрывает лицо руками.

– Она была не в силах пережить смерть Юнаса, – продолжает Ханне, не обращая внимания на реакцию Малин. – И, чтобы заполнить пустоту, заменила сына его помощником. А дальше все повторялось по одному сценарию. Смотрите сюда.

Она открывает пост, опубликованный шесть месяцев назад.

Коммуна приняла решение, что нам достаточно трех часов помощи в день. Из-за этого ни я, ни мой бойфренд не можем работать полный день. Помогите нам – переведите деньги на номер, указанный ниже. Любая сумма пригодится! Заранее спасибо всем чудесным людям, отозвавшимся на этот крик помощи!!


– Она просила подаяния в Интернете и обманным путем получала различные социальные пособия. Не знаю, о каких суммах идет речь, но это, должно быть, тоже подталкивало ее искать новых жертв на место Юнаса.

Малин утирает слезы.

– Простите мою чувствительность. Но как такое вообще возможно? Кто способен на такую жестокость?

– Психически нездоровый человек, – спокойно отвечает Ханне, пригубляя горячий чай. – С серьезными отклонениями. Сюзанна умела манипулировать людьми. Лгала всем и каждому. Это указывает на асоциальное поведение.

Мы снова молчим. Сложно поверить в то, что кто-то способен навредить собственному ребенку, чтобы сделать свой блог самым популярным. Это просто безумие какое-то.

– Если хотите получить диагноз, я могу вам его озвучить, – продолжает Ханне и постукивает ручкой по столу.

Я киваю.

– Делегированный синдром Мюнхгаузена. Münchhausen by Proxy, – с довольным видом объявляет она. – Это когда человек причиняет вред другому, часто своему ребенку, а потом звонит врачам, чтобы предстать спасителем. Все ради внимания, которое ей или ему оказывают в такой ситуации. Внимание как наркотик. Больной родитель не в силах остановиться. И не важно, реальное ли это внимание или виртуальное. Возможно, мы впервые сталкиваемся со случаем виртуальной зависимости, если так можно сказать. Но явно не в последний раз. Наша жизнь меняется, и нас ждут тяжелые времена. Хорошо, что я до них не доживу.

Она поднимает глаза к потолку.

Звонит мобильный Малин.

– Простите, – извиняется она и выходит в соседнюю комнату.

– Жаль, что она умерла, – говорит сама себе Ханне. – Было бы любопытно пообщаться с ней.

Малин возвращается.

– Они нашли еще одно тело.

– Самуэль? – спрашиваю я, чувствуя, как последняя надежда угасает внутри.

Малин качает головой.

– Нет, этот человек умер много месяцев назад.

– Юнас?

Малин кивает.

– Да, они так думают. Знаешь, где они его нашли?

Я качаю головой.

– Под клумбой с розами. Она там его закопала и засадила розами. Видимо, хотела, чтобы он был рядом.

Пернилла

Двое суток я прочесывала Мархольмен. Обследовала скалистое побережье, заглядывала в расщелины. Искала под листьями папоротника, под соснами, под елями, под упавшими деревьями. Методично осматривала сады и бесцельно бродила по лесу.

Но моего Самуэля нигде не было.

Толстый полицейский Манфред приезжал вчера уговаривать меня вернуться домой. Сказал, что я ничего не могу сделать. Что они прочесали местность, и Самуэля тут нет.

Его нет в живых.

И когда он это сказал, меня прорвало. Вся в слезах я рухнула на траву рядом с машиной. Я чувствовала сухую колючую траву под щекой и холод земли – предвестник скорого горя.

Я не могла объяснить ему, почему мне нужно остаться на Мархольмене, и не стала пытаться.

Что я могла сказать?

Что Самуэль – мой ребенок? Что я носила его под сердцем? Что я бесчисленное количество раз предала его?

Нет.

Я поехала домой. Приняла душ. Немного поела.

Я сделала ошибку, включив телевизор. Там говорили об убийствах, о Самуэле. По телевизору показали интервью с Бьянкой Диас, подругой одной из жертв. И ее сдержанное отчаяние вырвало меня из апатии, заставило действовать. Мне хорошо известно, каково это – растить ребенка в одиночку.

Я нашла ее адрес в Интернете и поехала к ней домой в Юрдбру. Повесила спортивную сумку на дверь, позвонила и убежала.

Наверно, пыталась таким образом искупить грехи, чтобы вернуть Самуэля.

Потом я вернулась на Мархольмен. Не могла сидеть дома, не зная, где мой ребенок.

Я зажмуриваюсь и открываю шоколадную вафлю, прихваченную из дома. Отламываю кусочек и кладу в рот. Открываю глаза и смотрю на дрозда в клетке рядом с машиной. Ветер треплет газету, которой выстелено дно клетки.

Это уже не птенец, а взрослая птица. Его нельзя держать в клетке.

Я знаю, что Самуэль хотел бы сам выпустить дрозда на волю. Но мне придется сделать это за него.

Я смотрю на дом, который Ракель снимала у дочери смотрителя маяка, прожившей тут всю свою жизнь. Он стоит тихий и пустой за сине-белой заградительной лентой.

– Что с тобой случилось, Самуэль? – шепчу я, бросаю бутылку с водой на заднее сиденье и закрываю дверцу. Потом поднимаю клетку и иду по грунтовой дороге, вспоминая странный сон, приснившийся мне ночью.

Мне снился мудрый царь Соломон из Книги Царей, которому нужно было разрешить спор между двумя женщинами, каждая из которых утверждала, что она мать одного и того же младенца.

Соломон велел принести меч. И когда меч принесли, сказал:

– Разрубите младенца напополам и отдайте каждой женщине по половине.

Во сне этими женщинами были мы с Ракель, а ребенком – Самуэль.

Нет, этого не может быть. Самуэль не мог умереть.

Двое суток. Никто бы не выжил в море, сказал Манфред.

Но что, если она не выбросила его в море?

Тогда мы бы его нашли.

Слова Манфреда эхом звучат у меня в ушах.

Сумерки сгущаются, но в начале лета по-настоящему темно не бывает. Природа терпеливо ждет, пока лето уступит место осени. Небо низкое, темно-синее, почти лиловое. Комары и мошки лезут в лицо, я отмахиваюсь. Рассеянно почесываю укусы и вглядываюсь в глубь соснового леса с его медными блестящими стволами. Вдоль придорожной канавы – засохшие собачьи какашки. То тут, то там желтеет зверобой.

Красиво аж до слез.

Пахнет багульником и желтой кашкой – подмаренником, цветком Девы Марии. Мне вспоминается отец, знавший все о флоре и фауне. Ему не нравилось называть его подмаренником, потому что он считал, что Дева Мария лежала на постели из соломы, а не подмаренника.

Это только выдумали глупые крестьяне.

Можно тут, думаю я и ставлю клетку на землю. Открываю дверцу и жду, когда птица вылетит. Но он сидит неподвижно и смотрит на меня своими черными с желтым кантом глазами-пуговками.

Я сую руку в клетку и легонько подпихиваю его.

– Умная птица. Вот так! Лети!

Дрозд выпорхнул из клетки и остался сидеть на обочине. Я делаю шаг вперед, чтобы заставить его взлететь. Пусть летит прочь – наслаждается свободой, летом, лесом, вечерней прохладой.

Жизнью – такой короткой и непредсказуемой.

Черная птица взлетает, пролетает перед моим лицом и садится на ветку. Поворачивается ко мне. Наклоняет голову набок и смотрит на меня.

– Если бы Самуэль тебя видел! – говорю я.

И в этот момент.

В этот момент я понимаю, что его нет. Что Самуэль никогда больше не вернется. Что тот толстый полицейский был прав.

По телу пробегает судорога. Я опускаюсь на колени и прижимаюсь лбом к гравию. Слезы льются сплошным потоком. И я им не мешаю. Стою на коленях посреди дороги и кричу так, как кричат женщины при родах.

Через какое-то время слезы утихают и дыхание успокаивается. Я снова слышу звуки леса: пение птиц, шелест ветра в листве, треск сучьев, стук дятла по стволу.

И когда я уже собираюсь подняться и отряхнуть платье, я снова вижу дрозда.

Он сидит на обочине.

И я вижу что-то еще – зажатое между камнями рядом с дроздом.

Я подхожу ближе, опускаюсь на корточки, протягиваю руку и беру синюю бусинку кончиками большого и указательного пальцев. Держу ее на ладони, гладкую, блестящую и теплую от солнца. Перекатываю ее в ладони.

Оглядываюсь по сторонам. Ищу взглядом среди сухой листвы и камней.

Все, что я вижу, это грунтовую дорогу, исчезающую между сосен.

Но там, впереди, посреди дороги лежит что-то маленькое и красное. Я, затаив дыхание, бегу туда, нагибаюсь и поднимаю еще одну бусинку. Поворачиваю и вижу букву.

М.

Слезы наворачиваются на глаза, но на этот раз это слезы радости.

С новыми силами я начинаю искать. Я знаю, что ищу.

Я нахожу еще бусинки. Синюю, желтую, коричневую. Они разбросаны на равном расстоянии друг от друга, словно их бросили там специально.

Я расставляю бусинки в нужном порядке на ладони.

МАМА.

– Самуэль! – шепчу я. – Я иду!

Я продолжаю поиски и нахожу еще три бусинки. Потом они кончаются.

Я не знаю, что делать дальше, и уже готова сдаться, когда обнаруживаю тропинку, уходящую влево.

Под деревьями темно, я достаю мобильный и включаю фонарик. Густая ель заслоняет вид, но, нагнувшись, я вижу развалины, поросшие терновником.

Я подлезаю под ветками и иду к развалинам. На полпути нагибаюсь и поднимаю еще одну белую бусинку с засыпанного сухой хвоей мха. Оглядываюсь по сторонам.

Дверь в полуразвалившееся здание покосилась, а стены поросли травой.

– Самуэль? – шепчу я.

Но слышу только шелест листвы и звук комаров.

Я оглядываюсь по сторонам.

Справа от развалин свет фонарика выхватывает старый колодец и рядом с ним…

Погоди!

Ветка с пожухлой листвой торчит из-под крышки, как будто кто-то недавно открывал ее и, закрывая, не заметил, что зажал ветку.

Я подхожу к колодцу и нагибаюсь. Рядом с камнем лежит что-то оранжевое и блестящее.

Это божья коровка. Точнее, сережка в форме маленькой божьей коровки.

Я кладу бусинки и сережку в карман и тяну за ржавую ручку крышки колодца. Она такая тяжелая, что мне стоит огромных усилий сдвинуть крышку всего на пару сантиметров.

Я выдыхаю и снова хватаюсь за ручку.

Крышка очень тяжелая.

Секундой позже раздается этот звук.

Стук со дна колодца пугает меня до смерти. Я вздрагиваю, с губ срывается крик.

Но одновременно внутри меня вспыхивает надежда.

Я стучу костяшками пальцев по крышке так сильно, что на них выступает кровь.

Тук-тук-тук.

Через несколько секунд раздается ответ. Как эхо далеко в горах.

Тук-тук-тук.

Я снова хватаюсь за ржавую ручку. Тяну так, что в глазах темнеет. Тяну и тяну. В голове у меня одна мысль – надо снять эту чертову крышку. Снять, пока не стало слишком поздно.

Я упираюсь ногами, отклоняюсь назад и стаскиваю крышку – сантиметр за сантиметром. Наконец мне удается стащить ее наполовину.

Я достаю мобильный и направляю свет фонарика вглубь колодца.

И вижу его.

Моего сына.

Он смотрит на меня со дна колодца и моргает.

Под ним в воде труп. Вокруг все поросло какими-то растениями с маленькими зелеными листьями. Я вижу руку среди листьев.

– Я знал, что ты придешь, – говорит Самуэль.

Манфред

Тремя неделями позже

Стоит синяя летняя ночь.

Но больница никогда не спит.

Из коридора доносятся шум и приглушенные голоса медсестер. Где-то пикает сигнал тревоги.

Надя спит.

Я держу ее ручку в своей. Ту же ручку, что, будучи перемазанной маслом, выскользнула из моей руки.

Ее лицо мокрое от слез, и я не сразу понимаю, что эти слезы – мои.

Медсестра заходит в палату, улыбается и гладит Афсанех по голове.

– Идите домой, уже поздно, – просит она.

Я смотрю на часы и понимаю, что она права. У меня встреча с Дайте в девять, а еще нужно поспать.

За время расследования мы все успели сблизиться. Даже язвительный Дайте стал мягче и общительнее. Он насвистывает по дороге к автомату с кофе, придерживает коллегам двери и за несколько недель не произнес ни одного сексистского или гомофобного комментария. Он даже подстриг ногти на ногах и перестал надевать ту ужасную майку.

Наверняка влюбился. Малин того же мнения. Она поделилась со мной своими подозрениями. Судя по всему, он встречается с одной из свидетельниц по нашему делу – Стиной Свенссон, директором магазина, где работает Пернилла Стенберг, что, разумеется, совершенно неприемлемо. К тому же она явно не пара Дайте.

Но я, разумеется, молчу.

Я так рад, что Надя очнулась. И что Пернилла каким-то чудом нашла своего сына живым.

Она нашла Самуэля в тяжелом состоянии и крайней степени обезвоживания. Он выжил только потому, что облизывал мокрые бетонные стены колодца. Двое суток он провел на трупе мертвого наркокороля.

Несколько суток он был на грани между жизнью и смертью, но теперь мы знаем, что ему удалось выкарабкаться. Мальчик поправился. По крайней мере, физически. Боюсь даже думать, какие кошмары снятся ему по ночам.

– Вам нужно поспать, – уговаривает медсестра. – Завтра сможете забрать дочь домой.

Мы с Афсанех киваем, и я неохотно выпускаю влажную ручку дочери.

Вместе мы уходим из больницы.

На улице нас встречает влажная ночная прохлада. Из глаз снова начинают течь слезы, и я всхлипываю. Колено ужасно болит, но я, как обычно, его игнорирую.

Трое женщин из операционной курят у стены, уставившись в мобильники. С парковки идет мужчина. Одной рукой он толкает коляску с ребенком. Ребенок ноет и извивается, как уж, но все внимание мужчины приковано к телефону в другой руке. Колесо съезжает с тротуара, и коляску перекашивает. Ребенка подбрасывает, отчего он начинает истерически вопить. Мужчина выпрямляет коляску, не отрываясь от дисплея.

На стоянке такси стоит одна машина. Водитель открыл дверцу и выставил одну ногу наружу, словно собирался выйти. Но сидит он неподвижно. Лицо освещено светом мобильного телефона.

Афсанех замечает мой взгляд и понимающе кивает.

– Что у этих людей с головой? – спрашиваю я.

Она не отвечает, только берет меня за руку.

Я сжимаю ее руку в своей, а другой утираю слезы. Потом достаю из кармана пачку сигарет и протягиваю ей.

– Хочешь?

Афсанех смеется.

– Я знала, что ты куришь тайком.

– Я тоже.

Я прикуриваю ей сигарету.

Мы садимся на бетонное заграждение. Колено болит, а человечество сходит с ума, превращаясь в нарциссов.

Но какое нам до этого дело?

Я смотрю на Афсанех.

Она улыбается, делает затяжку, запрокидывает голову и выдыхает облачко дыма в светлеющее небо.

Мы самая обычная семья. Это самое обычное утро.

И после всего, что произошло, мы снова живем прежней жизнью.

Благодарности

Я хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в работе над «Оцепенением», особенно моего редактора Катарину и издателя Сару из «Вальстрём&Видстранд», а также моего литературного агента Кристин и ее коллег из агентства Аландер Адженси.

Помимо них, я хочу поблагодарить Осу Турлёф, консультировавшую меня по вопросам работы полицейского, и Мартину Нильссон – моего эксперта по анализам ДНК.

И напоследок – большое спасибо моей семье и друзьям за понимание и слова одобрения за время работы над книгой. Без ваших любви и терпения этой книги бы не было.

Камилла Гребе

1

После работы (англ.). Здесь и далее, если не оговорено иначе, прим. ред.

(обратно)

2

Свободными церквями принято называть протестантские общины, существующие независимо от государственных церквей в ряде европейских стран, в том числе в Швеции.

(обратно)

3

Все еще жива и здорова (англ.).

(обратно)

4

Повседневность мертва! (англ.)

(обратно)

Оглавление

  • Манфред
  • Часть перваяПобег
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  • Часть втораяШторм
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  • Часть третьяПадение
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Самуэль
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Самуэль
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Манфред
  • Часть четвертаяВ утробе кита
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Самуэль
  • Часть пятаяВ долине теней
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Самуэль
  •   Манфред
  •   Самуэль
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Манфред
  •   Ракель
  •   Часть шестаяИскупление
  •   Манфред
  •   Пернилла
  •   Манфред
  • Благодарности
  • Teleserial Book