Читать онлайн То, о чем знаешь сердцем бесплатно

Джесси Кирби
О чем знаешь сердцем

Глава 1

Общение с реципиентами помогает смягчить боль утраты… В целом, обмен мыслями и эмоциями идет на пользу как семьям доноров, так и реципиентам, а также их родственникам и друзьям… дар жизни… Некоторым требуются месяцы и даже годы на то, чтобы решиться написать и/или получить такое письмо. А некоторых вы не увидите никогда.

    Центр поддержки семей доноров 


Четыреста дней 

Четыреста. Я мысленно повторяю это число, снова и снова. Вцепившись в руль, заполняю им внутреннюю пустоту. Я не могу не выделить Четырехсотый день среди прочих. Он заслуживает чего-то особенного. Особого признания. Как Триста шестьдесят пятый день, когда я отнесла цветы его матери, а не к нему на могилу, потому что знала: он хотел бы, чтобы я поступила именно так. Или как день его рождения четыре месяца, три недели и один день спустя. В Сто сорок второй день.

Я провела этот день в одиночестве, потому что не представляла, как вынесу встречу с его матерью и отцом. А еще потому, что крохотная частичка меня втайне надеялась: вдруг, ну вдруг, если я буду одна, то случится чудо, и он вернется, ему исполнится восемнадцать, и все запустится заново с того момента, где прервалось. Мы вместе закончим школу, подадим документы в один и тот же колледж, сходим на выпускной, а после вручения дипломов подбросим наши академические шапочки вверх и, пока они будут падать с неба на землю, поцелуемся в сиянии солнечных лучей.

Когда чуда не произошло, я завернулась в его свитер, который, если то была не игра воображения, все еще хранил его запах. Завернулась туго-туго и загадала желание. Я пожелала, чтобы мне не пришлось проживать все это без него. И мое желание сбылось. Последний школьный год прошел, как в тумане. Я не отправила документы в колледж. Не пошла выбирать платье на выпускной. Я забыла о том, что есть солнечный свет и небо, созданное затем, чтобы под ним целоваться.

Дни тянулись один за другим непрерывной, нескончаемой чередой. Но эта обманчивая бесконечность могла исчезнуть в мгновение ока. Как разбившаяся о берег волна.

Как биение сердца.

У Трента было сердце атлета: сильное, с размеренным сердцебиением на десять ударов медленней моего. Бывало, мы лежали, обнявшись, грудь прижата к груди, а я старалась дышать его дыханию в такт, чтобы обманом успокоить и сердце. Не выходило, ни разу. Даже три года спустя мой пульс разгонялся просто от его присутствия рядом. Но мы нашли нашу собственную синхронность. Его сердце стучало ровно и медленно, а мое заполняло тишину в интервалах.

Четыреста дней. А сколько ударов сердца? Не счесть.

Четыреста дней в мире без Трента и всего несколько мест, где он остался существовать. И до сих пор никакого ответа из одного из них.

Сзади сигналят. Гудок выдергивает меня из мыслей в реальность, отвлекая от нервной тошноты в животе. Водитель в зеркале заднего вида костерит меня, обгоняя – кулак сердито воздет в воздух, рот через стекло выплевывает вопрос: «Какого черта ты делаешь?»

Садясь в машину, я спрашивала себя о том же. Я понятия не имею, что именно делаю, но знаю, что иначе я не могу. Я должна увидеть его – из-за того ощущения, которое подарили мне встречи с другими.

Первой из реципиентов с родными Трента связалась Нора Уолкер. Мы знали, что и реципиентам, и семьям доноров можно в любой момент найти друг друга через трансплантационного координатора, и все же ее письмо стало для нас полной неожиданностью. Мама Трента позвонила мне на следующий день после того, как оно пришло, и попросила прийти. Мы сели вместе в светлой гостиной, в доме, где было столько воспоминаний, включая самое первое – о том, как я в пятый раз бежала мимо него и надеялась, что сегодня меня заметят.


Услышав, что меня пытаются догнать, я перехожу на шаг. Его голос, тогда еще незнакомый, с трудом втискивает между вдохами и выдохами слова.

– Эй!

Вдох.

– Постой!

Выдох.


Нам было по четырнадцать. До этого момента мы были чужими. До этих двух слов.

И вот, когда я сидела с матерью Трента на том самом диване, где мы с ним обычно смотрели кино, лопая один попкорн на двоих, случилось так, что слова одной незнакомой женщины вытянули меня из темноты одиночества, где я существовала уже очень давно. После ее письма, написанного дрожащей рукой на хорошей бумаге, я воспряла. Оно было простеньким. С глубокими соболезнованиями. С глубокой признательностью за то, что Трент подарил ей жизнь.

Вечером, вернувшись домой, я написала Норе ответ, свое личное спасибо за то светлое чувство, пережитое, пока я читала ее письмо. На следующий день я написала еще одному реципиенту, потом второму, третьему – всем пятерым. Анонимные послания анонимам, которых я хотела узнать. Когда я отправила письма координатору, во мне поселилась робкая надежда, что они ответят. Что они заметят меня – как он.


Я оглядываюсь через плечо. Да, это он. Улыбается, в руке подсолнух со стеблем выше меня; корни подметают асфальт.

– Я Трент, – говорит. – Переехал недавно в дом вниз по дороге. Ты живешь где-то рядом, да? Я всю неделю смотрю по утрам, как ты бегаешь. Ты быстрая.

Я покусываю нижнюю губу, шагая с ним рядом. Мысленно улыбаюсь. Еле удерживаю в себе признание, что стала сбрасывать скорость на подходе к его дому с того самого дня, как он вышел из притормозившего на обочине грузовичка.

– А я Куинн.

Выдох.


Я оживала, пока писала те письма. В них я рассказывала о Тренте и о том, что он дарил мне, пока был жив. Ощущение, что все на свете мне по плечу. Счастье. Любовь. Эти письма – анонимная рука, протянутая в пустоту за помощью, за ответом – стали для меня способом почтить его память и дали надежду на большее.


Мне смешно: он так и не отдышался и вдобавок, кажется, напрочь забыл о гиганте-подсолнухе, который болтался в его кулаке.

– Ой. – Он замечает, куда направлен мой взгляд. – Это тебе вообще-то. Я… – Рука нервно лохматит волосы. – Я сорвал его вон там, у забора.

Он со смешком протягивает мне подсолнух. Мне хочется слушать звучание его смеха еще и еще.

– Спасибо, – отвечаю я. И беру у него цветок. Его первый подарок.


Мне ответили четверо из тех, кого он одарил.

После двухсот восьмидесяти двух дней обмена многочисленными письмами, заполнения форм и предварительных консультаций мы с мамой Трента приехали в офис Центра поддержки семей доноров. Сели и стали ждать. Когда они придут, и мы встретимся с ними лицом к лицу.

Нора первой дотянулась до нас словами, и она же первая протянула нам руку. Я сотни раз представляла себе нашу встречу и все-таки оказалась совсем не готова к тому, что почувствую, когда возьму ее за руку, посмотрю в глаза и пойму, что в ней есть частичка Трента. Частичка, которая спасла ей жизнь и подарила возможность быть матерью кудрявой малышки, которая выглядывала из-за ее ног, и женой мужчины, который стоял и плакал с ней рядом.

Когда она с глубоким вдохом приложила мою руку к своей груди, чтобы я почувствовала, как легкие Трента, расширяясь, наполняются воздухом, мое сердце наполнилось вместе ними.

Так прошли встречи и с остальными. С Люком Палмером, парнем на семь лет меня старше, который сыграл для нас на гитаре и который смог это сделать, потому что Трент отдал ему свою почку. С Джоном Уильямсоном, тихим мужчиной за пятьдесят, который писал удивительно красивые, поэтичные письма о том, как изменилась его жизнь после трансплантации печени, но который с трудом подбирал слова, разговаривая с нами в тесной приемной. С Ингрид Стоун, женщиной с бледно-голубыми глазами, так не похожими на карие глаза Трента, но которая благодаря ему смогла вновь увидеть окружающий мир и запечатлеть его яркими красками на холсте.

Говорят, время лечит любые раны, но встреча с этими людьми – с этой импровизированной семьей незнакомцев, которых объединил один человек – исцелила во мне больше, что все прошедшие до этого дни.

Именно по этой причине я стала искать его. Единственного не ответившего реципиента. Именно она заставила меня сопоставлять даты новостей с больничными записями, пока он не нашелся настолько легко, что я не сразу смогла в это поверить. И именно поэтому на людях я делала вид, будто понимаю причину его молчания. Как объяснила мне женщина в Центре, некоторые не желают встреч. Таков уж их выбор.

Я вела себя так, словно не думала о нем дни напролет и не ломала голову над причиной его поступка. Словно смирилась. Но наедине с собой, в бесконечные часы перед рассветом, я всегда возвращалась к истине. Я не смирилась. И вряд ли смирюсь, пока не выясню, почему.

Я не знаю, как отнесся бы к этому Трент. Что он сказал бы, появись у него такая возможность. Но прошло уже четыреста дней. Я надеюсь, он бы понял меня. Его сердце так долго принадлежало мне, мне одной. Я должна узнать, где оно сейчас. 

Глава 2

Сердце имеет доводы, которых не знает разум.

    Блез Паскаль


Дорога узкая, даже если захочу развернуться – негде. Сразу за краем – крутой обрыв и дубы на склоне холма, затянутого высокой, по-летнему золотистой травой. Неизменная на протяжении миль дорога с каждым витком приближает меня к побережью, где он прожил все свои девятнадцать лет. В тридцати шести милях от нас.

Когда деревья наконец расступаются, впереди открывается бескрайняя синева океана на окраине его городка. Мои руки начинают дрожать. Так сильно, что приходится притормозить около смотровой площадки, где тонко вьется туман, цепляясь за край обрыва, тая под утренним солнцем, заливающим светом водную гладь. Я заглушаю двигатель, но остаюсь внутри. Опускаю стекла, дышу. Глубоко и размеренно, пытаясь успокоить свою совесть.

Я уже бывала в Шелтер Ков, и не раз. Весной, летом, я проезжала мимо этого места, чтобы устремиться дальше, к маленькому приморскому городку. Но сегодня все воспринималось иначе. Не было головокружительного предвкушения, которое распирало меня, пока мы с моей сестрой Райан ехали следом за мамой и папой; в багажнике – пляжные полотенца и надувные матрасы, холодильник трещит от вкусной, но не самой здоровой еды, которую нам никогда не разрешали есть дома. Не было волнующего до дрожи ощущения свободы, как в день, когда Трент получил права, и мы катались до позднего вечера, чувствуя себя взрослыми и влюбленными. Сегодня я ощущаю одно: мрачную решимость и порожденное ею нервное напряжение.

Пока я смотрю на воду, меня посещает внезапная мысль. А вдруг я уже видела Колтона Томаса раньше, в один из визитов сюда? Вдруг мы с Трентом сталкивались с ним на улице, но прошли мимо, обратив на него не больше внимания, чем на любого другого незнакомого человека? Совершенно не подозревая о том, что однажды он станет связующим звеном между нами. Раньше. До несчастного случая, до писем, до встреч, до бессонных ночей, когда я до утра терзалась вопросом, почему Колтон Томас не написал мне ответ.

Шелтер Ков – городок маленький. Настолько, что мы почти наверняка пересекались друг с другом. Но, опять же, может, и нет, ведь он проводил лето за летом не так, как все остальные. Я изучила подробнейшие отчеты в блоге его сестры – он-то и привел меня к Колтону, – который она завела, как только его внесли в лист ожидания трансплантации. Там я узнала, что проблемы с сердцем начались у него в четырнадцать лет. В семнадцать его внесли в лист ожидания, и он умер бы, если б не дождался звонка в первый день своих восемнадцати лет. В последний день семнадцати лет Трента.

Я отталкиваю эту мысль и то тяжелое чувство, которое она влечет за собой. Делаю новый глубокий вдох и напоминаю себе быть осторожной. Я уже нарушила столько писаных и неписаных правил, столько протоколов, предназначенных для того, чтобы защитить как реципиентов, так и семьи доноров от лишней информации. От излишних ожиданий.

Но когда я нашла Колтона и прочла в интернете его историю, в моей голове появились новые правила, новые обещания. Это их я твержу мысленно снова и снова, это они завели меня сегодня так далеко и заставили опять вырулить на дорогу: я вряд ли пойму нежелание Колтона Томаса идти на контакт, но отнесусь к нему с уважением. Я просто хочу увидеть его. В реальности. Может, тогда я пойму. Или, по крайней мере, смирюсь.

Я не стану вмешиваться в его жизнь. Даже не подойду, даже голоса его не услышу. Он даже не заподозрит о том, что я есть.

Я паркуюсь напротив пункта проката Good Clean Fun, но выходить не спешу. Рассматриваю его, впитывая детали, словно они могут поведать мне о Колтоне больше, чем все записи в блоге его сестры. Прокат ровно такой, как на фотографиях. За окном видны каяки и доски для серфинга, аккуратно уложенные на стеллажи, яркие всплески красного и желтого в серой утренней мгле; дальше ровными рядами висят гидрокостюмы и спасательные жилеты в ожидании сегодняшних любителей приключений. Ничего неожиданного. И все же странно смотреть через дорогу и знать, что я не раз здесь ходила, но никогда не обращала на это место внимания. Сегодня оно кажется мне знакомым. Сегодня оно содержит в себе много больше снаряжения, разложенного на стойках.

Прокат еще не открылся. На улице пусто, но вдали, где пирс врезается в неспокойные волны серого океана, я вижу несколько местных, для которых день уже начался. По обе стороны заросших ракушками опор мелькают похожие на точки силуэты серферов. У перил рыбак насаживает на крючок наживку. По кромке воды идут бодрым шагом две пожилые женщины в спортивных костюмах, болтая и энергично размахивая локтями. А на парковке около пирса стоят, прислонившись к ограждению, трое парней в бордшортах и шлепках, наблюдающие за волнами с картонными стаканчиками горячего кофе в руках.

Я принимаю решение тоже выпить кофе. Может, если зажму чашку в руках, они наконец-то перестанут дрожать? Мне надо чем-то занять себя, а не сидеть напротив проката и ждать, чувствуя, как с каждой секундой уходит моя решимость.

Через несколько дверей на моей стороне улицы висит многообещающая вывеска: «Секретное место». Бросив на закрытый прокат еще один быстрый взгляд, я выхожу из машины и ступаю на тротуар, стараясь выглядеть спокойной и расслабленной, как местные люди.

Воздух на улице густой от утреннего тумана и соленого запаха океанской воды. Хотя день обещает быть жарким, прохлада еще не ушла, и, пока я иду до кафе, мои руки успевают покрыться гусиной кожей. Открываю дверь. Меня сразу обволакивает запахом кофе и шелестом акустической гитары, доносящимся из маленькой колонки под потолком. Мои плечи чуть расслабляются. Я почти готова поверить в то, что смогу просто выпить кофе и, прогулявшись по пляжу, уехать, так и не зайдя за черту. Нет. Неправда. Я не смогу. Слишком много с ним теперь связано.

…Я вздрагиваю, услышав откуда-то со стороны стойки голос.

– Доброе! Я сейчас. – Голос теплый. Легкий, словно улыбка.

– Окей, – отвечаю и сама слышу, насколько иначе звучит мой собственный голос – скованно, напряженно. Словно я разучилась общаться с живыми людьми. Пытаюсь придумать, что бы еще добавить в ответ – не выходит. Тогда я делаю шаг назад и оглядываюсь. В кафе уютно. Глубокий бирюзовый цвет стен оттеняют черно-белые фотографии. Потолок сплошь закрыт старыми досками для серфинга, висящими на веревочных петлях. Еще одна доска стоит у стены рядом со стойкой – край отбит, на поверхности от руки выведено меню.

Я совсем не голодна и все же читаю меню, по привычке выискивая буррито. Любимый завтрак Трента, особенно после утренней тренировки по плаванию. Если он заканчивал рано, и у нас оставалось время до школы, мы уходили на наше собственное секретное место: на скамейку под рестораном, обращенным лицом на залив. Иногда мы болтали – о его следующих соревнованиях или о наших планах на неделю. Но больше всего мне нравилось просто слушать плеск волн о скалу и сидеть с ним рядом в уютном молчании, какое бывает только тогда, если чувствуешь человека сердцем.

Из кухни, вытирая руки полотенцем, выходит светловолосый парень с ярко-голубыми глазами.

– Прости, что заставил ждать. – На его загорелом лице сверкает белозубая улыбка. – Помощь куда-то запропастилась. Знать бы, куда. – Он кивает на доску, на которой мелом написан прогноз погоды для серферов: «Свелл 2 метра, ветер от берега… все на пляж!»

Когда он бросает взгляд на океан за окном, я понимаю, что он и не думал сердиться.

Ничего не отвечаю. Притворяюсь, что изучаю меню. Молчание становится немного неловким.

— Ладно. – Он хлопает в ладоши. — Что будем заказывать?

Мне ничего не хочется, но отступать поздно. Я ведь уже зашла. К тому же парень он, вроде, славный.

– Мокко, — говорю не слишком уверенно.

– И все?

Киваю.

– Угу.

– Точно ничего больше не хочешь?

– Точно. То есть, спасибо… больше ничего. – Мои глаза смотрят в пол, но я чувствую на себе его взгляд.

– Окей, – отвечает он, помолчав. Его тон становится мягче. – Одну минуту, сейчас принесу. – Он показывает на пустые столики, их пять или шесть. – Выбирай, все свободно.

Я забиваюсь в самый дальний угол, отворачиваю лицо к окну. Солнце уже разогнало утреннюю серость, и вода под его лучами заиграла, заискрилась, стала насыщенно-яркой.

– Держи.

Передо мной появляется большая чашка с дымящимся мокко и тарелка, на которой лежит огромных размеров кекс.

– От заведения, – поясняет парень, когда я поднимаю лицо. – Банановый, с кусочками шоколада. На вкус чистое счастье. А то сегодня утром, похоже, тебе его чуть-чуть не хватает.

В его улыбке я различаю знакомую осторожность. Именно так – со смесью жалости и сочувствия – улыбаются мне теперь знакомые люди, и я начинаю гадать, что же навело его на мысль, что я несчастна. Моя поза? Выражение лица? Интонация в голосе? Я так давно в этом состоянии, что не угадать.

– Спасибо. – Я делаю попытку улыбнуться, чтобы убедить и себя, и его, что я в норме.

– Видишь, уже подействовало. – Он усмехается. – Я, кстати, Крис. Зови, если что, ладно?

Я киваю.

– Спасибо.

Крис уходит обратно на кухню, а я, обняв ладонями горячую чашку, откидываюсь на стуле назад. Потихоньку успокаиваюсь. Прокат каяков никуда не делся, по-прежнему виден через окно, но с безопасного расстояния я могу смотреть на него без ощущения, что поступила плохо, приехав сюда. На тротуар выходит какой-то серфер. Я успеваю увидеть зеленые глаза, загорелую кожу, а потом быстро опускаю взгляд вниз, в пенку своего мокко. Потому что он потрясающий. И вслед за шоком оттого, что я это отметила, приходит чувство вины.

Через мгновение дверь распахивается, и серфер, даже не взглянув в мою сторону, направляется прямиком ко стойке и быстро, раз пять, бьет по звонку.

– Эй! Есть тут кто, или все на воде?

Крис выходит из кухни, на лице улыбка – видимо, парень ему знаком.

– О-о, вы только посмотрите, кто почтил нас своим присутствием. – Они пожимают друг другу руки и обнимаются через стойку в свойственной парням небрежной манере. – Здорово, брат, рад видеть. Уже серфил?

– Только что оттуда. Встретил рассвет на волне, – отвечает зеленоглазый. – Было классно… но скажи, почему я не видел на пляже тебя? – Он берет чашку и наливает себе кофе.

– Кому-то нужно работать, – отвечает Крис, прихлебывая из своей.

– У кого-то неправильные приоритеты, – невозмутимо парирует тот.

Крис вздыхает.

– Бывает.

– Ладно, ладно, я все понимаю, – примирительно говорит ему друг, осторожно дуя поверх чашки. – Ну как отсюда уйти. Вдруг пропустишь что интересное.

– Чувак, это было жестоко. – Крис улыбается. – Еще чем-нибудь мудрым поделишься?

– Не. Но свелл, вроде, продержится до утра. Завтра на рассвете, ты как?

Крис склоняет голову набок – пересматривает свои приоритеты.

– Соглашайся, – с улыбкой подначивает его друг. – Жизнь слишком коротка. Что тебе мешает, в конце-то концов?

– Ладно, – сдается Крис. – Ты прав. В полшестого. Перехватишь чего-нибудь?

Крошечная частичка меня надеется, что он ответит «да» и останется, и, поймав себя на этом, я понимаю, насколько внимательно прислушиваюсь к их разговору. К нему. Смешавшись, я подношу чашку к губам, скорее затем, чтобы отгородиться ею, чем сделать глоток, и заставляю себя перевести взгляд на улицу за окном.

– Не, пора открывать прокат. Ждем семью из восьмерых человек за каяками. Я обещал сестре все для них приготовить.

Его слова, произнесенные будничным тоном – прокат, каяки, сестра, – обрушиваются на меня градом молниеносных стрел. Внутри все переворачивается при мысли о том, что парень в нескольких шагах от меня это, возможно, он. Я делаю резкий вдох и давлюсь кофе. Кашляю, на меня оборачиваются, я тянусь за стаканом воды, но нечаянно задеваю кружку, и она с грохотом падает на пол. Брызги кофе разлетаются во все стороны.

Пока я соскакиваю со стула, серфер делает шаг ко мне, а Крис бросает ему из-за стойки тряпку.

– Колт, лови.

Мое сердце выпрыгивает из груди. Вытесняет весь имеющийся в помещении воздух, и мне становится нечем дышать.

Колт.

Колтон Томас. 

Глава 3

Ученые выявили отдельные нейроны, «загорающиеся» при узнавании. Таким образом, когда мозг реципиента анализирует черты лица человека, который имел существенное значение для пожертвовавшего орган донора, этот орган [возможно] способен возвращать мощный эмоциональный отклик, сигнализирующий об узнавании личности. Подобный обмен информацией происходит за миллисекунды, и реципиент [может даже поверить], что [он] с этим человеком знаком.

    «Клеточная память трансплантированных органов»


Колтон Томас уже рядом, хмурит озабоченно темные брови, в одной руке тряпка, другая тянется через лужу пролитого кофе ко мне.

– Ты в порядке?

Еще кашляя, я киваю, хотя все далеко не в порядке.

– Иди сюда. Давай помогу.

Он касается моего локтя, и я сразу же напрягаюсь.

– Прости. – Он быстро снимает руку. – Ты… точно в порядке?

Он здесь. Стоит прямо напротив с тряпкой в руках. Спрашивает, все ли со мной в порядке. Этого не должно было произойти. Все должно было сложиться иначе…

Я отворачиваюсь. Кашляю в последний раз, потом прочищаю горло и делаю судорожный вдох. Успокойся, успокойся.

– Прошу прощения, – умудряюсь вымолвить через силу. – Извините. Просто я…

– Все нормально, – произносит он так, словно приглашает меня посмеяться. Оглядывается через плечо на Криса, который, кажется, занят тем, что наливает мне новую чашку.

– Уже несу! – кричит Крис.

– Видишь? – спрашивает Колтон Томас. – Все хорошо. – Показывает на соседний стул. – Садись. Я все уберу.

Я не двигаюсь и ничего не отвечаю.

Присев на корточки, он начинает собирать тряпкой пролитый кофе, но вдруг поднимает ко мне лицо и улыбается. И я испытываю шок – настолько его нынешняя улыбка не похожа на те подобия улыбок с фотографий, снятых его сестрой. Насколько он сам не похож на себя. Абсолютно другой человек. Я бы вряд ли узнала его, даже увидев, как он собственноручно открывает прокат.

На тех фотографиях Колтон был болен. Бледная кожа, темные круги под глазами, отекшее лицо, тонкие руки. Вымученная улыбка. Парень, стоящий передо мной на коленях, совсем не такой – он полон жизни, он здоров и у него…

Я хочу отвести взгляд, но не могу. Когда он так на меня смотрит.

Его рука зависает над липким пятном на полу, словно он внезапно забыл, что делал. Медленно, не сводя с меня взгляда, он поднимается, пока мы не оказываемся лицом к лицу, и я погружаюсь в глубокую зелень его глаз.

Когда он, наконец, заговаривает, его голос звучит негромко, почти неуверенно.

– Ты… у тебя… чем я…

Недосказанные вопросы приковывают меня к месту, плавая в пространстве меж нами. А потом на меня обрушивается паника.

Когда я осознаю, что наделала – в опасной близости от чего оказалась, – прозрение толкает меня мимо него с такой силой, что я врезаюсь в него плечом, и выносит меня за дверь, не давая ему сказать что-то еще. Не давая взгляду между нами задержаться хотя бы еще на секунду.

Я не оглядываюсь. Торопливо шагаю к машине, подгоняемая тем очевидным фактом, что мне не стоило приезжать, что я должна сейчас же уехать. Потому что к уверенности в том, что я сделала нечто ужасно неправильное, примешивается отчаянное желание узнать его ближе, этого парня с зелеными глазами, загорелой кожей и умением улыбаться так, словно он давно со мною знаком. Который оказался так не похож на Колтона Томаса, которого я ожидала увидеть.

Сзади хлопает дверь. Услышав шаги, я чуть не срываюсь на бег.

– Эй! – зовет меня голос. – Постой! – Его голос.

Те самые два слова.

Они будят во мне желание остановиться, обернуться и взглянуть на него еще раз. Но я пересиливаю себя. Ускоряю шаг. Прочь отсюда. Это была ошибка, ошибка, ошибка. Кое-как нашарив в кармане ключ, я лихорадочно жму на кнопку, снимая блокировку замков. Сойдя с тротуара, сразу тянусь к дверце. Шаги за спиной приближаются, они совсем рядом.

– Эй, – повторяет он. – Вот, ты забыла.

Я замираю, вцепившись в ручку.

С бешено бьющимся сердцем медленно оборачиваюсь и вижу его.

Он с усилием сглатывает. Протягивает мне мою сумочку.

– Держи.

Я беру сумочку.

– Спасибо.

Мы стоим друг напротив друга и тяжело дышим. Ищем слова. Он находит их первым.

– Ты… точно в порядке? Просто кажется, что… ну вдруг нет?

Ко мне приходят внезапные слезы, и я трясу головой.

– Прости. – Он делает шаг назад. – Это не мое дело. Просто я… – Снова всматривается в мое лицо, в глаза.

Это больше, чем просто ошибка. Я распахиваю дверцу и, нырнув в салон, трясущейся рукой захлопываю ее за собой. Я должна срочно уехать. Вожусь с ключами, нужного нет, они все одинаковые, чувствую, что он на меня смотрит, я должна уехать немедленно, я вообще не должна была приезжать! Вот ключ, я втыкаю его в замок зажигания и кручу. Подняв голову, успеваю увидеть, как он с ошарашенным видом отступает с дороги на тротуар, потом переключаю передачу, выворачиваю руль и жму на педаль. Со всей силы.

Внезапный удар. Скрежет металла, оглушительный звон стекла. Мой подбородок впечатывается в руль, гудок взвизгивает, и в наступившей потом тишине до меня доходит, что я только что сделала. Я зажмуриваюсь, смутно надеясь на то, что ничего этого на самом деле нет. Что все происходящее, каким бы отчетливым и реалистичным оно ни казалось, мне снится, как снился Трент, пока я не проснулась и не поняла, что я одна, а его нет.

Я медленно открываю глаза. Боюсь шевельнуться, но на автомате сдаю назад. И дверца с моей стороны распахивается.

Колтон Томас никуда не ушел. Он здесь, смотрит на меня с тревогой и чем-то еще, чем-то неясным, в глазах. Наклонившись через меня, выключает двигатель.

– Ты как, цела? – В его голосе беспокойство.

Губы саднит, но я киваю. Сдерживая слезы, прячусь от его глаз. Чувствую привкус крови во рту.

– Ты поранилась.

Он приподнимает руку, словно хочет убрать с моего лица волосы или вытереть кровь на губе, но не делает ни того, ни другого. Просто смотрит на меня, не отводя глаз.

– Пожалуйста, – произносит он после долгой паузы, – позволь мне помочь. 

Глава 4

Сердце [как выяснили ученые] – это не просто насос, но крайне умный орган со своей нервной системой, способностью принимать решения и связью с мозгом. Сердце «общается» с мозгом, влияя на наши реакции и восприятие окружающего мира.

    Др. Мими Гварнери «Говорит сердце. Кардиолог раскрывает тайны языка исцеления»


Оценивая ущерб, Колтон стоит между моей машиной и синим автобусом «фольксваген», в который я врезалась.

– Все не так уж и плохо, – говорит он, присев на корточки между двумя бамперами. – В том смысле, что весь удар ты приняла на себя. – Он бросает взгляд на скомканную салфетку, которую я прижимаю к нижней губе. – Нам надо отвезти тебя к врачу, наложить швы.

Я пытаюсь не обращать внимания на это «нам». Желание уехать становится еще сильнее, чем раньше, но увы, я только что немыслимо все усложнила.

– Куда я сейчас поеду, – говорю. – Я стукнула чью-то машину. Мне надо, наверное, сообщить об этом. Или хотя бы позвонить в страховую. И моим родителям. О боже. – Когда я уезжала утром, родители уже ушли на работу. Вернувшись на ланч, они наверняка начнут волноваться, если впервые за несколько недель после того, как я окончила школу, не застанут меня дома.

Колтон встает.

– Всем этим можно заняться потом. Сперва тебе нужно позаботиться о себе. Напиши записку, оставь номер телефона. Люди здесь дружелюбные, хозяин поймет. К тому же там совершеннейшая ерунда – пара царапин.

Я хочу возразить, но губа кровоточит, и меня уже подташнивает от влажного и липкого тепла салфетки, которую я к ней прижимаю.

– Правда?

– Правда. – Колтон оглядывается через плечо. – Погоди минуту. Я сейчас.

Он разворачивается и легко перебегает улицу, направляясь к прокату, возле которого топчется небольшая толпа – видимо, та самая семья, о которой он говорил в кафе. Взрослые поглядывают на часы и озираются по сторонам, пока двое подростков стоят, прислонившись к окну и уткнувшись в свои телефоны, а пара детей помладше, гоняясь друг за дружкой, носится между стойками для каяков. Я должна срочно уехать. Надо по-быстрому написать записку и убраться отсюда, пока все не зашло слишком далеко.

Я резко наклоняюсь за сумочкой. Внезапное движение вызывает новую волну боли, ко рту подкатывает тошнота, и мне приходится сделать глубокий вдох, прежде чем начать рыться в сумочке в поисках ручки и чего-нибудь, на чем можно писать.

Скосив глаза, я наблюдаю за тем, как Колтон переговаривается с клиентами. С извиняющимся видом он показывает в мою сторону – очевидно объясняя, что только что произошло. Те кивают, и тогда он достает телефон и делает быстрый звонок, после чего пожимает всем руки и идет назад. Я притворяюсь, что полностью увлечена сочинением записки, и потому не поднимаю глаз, когда слева останавливаются его ноги.

– Давай я отвезу тебя в больницу, – произносит он.

Я записываю в верхней части листка свое имя и номер телефона.

– Спасибо, правда, но я сама.

– Не знаю, – говорит он с сомнением. – Ты уверена, что это хорошая идея?

– Вполне. Я в порядке и…

– Так. – Он забирает у меня записку. Мельком просматривает. – Я положу это на машину, а ты пока пересядешь. А потом я тебя отвезу.

Я не шевелюсь, потому что понимаю: идея ужасная, а еще потому, что у меня немного кружится голова.

Колтон садится на корточки и заглядывает мне в лицо.

– Послушай. Тебе нужно наложить швы, я только что отпросился с работы и в таком состоянии я тебя за руль не пущу.

Не дожидаясь ответа, он уходит к автобусу, приподнимает дворник на лобовом стекле и кладет под него записку. Я все еще придумываю оправдание для отказа, а он уже снова рядом, стоит со стороны водительского сиденья, на котором я как сидела, так и сижу.

Я поднимаю взгляд. Смотрю на него так долго, что за это время можно перебрать все причины, подтверждающие, что этот шаг станет ошибкой.

– Можно? – спрашивает он. И нечто, таящееся в глубине его глаз, вынуждает меня сказать «да».

Поначалу, пока он ведет машину по главной улице, мы молчим. Городок, такой сонный утром, теперь ожил. Тротуары заполнили люди в легкой одежде и шлепках, идущие к океану с пляжными сумками на плечах. Каждые несколько секунд я чувствую на себе его взгляд, и мне стоит немалых усилий не оборачиваться. Наконец он погружается в свои мысли, и тогда краешком глаза я осмеливаюсь на него посмотреть. Украдкой я изучаю его. Синие бордшорты, белая футболка, шлепанцы. Никакого медицинского браслета. Все это сбивает с толку. Как будто на нем должен был оказаться какой-то внешний отличительный знак.

Ему вполне комфортно за рулем моей машины, я пытаюсь не замечать этого, но не могу. Никто, кроме меня, не водил ее с тех пор, как Трента не стало. Кажется, если закрыть глаза, то я увижу его на водительском месте, одна рука лежит на руле, вторая у меня на коленке, услышу, как он громко поет, нарочно путая слова, чтобы меня рассмешить. Вплетая мое имя в каждую песню.

Но музыки нет, а машину ведет Колтон Томас. Я тону в чувстве вины и, пока мы едем, пытаюсь сочинить новый набор правил, чтобы справиться с ситуацией, которую сама же и создала. Я не стану задавать ему никаких вопросов и отвечать постараюсь как можно меньше. Я не скажу ни откуда приехала, ни что делаю в Шелтер Ков, ни кто я такая. Наверное, даже имени своего не скажу, потому что…

– Ну что, Куинн, – говорит он, не уводя взгляда с дороги. – Начнем заново?

Услышав свое имя, я вскидываю глаза. Потом вспоминаю о записке, которую только что написала.

– Я Колтон, – представляется он.

– Я знаю, – брякаю, не подумав.

– Да? – В его голосе проскальзывает нотка непонятного разочарования.

Я киваю. Сглатываю, мечтая исчезнуть.

– Да, – отвечаю чересчур быстро. – Ты… твой друг в кафе назвал тебя так.

Кошусь на него, проверяя, поверил он мне или нет, потом понимаю, что никаких причин не верить у него нет. Он понятия не имеет, что я о нем знаю. На меня накатывает волна тошноты – а может, раскаяния, не разобрать. Я должна сейчас же сказать ему правду. Наверняка он будет настолько шокирован, что развернется, довезет меня до проката, выйдет, и на этом все между нами закончится. Я уеду, и наши пути никогда больше не пересекутся. Захлопну дверь, которую не стоило открывать. Я открываю рот, но слова сталкиваются в горле.

– Значит, ты слушала? – спрашивает Колтон с тенью улыбки. – Даже имя мое разобрала?

Уставившись в лобовое стекло, я говорю правду.

– Да.

– И ты не местная?

– Нет.

– Приехала на каникулы?

Качаю головой.

– На один день. – Не уточняю, откуда.

– Одна? – В его вопросе надежда.

– Да.

Мы останавливаемся на светофоре. Он замолкает, а я прокручиваю это слово у себя в голове. Одна. Уже очень долго. Четыреста дней. Со дня смерти Трента я была одна и одинока. Но сейчас, в эту секунду, мне вдруг открывается, что чувство одиночества куда-то ушло.

Я много раз представляла себе Колтона Томаса. Гадала, что почувствую, когда увижу человека, получившего такую важную, такую живую часть Трента. Когда взгляну издалека на его грудь, зная, чье сердце бьется внутри. Мама Трента рассказывала, что в момент, когда пришло известие о пересадке, рядом с ней была его бабушка. Против трансплантации всех прочих органов она не возражала, но вот сердце… Сердце по ее мнению являлось сутью человека, и она считала, что оно должно быть погребено вместе с ним. Я надеялась, что наконец-таки исцелюсь, когда увижу еще одного, последнего, человека, который выжил благодаря Тренту. Но я и помыслить не могла, что при виде него каким-то образом мгновенно перестану чувствовать себя такой одинокой.

– Что ж, старт неплохой, – говорит Колтон, словно подслушав мои мысли.

– Для чего?

– Начать все заново, – отвечает он просто.

Глава 5

Греки верили, что человеческая душа обитает в сердце. В традиционной китайской медицине сердце тоже считалось вместилищем духа. В раннехристианском вероучении говорится о сердце как о внутренней книге, где записана жизнь человека, все его эмоции и воспоминания – идея, уходящая корнями еще глубже в прошлое, в египетскую культуру. Ни одна другая часть человеческого тела не упоминается в поэзии так часто, как сердце – в качестве символа любви и души.

    Др. Мими Гварнери «Говорит сердце. Кардиолог раскрывает тайны языка исцеления»


Мы оба напрягаемся, когда перед нами с шорохом раздвигаются двери приемного отделения, и, стоит нам шагнуть внутрь, как я возвращаюсь в реальность. Вернее, попадаю в реальность Колтона, ведь раньше он, судя по записям в блоге его сестры, не вылезал из больниц. Подбор медикаментов, бесконечные обследования, плановые и экстренные – страшно представить, сколько раз он и его семья проходили через эти самые двери, не зная, что впереди. Я думаю об этом, пока мы идем к стойке регистратуры, и у меня возникает желание взять его за руку.

За стойкой сидит полная женщина в униформе мятно-зеленого цвета, печатает что-то на компьютере. Нам приходится какое-то время постоять, прежде чем она поднимает голову и без особого интереса оглядывает мое лицо. Ненадолго задержавшись взглядом на окровавленной салфетке, которой я промакиваю губу, она выкладывает на стойку бланк, подталкивает его ко мне, после чего снова уводит глаза в монитор.

– Присаживайтесь и заполняйте. В самое ближайшее время к вам подойдут, – говорит она мне, не глядя.

Так монотонно, словно произносила эту фразу миллион раз. Мне становится интересно, кто же должен войти в эти двери, чтобы она сменила тон. Гадать приходится недолго.

– Спасибо, – отвечаю я, медсестра опять поднимает голову, но на сей раз замечает Колтона и восполняет недостаток радушности с лихвой.

Колтон! Прости, мой хороший, я тебя не увидела! – Ее буквально выносит из-за стойки, и она сразу берет его под руку. – Как ты? Все нормально? Вызвать доктора Уайлда?

– Нет, нет, у меня все хорошо, – говорит он. – Даже прекрасно. Это моей подруге нужна помощь. Она здорово разбила себе губу. Думаю, не помешает наложить швы.

Медсестра с видимым облегчением прикладывает ладонь к груди.

– Ох, вот и славно. – Она переводит взгляд на меня и сконфуженно поясняет: – Прости, я не имела в виду тебя, просто Колтон…

– Одно время частенько сюда заходил, – вмешивается он. – Извини, с моей стороны было невежливо вас не представить. – Он натянуто мне улыбается и делает жест в сторону медсестры.

– Куинн, это Мэри. Мэри, это моя подруга Куинн.

Прежде чем перевести взгляд на меня, Мэри заглядывает ему в глаза. Всего на мгновение, достаточно долгое для того, чтобы что-то передать ему – какое-то мнение или вопрос. И когда она вновь обращает внимание на меня, я невольно расправляю плечи.

– Что ж, Куинн, всегда приятно познакомиться с друзьями Колтона. – Она протягивает мне свою маленькую, но крепкую ладонь, и я ее принимаю.

– Мне тоже приятно.

– И давно вы знакомы друг с другом? – Она не отпускает мою руку, все трясет ее.

Я оглядываюсь на Колтона.

– Недавно. Только что познакомились, – отвечает он, коротко улыбнувшись.

Я просто киваю, и, пока Мэри держит мою руку в ладонях, между нами троими туго натягивается ощущение, что мы – я или он – должны предоставить ей более подробный ответ.

Колтон откашливается, потом жестом показывает на бланк у меня в руке.

– Ну что, пойдем присядем куда-нибудь и заполним твою форму?

– Да, да, идите садитесь. – Мэри наконец-то меня отпускает. – Как только заполнишь, отведем тебя в смотровую. – Она по-доброму улыбается мне, и у меня возникает ощущение, что я получила от нее нечто похожее на одобрение – которого я не заслуживаю.

– Спасибо, – повторяю. Мы поворачиваемся было к сиденьям, но голос Мэри заставляет нас оглянуться.

– Колтон, милый, – произносит она, глядя на него повлажневшим взглядом, – ты так хорошо выглядишь, просто замечательно. – Она качает головой, и ее глаза наполняются слезами. – Неужели прошло уже больше года… Даже не верится. Как же радостно видеть тебя таким… – Мэри делает шаг вперед, и Колтон, не успев опомниться, оказывается в ее крепких объятьях.

Он колеблется, но всего секунду, а потом тоже обнимает ее, неуклюже и нежно.

– Я тоже рад вас видеть.

Смотреть на них после того, как он так откровенно уклонялся от этой темы, – все равно, что подглядывать, и я, отвернувшись, осматриваю помещение в поисках места. Кроме нас в приемной всего трое человек: парень, развалившийся на синем пластиковом стуле, и пожилые супруги, тихо сидящие бок о бок и читающие одну газету – каждый свою половину. Рука мужчины лежит на колене женщины, и этот жест, явно привычный для них обоих, настолько знаком мне, что я замираю на месте. Я не могу вспомнить, когда Трент в последний раз касался меня вот так. Но я помню, что всегда, когда он так делал, его пальцы постукивали по моей коленке, словно лежать без движения было для них невозможно.

Голос Колтона возвращает меня в настоящее.

– Эй. Ты извини за все это.

Он садится рядом со мной, выдыхает резко, и я отвожу взгляд от супругов.

– Все нормально. Она была милой – стала, когда увидела тебя. – Он пытается улыбнуться, но я чувствую в его улыбке напряжение. – Ладно, – прибавляю, чтобы разрядить обстановку, – а тебя тут, похоже, все любят.

Это не вопрос, но пространство для ответа, если он захочет мне его дать.

Колтон не отвечает. Еще раз с кивком натянуто мне улыбается и, откинувшись на спинку стула, складывает руки на груди. И словно отдаляется от меня на миллион миль, и я опять остаюсь одна. Я ищу слова, что-то, чтобы сменить тему и, быть может, рассмешить его, но ничего не выходит – я ведь, по сути, его не знаю.

И поэтому ничего не говорю. Берусь за ручку на короткой цепочке и начинаю заполнять бланк. Это даже хорошо, что между нами возникла дистанция. Пусть так и остается. В тишине я пишу, пока Колтон сидит рядом – вид рассеянный, нога постукивает по полу, пальцы барабанят по подлокотнику стула. Мы опять в отдельных вселенных, как было до того, как они столкнулись после моего приезда сюда.

– Меня вовсе необязательно ждать, – говорю я, закончив. – То есть, ты иди, если хочешь. Со мной все будет нормально. Ты и так много для меня сделал. Правда.

Где бы он ни был, мои слова выдергивают его оттуда.

– Что? Нет. Зачем мне куда-то идти? – Поменяв позу, он поворачивается ко мне, его лицо смягчается. – Извини. Просто я не люблю больницы, вот и все. Проторчал в них чересчур много времени.

Он делает паузу, точно понимает, что надо дать мне возможность спросить, почему. Я чувствую, насколько он этого не хочет. Мне и самой меньше всего хочется сейчас задавать этот вопрос, и потому я молчу. Вопросы – опасная территория для нас обоих, и, похоже, каким-то образом мы оба это осознаем.

И все же Колтон дает объяснение.

– Склонность к несчастным случаем, – говорит он и прибавляет с улыбкой: – Как у тебя.

Я представляю, как вся цепочка событий – разлитый кофе, мой побег из кафе, столкновение с чужой машиной – выглядела с его стороны.

– Я жутко там опозорилась, да?

– Нет. – Колтон крутит головой, пытаясь сохранить серьезность. – Нисколько. – Он пожимает плечами, и улыбка-таки прорывается. – Ерунда. Никто же не видел.

Ты видел. И это был настоящий кошмар.

Теперь он тоже смеется.

– Нет, просто ты казалась…

– Чокнутой. Я казалась совершенно чокнутой. Извини. Мне ужасно неловко.

– Не чокнутой, – поправляет меня он. – Немного опасной, может. – Снова улыбается. – Но это ничего. Я, бывало, позорился перед людьми куда хуже.

Он переводит взгляд на свои колени, его улыбка начинает немного дрожать.

– Как-то раз, в восьмом классе, я вырубился прямо на уроке. Перепугал всех до чертиков, когда, пока падал, грохнулся затылком об стол. В итоге пришлось наложить двенадцать швов, а потом разгуливать лысым, как Франкенштейн. – Он снова смеется, но смех быстро гаснет.

Мгновение мы сидим в тишине, и тут оно бьет меня в грудь. Я помню эту историю. Его сестра писала об этом – как поначалу никто не понимал, что с ним творится. И как потом, буквально в один день, все стало гораздо хуже.

– В общем, – говорит он, поворачивая лицо ко мне, – ты выступила куда более впечатляюще.

– Как сказать. – В попытке отвлечься от того, насколько близко мы с ним сидим, я опускаю голову и начинаю изучать форму своих коленок, но глаза сами собой возвращаются на его лицо. – Спасибо, что привез меня сюда. Большинство людей на твоем месте все это точно бы отпугнуло.

– Я не большинство. – Колтон пожимает плечом. – И, как я уже сказал, я был впечатлен. – Кашлянув, он бросает взгляд в сторону регистратуры. – Ну что, иди, отнеси это Мэри. А я останусь здесь и никуда не уйду.

Как только я отдаю Мэри бланк, появляется другая медсестра в мятно-зеленой униформе и с буйной копной курчавых ярко-рыжих волос, которая уводит меня вниз по коридору в смотровую. Я сажусь на застеленную тонкой бумагой кушетку и опускаю руку, которую, кажется, продержала у губы целую вечность. Кровь уже не идет, и это, наверное, хорошо, но теперь я чувствую себя уязвимой и начинаю нервничать.

Медсестра внимательно рассматривает мою губу, потом берет мое лицо в ладони и осторожно поворачивает его к свету.

– Значит, ты новая подруга Колтона? – спрашивает она между делом. В ее интонации, как и у Мэри, сквозит интерес. Скрытая забота.

– М-м… да. – Я не знаю, какой ответ будет считаться правильным, и есть ли такой вообще. Открываю рот, чтобы объяснить, но движение тревожит ранку, и я, так и не заговорив, морщусь.

Она наклоняет мою голову так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Он очень милый паренек. Мы здесь все его очень любим. – Поднявшись, она отходит к столику и возвращается с марлевым тампоном и пузырьком ржаво-коричневого раствора. – Приляг на кушетку, лапочка.

Я подчиняюсь, и она, смочив тампон, начинает осторожно промакивать кожу вокруг пореза.

– Он, знаешь ли, настоящий боец. Вынес все, что выпало на его долю, с редкой стойкостью и достоинством.

Я киваю, будто соглашаясь, а она, оттолкнувшись ногой, откатывается на стуле к мусорному ведру, жмет на педаль, чтобы открыть крышку, и выбрасывает туда использованную марлю. Потом возвращается и, смочив раствором новый тампон, снова берется за мою губу, только теперь обрабатывает ее совсем рядом с порезом. Я вздрагиваю.

– Прости. Место нежное, знаю. – Она продолжает промакивать края пореза. – Хорошо, ранка маленькая. Хватит пары-тройки швов. Сейчас починим тебя и отпустим.

– Окей. – Я снова киваю, стараюсь сохранять спокойствие, но внутри потихоньку растет паника. Мне никогда не накладывали швы. Я никогда ничего себе не ломала, максимум, что мне приходилось до сих пор испытать – это укол. Внезапно меня начинает подтрясывать, и я слабею, представив, как мою губу протыкает игла.

Медсестра, видимо, замечает, что мне страшно – накрывает мою ладонь своей и крепко ее сжимает.

– Не волнуйся, лапочка. Мы все обезболим, и ты ничего не почувствуешь. Ранка на самом краешке, шрам будет почти незаметен, если вообще останется. – Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и она тоже их видит. – Хочешь, я приведу его? Колтона. Иногда помогает, если кто-то есть рядом, а он парень бывалый… во всем этом.

Совершенно неожиданно мне отчаянно хочется согласиться, даже невзирая на тот факт, что Колтон для меня почти такой же чужой человек, как она. Но вспомнив, как неуютно ему было в приемной, я качаю головой и лгу – кажется, за сегодня уже в сотый раз.

– Нет, спасибо. Все нормально.

– Точно?

Я делаю глубокий вдох и киваю на выдохе.

– Тогда ладно. – Она встает и, стянув перчатки, выворачивает их и складывает одну в другую. – Сейчас кто-нибудь придет тебя подготовить, потом тебя заштопают и проводят назад.

– Спасибо.

– Да не за что. – Потрепав меня по руке, она снова улыбается. – Ты только пообещай мне одну вещь.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Какую?

Я жду, что меня попросят быть храброй или более осторожной, но ни того, ни другого не дожидаюсь. Глядя мне в глаза добрым, но настойчивым взглядом, медсестра говорит:

– Как его… подруга, обещай мне быть поосторожнее с его сердцем. Оно сильное, но и хрупкое тоже. – На секунду она плотно сжимает губы. – Просто не расстраивай его, хорошо?

В моем горле поднимается ком, и я закусываю изнанку щеки.

– Хорошо. Обещаю, – кое-как умудряюсь сказать. Еле слышно. В моем тоне испуг, но она, кажется, не замечает. А может, думает, что я по-прежнему нервничаю из-за швов. Она понятия не имеет, насколько неосторожна я уже была с ним, или о том, что я знаю сердце Колтона лучше него самого.

Она кивает, словно мы заключили некое соглашение, и задергивает занавеску, а я ложусь на спину и смотрю на дырочки в панелях потолка. И почти сразу они начинают расплываться. Я думаю о Колтоне, о том, как долго он болел. Как ждал нового сердца, не зная, когда получит его, но зная, что будет, если этого не произойдет. Зная, что он умрет, так и не успев пожить по-настоящему.

После смерти Трента я думала, что худшим была ее внезапность. Я не знала, что наш поцелуй, наши слова друг другу, наши прикосновения в тот день были последними. Несколько первых месяцев я жила под тяжестью сожалений, перебирая в памяти тысячи вещей, которые я сделала бы иначе, если бы знала, что делаю их в последний раз.

Но теперь, вспомнив, как переменилось настроение Колтона, когда мы зашли в больницу, я понимаю: знать, что тебя ждет впереди, много хуже.

На секунду я почти понимаю его нежелание контактировать с семьей Трента. Или со мной, после того, как я написала письмо. Возможно, на его месте я поступила бы так же. Возможно, захотела бы забыть кусок прошлой жизни, чтобы начать жизнь новую, которую уже и не мечтала прожить.

Внезапно мне начинает казаться, что приехав и разыскав его, я совершила ужасно эгоистичный поступок, а на краю сознания начинает маячить крошечный неудобный вопрос, который я до сих пор боялась себе задавать. Что, если я была с собой не вполне честной? Я оправдывала себя тем, что увидеть его мне необходимо затем, чтобы наконец-то смириться, завершить круг, сказать последнее «прощай», но что, если на самом деле я рвалась к последней частичке Трента? Той, что значила для меня больше всего остального, потому что неосознанно я надеялась, что там, в его сердце, его сущность еще жива.

Вот почему, вернувшись через час в приемную, я заставляю себя не обращать внимания на тепло его улыбки и на вызванное ею легкое трепетное чувство в груди. Вот почему, когда Колтон, не говоря ни слова, встает и, глядя на мою губу, приподнимает руку, словно вот-вот протянет ее и коснется моего лица, я быстро отхожу от него на максимально возможное расстояние. И вот почему, когда мы останавливаемся у проката его родителей, я не заглушаю двигатель и не осмеливаюсь поднять на него взгляд. Сижу и упорно смотрю на руль.

– Ну, вот мы и вернулись туда, откуда все началось, – говорит он, и его слова зависают в воздухе между нами – утренней вспышкой, началом, которого не должно было быть. И сделать сейчас я могу только одно: положить этому конец.

– Извини, что отняла у тебя целый день, – говорю ему. – Спасибо тебе. За все. – Мой голос звучит натянуто, холодно. Колтон ничего не отвечает, но я чувствую, как его глаза ищут мои, и усилием воли заставляю себя не поднимать взгляд. – Мне нужно ехать, – говорю как можно тверже. – Меня слишком долго нет, родители скоро начнут волноваться, к тому же я… – Не смотри на него, не смотри, не

– Может, перекусим где-нибудь? – спрашивает он. – А потом поедешь.

Я смотрю на него. И в ту же секунду жалею об этом – столько в его улыбке ожидания и надежды.

– Я… нет. Спасибо, но мне правда пора.

– О. – Дрогнув, улыбка гаснет. – Окей.

– Окей, – отзываюсь эхом.

Мы оба не двигаемся. Оба молчим. А потом заговариваем – одновременно.

– Тогда в другой раз?

– Было приятно познакомиться.

Он откидывается назад.

– Насколько я понимаю, это значит «нет».

– Да. То есть, нет. Я не могу… не стоит.

Я даже не пытаюсь ничего объяснять, потому что знаю: так будет только хуже. На Колтона больно смотреть. У него такое лицо, словно я только что разбила ему сердце. Но на самом деле я делаю то, о чем просила меня медсестра – пытаюсь его уберечь, положив конец этому чувству прежде, чем оно получит шанс расцвести. 

Глава 6

Печальные воспоминания врезаются в психику пациента глубже всего, но зачастую пациент подавляет их – прячет сердечные раны, которые не хочет [полностью] раскрывать.

    Др. Мими Гварнери «Говорит сердце. Кардиолог раскрывает тайны языка исцеления»


Сворачивая на подъездную дорожку, я дезориентирована, потому что не помню дорогу домой. Копаюсь в памяти в поисках какого-нибудь подтверждения, но думать получается только о лице Колтона в момент, когда он наклонился к пассажирскому окну и в последний раз со мной попрощался. О том, как он выглядел в зеркале заднего вида, стоя посреди пустой улицы с поднятой вверх рукой и глядя мне вслед. Всю дорогу до дома я бессчетное количество раз прокручивала в голове, как он появился в кафе, каким был его взгляд, когда он смотрел на меня. Как звучал его голос, когда он со мной прощался – словно не мог поверить, что я все-таки уезжаю.

Ноющая боль в губе – единственное, что не дает мне воспринимать этот день как сон. И вот я вернулась. Вернулась домой, где меня, волнуясь и переживая, наверняка заждалась мама. Которая рассердится, узнав о том, что произошло. Я притормаживаю и, набираясь храбрости перед встречей с ней, слушаю, как в вечерней тиши затихает мотор.

– Где ты была? – спрашивает мама, выходя из-за угла в прихожую, как только я захожу. – Ты знаешь, сколько раз я тебе сегодня звонила?

Не знаю. Я отвыкла проверять телефон, а то и включать его.

Я аккуратно прикрываю за собой дверь и кладу сумочку на столик у входа.

– Знаю, прости.

При виде моей распухшей губы и швов ее глаза округляются. Мама спешит ко мне, пара шагов – и она уже рядом, ее ладони лежат на моих щеках, поворачивая мою голову к свету так же, как делала днем медсестра. И через секунду ее тон из сердитого становится озабоченным.

– Боже мой, Куинн, что случилось?

В ее голосе столько тревоги, что на глазах у меня моментально появляются слезы.

– Ничего, просто я… – Я делаю глубокий вдох, пытаясь удержать голос ровным, но ее взгляд окончательно выбивает меня из равновесия, и я, сломавшись, начинаю рыдать. – Я врезалась в машину, налетела лицом на руль и…

– Ты попала в аварию? – Она отодвигает меня, взяв за плечи, и оглядывает с головы до пят, проверяя, не повредила ли я что-то еще. – Бога ради, ты почему мне не позвонила? Кто-нибудь еще пострадал?

– Нет, больше никто. Машина стояла на парковке, внутри никого не было, поэтому я оставила записку и…

– Где это произошло?

Секунду я мнусь, не желая объяснять, зачем поехала в Шелтер Ков. Но способа утаить правду нет – об автобусе, в который я врезалась, и о больнице придется рассказать точно.

– В Шелтер Ков, – отвечаю. Беспомощно пожимаю плечами. Плачу.

Мамины брови сходятся на переносице.

– Что ты там делала? Почему не предупредила хотя бы запиской? Почему ты не отвечала на мои звонки? Куинн, нельзя вот так исчезать.

Решительно невозможно ответить на эти вопросы честно. После несчастного случая с Трентом мои родители как могли поддерживали меня. Они были со мной очень, очень терпеливы. Даже одобрили мою идею встретиться с реципиентами, хоть я и видела, что она им не по душе. Думаю, они – как и я сама – надеялись, что это поможет мне исцелиться. Они давали мне время. Дарили любовь. Всегда были рядом. Понимали, когда мне требуется одиночество, а когда необходимо поговорить. И никогда на меня не давили. Но я знаю, за их безграничным терпением таилась не только надежда на то, что я оправлюсь, но и тревога, что этого не произойдет. Признаться маме, что я отправилась в Шелтер Ков искать сердце Трента и его реципиента, я никак не могу. И не признаю́сь.

– Прости, – говорю я. – Надо было сказать, куда еду. Просто… просто мне нужно было вырваться куда-нибудь на один день, я села за руль, поехала и в итоге очутилась на пляже.

Я делаю паузу и чувствую себя просто ужасно, глядя на то, как мама обдумывает мое объяснение. Я ведь знаю, что подразумевает моя интонация. Что сегодня один из «тех» дней, когда до боли отчетливо становится ясно: я не оправилась. Как несколько недель назад, в Триста шестьдесят пятый день после гибели Трента, когда, вернувшись от его родителей, я закрылась в своей комнате на три дня.

– Прости, пожалуйста, – повторяю и вновь ударяюсь в слезы. Искренние слезы, потому что мне искренне стыдно – за то, что я заставила ее волноваться, за то, что воспользовалась своей скорбью как отговоркой, за то, что поехала сегодня туда. Мне стыдно за все.

Ее глаза долго всматриваются в мое лицо, и в конце концов мама испускает глубокий вздох.

– Ты звонила в страховую? А в полицию?

Качаю головой и по маминому очередному вздоху и натянутому кивку понимаю, что у ее сочувствия есть пределы.

– Давай-ка ты поднимешься наверх и приведешь себя в порядок, а после ужина мы со всем разберемся.

Я благодарно обвиваю ее руками.

– Мам, извини меня.

Она без колебаний обнимает меня в ответ.

– Я все понимаю. Но, Куинн, ты должна быть со мной честной. Если у тебя выдался непростой день, и тебе нужно куда-то уехать, чтобы побыть одной, поделись со мной. Дай мне знать. Просто будь со мной честной. Ни о чем больше я не прошу.

– Хорошо, – говорю я, уткнувшись в ее плечо, и мысленно обещаю себе выполнить ее просьбу.

После душа и ужина, который я размазывала по тарелке вместо того, чтобы есть, я совершенно честно признаюсь ей, что за день осталась без сил и хочу одного: лечь спать. После жаркого дня в моей комнате слишком тихо и душно. Открыв окно нараспашку, я вдыхаю прохладный воздух и принесенные им ароматы холмов. Снаружи тишина, только стрекочут сверчки, а в вышине, в сумеречном небе мерцают первые звезды.

Я иду к комоду, немного побаиваясь увидеть свое отражение. В ванной я старалась на себя не смотреть, но здесь, одна в своей комнате, не смогу удержаться. Становлюсь напротив комода, и мой взгляд, устремившись в зеркало, сразу падает на еще опухшую губу, где на бледной коже резко выделяются крошечные черные швы. Доказательство того, что сегодняшний день не был сном. Что я нашла Колтона Томаса и, несмотря на все установленные для себя правила, с ним познакомилась. Разговаривала. Провела с ним какое-то время. Я подвожу кончики пальцев к трем своим швам и на секунду задумываюсь, сколько их пришлось наложить, чтобы зашить в его груди сердце Трента. И эта мысль по слишком многим причинам заставляет меня оцепенеть.

Мой взгляд скользит по фотографиям, которыми сплошь утыкана рама. Дурацкие групповые снимки с вечеринок, фотографии из поездок с нашими общими друзьями. Со всеми теми людьми, которых я оттолкнула, пытаясь удержаться за память о нем. Мне хватило немного времени, чтобы понять: пусть они тоже его любили, но их жизни, в отличие от моей, с его смертью не остановились. Просто замедлились ненадолго, пока они скорбели о друге, чтобы после мало-помалу войти в былой жизненный ритм. Начать делать новые фотографии. Строить планы на будущее.

В горле возникает комок, и мой взгляд падает на мое любимое фото, снятое прошлой весной на одном из его соревнований по плаванию. Сияет солнце, на заднем плане – яркий прямоугольник бассейна. Трент стоит за моей спиной. Сильные, загорелые руки обнимают меня за плечи, подбородок уткнулся мне в шею. Он улыбается в камеру, а я, прислонившись к его груди, смеюсь. Уже не помню, над чем – наверное, он что-то такое сказал или сделал. Как бы я ни цеплялась за воспоминания, я начинаю забывать, что чувствовала, когда он вот так меня обнимал, и как это чувство затмевало весь окружающий мир.

Я веду пальцем по стеклу рамки и касаюсь засушенного подсолнуха, что лежит рядом с ней. Самый первый его подарок, сделанный в самый первый день нашего знакомства. Придя домой, я подрезала стебель и поставила цветок в вазу, и через неделю, которую мы провели, ежедневно встречаясь, гуляя между нашими домами и болтая, его лепестки начали увядать. Тогда я по примеру мамы подвесила подсолнух цветком вниз и оставила его так, пока он не стал сухим, потому что знала, этот цветок – наше начало. И сохранила его как напоминание о том, что я оказалась права.

Лепестки давно поблекли, выцвели от солнца и времени. Стали настолько хрупкими, что начали крошиться и опадать. Подсолнух уже почти не похож на цветок. Но я не выбрасываю его. Не могу – боюсь, сколько всего забудется, если так поступить.

Я забираюсь в кровать, но зная, что не засну, даже не пытаюсь закрыть глаза. Лежу и смотрю на знакомый сучок на потолочной балке, отчаянно желая вернуться в то время, когда мы были вместе, а он был жив. Или чтобы он очутился сейчас со мной, хоть на секунду, и напомнил, что я ощущала с ним рядом, пока и это воспоминание не ушло. 

Глава 7

Амплитуда электрического тока, вырабатываемого при работе сердца, в шестьдесят раз превышает показатели головного мозга. Кроме того сердце излучает энергетическое поле – в пять тысяч раз сильнее, чем мозг, причем измерить его возможно на расстоянии более трех метров от тела.

    Др. Мими Гварнери «Говорит сердце. Кардиолог раскрывает тайны языка исцеления»


Данные [исследования под заголовком «Электричество прикосновения»] показывают: когда люди соприкасаются или находятся в непосредственной близости друг от друга, происходит передача производимой сердцем электромагнитной энергии.

    Институт Математики Сердца


Я просыпаюсь так медленно, что буквально чувствую, как по слоям ускользает мой сон, и всеми силами пытаюсь его удержать, потому что знаю: как только я открою глаза, Трент исчезнет, и я останусь одна. Опять.

В четыреста первый раз.

В доме тихо. Никого нет, понимаю я. Потом вспоминаю, что сегодня суббота, а значит, родители, скорее всего, отправились на свою традиционную прогулку до кофейни с заходом на фермерский рынок на обратном пути, чтобы по возвращении домой провести, следуя маминому нововведению, день без телефонов и почты – работая во дворе, занимаясь готовкой или вместе читая.

Все это – часть кампании по капитальному изменению их образа жизни, развернутой мамой после того, как однажды воскресным днем папа вошел, спотыкаясь, на кухню и попытался было что-то сказать, но его речь стала путанной, искаженной. Перепуганная мама повезла его в больницу, где после многочасового обследования выяснилось, что папа пережил не инсульт, но нечто под названием «транзиторная ишемическая атака», сокращенно ТИА. Врачи сказали нам, что у него случилось кратковременное нарушение мозгового кровообращения, и хотя необратимого ущерба оно не нанесло, следует знать, что это был предупредительный сигнал. Предвестник по-настоящему серьезной болезни.

Со стула в углу больничной палаты я наблюдала за тем, как мама стоит возле папиной кровати и держит его за руку, пока врач перечисляет все возможные факторы риска: кровяное давление, холестерин, неправильное питание, стресс и так далее. Она не раз говорила папе все то же самое, но, думаю, от врача да еще после удара оно воспринималось иначе. Смена образа жизни стало теперь не просто мудрой рекомендацией, но вопросом жизни и смерти.

Когда мы добрались до дома, папа еще дрожал, а мама уже поставила перед собой цель и разработала план. Вдобавок к прописанным врачами медикаментам она решила исключить все факторы риска, которые должны были быть исключены. При мне она старалась не заострять внимание на том, что «смена образа жизни» приносит пользу здоровью, однако я понимала, что она делает. Сражается за жизнь моего отца. Оба моих дедушки умерли, не дожив до шестидесяти – один от сердечного приступа, другой от инсульта, – и она не собиралась сидеть и ждать, когда история повторится, чтобы овдоветь, как ее мать. Или как я.

Первым делом она наняла в их бухгалтерскую контору помощника и взяла большую часть папиной нагрузки на себя. Затем настояла, чтобы он нормально ужинал дома, а не перехватывал что попало по дороге с работы, где он привык засиживаться допоздна. Вопреки моим ожиданиям, он не стал возражать или жаловаться на слишком радикальные перемены: так я поняла, что папа тоже напуган. Не меньше нас. После смерти Трента прошло всего девять месяцев, и по всей видимости мои родители тоже не успели оправиться от того, насколько внезапно – совсем без предупреждения – может оборваться человеческая жизнь. За один удар сердца.

К счастью, папа предупреждение получил, причем ясное и отчетливое. Все свое детство я не видела, чтобы он ужинал с нами за одним столом, а теперь он сидел там каждый вечер, послушно поедая запеченную рыбу, овощи и каши из зерновых, названий которых мы раньше и знать не знали. Далее мама нацелилась на выходные, которые папа на протяжении последних нескольких лет проводил сидя за компьютером у себя в кабинете – отвечал на рабочие емейлы и просматривал таблицы с отчетами, ворча, что никто, кроме него, не умеет делать дело как следует. Но так было не всегда. Раньше именно папа будил нас с сестрой на рассвете и выгонял за порог, чтобы вместе с нами отправиться на пробежку по проселочным дорогам близ нашего дома.

Теперь утром по выходным его поднимает мама. Они уходят на долгую прогулку до города, обмениваясь шутками и общаясь – только вдвоем. Можно сказать, заново обретая друг друга после стольких лет, посвященных тому, чтобы поднять бизнес с нуля, чтобы вырастить меня и Райан, возить нас в школу, на тренировки и соревнования. Это воссоединение пошло им обоим на пользу, и я рада, что они так сосредоточились друг на друге. Еще и потому, что это в некоторой степени отвлекает их от меня.

На кухне мама оставила записку с напоминанием о том, что после бранча со своими «красными шляпками» («Общество красных шляпок» – организация, основанная в США в 1998 году для женщин от 50-ти лет и старше. – Прим. пер.) заедет бабушка – повидаться, а может по наущению мамы понянчиться со мной после аварии, – и с просьбой помочь бабушке с ее «проектом». А еще в холодильнике меня ждет кувшинчик с соком кудрявой капусты, пророщенной пшеницы и чего-то еще. Свежевыжатые соки отныне тоже входят в наше меню.

Но я иду к кофеварке. Заправляю маленькую пластиковую капсулу и ставлю под носик чашку. На стойке гудит мой телефон. Номер незнакомый. Мгновение я раздумываю, не перевести ли звонок на автоответчик, чтобы перезвонить потом – я ведь едва проснулась, – но почему-то все равно отвечаю.

– Да?

– Привет. Могу я поговорить с Куинн Салливан? – Голос мужской, тон формальный.

– Это я… То есть, это она. – Закатываю глаза. – Это Куинн.

– О. – Человек откашливается. – Кхм… Это ведь ты вчера стукнула мой автобус и оставила записку с этим номером, да?

– Да, это я, – отвечаю. – Извините, пожалуйста. Знаю, мне следовало вас подождать, но я разбила губу, пришлось накладывать швы, и… – Звонок в дверь. – Простите, ко мне кто-то пришел. Можно я вам перезвоню?

– Конечно, – говорят на том конце провода, и я, не прощаясь, отключаюсь.

Кладу телефон на стойку и спешу к двери, жалея о том, что не успела переодеться. Увидев, что я до сих пор разгуливаю в пижаме, бабушка обязательно отреагирует речью о том, как важно «держаться», чем она сама занимается каждый день на протяжении шестнадцати лет после смерти деда. В прихожей я останавливаюсь, чтобы пригладить волосы, и готовлюсь к суматохе вокруг моей губы и аварии, о которой мама, без сомнения, успела ей рассказать. Затем делаю глубокий вдох и открываю.

И из меня резко выходит весь воздух.

На пороге моего дома стоит Колтон Томас. В одной руке телефон, вторая спрятана за спиной.

– Привет, – говорит он, покачиваясь на пятках. Неуверенно мне улыбается. – Так во-от, как я уже говорил, ты оставила мне записку со своим номером, и я…

В моих мыслях такой кавардак, что невозможно воспроизвести никакой, даже самой простой, фразы; но тут я смотрю через его плечо и вижу тот самый синий автобус «фольксваген» с помятым бампером.

Заметив, на что я уставилась, Колтон оглядывается.

– Не волнуйся об этом. – Вновь поворачивается ко мне. – И пожалуйста, не пугайся. Я… – Он запинается, секунду смотрит на свои ноги, потом возвращает взгляд на мое лицо, на губу. – Я только хотел, ну, узнать, все ли у тебя хорошо. И сказать, чтобы ты не волновалась насчет автобуса. Все равно его давно пора чинить.

Я наконец-то обретаю дар речи

– Почему ты не сказал, что это был твой автобус? – спрашиваю отрывисто.

Ты не должен здесь находиться – это единственное, о чем я способна сейчас думать.

– Ты была так напугана, я не хотел сделать тебе еще хуже и… прости. Надо было сказать.

– Но как ты узнал, где я… – Ты не должен здесь находиться.

Он открывает рот, но медлит перед ответом. Откашливается.

– Так, помог кое-кто.

– В больнице? Та медсестра, да? Это она сказала тебе, где я живу? Я… ты…

Ты не должен здесь находиться.

Я останавливаю себя, поняв, что он провинился не больше меня самой, когда я разыскивала его. Мои щеки горят, ноги ватные – я не знаю, что делать со своей реакцией на нашу новую встречу. С внезапной ясностью осознав, что на мне надета пижама, я складываю руки на груди. Увожу глаза вниз, подальше от его лица, на свои ступни, и рассматриваю ногти, которые не покрывала лаком, кажется, целую вечность.

– Извини меня, – произносит он, слегка наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд. – Нет, правда, зря я заявился вот так. Я… обычно я так не поступаю. Просто…

Он смотрит на меня так, как вчера в кафе, и его взгляд выпускает на волю трепет, который, зародившись где-то в груди, моментально охватывает меня целиком.

– Вчера было… ты была… – Он хмурится. Кашлянув, смотрит в землю, потом на дом, на небо и наконец переводит взгляд на меня. – Прости, не знаю, что я пытаюсь сказать. Просто… – Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает. – Просто я хотел снова тебя увидеть.

Не успеваю я ответить, как он достает руку из-за спины. И протягивает мне. И я разбиваюсь на миллион невидимых осколков.

Он глядит на подсолнух в своей руке, потом опять на меня.

А я не могу вымолвить ни слова. Не могу даже дышать. Глаза щиплет, почва уходит у меня из-под ног. Я смотрю на Колтона, стоящего с подсолнухом на моем крыльце, но вижу Трента. Это слишком. Все это уже слишком. Я трясу головой, словно это поможет мне заставить видение исчезнуть.

– Я… нет. Я не могу. Прости. – Делаю шаг назад, начинаю закрывать дверь, но звук его голоса меня останавливает.

– Подожди, – начинает он сбивчиво, – прости. Согласен… я поступил необдуманно, просто… просто мне вчера очень с тобой понравилось, и я подумал, может…

Вид у него становится потерянный, плечи поникают, и мне вдруг хочется, чтобы он договорил.

– Что? – шепчу я, приоткрывая дверь. – Что ты подумал?

Он долго не отвечает. Я не ухожу.

– Сам не знаю, что я подумал, – говорит он в конце концов. – Хотел убедиться, что тебе лучше, вот и все. – Рука с подсолнухом опускается. – Ладно. Я пойду. – Наклонившись, он кладет цветок на ступеньку у моих ног. – Было приятно познакомиться, Куинн. Рад, что ты в порядке.

Я ничего не отвечаю.

Кивнув мне, он разворачивается и медленно сходит с крыльца. Уходит. А я смотрю на лежащий у порога подсолнух. Колтон уже возле автобуса, и я знаю, если он сейчас уедет, то все, он никогда больше не вернется. Всему будет конец. И в этот момент понимаю, что не хочу так.

С каждым его шагом мое сердце стучит в ушах все громче, но когда он дотрагивается до дверцы, я слышу одно. Свой голос.

– Постой!

И это слово изумляет нас обоих.

Колтон застывает на месте, и на секунду, пока он стоит ко мне спиной, меня охватывает тревога. Что, если я совершила ужасную ошибку? Что, если пересекаю сейчас черту – не только с ним, но и с Трентом? Но когда он оборачивается и смотрит на меня этими своими пронзительными глазами, я понимаю, что уже стою за чертой.

– Постой, – повторяю уже тише.

Ничего больше говорить не приходится, и это хорошо, потому что, шокированная своим поступком, я онемела. Колтон пересекает двор и быстро, но осторожно, точно не желая снова меня испугать, поднимается на крыльцо. Останавливается на ступеньке ниже, так что мы смотрим глаза в глаза. Ждет, когда я скажу что-то еще.

Мои мысли пускаются вскачь. Что я делаю, что я делаю, что я делаю?

– А… а как же твой автобус? – бормочу, запинаясь. – Как мне… Мне ведь нужно что-то сделать, заплатить за него… или как?

Он с улыбкой качает головой.

– Ничего не нужно. Ерунда.

– И вовсе не ерунда, там… – Я с трудом подбираю правильные слова – любые слова. – Мне надо как-то возместить тебе ущерб… за автобус.

Что я делаю?

Очень медленно Колтон поднимает ко мне лицо.

– Не надо ничего возмещать, – произносит он. – Я не за этим приехал. – Пожимает плечом с еле заметной полуулыбкой. – Мне понравилось с тобой общаться. Так что, если ты снова окажешься в Шелтер Ков, то, может, заглянешь, ну, просто так, поздороваться? Как-нибудь.

Это приглашение, однако он, кажется, сознательно оставляет мне лазейку для вежливого отказа на случай, если я захочу, и я тронута этим предусмотрительным жестом. Чувствую, как глаза опускаются на его грудь, и в моей собственной груди все сжимается.

– Окей, – в конце концов говорю я. – Как-нибудь… загляну.

На его лице медленно расцветает улыбка.

– Тогда до встречи – как-нибудь. Ты ведь знаешь, где найти меня, верно?

Я киваю. Мгновение мы стоим, окруженные солнечным светом и нарастающей жарой нового дня. Затем он поворачивает к автобусу, и на сей раз я не останавливаю его. Смотрю, как он уходит и садится в кабину. Он машет мне на прощание, разворачивается, а я все стою на крыльце. Ветерок, мягко овевая мою кожу, приносит с собой аромат жасмина и едва различимое что-то еще. Быть может, надежду. Или обещание. Я дожидаюсь, пока Колтон не вырулит на дорогу и не исчезнет вдали, и только тогда осмеливаюсь снова взглянуть на цветок. Теперь он выглядит иначе. Уже не болезненным напоминанием, скорее знаком, что Трент, возможно, смог бы меня понять.

Именно это я говорю себе, когда наклоняюсь и поднимаю подсолнух. И когда отвечаю мысленно – да, я знаю, где тебя найти

Глава 8

Приблизительно 3000 человек в Соединенных Штатах находятся в листе ожидания на трансплантацию сердца. Ежегодно доступно около 2000 донорских сердец. Пациенты, получившие право на трансплантацию, добавляются в лист ожидания, который является частью национальной системы распределения донорских органов. Координатор этой программы, Сеть заготовки и трансплантации органов (OPTN), следит за тем, чтобы органы распределялись согласно беспристрастным правилам, в основе которых лежит три фактора – срочность, доступность органа и местоположение реципиента.

    Национальный институт сердца, легких и крови


Пока я сижу за компьютером у себя в комнате, глядя на самую первую, прочитанную о Колтоне запись в блоге, вокруг меня витают его слова. Отзываются эхом, как раньше, когда я искала его, отзывался другой набор слов: мужчина, 19 лет, Калифорния.

Родным Трента сообщили лишь самую базовую информацию о реципиентах его органов, и, за исключением этих трех фактов, они не знали ничего о человеке, который получил его сердце. И я ничего больше не знала, когда писала ему письмо. Именно на эти факты я опиралась позднее, когда он не ответил. Когда захотела разыскать его, потому что мне было необходимо узнать про него больше.

Несколько слов через запятую в окошке поисковика: мужчина, 19 лет, Калифорния. Я добавила «трансплантация сердца» и получила 4.7 миллиона результатов за 0.88 секунд. Сколько ни сужай поиск, сколько ни сортируй по дате и релевантности, по географическому местоположению, список ссылок оставался по-прежнему бесконечным. И я, сидя в тусклом свете монитора, ночь за ночью перекладывала эти кусочки паззла, пока не нашла тот, который, кажется, подошел.

В Калифорнии есть двенадцать трансплантационных центров, но лишь в одном из них в день, когда умер Трент, была произведена пересадка сердца. Эту информацию я нашла в блоге одной девушки по имени Шелби. Она невероятно переживала за своего брата, находящегося в отделении интенсивной терапии, и вместе с тем старалась не терять надежды, хоть он и был уже подключен к аппарату искусственного кровообращения и, пока ждал свое новое сердце, слабел с каждым днем.

Я смотрю на фотографию Колтона, опубликованную его сестрой. С изможденной улыбкой на лице он показывает в камеру поднятый вверх большой палец, а рядом, заплаканные и улыбающиеся, стоят его родители и сестра. Фотография, как писала Шелби, была сделана в момент, когда они получили известие о том, что подходящее по всем параметрам сердце наконец-то нашлось. Я представляю, как в это самое время, за много миль от них, врачи вынимали из груди Трента его сердце, пока наши семьи сидели в приемной и проливали слезы совсем по другому поводу.

Когда сердце извлечено из тела донора, начинается обратный отсчет, и врачи наперегонки со временем стараются скорее доставить его реципиенту. Сердце укладывают в пластиковый пакет со стерильным раствором, затем помещают в заполненную льдом емкость для транспортировки – чаще всего вертолетом. Так перевозили сердце Трента. Пока оно было в пути к трансплантационному центру, Колтона готовили к операции. Его родные молились, просили молиться и его друзей тоже, и то, что для них являлось вопросом жизни и смерти, для врачей было стандартной процедурой. Всего через несколько часов сердце Трента переместилось из его грудной клетки в грудь Колтона. Кровеносные сосуды были совмещены, и когда сердце наполнилось кровью Колтона, оно снова забилось. Само по себе. А мой мир сам собой остановился.

Я прокручиваю записи, которые читала так много раз, что выучила наизусть, до следующей фотографии, сделанной сразу после того, как Колтон очнулся от операционного наркоза. Он лежит на больничной койке. В ушах концы стетоскопа, плоский кружок прибора прижат кем-то к его груди. Он слушает биение своего нового сердца. Когда я увидела это фото впервые, спустя месяцы после смерти Трента, мне было тяжело смотреть на него и не испытывать острую боль утраты. Но вместе с тем было невозможно остаться равнодушной к тому, что было на нем запечатлено, и к эмоциям на лице Колтона Томаса. И мне захотелось узнать о нем больше. Так и не дождавшись ответа на свое письмо, я начала с фотографий и записей в блоге его сестры.

Я прошлась по записям Шелби и с их помощью составила две параллельные хронологии. В день, когда мы хоронили Трента, Колтону сделали первую биопсию его нового сердца и признаков отторжения не нашли. Через девять дней он до такой степени окреп, что был выписан из больницы и вернулся домой. Я же ослабла настолько, что пропустила последний день учебного года. Все лето и выпускной год я провела, зависнув в тумане скорби. Колтон тем временем, поражая врачей, быстрыми темпами набирался сил. Исцелялся. Тогда я этого не знала, но когда я писала анонимное письмо анонимному мужчине, 19 лет, Калифорния, он делал все возможное, чтобы двигаться вперед и только вперед. А вчера я решила посмотреть на него своими глазами.

И теперь не знаю, что делать дальше.

Я возвращаюсь к самой верхней записи в блоге, сделанной несколько недель назад в Триста шестьдесят пятый день. В годовщину гибели Трента и подаренного Колтону второго шанса на жизнь. В начальную точку наших запараллеленных временных линий. Вчера я свела их вместе, и на этом все должно кончиться. Никаких «как-нибудь». Но потом я вспоминаю, как он стоял, улыбаясь мне, на крыльце, а солнце подбадривало нас ласковыми лучами, и несмотря на все «должно», не чувствую, что это конец.

Стук в дверь прерывает мои мысли, не давая им зайти чересчур далеко. Я знаю, это бабушка – узнаю ее быструю, отрывистую дробь. А еще я знаю, что, постучав еще раз, не больше, она воспользуется своим ключом и поспешит наверх выяснять, почему я не отвечаю. Для восьмидесятилетней старушки она передвигается на удивление шустро, поэтому я захлопываю ноутбук, расчесываю пальцами волосы и поднимаюсь из-за стола в момент, когда слышу второй стук. Я торопливо иду через комнату, но при виде цветка Колтона задерживаюсь. Он лежит на комоде рядом с фотографией, на которой мы с Трентом. Рядом с осыпающимся цветком, который он подарил мне в тот первый день.

Мой взгляд сразу ложится на фото, на улыбку Трента, и застывает там. Я рефлекторно напрягаюсь, предчувствуя привычное стеснение в груди. Но оно не приходит. Вновь смотрю на цветок.

– Это был ты? – шепчу.

И хотя знаю, что это невозможно, на сей раз почти надеюсь услышать ответ, но, как и раньше, единственное, что я слышу в окружающей меня тишине – это биение моего сердца. Неопровержимое напоминание о когда-то непостижимой истине: я жива, а он нет.

– Вы только на нее посмотрите! – восклицает бабушка, снимая свои солнечные очки в стиле Джеки О, когда я появляюсь на лестнице.

– Лучше вот на нее посмотрите, – отвечаю с улыбкой.

Раскинув руки, она делает небольшой поворот.

– И смотрят, куколка, еще как.

Причины для этого есть, в особенности сегодня. Бабушка вся в пурпурном и красном – при полном параде, выражаясь словами дам из «Общества красных шляпок». Она и банда ее отчаянных подруг, женщин «определенного возраста», носят самые невообразимые сочетания цветов, как символ того, что в их возрасте наконец-то можно одеваться, как вздумается. Чем ярче, тем лучше. И бабушка следует этому принципу до конца. Сегодня на ней пурпурные леггинсы с просторным верхом в тон, боа из красных перьев и ее визитная карточка – широкополая алая шляпа с длиннющим пурпурным плюмажем, который плавает в воздухе и покачивается над нею, даже когда она просто стоит.

Когда я спускаюсь, она раскрывает объятья, и меня обволакивает ворох перьев и знакомый запах бабушкиных духов Estée Lauder, кольдкрема Pond и леденцов Lifesavers. Я вдыхаю этот запах, обнимая ее в ответ, а она отодвигает меня и окидывает протяжным пристальным взглядом.

– Ну, как ты? – спрашивает она и вертит мой подбородок из стороны в сторону. – Чудится мне, что-то здесь изменилось…

Я подношу было пальцы ко швам, а она машет рукой.

– Нет, я не об этом. Это всего лишь опухшая губа.

Она вновь поворачивает мое лицо налево, потом направо. Я задерживаю дыхание. Бабушка умеет смотреть так, словно видит тебя насквозь, и сегодня я нервничаю под ее взглядом, опасаясь того, что она может во мне разглядеть.

– Даже не знаю, – наконец выносит она вердикт и отпускает мой подбородок. Я выдыхаю. – Но выглядишь ты сегодня прекрасно. Настолько, что могла бы присоединиться к нам с девочками за бранчем.

Я улыбаюсь. «Девочкам», выбравшим бабушку главой местного «Общества красных шляпок», далеко за семьдесят, но по ним этого не скажешь. Они настоящие оторвы.

– Прости, – говорю. – Я была очень уставшая после вчера.

Бабушка коротко кивает.

– Что ж, я рада, что ты приободрилась. А теперь пора за работу. Брауни. Двадцать пять дюжин для нашей палатки на ярмарке.

– Ого.

– Вот-вот. Ого. Так что идем-ка, поможешь мне с покупками.

Когда машина разгружена, я ставлю плиту разогреваться, бабушка надевает свой красный передник, и мы приступаем к нашему любимейшему совместному занятию – начинаем кулинарничать. Заправляет всегда бабушка, а я у нее на подхвате. Иногда, отмеряя и перемешивая ингредиенты, мы много болтаем, иногда – как сейчас – молчим, погрузившись в свои мысли. Однако я знаю, сегодня молчание продлится недолго. Дождавшись, когда я распределю первую партию теста на смазанном маслом противне, бабушка задает первый вопрос.

– Ну что, – произносит она будто бы невзначай, – говорят, вчера на побережье ты устроила небольшой трам-тарарам, когда уехала из дому, никому ничего не сказав?

Я вожусь с лопаточкой, выскабливая остатки теста из миски, и вновь переживаю чувство вины за то, что заставила родителей волноваться.

– Ездила на охоту? – продолжает она, лукаво мне улыбаясь.

– Куда-куда? – переспрашиваю я со смехом. Бабушкин вопрос удивляет меня, хотя, казалось бы, она уже ничем не может меня удивить. – На охоту?

– А что, сейчас у девочек это называется иначе? – Ее руки, поднимая миску, подрагивают чуть сильнее обычного. – На охоту, как ягуар.

Я подставляю противень, и она начинает раскладывать по нему тесто.

– Нет. Я… – Смеюсь. Ох, жаль, что Райан это не слышит. – Нет, бабушка, я ездила совсем не за этим. И никто давным-давно так не говорит.

– Ну, как бы оно ни называлось, но лично я в твоем возрасте ездила на пляж только за этим. Стоило мне натянуть купальный костюм, как меня моментально окружали мальчики. – Она открывает духовку, ставит туда два противня и закрывает ее. – Если хочешь знать, именно так я поймала твоего дедушку. – Я улыбаюсь, представляя, как юная бабушка охотится за парнями на пляже. – И как раз-таки по этой причине мы с ним так быстро и поженились. Увидев меня в купальнике, он захотел поскорее увидеть меня без него, если ты понимаешь, о чем я, и когда мы…

– Сколько они должны печься? – торопливо перебиваю ее я.

Бабушка подмигивает мне.

– Ровным счетом сорок три минуты. – Она начинает отмерять какао-порошок для следующей партии брауни, и я берусь за пакет с мукой.

– Я уезжала не на охоту, – говорю я, избегая ее взгляда. – Просто захотелось сменить обстановку. – Каким бы расплывчатым ни было мое объяснение, я знаю, что оно придется ей по душе.

– Что ж, вот и умница. Иногда полезно вырваться куда-нибудь на денек. Побыть одной. Поваляться на пляже. – Она говорит таким тоном, словно гордится мной, словно это знак моего скорого исцеления или перемен к лучшему. Я ощущаю укол вины и невольно начинаю оправдываться.

– На самом деле я и до пляжа-то не доехала – врезалась по пути в машину, так что…

Бабушка поворачивается ко мне.

– Неважно, Куинн. Главное, что ты вышла из дома. – Она уносит наши миски в раковину и отворачивает кран. – Тебе стоит съездить туда еще раз. Знаешь, будь у меня твоя внешность, я бы точно не проводила лето в одиночестве взаперти; я бы отправилась на охоту. – Она опять мне подмигивает. – Или по крайней мере полежала бы на пляже – в бикини, под восхитительным летним солнцем.

На этом она замолкает, я тоже ничего больше не говорю. Мне очень нравится эта бабушкина черта. Она чувствует, когда сказано достаточно и надо остановиться. И сегодняшнего разговора с ней оказывается достаточно, чтобы мои мысли вернулись к Колтону и его словам: «Ты знаешь, где найти меня».

Знаю. И не могу перестать думать об этом.

– Может, и съезжу, – спустя некоторое время говорю я. – Как-нибудь. 

Глава 9

В мире есть много вещей, которые способны увлечь ваши глаза. Но лишь несколько способны увлечь ваше сердце. Цените их.

    Майкл Нолан


Брауни – вот чем я оправдываю свою поездку в Шелтер Ков следующим утром. Я врезалась в его автобус, а он не только отвез меня в больницу, но был так заботлив, что приехал проведать. Так мил, что подарил мне цветок. Так предусмотрителен, что не давил на меня слишком сильно. Самое меньшее, что можно сделать в ответ, это отвезти ему тарелку брауни. Из блога его сестры я знаю, что он сладкоежка, и что брауни – первое, что он попросил, когда после операции ему разрешили есть. Ну а бабушкины брауни – пальчики оближешь. Он заслуживает хотя бы этого. Отдам и поеду на пляж.

Наполнив тарелку с верхом, я оборачиваю ее пищевой пленкой и пишу записку родителям, которые с утра пораньше успели куда-то уйти. Потом подхватываю свою пляжную сумку и выхожу за дверь, чтобы отправиться в тот же путь – и так же, если не больше, нервничая, – что и позавчера.

Когда я сворачиваю на главную улицу и вижу автобус Колтона на том самом месте, где он стоял в прошлый раз, мое сердце начинает биться быстрее, и я проезжаю мимо, так и не остановившись на свободной парковке с ним рядом. Выключаю музыку, чтобы не мешала думать. Сейчас у меня еще есть выбор. Уехать и не провиниться по-настоящему ни перед Колтоном, ни перед Трентом. Но. Если я так поступлю – если уеду, – то, возможно, не получу нового шанса узнать о нем больше. «Как-нибудь» истечет, Колтон забудет о своем приглашении, и возвращаться назад будет, наверное, слишком поздно.

Красный свет дает мне еще немного времени на раздумья. Я включаю поворотник. Выключаю. Снова включаю. Когда загорается зеленая стрелка, я в нерешительности стою на месте так долго, что сзади начинают сигналить, и тогда я разворачиваюсь и еду назад. К Колтону Томасу в Четыреста второй день. К месту, где в прошлый раз парковалась. Притормозив, я замечаю на бампере автобуса вмятину. Она больше, чем мне запомнилось. Непроизвольно съеживаюсь. Бросаю взгляд на тарелку на пассажирском сиденье, и внезапно порыв привезти ему брауни начинает казаться мне совершенно нелепым.

Я не знаю, что делаю. Только сейчас, оказавшись здесь, я понимаю, что не представляю, где искать его. Опускаю стекло. Оглядываюсь, как будто он вот-вот появится на улице. Утренний воздух еще прохладный, и меня немного попускает, когда я полными легкими делаю вдох. Сейчас примерно столько же времени, что и прошлый раз, и судя по тому, что говорил Колтон, он должен быть или в прокате, или в кафе. Я думала позвонить ему перед выездом, но сочла, что это будет уже перебор. Плюс, до момента, пока я не припарковала машину, я сомневалась, что пойду до конца. По правде говоря, я до сих пор в сомнениях, стоит ли. Пункт проката еще закрыт. В кафе тоже темно. Еще есть возможность…

– Машина все, припаркована? Двигатель выключен?

Я вздрагиваю от неожиданности и, подняв глаза, вижу Колтона – он только что с океана, гидрокостюм мокрый, с волос капает вода, под мышкой доска для серфа.

– Ты вернулась. – Он рад, однако не удивлен.

– Я… да.

Беру тарелку с брауни и в качестве объяснения протягиваю ее за окно.

– Это тебе. В знак благодарности… или извинения. – Бросаю взгляд на смятый бампер автобуса. Чувствую себя глупо, неловко и начинаю тараторить, выпаливая слова одно за другим. – С твоей стороны было очень мило отвезти меня в больницу после того, как я стукнула твой автобус, и мне жутко неудобно, что ты не разрешил за него заплатить, и я знаю, вчера я вела себя странно, да и в первый день тоже… в общем извини меня. Вот.

Я проталкиваю тарелку подальше, словно это движение может компенсировать то, кем я себя сейчас ощущаю – заикающейся размазней. Я отвыкла разговаривать с людьми. А из-за его манеры стоять, улыбаясь и внимательно слушая каждое слово, делать это раз в десять сложнее.

Колтон моргает один, два раза, потом расплывается в широкой усмешке и касается края тарелки.

– Не надо извиняться. Особенно за то, что привезла брауни. Я их обожаю.

Я успеваю остановить себя и не сказать «я знаю».

– Спасибо, – благодарит он искренне. – Сама пекла?

Прислонив доску для серфа к машине, он забирает из моих рук тарелку, отворачивает пленку и вытягивает один брауни. Пробует. Жует так медленно, словно делает какой-то тест, и на долю секунды я пугаюсь, не напортачила ли с ингредиентами, потому что, пока мы кулинарничали, вместо муки и какао-порошка думала, не переставая, о нем.

Наконец он глотает.

– Вау. – Приподнимает брови. – Без дураков… это самый вкусный брауни, который я когда-либо ел. За всю свою жизнь.

Я чувствую, что краснею.

– Я серьезно. – В доказательство он убирает с лица улыбку. – Поверь, я перепробовал их немало.

Мне становится смешно при виде его серьезной мины.

– Спасибо. Я… рада, что тебе понравилось.

– А я рад, что ты вернулась. – Колтон улыбается. – И, кстати, «понравилось» это еще мягко сказано. – Он сметает оставшуюся половину брауни. – Какими еще скрытыми талантами ты обладаешь, и чем собиралась заняться сегодня помимо доставки лучшего в мире благодарственного извинения?

Я смеюсь, опустив взгляд на свои коленки.

– Не знаю. Думаю вот, не сходить ли на пляж, раз уж позавчера не получилось.

– Там сегодня полно народу. – Колтон оглядывается через плечо на темный прокат. – Я могу показать тебе один классный маленький пляж… он в стороне от всего. Такое… местечко для местных.

– Хм. – Я откашливаюсь. Секунду обдумываю эту идею. – Да нет, спасибо. Я и так отняла у тебя много времени. Наверняка тебе нужно… – В свою очередь оглядываюсь на прокат. – Я просто хотела поблагодарить тебя и еще раз извиниться за автобус. – Я начинаю неуклюже возиться с ключами и роняю их в зазор между сиденьями. Ну конечно.

– Пустяки, правда, – говорит Колтон. – У меня нет никаких планов. Просто подожди, пока я переоденусь, и мы…

– Все-таки не стоит. Мне нужно к определенному часу быть дома, а так я останусь где-то далеко без машины, и тебе придется отвозить меня назад.

Он пожимает плечами.

– Ты можешь поехать за мной следом… только не очень близко, ну, знаешь, из-за твоей привычки выжимать газ. Останешься с машиной и сможешь ухать в любой момент, когда пожелаешь. – Он говорит так просто, словно это и впрямь пустяки, а потом смотрит на меня, ожидая ответа. – Всего один день. Кто-то же должен помочь мне с этими брауни, не то я слопаю их все за один присест. Кроме шуток, ты окажешь мне большую услугу.

Он улыбается, солнечные лучи ловят зелень его глаз и принимают решение за меня.

– Окей. Всего один день.

– Отлично. – Он усмехается. – Просто супер. – Подхватывает свою доску. – Я только… Сбегаю переодеться и вернусь. Я скоро. – Положив загорелую ладонь на дверцу машины, он наклоняется и протягивает мне брауни. – Вот. Можешь пока подержать?

Я забираю тарелку, а он бежит через дорогу к прокату, но прежде чем скрыться внутри, оборачивается.

– Только не уезжай никуда! – кричит он, и я, пока ищу оброненные ключи, испытываю прилив нервного волнения и вместе с ним счастья.

Сейчас я не смогла бы уехать, даже если бы захотела. 

Глава 10

Каждое сердцебиение начинается с электрического импульса или «искры». Характерный звук, который мы слышим через стетоскоп или прижавшись к груди любимого человека, производят сердечные клапаны, которые с идеальной синхронностью открываются и закрываются. Ритм систолы и диастолы похож на слаженный парный танец, и этот танец проводит электрически заряженные частицы через сердечные камеры ежесекундно и ежедневно – на протяжении всей нашей жизни.


Я притормаживаю на тротуаре рядом с Колтоном и еще паркуюсь, а он уже выбрался из автобуса и идет ко мне. Выключив зажигание, я выхожу в просоленный воздух, слышу, как волны с тихим рокотом разбиваются о скалы под отвесным берегом, где мы стоим.

– Отличный день сегодня, – говорит Колтон, глядя на воду. – Проверим?

– Давай, – отвечаю. Я не вполне понимаю, что мы собираемся проверять, однако готова – буду счастлива – это узнать. Мы идем по траве мимо старика, одиноко сидящего на скамейке и читающего газету, пока его песик копается носом в земле, и когда приближаемся к канатному ограждению на краю обрыва, мне становится видна вода и обломки камней внизу.

Сегодня туман не обнимает скалы, как вчера, а на необъятной, широко раскинувшейся сапфировой синеве неба нет ни облачка. Будто сама природа умоляет не проживать этот день зря. Я чувствую крошечную заминку в груди, потому что эта мысль напоминает мне о Тренте. Он не тратил зря ни секунды. Каждый день, едва он касался ногами земли, внутри него словно включался таймер. Я вспоминаю, как мне хотелось, чтобы он хоть раз сбросил темп. Перестал все время куда-то рваться. Но он не умел пребывать в покое, такой уж у него был характер, и Колтон, кажется, тоже этого не умеет.

Его пальцы барабанят по столбику ограждения, и я чувствую его близость, чувствую нервозную энергию, которую излучаем мы оба. Пытаюсь придумать какую-нибудь, любую, тему для разговора, чтобы заполнить затянувшуюся тишину, и, не придумав, перевожу взгляд на далекую гладь океана, на волны, которые разбиваются о вздымающиеся из воды скалы. Разбросанные группами вдоль берега, они похожи на маленькие острова. Верхушку ближайшей сплошь покрывают пеликаны, каждую секунду то один, то другой взлетает или садится. Мой взгляд перемещается по бугристой поверхности скалы до воды, где от постоянного натиска прибоя камень стал гладким, и я наблюдаю за тем, как волны вздымаются вокруг нее и отступают назад.

Кашлянув, Колтон пинает валяющийся на земле камешек.

– Слушай… можно задать тебе один вопрос?

Я с трудом сглатываю. Тоже откашливаюсь.

– Окей, – говорю медленно.

Он делает глоток воды из бутылки, которую держит в руке, и вновь устремляет глаза вдаль. Молчит так долго, что я начинаю нервничать и сочинять сотни разнообразных извинений, объяснений, оправданий… в ответ на то, о чем бы он меня ни спросил.

– Ты не очень-то любишь вопросы, да? – Он оборачивается ко мне, и под его взглядом мне хочется обхватить плечи руками.

– Нет, почему. О чем ты хотел спросить? – Боже, по голосу слышно, как сильно я нервничаю.

– Да так, – говорит он, – неважно. – Улыбается мимолетно. – Ладно. Всего один день, значит. Тогда предлагаю расслабиться и насладиться им. Провести один по-настоящему классный день. Что скажешь?

В памяти вспыхивает одна из записей Шелби. Цитата из Эмерсона, которая по ее словам напомнила ей Колтона и то, как он стал относиться к жизни после операции.

«Запиши в своем сердце, что каждый день в году – лучший. Человек не начнет воспринимать жизнь правильно, пока не поймет, что любой его день может стать Судным днем.»

Я вспоминаю, как читала эти строки и думала о том, как мы – и он, и я – познали истину, что любой день может стать последним, и насколько по-разному распорядились этим знанием. Он претворял его в жизнь всеми доступными способами. Вернулся к былым увлечениям – к былой своей жизни. Я же напротив, надолго от нее отказалась. Но сейчас, стоя с ним рядом, я чувствую, что мне, кажется, выпал шанс попробовать его путь.

– Окей, – наконец соглашаюсь я. – Один по-настоящему классный день.

– Хорошо. Значит, договорились. Я рад. – На его лице появляется широкая, счастливая улыбка. Он разворачивается и спешит обратно к автобусу, а я смотрю ему вслед и вдруг замечаю нечто, до сих пор ускользавшее от моего внимания. Ярко-желтый двухместный каяк, закрепленный на крыше.

Колтон дотягивается до ремня спереди каяка, и на краю моего сознания материализуется смутное опасение. Быстро расстегнув ремень, он переходит ко второму, снимает каяк, и тот с пластиковым бум ложится на тротуар. Я оглядываюсь на скалы и бурлящую внизу воду – вид больше не кажется мне таким уж умиротворяющим. Снова поворачиваюсь к Колтону – отодвинув заднюю дверь, он вытягивает оттуда два весла и аккуратно кладет их поверх каяка, а я стою столбом, отказываясь сводить все, что появляется перед моими глазами, в одно целое. Мы же не собираемся… он же не думает, что… я же никогда раньше

– Доводилось когда-нибудь поплавать тут на каяке? – кричит Колтон.

Старик на скамейке приподнимает голову, затем, поняв, что обращаются не к нему, опять углубляется в чтение. Быстрым шагом я иду по траве к автобусу, на ходу подбирая оправдание для отказа. Одно дело пляж, а скалы… они, конечно, замечательные, но идея плавать между ними на каяке лежит далеко за пределами моей зоны комфорта. Это опасно, и Колтону – с учетом всего – тоже не следует этим заниматься.

– Ну так что? – спрашивает он с улыбкой. А потом, не дожидаясь ответа, протягивает мне спасательный жилет.

Я кручу головой.

– Нет… никогда… ни здесь, ни где бы то ни было, поэтому не думаю, что… Мне кажется, это не лучшее место, ну, для начинающего. Все эти скалы… – Я представляю их зазубренные края и разбивающиеся о них волны.

– Честное слово, это отличное место, – говорит он. – Очень защищенное. Мы часто возим сюда туристов. – Улыбаясь, он делает паузу. – Я сам здесь учился.

– Правда? – Кажется, будто я сомневаюсь, но я ему верю. И вдруг понимаю, что хочу узнать больше – о нем и о том, кто он есть. С его собственных слов, а не из записей Шелби. И по его лицу вижу, как много значит для него это место.

– Правда, – отвечает он. – Когда мне исполнилось шесть, мама наконец-то разрешила отцу взять меня сюда. – За восемь лет до того, как ты заболел, думаю я. За восемь лет до того, как все началось, когда мама повела тебя к врачу, думая, что это всего лишь простуда. Я чувствую себя виноватой. Он ведь и не подозревает, что я знаю о том периоде его жизни. Но сейчас он не вспоминает о прошлом. Я тоже стараюсь не вспоминать. Стараюсь быть здесь и сейчас – с этим Колтоном, а не с тем больным парнем, о котором я столько знаю.

Он качает головой, вспоминая. Смеется.

– Я столько времени упрашивал маму отпустить меня. Когда она, наконец, разрешила и мы приехали сюда, я подошел к обрыву, посмотрел вниз, и лицо у меня сделалось точно, как у тебя. – Он делает паузу. – Какие только отговорки я не придумывал, чтобы отказаться, но папа молча застегнул на мне спасательный жилет, дал мне весла и так же молча потащил каяк по лестнице вниз. Когда мы спустились, он усадил меня впереди, сел сзади и спросил: «Ты же доверяешь своему старику?» Мне было так страшно, что я просто кивнул. И тогда он сказал: «Хорошо. Делай, что я тебе скажу и когда я скажу, и самое страшное, что с тобой случится – ты влюбишься».

Я нервно смеюсь, безуспешно пытаясь смотреть куда угодно, только не на него.

Помолчав, Колтон улыбается мне этими своими глазами, потом отворачивается к воде.

– В океан, он имел в виду. Что я вслед за ним захочу быть здесь всегда, тем или иным образом. – Колтон оглядывается на меня. – И он оказался прав. С тех пор меня от воды не оттащишь.

Я знаю, это лишь вариация правды. То, что он пожелал мне открыть. Но еще я знаю, что на протяжении нескольких лет он был лишен океана, потому что болезнь не выпускала его из больниц и кабинетов врачей. Мне хочется спросить об этом, но в то же время не хочется думать о нем таком.

– А у меня никаких таких увлечений нет. – Больше нет, договариваю мысленно. Вспоминаю – земля под ногами, кроссовки Трента, мы бежим бок о бок, дыша и двигаясь в унисон, – и внутри закручивается чувство вины. – Раньше мы с сестрой бегали по утрам, но потом она уехала учиться, а бегать одной у меня почему-то не получается. – Это вариация правды, которую открываю ему я.

– Жалко. – У него опять становится такое лицо, словно он вот-вот о чем-то меня спросит, и он опять заговаривает о другом. – Я давно не приходил сюда, но тут есть одно потрясное место, которое показал мне отец, и я хочу снова там побывать. Попасть туда сложновато, но оно того стоит. Хочешь попробовать?

Я отвечаю не сразу. Отправляться на каяке в океан боязно, но я доверяю ему, и то, с какой легкостью пришло это доверие, пугает меня еще сильнее. Я торопливо отворачиваюсь. Смотрю за обрыв на бурлящую вокруг камней воду, и внутри у меня происходит в точности то же самое.

– Окей. Давай попробуем. – Мой голос звучит не очень-то убедительно.

Колтон старается сохранить серьезность, но уголки его губ так и тянутся вверх.

– Уверена?

Я киваю.

– Не бойся. Просто делай, что я тебе скажу и когда я скажу, и все будет хорошо. – Он замолкает. Уже не сдерживает улыбку, которая медленно расцветает на его лице, и хотя он ничего больше не говорит, я чувствую, как бриз подхватывает следующие слова его отца и кружит их между нами.

Он достает из автобуса оставшееся снаряжение. Не успеваю я опомниться – ответить, переменить решение или хотя бы хорошенько подумать, – как поверх моего купальника оказывается надет спасательный жилет, и мы вместе с Колтоном, одетым в рашгард и шорты, сносим каяк по цементной лестнице вниз. Когда мы, оба слегка запыхавшиеся, оказываемся на галечном пляже, он затаскивает каяк в воду и жестом приглашает меня на переднее сиденье. Я сажусь, и мне вручают весло.

– Готова?

– Прямо сейчас? Безо всякого… не знаю, обучающего урока?

Колтона, похоже, мой вопрос забавляет.

– Это и есть урок. Учиться проще всего на воде. Здесь мелко, так что пока просто сиди, я отвезу нас подальше, а потом все покажу. Согласна? – Он улыбается, глядя на меня сверху вниз, пока я собираюсь с духом, чтобы ответить.

– Угу, – удается выдавить мне, но при виде волн, которые обрушиваются на скалы напротив и с негромким шорохом наползают на пляж, мое сердце начинает неуклонно нагонять в грудь беспокойство. Все это происходит по-настоящему.

– Тогда поплыли! – раздается позади его голос.

Каяк резко дергается вперед и, когда Колтон запрыгивает на сиденье, дает сильный крен, на миг лишив меня равновесия, однако в следующую секунду под его тяжестью выравнивается. Я чувствую, как его весло погружается в воду то с одной стороны, то с другой. Мы плывем, а нам навстречу катится волна, вздымаясь по мере приближения все выше и выше. Я напрягаюсь – вдруг она обрушится прямо на нас? – но Колтон начинает грести сильнее, и мы с легкостью преодолеваем ее: каяк взбирается по волне вверх и спускается вниз. Колтон взмахивает веслом еще пару раз, и мы отправляемся скользить по водной глади, плавно и ровно. И я наконец выдыхаю.

– Ну что, все оказалось не так страшно, как ты представляла? – слышу я за спиной.

Оборачиваюсь, насколько позволяет жесткий спасательный жилет, и с удивлением, с гордостью отвечаю:

– Вообще не страшно.

– Маленькая победа, – молвит он.

Мой взгляд задерживается на нем еще на мгновение, я смотрю, как он откидывается на сиденье и делает глубокий вдох, словно вбирая в себя это утро, словно дышать – тоже маленькая победа. Для него, наверное, оно так и есть. И мне начинает казаться, что в этот момент я узнаю́ его. Словно эти два слова мимолетно показали, что он за человек.

– Мне она нравится, – признаюсь я. – Эта маленькая победа.

– Только такие и имеют значение. Как, например, быть здесь и сейчас.

Его слова повисают в ярком солнечном свете меж нами, и я догадываюсь, что в них заложено. Когда его глаза скользят по небу, по воде и скалам, а затем, зеленые и спокойные, возвращаются обратно ко мне, у меня возникает желание признаться ему, что я знаю правду. Знаю, почему он смотрит на жизнь под таким углом. Я хочу рассказать ему, кто я и что в тот день делала в кафе. Признание, точно заблудившиеся в воде пузырьки воздуха, уже пробивается на поверхность…

– Нас относит, – говорит Колтон, пузырьки рассеиваются, и мое невысказанное признание уносит течением.

Он улыбается и, возвращая меня в реальность, поднимает весло с колен.

– Пришло время учиться. Ты готова?

Все еще глядя на него, я киваю.

– Хорошо. Тогда возьмись за рукоятку здесь и здесь, – говорит он, показывая, как надо.

– Окей. – С благодарностью ухватившись за возможность сосредоточиться на чем-то другом, я берусь за свое весло, которое до сих пор балансировало у меня на коленях, оборачиваю ладони вокруг рукоятки и вытягиваю его перед собой. – Так?

Колтон смеется.

– Идеально. А теперь развернись на минутку, я покажу, как правильно грести.

Я слушаюсь, и он, опустив весло с одной стороны в воду, делает сильное движение, которое отправляет нас скользить по чернильно-гладкой поверхности. Затем повторяет то же самое с другой стороны.

– Нужно совершать руками примерно такие движения, словно ты крутишь педали велосипеда. Попробуй.

Он кладет свое весло к себе на колени, а я, кивнув, пытаюсь за ним повторить. Первый удар получается слишком мелким: весло едва задевает поверхность воды. Мы не двигаемся с места. Я чувствую, как к моим щекам приливает кровь.

– Попробуй еще раз. Только поглубже.

Сосредоточившись на работе рук, я загребаю веслом, как делал Колтон, и к моему изумлению мы отплываем на несколько метров.

– Вот так, молодец, – говорит Колтон.

Воодушевленная его похвалой и тем, что мы действительно продвинулись вперед, я опускаю один конец весла подальше за борт, чувствуя сопротивление воды, когда сквозь нее проталкивается лопасть. Вспоминаю его пример с педалями велосипеда, продолжаю грести, и уже через несколько взмахов мы на приличной скорости рассекаем зеркальную гладь океана. Я счастливо хохочу, гордая тем, что самостоятельно управляю этой маленькой лодкой.

– Ты научилась, – говорит Колтон, и я ощущаю толчок, когда он тоже опускает весло в воду. Оглядываюсь через плечо. – Греби, – говорит он. – Я под тебя подстроюсь.

Кивнув, я обращаю лицо к бескрайнему синему океану и небу и загребаю веслом снова, и снова, и снова, пока не нахожу свой размеренный ритм. Чувствую, как Колтон старается попасть в него, и через несколько взмахов наш ритм становится синхронным и уносит нас от берега дальше скал-островков на глубину.

Проплывая мимо скопления водорослей, которые дрейфуют под солнцем, я замечаю вынырнувший из воды дельфиний плавник. Тишину нарушают только размеренные всплески наших весел и мое дыхание. Вдох, выдох, вдох, выдох с каждым ударом весла. Кажется, словно я могу грести бесконечно, до самого горизонта, и не устать. И это так здорово – раствориться в ритме дыхания и движения и не думать ни о чем другом. Как раньше, когда я бегала по утрам. До этого момента я и не подозревала, что почти забыла это ощущение – или как по нему скучала.

– Я впечатлен! – кричит сзади Колтон. – Ты сильнее, чем кажешься.

– Большое спасибо! – с усмешкой отзываюсь я через плечо, но комплимент мне приятен. Я и впрямь ощущаю себя сейчас сильной, и это удивительно, что мое тело вспоминает, как таким быть.

– Ну что, хочешь сплавать на Гавайи или хочешь увидеть пещеру? – Я снова слышу в его тоне улыбку, а потом чувствую, что он перестал грести. Достаю свое весло из воды и кладу на колени, отмечая, как горят мои руки и плечи.

– Какую пещеру? – спрашиваю, повернувшись к нему.

– Ту, ради которой мы сюда выбрались, – отвечает он просто. Я осторожно озираюсь по сторонам, но никаких пещер поблизости не замечаю. – Она в основании вон той большой скалы, мимо которой мы плыли.

– О, – говорю я, оглядываясь. – А я и не заметила там пещеры.

– Потому что она вроде как спрятана.

– Сверхсекретная пещера? – шучу.

– Типа того, – отвечает Колтон с улыбкой. – В обычные экскурсии она не входит. Слишком много ответственности. Поплыли. Я тебе покажу. – Он опускает весло глубоко в воду, и каяк начинает медленно разворачиваться. – Поможешь? – спрашивает. – Этой штуковиной трудновато управлять одному.

Я в этом сомневаюсь – у него на удивление широкие плечи и сильные руки, – но все же начинаю грести с той же стороны, что и он. Несколько взмахов веслами – и мы вновь оказываемся лицом к берегу, устремляемся к скалам, и в этот момент я делаю пугающее и в равной степени будоражащее открытие, что никогда еще не отплывала от берега так далеко.

Когда мы детьми приезжали на побережье, Райан заплывала так далеко, что я всякий раз боялась, не дойдет ли дело до вызова спасателей. Потом то же вытворял Трент. Бесстрашный, он плавал с друзьями наперегонки до буйков или до конца пирса. Сама я никогда не добиралась до места, где начинаются волны. Они казались мне слишком большими, слишком неукротимыми. Но сегодня страха нет. Здесь и сейчас я понимаю, что уже очень, очень давно, мне не было так хорошо. Жаль, что это ощущение нельзя сохранить.

Здесь, под невозможно голубым небом, я, кажется, понимаю, что имел в виду отец Колтона, когда говорил о влюбленности в океан. Быть может, все, что для этого нужно – надежный проводник.

– Раньше эти скалы были частью береговой линии, – произносит за моей спиной Колтон. Я присматриваюсь к ним повнимательней и теперь, после его слов, замечаю, что слои породы похожи цветом на прибрежный утес.

– А что с ними случилось?

– Эрозия, – объясняет он. – Я представляю всю последовательность, как по кадрам – на скалы обрушиваются волны, налетают штормы, вода и воздух находят трещины и превращают их в тоннели и пещеры, а потом слабые части обваливаются, и остаются только вот такие маленькие каменные островки.

Он так рассказывает, что я вижу весь процесс четко, как наяву, словно он происходит у нас на глазах. На самом деле так и есть. Только медленно и потому незаметно – как печаль, которая с течением времени подтачивает человека настолько, что от него остается одна тень.

– В общем, пещера вон там, прямо напротив, – говорит Колтон.

Примерно в ста футах от нас из воды возвышается самый большой из обломков скал. Его почти плоская верхушка покрыта какими-то желтыми цветами, которые, колыхаясь в солнечном свете и океанском бризе, тянутся к небу. Мои глаза следуют по длинной расщелине на поверхности скалы. Вверху она узкая, к середине начинает расширяться и, очевидно, у основания превращается в проем. Под давлением волн вода каждые несколько секунд то затекает внутрь, то выплескивается наружу.

– Сегодня спокойно, так что туда можно попасть, – говорит Колтон.

Прикидывая, хватит ли мне храбрости, я вновь осматриваю расщелину, темную и на мой взгляд недостаточно высокую.

– Если все так, как мне запомнилось, то это одно из самых крутейших мест, какие я когда-либо видел. Там есть основная пещера с проломом вверху, через который на воду светит солнце, и пара пещерок поменьше. Они все соединены между собой, и прибой закачивает и откачивает воду, как…

– Как сердце, – говорю я. Сравнение возникает словно из ниоткуда и отовсюду одновременно. Я оборачиваюсь.

Колтон вздрагивает. Едва уловимо, но я замечаю и жалею о том, что нельзя забрать назад эти два слова, которые я только что произнесла. Глупая. Еще секунду назад мы были посреди океана, проводили наш один день, а связавшая нас причина осталась далеко-далеко на берегу. Но теперь она снова оказалась рядом и, будто течение, потянула меня за собой.

– Да, – говорит он просто. – Вроде как сердце.

Дернув краешком рта, он надолго замолкает. Я боюсь, что он может заговорить о своем сердце – о сердце Трента, – но он вместо этого спрашивает:

– Ну, что скажешь? Хочешь попасть туда? Это безопасно, честное слово. – И, приподняв бровь, с надеждой мне улыбается.

Я знаю, опасности наверняка нет. Я доверяю ему, правда. Однако то, что я делаю здесь, с ним рядом, то, что при этом чувствую, то, насколько он мне доверяет – все это далеко небезопасно. Мою совесть терзает стыд, напоминая о том, сколько неверных поступков я уже совершила, но потом его перекрывает нечто бóльшее, оно накатывает на меня, тянет к Колтону и к тому чувству, которое я сейчас испытываю.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, прогоняя прочь все, о чем не хочу сейчас думать. А потом смотрю на него – так, как до сих пор себе запрещала.

– Да, – отвечаю. – Хочу.

Мгновение он молчит. Удерживает мой взгляд в ярком солнечном свете. Потом улыбается.

– Хорошо, – произносит он так, словно одержал еще одну маленькую победу. – Тогда приготовься влюбиться. 

Глава 11

[Сердцебиение] – одно из звеньев окружающего нас вселенского движения наравне с приливами и отливами, ветром и звездами с их загадочными ритмами и невидимыми истоками.

    Стивен Амидон и Томас Амидон «Уникальный мотор: Биография человеческого сердца»


Мы сидим на некотором отдалении от пещеры и, пока каяк мягко покачивается с каждой проходящей мимо волной, смотрим, как вода накатывает на скалу, а затем вторгается в узкий пролом. Вытянув шею, я уже десятую волну подряд пытаюсь определить расстояние между поверхностью воды и сводом тоннеля – кажется, оно всего на фут или два, не больше, выше, чем наш каяк.

– Ты как? – спрашивает Колтон, отгребая чуть-чуть назад. – Нам вовсе необязательно туда плыть, если не хочешь.

– Все нормально, – лгу я. Но в следующих моих словах – правда. – Я хочу, очень. – Считаю, через сколько секунд вода начинает откатываться назад. – Только еще один раз посмотрю, и поплывем.

– Окей, – отвечает он, выравнивая нас напротив входа.

За нами, качнув каяк, вновь поднимается волна. Я смотрю, как она вторгается в пролом. Быстро.

– В общем, помни, что я сказал, – говорит мне Колтон, пока мы движемся вперед под углом к пролому. – Все, что тебе нужно делать – изо всех сил грести, потом, когда я скажу, хватаешь весло и ложишься, ладно? Мы поймаем следующую волну. И у нас все получится, обещаю.

– Поняла, – говорю с уверенностью, которой на самом деле почти не чувствую. Я зашла так далеко, что ничего другого мне просто не остается.

– Ну, погнали! – восклицает он, когда за нами вздымается очередной водяной вал. – Поворачивайся. Греби!

Начинаю грести и немедленно чувствую силу его ударов, они вторят моим, инерция несет нас вперед, а потом, совершенно внезапно, волна подхватывает каяк, и я ощущаю прилив страха, когда мы взмываем вверх и летим – прямо в дыру в скале.

– Ложись! – вопит Колтон.

Ложусь, притягивая весло к груди и одновременно визжа. Мне кажется, нам нипочем не пройти в пролом, и потому, зажмурившись, вжимаюсь в днище каяка. Вокруг все гулко грохочет. Каяк швыряет о каменные стены тоннеля, пока меня болтает внутри. Я стискиваю весло так крепко, словно от этого зависит моя жизнь.

– Все хорошо! – слышу сквозь шум крик Колтона. – Лежи!

Вероятность того, что в данный момент я могу делать что-то другое, равна нулю. Даже с закрытыми глазами мне ясно, что вокруг темнота. Воздух тяжелый от соли и влажности и такой густой, что не вздохнуть. Я зажмуриваюсь еще сильнее, уверенная, что мы умрем, потому что я не могу дышать, я не могу дышать, я не могу

А потом происходит чудо. Нас выносит из тоннеля, точно из трубы в аквапарке, и все замирает. Мгновение я лежу, опасаясь открыть глаза. Прислушиваюсь. Слышу только наше дыхание, мое и Колтона, плеск воды о камни и что-то еще… капель?

– Ха! У нас получилось. – Колтон издает экстатический смешок, каяк покачивается, и я чувствую на плече его пальцы. – Эй. Ты в порядке? Открывай глаза, уже можно.

Я приоткрываю один глаз, потом второй. Первое, что я вижу – его склонившееся надо мною лицо, и мне становится трудно дышать, когда он так близко.

– У нас получилось, – повторяет он. – Смотри!

Я ахаю. Высоко-высоко, в окне, созданным природой на потолке пещеры, виднеется ярко-синее небо, контрастирующее с темной скалой.

– О боже, – шепчу я. – Это… – У меня нет слов. Ничего прекраснее я в жизни не видела.

Сажусь. Медленно, словно от резкого движения оно может исчезнуть.

Потоки лучей, под углом струящихся из отверстия, озаряют висящую в воздухе дымку, заставляя искриться каждую микроскопическую каплю воды. Повсюду вокруг вода ловит солнечный свет и отбрасывает на стены пещеры пляшущие, волнующиеся тени. В пролом, через который мы только что попали внутрь, проникает новая волна, потом расходится, и маленькие блики перестраиваются, точно стеклышки в калейдоскопе.

Я чувствую, что Колтон смотрит на меня, наблюдает за тем, как я впитываю окружающую красоту. Он проводит по дымке ладонью, создавая в воздухе множество крошечных завихрений.

– В детстве я думал, что это отрицательно заряженные ионы.

– Что-что? – переспрашиваю, глядя на кружащуюся в воздухе водяную пыль.

– Отрицательно заряженные ионы. – Он смеется. – Прости, я забыл, что не все росли у моих родителей с их пристрастием ко всяким странным случайным фактам.

Мне становится по-настоящему интересно.

– А что это такое?

– То, чем насыщается воздух, когда молекулы воды сталкиваются с чем-то твердым. – Он обводит рукой пещеру. – Например, с камнями, как здесь, или с берегом, когда в него ударяет волна. Хотя они возникают не только на океане, а всюду. У водопадов, после дождя… – Он делает паузу и немного смущенно улыбается. – В общем, тебе будет полезно ими подышать. Они лечат, по крайней мере, если верить моему папе и дедушке.

Он замолкает. Вслед за ним я смотрю на плавающую в солнечном свете дымку. Полными легкими мы делаем одновременный вдох, и я не знаю, почему – то ли из-за очарования этого места, то ли из-за его слов или отрицательно заряженных ионов, – но меня вдруг охватывает давно забытое чувство. Притяжение к другому человеку. К Колтону. Робкое, но лежащее глубоко внутри.

– Спасибо тебе, – внезапно говорю я. – За то, что привел меня в это место.

На его лице медленно расцветает улыбка, и он пожимает плечом.

– Я решил так: если нас с тобой есть всего один день, стоит сделать его отличным.

Я опускаю взгляд на свои руки, которые держатся за лежащее на коленях весло.

– И у тебя получилось. – Снова смотрю на Колтона. – Если честно, у меня уже очень давно не было такого замечательного дня.

Он кивает, не прекращая улыбаться.

– У меня тоже, ты даже не представляешь. Но погоди, он ведь еще не закончился.

Долго-долго мы сидим рядом. Дышим, разговариваем, смотрим на свет и на волны, которые то заполняют пещеру, то откатываются назад, пока надвигающийся прилив не вынуждает нас выплыть наружу.

Сюрреалистическое ощущение эйфории, пережитое в пещере, остается с нами даже после того, как течение выносит нас обратно, в неожиданно яркое сияние дня. Оно мерцает в соленом воздухе, пока мы движемся к берегу, пока расстилаем на галечном пляже свои полотенца, прячется между нами, пока Колтон рассказывает, где еще собирается побывать этим летом. Он рассказывает мне о местах, где не был очень давно, и в его голосе столько воодушевления, что мне тоже хочется их увидеть – вместе с ним.

Я не спрашиваю, почему он так долго не навещал места, которые, похоже, так любит, – ведь ответ мне известен, – и позволяю себе перенестись мысленно в каждое описанное им место. На обрыв высоченной скалы, где мы можем сесть на краю и болтать ногами, чувствуя грудью грохот прибоя. На пляж, где вода настолько прозрачная, что, пока мы плывем, можно разглядывать колонии пурпурных морских ежей, покрывающих дно. К его любимой бухте, где мы сможем полюбоваться водопадом, который обрушивается на песок, вливая поток пресной воды в набегающие на берег соленые волны. Он использует слово «мы» как данность, с такой легкостью, словно я уже присутствую в его планах за пределами этого дня. И подспудно меня тянет поверить в то, что это возможно.

Но пока солнечное тепло омывает мое прикрытое бикини тело, ко мне медленно подкрадывается правда и приносит с собой чувство вины – такое сильное, что щиплет глаза. Я оборачиваюсь к Колтону, который с закрытыми глазами лежит на спине и вспоминает очередное волшебное место, и внезапно понимаю: нет. Невозможно.

Он так и не снял рашгард. При других обстоятельствах, не знай я, что он скрывает, это показалось бы странным. Но я знаю, что там, потому что видела в блоге Шелби фотографию Колтона, сделанную после операции. Смотреть на нее было невыносимо, и в то же время я не могла отвести взгляд от ярко-красного шрама, который тянулся по центру его груди. Шрама, оставшегося после того, как ему вскрыли грудь, вынули его больное сердце и заменили его на новое, сильное, чтобы спасти ему жизнь. Шрама, похожего на тот, с которым похоронили Трента – я поняла это только сейчас.

Я пытаюсь сдержать слезы и ужасное, тягостное чувство, что я предаю его тысячью разных способов – тем, что я с Колтоном, тем, какой ощущала себя на воде: сильной, свободной… счастливой. По стольким причинам мне кажется неправильным переживать моменты счастья с кем-то другим. С тем, кто много больше, чем просто «кто-то».

– Ну, что думаешь? – спрашивает Колтон. Открывает глаза, поворачивает голову, смотрит прямо на меня, и беспокойство стирает улыбку с его лица. – Эй. Ты чего? – Он садится, протягивает руку, словно собираясь положить ладонь на мое плечо, потом убирает ее обратно. Встревоженно хмурит брови. – Я… Что случилось?

Я быстро сажусь. Смахиваю с ресниц слезы.

– Извини. Все в порядке. Сама не знаю, в чем дело, просто я… – Я даже не пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение – не могу. – Неважно.

Колтон смотрит на меня долгим взглядом. Всматривается в мое лицо, ищет то, о чем я умалчиваю, и я уверена – он все видит. А потом, не говоря ни слова, протягивает руку и на сей раз не убирает ее. Легким, как перышко, прикосновением он стирает слезинку с моей щеки, и я испытываю нечто такое, отчего мне хочется, чтобы его рука задержалась. Я отворачиваюсь к сверкающему океану, потому что не знаю, что делать с тем безумным вихрем эмоций, который он только что во мне пробудил.

– Идем поплаваем, – произносит он. Берет меня за руку и легко поднимает на ноги.

– Что…

– Соленая вода, – говорит он, уводя меня к кромке воды, – лечит практически все.

Шмыгая носом и вытирая свободной рукой глаза, я плетусь за ним следом.

– То есть?

Колтон оглядывается, смотрит прямо на меня этими своими глазами.

– Так обычно говорил нам с сестрой отец. Ну знаешь, одна из тех поговорок, которые слышишь все детство и не понимаешь, пока не подрастешь.

– И ты в это веришь? – спрашиваю я, ведь его сердце соленая вода вылечить не смогла.

Он смотрит на меня так, словно это глупый вопрос.

– Угу. Для души очень полезно.

Небольшая волна заливает гальку у наших ступней. Вода холодная, и по моим голым ногам бегут мурашки.

– Идем, – зовет Колтон с улыбкой. – Не думай ни о чем, так будет проще. Просто ныряй, и все.

Едва договорив, он отпускает меня, делает на бегу два шага и бросается в подступающую волну. Выныривает с громким воплем, улыбаясь и стряхивая с волос воду, и в этот момент, глядя на него, на сияющие вокруг солнце и небо, я вновь это чувствую. Отчетливый зов надежды. И следую ему. Не думаю ни о чем и ныряю.

Мы плаваем бог знает сколько времени, по очереди ныряя и гоняясь за волнами. Вода заставляет меня забыть обо всем, заново увлекает туда, где чувству вины меня не поймать. А потом волна толкает меня к Колтону, и он неожиданно для нас обоих ловит меня, сначала одной рукой, потом второй, и мы оказываемся друг напротив друга в воде так близко, что я вижу каждую капельку на его лице. И у меня перехватывает дыхание при мысли…

Что, если у нас будет больше, чем всего один день? 

Глава 12

Каждое сердце поет песню, неполную до тех пор, пока она не отзовется в другом сердце.

    Платон 


К тому времени, как мы поднимаемся по лестнице к месту, где припаркованы наши машины, солнце висит так низко, что от гладкого мокрого песка до самого горизонта тянется золотистая дорожка. Я чувствую, как кожу покалывает от загара и соли, когда вытягиваюсь, помогая Колтону погрузить каяк на крышу автобуса. Он затягивает ремни, убирает внутрь весла и задвигает заднюю дверь, но когда она захлопывается, не уходит, а прислоняется к боку автобуса. И я прислоняюсь тоже. Мы стоим, глядя на закат и впитывая спинами тепло нагретого металла. И я задаюсь вопросом, не думает ли он о том же, о чем думаю сейчас я – что, несмотря на наш уговор ничего не усложнять, есть ощущение, что этот день стал для нас чем-то бóльшим.

– Знаешь, – произносит Колтон, следя за плывущим к горизонту солнцем, – формально день ведь еще не закончился. – Он поворачивается ко мне, на его лице – снова надежда. – Ты голодна? Я знаю одно отличное местечко, где делают тако. Можно поесть, а потом… – Я качаю головой, и он замолкает.

– Не могу. Сегодня воскресенье.

– Ты не ешь тако по воскресеньям?

Кое-как я умудряюсь сохранить серьезность, ему под стать.

– Нет. Только по вторникам.

Мы негромко смеемся, но смех быстро тает, потому что мы оба знаем, к чему все идет.

– Мне бы очень хотелось остаться, – признаюсь я тихо. И честно. – Но по воскресеньям у нас семейный ужин, а моя мама немного помешана на том, чтобы никто его не пропускал.

– Понимаю, – говорит Колтон, безуспешно стараясь скрыть разочарование в голосе. – Ну, тут уж никак не отвертишься. Семья – это важно.

Когда я поднимаю на него глаза, он улыбается мне, и я на кратчайшее из мгновений представляю, что приглашаю его с собой. Но потом как наяву вижу все, что последует дальше: как знакомлю его с родителями, как они начинают задавать вопросы, как он садится за стол туда, где обычно сидел Трент, и…

Нужно уезжать. Прямо сейчас.

– Большое тебе спасибо за сегодняшний день. – Пытаюсь говорить легко, но не выходит. – Он был замечательным, от начала и до конца.

Улыбка Колтона немного бледнеет.

– Не за что.

Я отталкиваюсь от автобуса, выпрямляюсь.

– Мне правда пора.

– Постой, – произносит Колтон внезапно, словно не смог совладать с собой, как не смогла вчера я.

Его лицо становится серьезным.

– Послушай, – говорит он. – Знаю, я сказал всего один день, но… я был не вполне честен. И еще я знаю, что если отпущу тебя сейчас, не сказав правды, то буду жалеть об этом всю дорогу домой.

На словах «честен» и «правда» я застываю.

На секунду он упирается взглядом в землю, затем вновь поднимает его к моим глазам.

– В общем… Я обещаю больше не заявляться к тебе домой, но если ты когда-нибудь решишь, что тебе хочется еще один день… когда угодно… то у меня этих дней целая куча, и… и сегодняшний мне очень понравился.

– Мне тоже, – отвечаю – и только, потому что от его слов, от того, как он на меня смотрит, меня прошивают крошечные иголочки жара. – Спасибо тебе еще раз.

Колтон кивает – безропотно, словно подготовил себя к такому ответу.

– Тогда ладно, Куинн Салливан. Было приятно провести с тобой этот день, – говорит вежливо.

– Мне тоже. – Я улыбаюсь. Спиной назад делаю пару шагов к машине. Мое сердце гулко бьется в груди.

– Езжай аккуратно.

– Хорошо. Ты тоже.

– Хорошо.

Мы можем продолжать этот диалог бесконечно, придумывая всякую бессмысленную чепуху, лишь бы оттянуть неизбежное – ведь никто из нас на самом деле не хочет прощаться. Но мы уже у дверей, наши ладони на ручках, точно выбор был сделан за нас.

Я привстаю на цыпочки, чтобы еще раз, напоследок взглянуть на него через крышу своей машины.

– Доброй ночи, Колтон.

Он коротко улыбается мне и кивает.

– Доброй ночи. – А потом забирается в кабину автобуса, захлопывает дверцу и заводит мотор.

Я тоже сажусь в машину, вставляю ключ в замок зажигания, но не поворачиваю, а смотрю, как Колтон бросает последний взгляд в зеркало заднего вида и, помахав мне на прощание в открытое окно, уезжает.

Я сижу в сумеречной тиши вечера до тех пор, пока его автобус не исчезает из виду, пока не перестаю слышать и шум мотора, а потом произношу слово, которое повторяла про себя так много раз.

Вернись.

Слово, которое было мольбой, обращенной к Тренту.

Вернись.

Слово, которое было просьбой о невозможном.

– Вернись.

Сегодня я шепчу его солнцу, садящемуся за океан, и волнам, уносящим моменты, которые мы пережили сегодня вместе. И Колтону Томасу. 

Глава 13

Сердце представляет собой плотную ткань, трудно повреждаемую и состоящую из всякого рода волокон. Волокна сердца сильно отличаются от всех других по своей плотности, жесткости, значительной мощности и сопротивляемости повреждениям. В самом деле, ни один орган не выполняет столь продолжительной и энергичной работы, как сердце.

    Гален «О назначении частей человеческого тела»


Машина Райан – это первое, что я вижу на подъезде к дому. На мгновение я пугаюсь – вдруг с папой опять что-то стряслось, – но потом он появляется из-за угла с садовым шлангом в руках, и я, испытывая облегчение пополам с замешательством, выхожу из машины.

– А вот и моя девочка, – говорит папа, скатывая шланг и оглядывая меня, пока я иду к крыльцу. – Вся сияет… или же прилично обгорела на солнце.

Я смотрю на свои ярко-красные руки.

– Забыла о времени. А что…

– Хорошо отдохнула на пляже?

Из-за полуправды в оставленной мной записке в груди начинает тесниться чувство вины, и я пытаюсь не усугублять его.

– Ага! – Мой голос взвивается неестественно высоко, но папа вроде не замечает.

– Здорово. – Улыбнувшись, он протягивает ко мне руки. – Приятно видеть, что ты погуляла и хорошо провела время. – Папа обнимает меня и целует в макушку, а потом переводит взгляд на мою губу. – Ты уладила дела с хозяином той машины?

Я разглядываю свои припорошенные песком ноги.

– Да. Он был очень мил. Сказал, что никакого ущерба я не причинила и что в страховую или куда-то еще можно не звонить. Так что все хорошо.

Папа бросает на меня подозрительный взгляд.

– А на бумаге это записано? А то, бывает, люди говорят одно, а потом раз – и вызывают тебя в суд.

Я качаю головой.

– Он не такой. Он просто один местный парень. К тому же автобус и так был помят. Короче говоря, ерунда.

Папа, даже не потрудившись спрятать улыбку, приподнимает брови.

– Один местный парень? Хм. Симпатичный?

– Нет, – отвечаю немедленно. – Ничего такого.

– О. Значит, страшненький?

Я стукаю его по плечу.

– Нет. Он не… Так, а что здесь делает Райан? Она, вроде, должна сейчас сидеть в самолете и лететь в Европу.

– Ладно. Все с тобой ясно. Не хочешь говорить об одном симпатичном парне – не надо. – Папа подмигивает мне. – Что касается твоей сестры, то я понятия не имею, что у нее случилось. Она только приехала. И пока особо ничего не рассказывала.

– Они расстались.

Он кивает.

– Я тоже так думаю.

– Долгое нас ждет лето, – говорю я, поглядывая на дом.

– Да, похоже на то.

Нас с папой поймут те, кто знает мою сестру по-настоящему. Но большинство видит в ней только то, что она сама хочет им показать. Райан из тех девушек, на которых все оборачиваются, стоит им зайти в комнату, и преподносит себя именно так – словно все обязаны на нее смотреть. В хорошем настроении она – душа компании. Человек, который заражает всех вокруг своей бодростью и оптимизмом. Ну а в плохом, как, по-видимому, сейчас – если она отказалась от поездки в Европу, которую планировала и на которую копила деньги два года, из-за разрыва с парнем, – все, туши свет. Я наблюдала такое лично много-много раз.

Я делаю глубокий вдох и расправляю плечи.

– Спасибо за предупреждение.

Папа смеется.

– Иди, поздоровайся с ней. Она будет рада тебя увидеть. – Я тянусь к дверной ручке, а он делает озорное лицо. – Только молчок насчет сережки в носу… и насчет волос – тоже.

– Что-о?

– Увидишь.

– Боже, Райан! Твои волосы…

Моя сестра прекращает нарезать зелень и поднимает руку с ножом вверх.

– Ни слова, – обрывает меня она.

Я стою, разинув рот: ее волосы, которые раньше ниспадали до середины спины, превратились в короткий асимметричный боб с выстриженным затылком и длинной прядью, свисающей с одной стороны до самого подбородка. Ничего не скажешь, смотрится радикально. Особенно в сочетании с крошечным сверкающим гвоздиком в правой ноздре.

Она пытается сохранить на лице серьезность, но в конце концов не выдерживает и расплывается в широченной сияющей улыбке, той самой, что может заставить кого угодно сделать для нее все.

– Да шучу я, шучу! – Отложив нож, она потирает затылок, словно еще не привыкла к своей новой прическе. – Тебе нравится?

– Нравится, – бормочу я, безуспешно пытаясь соответствовать ее энтузиазму. Стою и пялюсь на нее, и ничего не могу с собой поделать. – Просто… непривычно немного, – говорю, – но тебе очень идет.

Я не обманываю. Ей правда идет. Прическа открывает изящный изгиб ее шеи, а крошечная сережка в ее хорошеньком носике смотрится просто идеально. Она выглядит красивой и одновременно крутой – на то, похоже, и был расчет.

– Спасибо. – Тонкие руки Райан крепко обнимают меня. Она пахнет свежим базиликом, который только что резала, и своими любимыми фруктовыми духами, которыми я пользовалась тайком от нее, сколько себя помню. И я рада знакомому аромату. Хоть что-то в ней осталось неизменным. – Знаю, банальный поступок, но мне нравится. Пришло время перемен.

– Значит, вы с Итаном… Мне так жаль…

– Не стоит, – отвечает она, выпуская меня из своих теплых объятий. – Мне надоело быть его чокнутой сказочной музой, и я не собираюсь таскаться за ним по всей Европе и следить за тем, чтобы ему было хорошо.

– Кем-кем тебе надоело быть? – переспрашиваю я, с трудом представляя, чтобы она за кем-то «таскалась» или вела себя иначе, чем ей хочется самой.

– Его чокнутой сказочной музой, – повторяет она, расправляя свои худенькие плечи. – Это стопроцентно сексистский троп. Мы проходили его в прошлом семестре, и я прямо-таки прозрела: так вот кем я была все это время для Итана. Да и для всех своих бывших парней, очевидно, тоже. – Она возвращается к стойке и вновь начинает крошить базилик. Яростно.

– А что это значит-то? – Я не вполне понимаю, что такое троп, но он, похоже, ее бесит.

Она вздыхает, словно я начинаю испытывать ее терпение или мне не мешало бы подучиться.

– Ну знаешь, это такой типаж взбалмошной, симпатичной девчонки, которая обрушивается на ранимого парня-задрота и учит его наслаждаться жизнью.

Судя по ее тону, она считает это чем-то плохим, поэтому я решаю не сообщать ей, что, как ни парадоксально, но сейчас, мстительно кроша базилик, она выглядит и чуть-чуть чокнутой, и чуть-чуть сказочно – со своей новой прической, сережкой в носу, тяжелыми ботинками и обрезанными шортиками.

– Вот таким типажом я и была для него, – продолжает Райан, помахивая ножом, – а теперь перестала. – Она кладет разделочную доску на край большой миски и лезвием ножа смахивает в томатный салат измельченный в пыль базилик. – Оно и к лучшему.

Я дотягиваюсь до миски и, рискуя остаться без пальца, выуживаю оттуда помидорку-черри.

– Но как же твое путешествие? Получается, ты потеряла все свои деньги?

– Ну, билет на самолет точно пропал. Отстойно, конечно, но остальное мы планировали потратить на месте на хостелы и всякие дешевые места, так что большую часть я сохранила. – Она делает паузу. – Лучше съезжу куда-нибудь одна. Например, в Марокко. Буду плавать в бирюзово-синей воде, переезжать из города в город на автобусе вместе с местными, покупать на базарах дешевые украшения, пить всякие странные иностранные напитки и целоваться с красавчиками, которые почти не говорят по-английски, но хотят угодить в первую очередь мне, а не себе. – Она крутит над миской мельницу с перцем. – А может, как мне всегда хотелось, запишусь в ту художественную школу в Италии.

– Не желаешь прихватить с собой одну пожилую леди? В любое из этих мест, – доносится из дверей кухни голос бабушки, и я, в основном из-за Райан, задаюсь вопросом, давно ли она там стоит.

– Бабуля! – визжит моя сестра и, бросившись к бабушке, сжимает ее в таких же крепких объятьях, как пару минут назад меня.

Наблюдая за ними, я вижу то, что говорят о них люди. Они – две горошины в стручке, только с разницей в шестьдесят лет. Наверное, эти гены передаются через одного, потому что ни у меня, ни у моей мамы нет той естественной уверенности, с которой держатся они обе.

Бабушка отступает назад и с расстояния вытянутой руки оценивает перевоплощение Райан.

– Бабуля, что скажешь? Только честно. – Выпятив грудь, Райан с удовольствием и даже с некоторой гордостью выставляет себя на ее суд.

Бабушка еще раз оглядывает ее.

– Дерзко. Мне нравится. Все, кроме этой штучки у тебя в носу. Так и хочется выдать тебе носовой платок.

Скажи такое моей сестре кто-то другой, она бы ему показала. Но поскольку это бабушка, Райан взрывается громким, заразительным смехом, а бабушка, обойдя кухонную стойку, подходит ко мне и кладет на мою щеку свою легкую, загрубевшую от работы в саду ладонь.

– Ну а ты как, моя дорогая? Вижу, ты тоже преобразилась.

Я опускаю взгляд на свои сандалии и тоже с некоторой гордостью признаюсь:

– Я была на пляже.

– Ездила на охоту? – спрашивает она.

Качаю головой.

– Как бы там ни было, оно тебе к лицу. – Пальцем она рисует напротив меня спираль и в конце указывает на мои ноги в песчинках. – Все вместе. Солнце, песок, море.

– Спасибо, – говорю, слегка нервничая. В отличие от Райан мне не нравится столь пристальное внимание. Наверное потому что после смерти Трента все только так на меня и смотрят. А еще мне кажется, что бабушка сейчас видит меня насквозь, прямо через загар. – Я плавала на каяке, – прибавляю. – Брала урок.

Что я несу?

– Правда?

Приподняв бровь, Райан вручает мне кукурузный початок, и я, жалея о нечаянно вырвавшемся признании, начинаю счищать с него листья.

– Милая, это замечательно. – Со мной бабушка разговаривает куда более деликатным тоном, чем с Райан – словно мне требуется особое обращение. Она легонько похлопывает меня по щеке. – Если тебе понравилось, стоит продолжить. Как я всегда говорила и говорю, живи в солнечном свете, плавай в море и пей необузданный воздух.

– Не ты, бабуля, а Эмерсон. Это цитата с открытки, которую я присылала тебе на день рождения, – говорит Райан, сбрызгивая салат оливковым маслом. Только ей сходит с рук поправлять бабушку.

– Выходит, мы с твоим Эмерсоном оба великие умы. – Она открывает холодильник и, достав бутылку белого вина, оборачивается ко мне. – Я очень счастлива за тебя, куколка. Думаю, твою вылазку стоит отпраздновать. – Бабушка ставит бутылку под открывашку, а когда та со щелчком откупоривается, достает из шкафчика бокал и наливает в него куда больше положенного.

Райан смеется.

– Что? Все равно через пять минут наливать снова. – Бабушка подмигивает нам. – Я старая. И заслужила право сидеть со своими красотками-внучками и наслаждаться бокалом вина.

Райан не нужно приглашать дважды. Достав еще два бокала, она выливает в свой все оставшееся в бутылке вино. Я одариваю ее выразительным взглядом, а бабушка, заметив, смеется.

– Что? – удивляется Райан. – В Европе я бы сейчас занималась ровно тем же.

Они с бабушкой чокаются, а я наливаю себе минералки.

– За новое начало, – произносит моя сестра и приподнимает бокал в мою сторону, ясно давая понять, что говорит не только о себе.

– За новое начало, – повторяет бабушка.

Меня омывает чувство вины. Я не могу произнести те же слова, но заставляю себя поднять бокал, и между тихим хрустальным звоном, с которым мы чокаемся, и проникающим в окно светом вечернего солнца, начинаю чувствовать в этих словах что-то успокаивающее, похожее на надежду. Отпив немного, я ставлю бокал на стойку, а бабушка шлепает меня пониже спины.

– Так, а теперь бегом в душ. Скоро ужин, и мне не нужны неприятности с твоей мамой. Она и так считает меня виноватой за то, в кого превратилась вот эта.

Райан только улыбается, попивая свое вино с таким видом, будто занимается этим каждый день.

– Хорошо, – отвечаю я, стараясь говорить сердито, но обижаться не получается – настолько счастливой делает меня эта парочка. – Кстати, а где мама?

– Завезла меня, а сама вместо магазина поехала на тот хипстерский рынок втридорога переплачивать за выкормленной травкой, намассированное, налюбленное и полезное для сердца мясо, чтобы нас накормить.

Мы с Райан переглядываемся: бабуля только что сказала «хипстерский».

– Ох уж эти модные хипстерские рынки, – с усмешкой говорит Райан, убирая салат в холодильник.

– Обдираловка, – соглашается бабушка.

Дочистив последнюю кукурузу, я кладу ее на поднос и оглядываюсь в поисках еще какой-нибудь работы. Мне хочется подольше посидеть на кухне с ними двумя, потому что в это мгновение я вдруг понимаю, как сильно люблю свою бабушку и как сильно соскучилась по своей сестре. Возвращение Райан словно наполнило дом совершенно новой энергией.

– Иди, – гонит меня бабушка. – Мне нужно поболтать с твоей сестрой о ее избавлении от тропа злобной музы.

Подгоняемая шлепком, я поворачиваю к лестнице. Я понимаю, бабушке хочется побыть с Райан наедине, и, несмотря на всю их браваду, прекрасно знаю, каким будет их разговор. Бабушка захочет выяснить, действительно ли Райан в порядке, и потребует выложить все начистоту. А Райан, если нужно, позволит себе быть перед бабушкой слабой, после чего они вместе выстроят оборону. Такая близость возникла между ними после смерти дедушки, когда мне было семь, а Райан девять.

Никто из нас никогда в жизни не видел бабушку настолько подавленной, настолько оцепеневшей и молчаливой, ведь она всегда пребывала в движении, всегда была занята делом. Но когда умер дедушка, она просто взяла и остановилась. Тогда я не понимала ее, но теперь знаю это чувство слишком хорошо.

Когда она впала в это состояние, мама взяла на себя все насущные дела, а я изо дня в день проскальзывала к бабушке и слонялась по углам, не зная, что еще сделать. Но однажды, спустя несколько недель, в комнату, откуда бабушка, кажется, не выходила с самых похорон, решительно промаршировала Райан. Она уперла руки в бока и отдала ей приказ.

– Вставай.

Каким-то чудом ее вмешательство выдернуло бабушку из вызванного горем паралича, и с тех пор между ними установилось жесткое и откровенное взаимопонимание. Мне бы хотелось, чтобы они попробовали так же отнестись и ко мне, но когда умер Трент, все стали ходить вокруг меня на цыпочках, опекать сверх всякой меры и вести себя так, словно я сделана из стекла, хотя это было уже ни к чему. Я уже разбилась на тысячи невидимых мелких осколков, которые, как ни убирай, все равно будешь время от времени обнаруживать в самых неожиданных местах.

Я ступаю по первым ступенькам тихо-тихо, надеясь уловить, о чем они говорят, но ничего не слышно, и тогда, сдавшись, я ухожу принимать душ. Закрыв дверь и включив воду, стягиваю через голову сарафан и, оставшись в купальнике, смотрю в уже запотевшее по краям зеркало. Я ищу в себе то, о чем говорила бабушка, и, кажется, почти нахожу – нечто новое, появившееся благодаря свежему воздуху, океану и… и, наверное, Колтону Томасу тоже.

Мои темные волосы растрепанными волнами закрывают мои плечи и грудь – и то, и другое ярко-красного цвета, но я знаю, что завтра краснота превратится в загар. Придвинувшись поближе, я замечаю у себя на носу и на щеках россыпь новых, совсем крошечных веснушек. И улыбаюсь своему отражению, пока оно бледнеет под клубами пара. Хороший сегодня выдался день. Настолько, что мне почти не хочется смывать его. Мне нравится ощущать на коже соль и песок, которые точно напоминают мне, что внешний мир жив и продолжает жить.

И что сегодня я снова была его частью. 

Глава 14

Руке человека не сотворить то, что может представить сердце.

    Ральф Уолдо Эмерсон


– А расскажи поподробнее, как ты сегодня плавала на каяке, – бодро говорит Райан, передавая мне блюдо с горкой завернутой в фольгу кукурузы.

Увидев, что мама навострила уши, я стреляю в сестру взглядом.

Что? – удивляется она невинно, но в глубине ее глаз мерцает крошечная искорка, умоляющая меня поддержать тему. – По-моему, это очень круто.

А тебе, по-моему, не хочется обсуждать сейчас Итана и свою сорванную поездку, думаю я.

– Ты плавала на каяке? – спрашивает мама, точно не веря своим ушам. Она растерянно глядит на меня, и ее можно понять. Это совсем не похоже на меня нынешнюю. – С тобой и твоими «красными шляпками»? – оборачивается она к бабушке, та качает головой, и мама в еще большей растерянности снова переводит взгляд на меня. – А с кем же?

Я передаю ей кукурузу и забираю у Райан тарелку с купленным на хипстерском рынке мясом.

– Ни с кем, – отвечаю максимально небрежно. – Я была одна. Мы с бабушкой вчера говорили о том, что было бы неплохо сделать что-нибудь эдакое. Вот я и сделала, – прибавляю, стараясь говорить в духе Райан – уверенно и твердо, чтобы никому и в голову не пришло спросить, с чего вдруг я увлеклась каяками, если никогда в жизни не проявляла к ним ни малейшего интереса. Раньше мама сразу бы меня раскусила, но после папиного удара она стала чуть менее проницательна в подобных вещах.

На меня обрушивается град вопросов, точно я вернулась из кругосветного путешествия, а не с побережья, где брала урок плавания на каяке. Все говорят одновременно, пока передают друг другу тарелки – кроме бабушки, которая сидит и, посмеиваясь, молча наблюдает за допросом.

– Тебе понравилось? – Папа.

– Ты ведь не намочила швы? – Мама.

– Кто тебя учил? Парень? – Райан.

– Куда плавали? – Папа.

– А то может попасть инфекция. – Мама.

– Он симпатичный? У него есть девушка? – Райан.

– Вау, – выдыхаю я, когда они замолкают. – Я всего-навсего взяла один-единственный урок. – Получается раздраженно, и я знаю, почему. Я злюсь на себя за то, что исказила правду и опустила одну чрезвычайно важную деталь. И кто меня просил открывать рот?

Мама разглаживает у себя на коленях салфетку.

– Извини, милая. Просто нам радостно, что ты хорошо провела время, вот и все. Это так интересно, – говорит она, с улыбкой приподнимая плечи. Мама права, и мне тошно оттого, что простая вылазка за пределы дома стала теперь поводом для торжества.

– Ничего особенного, – бормочу я в тарелку, как будто не знаю, что они каждый день наблюдают за мной и ждут, когда же я наконец оживу.

– Твоя мать пытается сказать, – вмешивается бабушка, – что мы счастливы видеть, как ты начинаешь…

– Оправляться? – договариваю я за нее.

– Именно. – Она откладывает вилку. – Ответь мне, Куинн. Теперь, когда первый шаг сделан, ты думала о том, чтобы поехать еще? Я считаю, что стоит поехать – если ты знаешь, что для тебя хорошо. Я достаточно пожила на белом свете, так знаю, о чем говорю. Надо ковать железо, пока оно горячо.

– Железо или инструктор, – прибавляет Райан себе под нос.

Райан, – одергивает ее мама.

– Не знаю. – Пожимаю плечами. – Я еще не строила планов. – Делаю паузу и на секунду разрешаю себе представить, как останавливаюсь возле проката, захожу внутрь и говорю Колтону, что согласна еще на один день. С ним. – Может быть, – добавляю и, озвучив свою мысль, сразу же начинаю нервничать.

– О, только давай без этих своих «может быть», – говорит бабушка. Элегантно отставив мизинец, она делает маленький глоток вина и, смакуя его, кивает. – Или завтра, или никогда.

Мама бросает на папу взгляд – мол, она проходила со своей матерью все то же самое, но мне это нравится. Похоже, бабушка наконец-то решила, что я смогу справиться с чуть более жесткой любовью.

– Бабуля права, – говорит Райан. – Что тебе мешает, в конце-то концов?

Что тебе мешает?

Те же самые слова произнес в кафе Колтон. Я могла бы назвать сотни мешающих мне причин, но цепляться за них становится все сложнее, особенно под напором моих родных.

– Что скажешь? – спрашивает мама. – Поезжай, а? Завтра мы все будем заняты. Все лучше, чем сидеть одной за компьютером и часами искать…

Реципиента его сердца.

Все затихают, и я гадаю, что бы они подумали, если б знали, на что именно меня уговаривают.

– Ну давай. Ради меня, – говорит папа, поднимая свой бокал с пивом, как будто это был тост.

Я обвожу взглядом своих родных. На их лицах – надежда, словно этой поездке суждено наконец-то выдернуть меня в жизнь. И я не могу сказать нет.

– Хорошо, хорошо, поеду, – сдаюсь я, стараясь вложить в ответ побольше уверенности. Я пока не уверена, что снова соберусь сесть в каяк или увидеться с Колтоном. Можно просто прокатиться до Шелтер Ков и провести день на пляже. А они, если им так больше нравится, пусть думают, что я ездила за вторым уроком.

– Завтра? – уточняет бабушка и выгибает бровь, добиваясь нужного ей ответа.

– Завтра.

– Ну, значит, решено, – говорит она непререкаемым тоном, которому никто не осмеливается возражать.

Точка поставлена, и мы все возвращаемся к ужину, пока на веранде вокруг нас сгущается вечерняя темнота, где на фоне стрекочут сверчки, а в стеклянных банках пляшут огоньки маминых свечей. Разговор переходит на Райан и ее планы на лето. Они говорят о том, что надо бы попробовать вернуть деньги за авиабилеты, о том, не стоит ли ей год провести за границей в итальянской художественной школе, о которой она мечтала, о том, безопасно ли путешествовать одной по Марокко. О следующем папином обследовании. О новых маминых сведениях о здоровье. О бабушкиных собраниях с «красными шляпками».

Я в основном помалкиваю, но они, кажется, этого не замечают, потому что после смерти Трента я и так все время молчу. И все же сегодня все по-другому. Сейчас, сидя в окружении моих родных и их добрых намерений, я не хочу оглядываться назад. Не хочу думать о прошлом. Сегодня я отпускаю свои мысли на волю, назад в океан, и разрешаю себе представить еще один день с Колтоном Томасом. Я знаю, это опасно, и тем не менее вспоминаю, что чувствовала сегодня с ним рядом, и, если честно, мне хочется почувствовать это снова.

Когда со стола убрано, посуда перемыта, а бабушка отвезена домой, я говорю родителям, что устала после своего сегодняшнего приключения, и оставляю их сидеть на веранде возле бассейна, где на столике между ними стоят два бокала вина и неярко мерцает свеча, а вокруг опускается тихая синева ночи. Зайдя в дом, я останавливаюсь у окна и смотрю на их силуэты. Они переговариваются, кивая друг другу. Папа кладет ладонь на мамину руку, лежащую на столе, а мама прислоняется к нему и смеется, и внезапно, пока я наблюдаю за ними, оно бьет меня в грудь, словно из ниоткуда.

Я не помню, когда мы с Трентом в последний раз сидели вот так. Я не могу вспомнить, когда он в последний раз приходил к нам на воскресный ужин. Он приходил почти каждую неделю, значит, это было незадолго до его смерти, но я не помню точно, когда. Воспоминания о всех вечерах, которые он провел с нами за одним столом, помутнели, стали смазанными по краям. Я помню, как он непринужденно болтал с моими родителями, как хвалил мамину стряпню или вызывался помочь моему отцу с его грандиозными проектами во дворе. Как он шутил с бабушкой насчет ее «красных шляпок» и их чудачеств и дразнил Райан, точно родную сестру. Как мы дольше всех засиживались с ним на веранде – его рука лежит на спинке моего стула, моя голова покоится у него на груди, – и смотрели, как на небе появляются звезды.

Но я не могу вспомнить тот последний раз, когда он приходил к нам домой на воскресный ужин.

Я бы отдала все на свете, лишь бы вернуться в прошлое хоть на пару минут, чтобы запомнить каждую деталь того вечера. Запомнить и навсегда перенести в сердце, где их не сможет стереть даже время.

Я тяжело поднимаюсь в свою комнату с одним-единственным желанием: упасть в кровать и забыться подобием сна, в котором я смогу увидеться с Трентом. Но, проходя мимо комнаты Райан, я останавливаюсь. Под дверью виден свет. Слышно, как играет музыка. И внезапно мне начинает казаться, что в моей собственной комнате слишком темно. Слишком тихо. Я хочу к сестре – к свету, музыке и энергии ее комнаты, которая так разнится с моей.

Как между нами заведено, я сначала стучу, хоть и не уверена, что старые правила до сих пор существуют. Многое в Райан осталось прежним, но еще больше изменилось. Вокруг нее – новая атмосфера, словно за девять месяцев своего отсутствия она перешла на другой уровень. Наверное, оно так и есть.

– Заходите! – кричит она из-за двери.

Я открываю дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову.

– Привет, – говорю, понимая, что никакого конкретного повода болтаться тут у меня нет.

– Привет, – отзывается она, как-то странно на меня поглядывая. – Заходи. Что такое?

Я открываю дверь пошире, но, все еще чувствуя себя чуть-чуть неуверенно, за порог не переступаю.

– Ничего. Просто… – Улыбаюсь. Подыскиваю слова. – Просто рада, что ты дома.

– Я тоже. – Она выключает музыку. Внимательно оглядывает меня и, остановив глаза на швах на моей губе, сводит брови на переносице. – Как ты? Только честно, а не как перед мамой.

Она похлопывает по кровати рядом с собой, и я понимаю, что, постучав к ней, именно на то и надеялась. Захожу внутрь и тяну, закрывая, дверь, пока не слышу тихий щелчок, оставляющий меня в коконе комнаты моей сестры.

Мне хочется рассказать ей о сегодняшнем дне, о Колтоне, о пещере, о чувствах, переполнявших меня в океане. И с ним рядом. Но тогда она неминуемо начнет задавать вопросы, а лгать, отвечая, я не хочу.

И потому молчу.

Она порывисто отодвигается в сторону и, расчищая мне место, разгребает беспорядочно раскиданные по кровати журналы.

– Садись. И рассказывай.

Сажусь.

– У меня все нормально, – отвечаю и сама слышу, насколько неубедительно это звучит.

– Правда? – спрашивает она в лоб. – У тебя в комнате до сих пор висят фотографии Трента.

Вот оно. Я сама недавно хотела, чтобы со мной перестали церемониться, и вот пожалуйста. Мысленно я забираю свое желание назад. Встаю, чтобы уйти.

– Что ты делала в моей комнате? – Мне самой удивительно, насколько мне вдруг стало неприятно.

– Погоди. – Она удерживает меня за плечо. – Не злись. Я просто заглянула туда, когда приехала, и увидела, что они по-прежнему там. Вот и все.

Я сажусь на краешек кровати – к Райан спиной. Кровать прогибается под ее весом, и мне на плечи ложатся ее ладони.

– У тебя там настоящая капсула времени. Очень грустная капсула времени.

Я не отвечаю.

– Может… – мягко начинает она, – может, пора уже…

В глазах у меня закипают горячие, злые слезы, и я разворачиваюсь к ней лицом.

– Что? Снять их и вести себя так, словно его никогда не существовало?

– Нет, – говорит она уже тверже. Хочет взять меня за руку, но я не даю. – Я не это имела в виду. – Она вздыхает. – Просто… разве тебе не грустно все время смотреть на них?

Я вытираю глаза. Ужасно. Прошло столько времени, но, стоит мне подумать о нем, и я сразу же начинаю плакать.

– Мне грустно вовсе не из-за фотографий. – А оттого, что без них все маленькие воспоминания о Тренте неизбежно начнут бледнеть.

– Я знаю. Хочешь верь, хочешь нет, Куинн, но мы все любили его, и нам всем до сих пор его не хватает. Я знаю, для тебя все совершенно иначе, но мне кажется… – Райан делает паузу, и я понимаю, что она тщательно подбирает слова. – Мне кажется, ты сама все для себя усложняешь. Мама рассказала мне о твоих письмах, о встречах с реципиентами и о том, что ты ищешь парня с его сердцем. Ее беспокоит, что ты зациклилась на этих поисках, и, не знаю… быть может, пора чуточку притормозить.

Закусив изнанку щеки, я чувствую, как напрягаются мои плечи.

Она садится напротив, и мне теперь приходится смотреть ей в лицо.

– Ты не вернешь Трента, если найдешь парня, который получил его сердце. И если будешь вести себя так, словно умерла вместе с ним, – тоже.

Во мне вспыхивает гнев, колючий и обжигающий.

– Думаешь, я сама не знаю?

Она не отвечает, только сжимает губы, словно не зная, что на это ответить. Словно я теперь тоже другая.

– Все я знаю, – говорю уже тише, но с внезапной неуверенностью в себе, потому что мне вспоминается Колтон, как он стоял с подсолнухом в руке на крыльце. Я думаю о том, как с ним легко, точно мы с ним давно знакомы, и это внезапное открытие заставляет меня поставить под вопрос свои чувства. И спросить себя, почему меня так сильно к нему тянет.

Я опускаю взгляд на свои пальцы, сложенные в замок на коленях.

– Я не пытаюсь вернуть его. Просто… – Я смотрю на разбросанные по кровати журналы и пытаюсь придумать, как объяснить ей, чего я хотела добиться, связываясь с людьми, которым помог Трент, хотя теперь сама не уверена, что знаю ответ. Мне казалось, так я окончательно с ним прощалась. Но с Колтоном все вышло иначе.

Я гоню эту мысль прочь и подбираю с кровати картинку с изображением белоснежного песчаного пляжа.

– Зачем тебе все это? – Меняя тему, я обвожу рукой бардак на ее кровати: вырванные из журналов страницы с фотографиями пляжей, экзотических городов, японских садиков, картинных галерей и озер, в которых, как в зеркале, отражаются горы и небо. То тут, то там попадаются еще и вырезанные фразы разных размеров: создавай, будь смелой, живи свободно

– Для моей доски визуализации, – говорит она – похоже, как и я, испытывая облегчение от перемены темы.

– Что еще за доска визуализации? – спрашиваю, вытирая с лица влагу. – Это как-то связано с чокнутой музой?

Райан смеется.

– Не совсем. – Подумав немного, она прибавляет: – Ну, отчасти. Таким способом можно визуализировать все то, что ты хочешь добиться от жизни, чтобы было проще концентрироваться. – Она перебирает отложенные вырезки. – Выбираешь картинки или слова, которые тебя вдохновляют или описывают то, что ты хочешь сделать или кем хочешь быть, и собираешь их вместе, чтобы каждый день смотреть на них и не забывать, к чему ты стремишься.

Она замолкает и – я уверена – наверняка думает о фотографиях Трента, которыми увешана моя комната и на которые я смотрю каждый день. О фотографиях, на которых запечатлены моменты, которые я не могу повторить, потому что отныне они существуют только в прошлом.

– Что, это вы тоже проходили в прошлом семестре? – спрашиваю я, чтобы разговор ненароком не свернул к предыдущей теме.

Она усмехается.

– Нет. Меня научила моя продвинутая соседка. Вот, – говорит она, вручая мне журнал с выцветшей от солнца обложкой. – Ты тоже сделай свою. Проще всего начать с путешествий. Найди фото какого-нибудь красивого места, где тебе хочется побывать, и вырежи его.

После этих слов мне сразу вспоминается сегодняшняя пещера, озаренная пляшущими бликами от воды. И Колтон, сидящий со мной рядом. Я хочу вернуться туда. И хотя сомневаюсь, что можно найти фотографию, которая по красоте могла бы сравниться с этим местом, но все-таки забираю журнал и начинаю просматривать его, пока Райан молча листает свой.

Она снимает с тумбочки ведерко мороженого с кусочками печенья и передает его мне.

– Ешь. Ты стала такая тощая, а мамина диетическая выпечка без глютена и сахара вряд ли может сойти за десерт.

Я смеюсь.

– О боже, ты даже не представляешь, чем мы стали питаться после твоего отъезда, – говорю, запуская ложку в самую середину, где больше всего печенья.

– Вот и ешь. – Райан улыбается и тянется за новым журналом. – А потом передай мне.

Уже и не вспомнить, когда мы в последний раз сидели вот так вместе. И сейчас, пока мы листаем журналы, передавая друг другу ложку и ведерко с мороженым, я ощущаю себя почти нормальной.

Украдкой я кошусь на Райан, которая увлеченно вырезает слова и картинки – уверенная в себе, как всегда. Смотрящая в будущее вместо прошлого. И мне хочется сфотографировать ее и повесить на доску ее фотографию, чтобы она вдохновляла меня поступать так же.

Я бесцельно листаю журнал, не зная, с чего начать. Если честно, то в последние четыреста два дня я нечасто размышляла о будущем. Все мои былые мечты кажутся мне теперь далекими и незначительными. Раньше я бы вырезала фотографии платьев, похожих на то, в котором я хотела бы пойти на выпускной, колледжа, куда мы с Трентом поступили бы вместе, кольца, которое он в моих фантазиях надевал мне на палец, или дома, где мы с ним могли бы жить. Я бы создала коллаж нашей будущей жизни – как любая другая девушка, которая думает, что нашла свою единственную истинную любовь.

Я до сих пор не знаю, как жить без него. Я перестала бегать по утрам, не пошла на выпускной. Отталкивала всех наших друзей, пока они не перестали даже звонить. Мама с папой настояли на том, чтобы я пошла на вручение дипломов об окончании школы, но я ушла оттуда, как только начали показывать слайды в память о нем. Я пропустила все сроки подачи документов в колледж, и мне было все равно. Большую часть последних тринадцати месяцев я провела в одиночестве, восемнадцатилетняя вдова, которая, как ни заставляй ее, отказывается смотреть вперед или строить планы.

Я беру журнал за журналом, пролистывая слова, которые не находят в моей душе отклика, и картинки, которые никак не связаны с моими несбыточными мечтами. Пока одна не привлекает мое внимание. Рассматривая фотографию, я впитываю детали: прозрачная вода, золотистый закат, бархатистый песок и одинокая бутылка, выброшенная волной на берег. И то, что лежит внутри нее, за прозрачным стеклом, цепляет меня. Темно-красное стеклянное сердце. Сквозь которое проникают солнечные лучи, отбрасывая на песок маленькую красную тень. Я никогда не видела ничего подобного. Оно прекрасно, это сердце, оно хрупкое, но надежно защищено стенками бутылки, точно старая записка, которая путешествовала сквозь время и расстояния, сквозь бури и штиль, чтобы в конце концов найти берег. И того, кто ее найдет. 

Глава 15

В среднем ваше сердце бьется с частотой восемьдесят ударов в минуту, что составляет приблизительно сто тысяч ударов в день, сорок два миллиона ударов в год или около трех миллиардов ударов в течение жизни. На протяжении всего этого времени оно качает кровь, отправляя ее в легкие и другие органы вашего тела… Сердце не отдыхает. И не устает. Его стойкость и назначение неизменны на протяжении жизни.

    Кэти Мальято «Значение сердца: воспоминания женщины-кардиохирурга»


– Вставай.

Мне не нужно открывать глаза, чтобы узнать, кто стоит у моей кровати. Райан. С меня сдергивают простыню, не обращая внимания на мои попытки за нее уцепиться.

– Ты спятила? Который час?

– Шесть, – говорит она. – Вставай, а то скоро станет жарко. Мы собираемся на пробежку.

Я щурюсь на нее, уже одетую, в бледном утреннем свете.

– Ты серьезно?

– Серьезно.

– Мне не в чем, – бормочу я, натягивая на себя простыню.

– Неужели?

Промаршировав через комнату, Райан распахивает шкаф, ныряет внутрь, и из глубины, где сложена грудой вся моя обувь, начинают один за другим вылетать и шлепаться на ковер кроссовки.

– Что-нибудь из этого наверняка подойдет, – говорит она, затем выуживает из комода шорты, топик и спортивный лифчик и бросает все это мне на кровать, после чего отдергивает шторы и, открыв окно, впускает в спальню прохладный утренний воздух. Дышит им, замерев на миг, и усмехается. – Давай поднимайся. Будет здорово. Папа уже ждет. – И с этими словами уходит – это ее любимый способ завершать дискуссию.

Папа уже ждет? Он не бегал еще дольше меня. Гораздо больше четырехсот трех дней. Число всплывает у меня в голове автоматически, но без обычной тяжести. Сегодня все воспринимается по-другому, потому что вчерашний день был другим.

Я потягиваюсь, чувствуя в плечах непривычную ломоту. А потом вспоминаю все сразу: солнце, воду, как мы с Колтоном плавали, как он махал мне на прощание, когда уезжал. Ощущение пустоты, оставшееся внутри после того, как он уехал. И наконец разговор за ужином о том, чтобы сегодня вернуться.

На тумбочке жужжит телефон, и я вздрагиваю от неожиданности. Тянусь за телефоном, надеясь, что это он, и одновременно, с чувством, что я веду себя глупо, приказывая себе перестать. Но взглянув на экран, я вижу смс с уже знакомого номера. И замираю. Смотрю на телефон и, когда он жужжит во второй раз, открываю.

Я тут подумал. Вчера был отличный день, но спорим, сегодня будет еще лучше? Что скажешь?

Я улыбаюсь, невольно думая, что он уже такой. Уже лучше.

Жужжит новая смс:

Утром я работаю, но, может, увидимся позже?

Я перечитываю ее, пытаясь придумать, что на это ответить.

Куинн. – Райан просовывает голову в дверь, и я снова вздрагиваю, не зная, что делать с телефоном, который держу в руке. – Идем. Чем ты там занимаешься?

Кладу телефон обратно на тумбочку.

– Ничем. Выключаю будильник.

– Давай быстрее. Мы тебя ждем. – Я знаю, она не уйдет, пока я не выберусь из постели, и потому встаю. С ответом на смс Колтона придется подождать, потому что моя сестра ждать не умеет.

Спустившись вниз, я вижу на кухне собирающуюся на работу маму.

– Доброе утро, – бодро здоровается она и, поставив стаканчик зеленого сока на стол, протягивает ко мне руки.

– Доброе, – отвечаю я.

Плетусь к ней и обнимаю, а она целует меня в макушку.

– Так приятно видеть, что ты уже встала и оделась. Твой папа будет счастлив. Он столько лет не бегал.

Я вижу, что она изо всех сил старается не выдать свою радость. Сама не спортсменка, но болельщица, она сияет, вернувшись в свою прежнюю роль.

– Они ждут тебя снаружи, – продолжает мама. – Я сегодня ухожу на работу пораньше и вернусь около пяти. Желаю тебе хорошего дня, побегать с удовольствием, а потом поплавать! – Еще раз чмокнув меня в макушку, она сжимает мою ладонь, и в ее жесте чувствуется надежда.

– Куинн! – доносится с улицы вопль. – Ты идешь или нет?

Не отвечая, я выхожу на крыльцо – Райан забросила ногу на перила и лежит на ней, с легкостью дотягиваясь до носка, а папа стоит рядом.

Увидев меня, он смеется.

– Доброе утро, солнышко. Что, дар убеждения твоей сестры подействовал и на тебя? – Он дергает меня за хвостик.

– Вроде того. – Я встряхиваю ногами и хочу сделать растяжку, но, кажется, позабыла, как.

Папа переводит взгляд с меня на Райан, а потом сгребает нас в охапку и обнимает прямо как раньше, когда мы были детьми – так крепко, что мы вжимаемся друг в дружку щеками.

– Знали бы вы, как порадовали своего старика. Совсем как в старые добрые времена. Вот только теперь это вам придется останавливаться, чтобы меня подождать. Я, конечно, гуляю с вашей мамой, но не хочу даже думать о том, сколько времени я не бегал.

Я знаю точно, сколько не бегала я, но тоже не хочу думать об этом и переношусь в воспоминаниях дальше, во времена до Трента, когда мы с Райан, в ее пятнадцать и мои тринадцать, начали бегать вместе с отцом. Пробежки с ним были для нас обеих чем-то особенным, связанным с летом и с выходными, когда у папы появлялось свободное время. Он поднимал нас ни свет ни заря и выгонял на улицу, никогда не сообщая, куда именно мы побежим или когда вернемся, но всегда выбирая интересный маршрут. Например, до гребня холма, откуда открывался вид на океан, или сквозь тоннель из дубов и свисавшего с их ветвей мха, или мимо растянувшихся на много миль виноградников с маленькими горькими ягодами, которые мы пробовали по пути, или по лесным тропинкам, где нам встречались олени, дикие индейки и кролики. Мы с Райан всегда недовольно ныли из-за ранних подъемов, но обе обожали эти пробежки с папой и то, что он нам показывал.

– Ну не знаю. Куинн немного разленилась. – Райан поглядывает на меня с тенью вызова за улыбкой. – Мне кажется, мы с тобой запросто надерем ей зад.

Я чувствую, как внутри разгорается былой огонек. Дух соперничества. Мы с Райан обе занимались легкой атлетикой – бегали и кросс, и на стадионе, – но я всегда оказывалась чуть-чуть быстрее, что ее жутко бесило, а мне, наоборот, страшно нравилось. Потому я и любила бег. Это было мое. Единственное занятие, в котором блистала я, а не она.

Папа качает головой.

– Только давайте не надрываться. Побежим медленно, чтобы снова войти во вкус. – Он перехватывает мой взгляд. – Так будет проще вернуться в форму. – По тому, как папа на меня смотрит, я понимаю, что он имеет в виду не только физически.

После смерти Трента он не раз приглашал меня на пробежку, хотя сам давно перестал бегать. Раньше это было нашим особенным временем, и наверное таким образом папа искал способ снова наладить со мной контакт, ведь после того утра мы никогда не разговаривали о том, что произошло. Это папе передали меня парамедики, и это папа повез меня в больницу следом за «скорой» с сиреной на крыше. Но потом я настолько ушла в себя, что не могла заставить себя заговорить с ним. И пробежать мимо того места на дороге – тоже.

– Ладно, быстро бежать не будем, – говорит Райан, – но маршрут выбираю я.

– Идет, – отвечает папа.

– И я уже придумала, куда я хочу. – Она с усмешкой бросает взгляд на меня. – Трудновато придется, но ты справишься.

Я делаю глубокий вдох, надеясь, что смогу принять вызов.

Она соскакивает с крыльца, и мы с папой следуем за ней. В отличие от Райан, я вовсе не уверена, что действительно справлюсь. И когда мои кроссовки начинают шуршать по нашей пыльной дорожке, делаю еще один глубокий вдох. Райан сразу переходит на бег, папа тоже, а потом – что поделать – и я. Мы бежим в легком разминочном темпе, но я все равно чувствую себя неуклюжей, словно мое тело забыло, как это делать.

Райан притормаживает, и на секунду я обмираю, представив, как побегу мимо того самого места, но она, к счастью, поворачивает в противоположном направлении. Мы двигаемся друг за другом – Райан впереди, папа посередине, а я в конце. Я пытаюсь сконцентрироваться на ритме – не только затем, что так надо, если я хочу не отставать, но и потому что мне сразу же вспоминается Трент. Это со мной он увлекся бегом. Трент занимался плаванием и водным поло, но бегом – никогда, и в самом начале было так: я бежала, а он с той же скоростью ехал рядом на велике. И только в предпоследнем классе он начал бегать вместе со мной, потому что тренер назначил ему дополнительные физические нагрузки – а еще потому, что теперь, с нашим загруженным расписанием, пробежки по выходным стали дополнительной возможностью проводить время вместе. Рано утром мы встречались на полпути между нашими домами и совершали пробежку до города, где съедали по огромному завтраку, а потом пешком возвращались домой, беззаботно болтая, словно перед нами лежала целая жизнь.

В груди у меня становится так больно, что я останавливаюсь.

– Вряд ли у меня получится…

Папа оборачивается ко мне.

– Ты в порядке?

– Нет… я… я лучше пойду домой.

Райан тоже останавливается и, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, шагает ко мне. Я съеживаюсь в ожидании, что сейчас мне прикажут бежать, но при взгляде на мое лицо ее взгляд смягчается.

– Ты в порядке, – говорит она. – Просто отвыкла. Не надо идти домой.

Папа поддерживает ее.

– Давай. Вместе оно полегче. Мы не станем бежать слишком быстро.

– Главное, концентрируйся на дыхании, – говорит Райан. – А ноги сделают остальное.

Она снова устремляется вперед, а папа жестом приглашает меня бежать впереди себя. Я делаю шаг, потом еще один, и еще, пока не впадаю в подобие ритма, хоть ногам с непривычки и тяжело. Через несколько минут мы вырабатываем небыстрый, но устойчивый темп. Я тяжело дышу – вдох-выдох, вдох-выдох; мое отвыкшее от нагрузок сердце колотится все быстрее, мышцы поначалу горят, а потом их начинает покалывать, когда кровь наполняет и растягивает капилляры так, как не происходило уже очень давно. И постепенно мое тело начинает вспоминать, возвращаться. Просыпаться, как было вчера.

Райан сворачивает на узкую грунтовую тропинку, и я сразу понимаю, куда мы бежим. Оглядываюсь на папу – он тоже догадался, судя по его улыбке.

– На холм? – кричу я Райан. – В первую же пробежку?

– Ага! – кричит она через плечо. – На полпути не останавливаются!

– Ты задумала убить меня! – ору я.

– Совсем наоборот, – отвечает она. – Вот увидишь.

Втроем мы петляем по дубовому леску у подножья холма. Тень здесь такая густая, что мне холодно, и я изо всех сил стараюсь не отставать. И несмотря на то, с каким трудом мне это дается, понемногу начинаю расслабляться и отключаю все мысли, вдыхая утренний запах растений и остывшей за ночь земли.

Когда примерно через милю тропинка делает резкий поворот, и начинается крутой подъем по серпантину, я думаю только об одном: как бы добраться до вершины, не сорвавшись на шаг, потому что, как говорили в нашей команде, бег – это бег, а ходьба – это ходьба. Райан бежит на один виток впереди меня, так что я почти не вижу ее. Папино дыхание позади, как и мое, становится все тяжелее, и я оглядываюсь, проверяя, все ли в порядке.

– Ты как? – спрашиваю через плечо.

– Потихоньку, – пыхтит он. – А ты?

– Тоже.

Мы больше не разговариваем, сосредоточив все внимание на подъеме. И в момент, когда я почти готова нарушить главное правило бега, тропинка выравнивается, деревья расступаются, и сперва открывается вид на безоблачное небо, затем на вершины других холмов и, наконец, на океан.

Раскрасневшаяся Райан уже сидит с торжествующим видом на точке нашего назначения – огромном валуне. Увидев нас, она встает, ставит ладони ко рту и испускает радостный вопль, а папа, догнав меня, вскидывает руки в воздух, точно пересекая финишную черту. И я повторяю за ним, потому что это действительно достижение.

– Молодцы, ребята, – говорит Райан и протягивает руку, чтобы помочь мне залезть на валун. – Я знала, что у вас получится.

– А я вот нет, – говорю я, поднимаясь.

Папа, ухватившись за камень, подтягивается к нам, и мы втроем стоим на вершине, оглядывая пространство, отделяющее наши золотистые холмы от океана и неба, переливающихся всеми оттенками синего.

– Взгляните, – говорит Райан, пока мы восстанавливаем дыхание. – Кажется, будто оно далеко-далеко, но на самом деле близко. – Она оглядывается на меня. – Прямо перед тобой. Надо только увидеть. Лес за деревьями. Или океан за холмами.

– Что еще поведаешь нам, о мудрая Райан? – спрашивает папа, еще задыхаясь, но с веселыми нотками в голосе. – И кстати, когда это ты успела превратиться в философа?

Райан, закатив глаза, пихает его локтем.

– В последнем семестре на философии. – Она поворачивается к нам обоим. – Или… – Замолкает, уставившись вниз, а потом снова поднимает глаза на папу и продолжает будничным тоном: – Или несколько дней назад в аэропорту, когда Итан меня бросил.

Что? – восклицаю я, не сумев спрятать шок.

– Упс, – морщится папа. – Прости, милая. Больно, наверное, было.

– Ну да. Первые пару дней. – Она пинает камушек, и мы все вместе смотрим, как он, подпрыгивая, катится вниз. – Но теперь с этим покончено.

– Точно? – спрашивает папа.

– Ну, я над этим работаю.

У меня не укладывается в голове, как кто-то мог ее бросить. Мою сестру никогда не бросали.

– Умничка, – говорит папа. – Так и надо. – Он обнимает ее за плечи. – Все равно он никогда мне не нравился. Противный тип.

Райан невольно смеется, а папа кладет на ее спину ладонь.

– Хочешь, я разыщу его и врежу разок-другой?

– Нет. Я вроде как сама с этим справилась. – На ее лице медленно расплывается улыбка.

Папа заламывает бровь.

– Правда?

– А что ты сделала? – Я представляю свою сестру бушующей посреди аэропорта… Вариантов бесконечное множество.

– Ну, если опустить детали, то меня, скажем так, вывели из зоны посадки приятные мужчины с рациями, которые были очень озабочены тем, куда подевался один мой ботинок, но не настолько, чтобы разрешить мне вернуться и найти его.

– Ты запустила в него ботинком? – уточняю я, хотя нисколько в этом не сомневаюсь.

– Ботинком, стаканчиком с кофе, своим телефоном… – Она пожимает плечами, потом фыркает. – Хорошо еще, что я поняла, какой он засранец, до того, как улетела в Европу.

– Вот-вот, – кивает папа. – Век живи – век учись.

– Точно, – говорит Райан.

Она смотрит на меня, и, как только я слышу следующие ее слова, то понимаю, что речь идет уже не о ней.

– Живи и двигайся вперед. 

Глава 16

Запиши в своем сердце, что каждый день в году – лучший. Человек не начнет воспринимать жизнь правильно, пока не поймет, что любой его день может стать Судным днем.

    Ральф Уолдо Эмерсон


Я не знаю, что написать Колтону. Блуждаю по комнате, чувствуя, как впервые за долгое время меня распирает энергия, потом хватаю телефон, сажусь на пол и перечитываю его сообщения. Что мне ответить? Это приглашение или что? И «позже» – это во сколько?

Мне нужна помощь, поэтому я встаю и перехожу коридор к комнате Райан. Заглянув к ней, я слышу, что она в душе, и на цыпочках ступаю внутрь. Оглядываю то, что несколько дней назад было чистой и аккуратной комнатой. Теперь во всех углах лежат ее сумки, из которых вываливается косметика и одежда, а возле кровати разбросаны журналы и книги. Она даже вытащила из шкафа свои старые картины и расставила их у стенки, точно мини-галерею, едва увидев которую, я понимаю, что она всерьез настроилась составить портфолио для художественной школы.

Мой взгляд падает на комод – единственный островок опрятности в бардаке, – куда Райан поставила, прислонив к зеркалу, законченную доску визуализации – сложный и разноцветный коллаж своих желаний и целей. Своих планов на будущее. Должно быть, заканчивая его, она легла спать далеко заполночь. А может вообще не ложилась. В ней есть умение маниакально концентрироваться – словно, если постоянно пребывать в движении, то можно убежать от расстраивающих тебя вещей. Я совсем не такая. Что вынуждает меня задуматься: что, если бы она не уехала в колледж? Может тогда мой последний год был бы больше похож на сегодняшний день.

На доске Райан большими буквами написано: «Новое начало», а ниже, в окружении фотографий разнообразных мест, где ей хотелось бы побывать, стоит «включая Италию». Поверх фотографий прикреплены фразы вполне в духе моей сестры: «увлекайся без памяти», «обрети себя», «верь», «люби», «задержи дыхание и прыгай» – словом, все то, чем она, по-моему, и так занимается.

Я вспоминаю сердце в бутылке. Журнал с этой фотографией я спрятала под кровать, чтобы Райан не нашла ее и не вырезала для себя. Присев на корточки, я заглядываю под кровать. Журнал еще там, и я быстро пролистываю его, услышав, что в ванной перестала шуметь вода. Нахожу нужную страницу с завернутым уголком и вместе с журналом выскальзываю из комнаты Райан. Вряд ли она его хватится. Скорее принесет мне еще стопку журналов, чтобы я тоже сделала доску. Но в этой фотографии заключено нечто такое, что пробуждает во мне желание сохранить ее для себя.

В своей комнате я сажусь на яркий прямоугольник света на ковре. Открываю журнал и аккуратно вырезаю картинку. Я не знаю, чем она меня привлекает. Только чувствую, что в ней содержится что-то важное и необходимое для меня.

Иду к зеркалу на комоде. Вся рама утыкана нашими с Трентом фото, а с верхнего уголка свешивается сухой цветок – память о дне нашей встречи. Но я ничего не убираю, как хотелось бы Райан. Пока что я не готова на этот шаг.

Вместо этого я вставляю между рамой и зеркалом картинку с сердцем в бутылке. А потом позволяю взгляду упасть на подсолнух, который Колтон подарил мне два дня назад. Он лежит на комоде, его золотистые лепестки еще не поблекли, лишь чуть увяли без воды по краям. Я поднимаю его и кручу стебель в пальцах, превращая цветок в яркую карусель, после чего подхожу к книжной полке и нахожу там стеклянную чашу, в которой на вечеринке в честь выпускного Райан плавали свечки и цветочные лепестки.

Я уношу чашу в ванную, споласкиваю ее и, наполнив водой, возвращаюсь к подсолнуху на комоде. Стебель у него толстый, уступает ножницам не сразу, но я все-таки подрезаю его близко к цветку, кладу в чашу, и он плывет по воде – яркий, живой и храбрый в своем маленьком море. Какой я чувствовала себя в океане.

Какой я хочу почувствовать себя вновь.

И не успеваю я отговорить себя, как оказываюсь в машине с пляжной сумкой на пассажирском сиденье и с деньгами в кармане, полученными от папы на обед и на урок. Я не хотела брать деньги, чтобы не усугублять свою ложь, но без них он отказался меня отпускать. Он, как и мама с Райан, питает надежду, что плавание на каяке сотворит со мной волшебство, и я чувствую необходимость хотя бы притвориться, что оно так и есть.

Когда я выдвигаюсь в путь, еще относительно рано. Я опускаю стекла и дышу воздухом, уже тяжелеющим от спускающейся с холмов жары, но когда выезжаю на шоссе, в окна врывается ветер, такой прохладный и свежий, что мне начинает казаться, будто я на цыпочках захожу в бурлящий поток жизни, которая столько времени текла мимо без меня. У меня нет никакого плана. Я понятия не имею, что скажу Колтону, когда доберусь, но мне нравятся слова, которые он сказал вчера – ныряй, не думая. И я не думаю и ныряю.

Моего воодушевления хватает на всю извилистую дорогу до Шелтер Ков. Вскоре после утеса, где мы с Колтоном были вчера, я выезжаю на главную улицу и сразу же нахожу взглядом его бирюзово-голубой автобус, припаркованный напротив проката его семьи. Сегодня ни рядом с ним, ни на улице нет свободного места, и потому я уезжаю на парковку около пирса. Выключаю двигатель и какое-то время сижу в тишине, думая о том, что же я делаю.

Прилив энергии затихает, точно приближающаяся к концу песня, сменяясь гнетущим чувством вины. Я знаю, что я делаю: использую полуправду об уроках каякинга и сообщения Колтона как предлог для того, чтобы вернуться. Как оправдание, чтобы забыть свои правила, заглушить голос совести. И снова увидеть его. И мои желания оказываются намного сильнее правил. Настолько, что приводят меня обратно к прокату, за окном которого разложены на стойках каяки и движутся силуэты людей.

В животе у меня все трепещет, на середине пути я почти готова повернуть назад и вдруг замечаю его профиль. Он несет груду спасательных жилетов, но, мельком взглянув на улицу за окном, останавливается. И, судя по улыбке, тоже меня замечает. Отступать становится поздно. Я проглатываю всех бабочек, что порхают у меня в животе, и заставляю свои ноги идти.

Секунда – и Колтон уже снаружи, трясет головой, словно и веря, и не веря своим глазам.

– Ты приехала, – говорит он, не в силах сдержать улыбку, которая постепенно озаряет все его лицо до самой зелени глаз. И широко разводит руки в стороны. – Наступил новый день и вот… – делает паузу, – ты здесь.

Поднимается ветерок, отправляя вниз по моей спине мурашки и разбрасывая по моему лицу пряди волос. Колтон делает шаг мне навстречу и поднимает руку, словно хочет убрать их, но потом останавливается, лишь на миг, и проводит рукой сквозь свои собственные волнистые каштановые волосы.

– Неожиданно, – произносит он.

– Надеюсь, я не помешала. Я…

Прежде, чем я успеваю закончить, из проката выходит симпатичная белокурая девушка со смутно знакомым лицом.

– Колт, ты не мог бы…

Заметив меня, она замолкает и переводит глаза на Колтона, а потом снова на меня.

– О. Привет. Прошу прощения. Я не знала, что здесь есть кто-то еще. Я могу тебе чем-то помочь? – спрашивает она дружелюбным тоном, каким разговаривают с клиентами.

Мой желудок ухает вниз, и я стою, онемев на секунду. Это Шелби. Шелби, слова и мысли которой – и горестные, и радостные – я читала. Которую по ощущению я знаю, быть может, даже лучше, чем Колтона.

На меня обрушивается моя совесть, а вслед за нею – тяжесть всех нарушенных мною правил.

– На самом деле я уже ухожу, – говорю торопливо. Встреча с Колтоном – это одно, но его сестра… Я не предвидела, что мне придется переступить и эту черту.

– Погоди… а как же поплавать на каяке? – говорит Колтон, словно, когда нас прервали, мы разговаривали именно об этом. На крошечный миг его глаза ловят мои, и в них что-то вспыхивает.

– Я… передумала. – Во рту у меня становится сухо, и я делаю шаг назад. – Может, как-нибудь в другой раз? Не хочу отвлекать тебя от работы.

– Погоди, – повторяет Колтон. – Все нормально, ты никого не отвлекаешь. Я закончил работать полчаса назад.

Шелби смеется.

– Стоп… то есть твои бесцельные блуждания были, оказывается, работой?

Стрельнув в нее взглядом, Колтон возвращает глаза на меня.

– Куинн, это моя старшая сестричка Шелби. Шелби, это моя подруга Куинн. Вчера она брала первый урок плавания на каяке, а сегодня приехала за вторым. Мы с ней, наверное, опять сплаваем до пещер.

Шелби приподнимает на него бровь, но потом улыбается и протягивает мне руку.

– Всегда рада познакомиться с друзьями Колтона, – говорит она с какой-то неявной ноткой в голосе. Тем же тоном ко мне обращались медсестры в больнице, и я заслуживаю его, этот тон. Она коротко улыбается мне, затем вновь поворачивается к Колтону.

– Все это замечательно, но ты уже занят с другими клиентами, Колт.

Она не хочет отпускать его со мной. Я четко слышу это нежелание в ее тоне.

– Занят? – Колтон издает смешок. – Я? Да мне даже не разрешают…

Шелби выразительно смотрит на него.

– Вот именно.

– Да ладно тебе, – произносит он, делая шаг ей навстречу. В его взгляде – мольба, а в голосе – нечто, имеющее отношение не только ко мне.

Она выставляет вперед ладонь, не сводя с него пристального, серьезного взгляда.

– Даже не начинай. Мама с папой убьют меня, и ты это знаешь.

Колтон сердито вздыхает, потом – вспомнив, видимо, обо мне – улыбается, но натянуто, скорее для вида.

– Шел, но ведь папы здесь нет. И кроме того, она друг, а не клиент.

– Колтон, вот потому, что его нет, я и не могу согласиться. Он оставил меня за главную. И если что-то случится…

– Ничего не случится. Мы не станем брать каяк из проката. Я возьму папин, он на заднем дворе.

Шелби испускает тяжелый вздох и пожевывает нижнюю губу, явно взвешивая все за и против.

– Дело не в этом.

– А в чем? – спрашивает Колтон с незнакомой мне настойчивостью в голосе. – Все будет нормально. Со мной все нормально. – На секунду он подносит руку к груди в жесте, который кто-то другой вряд ли заметит, но который понятен мне – и его сестре.

– Колтон… – Голос Шелби колеблется, точно ее разрывают сомнения.

– Скажи да, – просит он, сверкая обаятельной улыбкой и ямочками на щеках. – Ну пожалуйста. Куинн хочет поплавать на каяке, она начинающая, и будет неправильно отпустить ее одну. Представь, как разозлится папа, если узнает.

Шелби молча смотрит на Колтона, и я замечаю, что ее сопротивление начинает сдавать позиции. И мне вспоминается запись в ее блоге о том, как Колтон впервые после перерыва вернулся на воду, как он был счастлив и горд вновь заниматься тем, что любит, пусть это и заставило его семью понервничать.

– Ладно, – говорит она после продолжительного молчания. – Но к трем ты должен вернуться. У нас тур на четырех человек, и ты действительно будешь должен помочь. – Она испытующе смотрит ему в глаза. – И не забудь о своих…

– Понял, – обрывает ее Колтон.

– И возьми с собой телефон, – прибавляет она, – и если что-то случится…

Одной рукой он крепко обнимает ее за плечи.

– С нами все будет отлично, честное слово. Верно? – Он оглядывается на меня, и внезапно я чувствую всю тяжесть ответственности. Я разговариваю не с кем-то, а с его сестрой, которая все это время находилась с ним рядом, поддерживала его и заботилась о нем. И которая переживает за него скорее как мать, нежели как сестра.

Я кошусь на Шелби, но в ее улыбке нет ничего похожего на одобрение.

– Верно, – бормочу в конце концов. Слово тяжело оседает на языке и каким-то образом кладет на мои плечи груз ответственности, отягощенный открытием, что я только что увязла еще глубже, чем раньше.

Колтон хлопает в ладоши.

– Супер. Тогда я сбегаю погружу каяк, и через минуту встречаемся у входа.

– Хорошо, – киваю я. – Я только… только схожу за сумочкой. – Я поворачиваю было к машине, чтобы не оставаться с Шелби наедине, но она останавливает меня, мягко придержав за руку.

И смотрит на мои швы.

– Это тебя Колтон возил недавно в больницу?

Мое сердце гулко стучит под ее пристальным взглядом.

– Да.

– Будь осторожнее, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Их лучше не мочить.

Я знаю, она имеет в виду швы, но слышу в этом «будь осторожнее» отзвук того, о чем просила меня медсестра. И киваю, как если бы то же самое мне наказала мама.

– Хорошо. – Пячусь назад. – Приятно было познакомиться.

– Мне тоже. – Она улыбается, но в прокат не уходит.

Я перехожу улицу, стараясь сдерживать шаг, чтобы не казалось, будто я убегаю, и представляя, как она всю дорогу смотрит мне вслед. У машины я осмеливаюсь оглянуться, и Шелби мне машет. Послание передано. Ясное и отчетливое. Открыв дверцу, я прокручиваю их спор в голове – как она беспокоилась, а он настаивал, что с ним все хорошо, как он обмолвился, что ему многое не разрешают – и начинаю нервничать. Вдруг с ним не все хорошо? Шелби давно не обновляла свой блог, и потому я не знаю, есть ли повод волноваться за него в медицинском смысле…

Что я делаю, что я делаю, что я

Я слышу за спиной рев двигателя и знаю, что это Колтон – в автобусе с каяком на крыше и шлейфом беспокойства его сестры и моих обещаний соблюдать осторожность.

– Быстро ты, – говорю.

– Поехали скорей, пока она не передумала, – отвечает он, улыбаясь в открытое окошко. – Садись.

И вновь – вопреки голосам в голове, кричащим «нельзя», вопреки ощущению, что все это нечестно по отношению к Колтону, что я не ведаю, что творю – я слушаю тихий, тоненький голосок, пробивающийся откуда-то изнутри, который настойчиво шепчет: может быть, можно. 

Глава 17

Никто не в силах измерить, даже поэты, сколько всего хранит в себе сердце.

    Зельда Фицджеральд


Мы стоим у обрыва и наблюдаем, как волны с отдающимся в груди грохотом разбиваются о камни внизу.

– Хм. Не думаю, что… – Я качаю головой, избрав на сей раз голос логики и самосохранения.

– Да, похоже, не судьба нам сегодня поплавать, – говорит Колтон, пока мы смотрим, как на скалы, такие безмятежные вчера, обрушивается очередная волна, и я полностью с ним согласна. – Но у меня есть идея получше, – говорит он. – Идем.

Мы запрыгиваем обратно в автобус, и я устраиваюсь на уже привычном ногам потертом виниле. Колтон смотрит через плечо, сдавая назад, и, положив руку на подголовник моего сиденья, нечаянно задевает мое плечо. От мимолетного прикосновения его пальцев меня охватывает легкая дрожь, которую он замечает, когда, повернувшись, встречается со мной взглядом. И убирает руку.

На моих щеках расцветает жар, и я смеюсь.

– Что? – спрашивает Колтон.

– Ничего.

Качаю головой и смотрю в лобовое стекло, на трещинки на приборной панели, на доску для серфа, лежащую на кровати позади нас, на коврик внизу, покрытый песком – куда угодно, только не на Колтона, потому что боюсь того, что он может увидеть в моем лице. Опустив глаза вниз, я замечаю что-то у себя под ногами. Пластиковый контейнер с таблетками, похожий на тот, что моя мама каждое утро готовит для моего отца, складывая туда лекарства и полный набор витаминов. Во всех его отделениях лежит по меньшей мере по одной таблетке, но вместо первых букв дней недели на них фломастером написано время.

Вопрос уже готов слететь у меня с языка, как вдруг Колтон замечает, куда я смотрю. Он наклоняется и, подобрав контейнер, с натянутой улыбкой запихивает его в карман на дверце.

– Витамины, – объясняет он. – Сестра на них помешалась. Заставляет всюду носить с собой. – Что-то в его тоне и в том, как он отворачивается к дороге, предупреждает меня не задавать вопросов, но мне и не нужно. Я знаю, что это не витамины.

Мы мчим по шоссе вдоль побережья, стекла опущены, и ветер швыряет волосы нам в лицо, а музыка включена так громко, что нет нужды разговаривать. И нам хорошо. Напряженный момент остался позади.

– Так куда мы едем? – кричу я сквозь музыку.

Шоссе по широкой дуге уходит от океана, и мы поворачиваем на выезд. Колтон убавляет громкость.

– В еще одно из моих любимых мест, – говорит он. – Но сначала надо запастись провизией.

Мы притормаживаем на пыльной парковке около местного семейного магазинчика, куда мы с родителями обычно приезжали каждую осень – за яблоками и чтобы сфотографировать горы тыкв всех мыслимых и немыслимых оттенков оранжевого. Я никогда не бывала тут летом, и теперь понимаю, что зря. На парковке полно народу. Они садятся и выходят из машин, перекладывают продукты из полных корзинок в багажники. Трактор тянет плоский прицеп, на котором сидят дети с родителями, одни держат в руках большие круглые арбузы, другие лакомятся ярко-красными, сочными, только что вырезанными треугольными ломтиками.

Вслед за Колтоном я лавирую между людьми к тени под навесом, где разложен товар. По пути он рассеянно машет пальцами в сторону радужной россыпи фруктов.

– Лучшее место в мире для подготовки к пикнику, – сообщает через плечо и бросает мне персик, который я еле успеваю поймать.

– Что ты любишь? – Он останавливается около пирамиды деревянных ящиков. Я осматриваю их и задерживаю взгляд на лукошке с малиной – такой красной, что она кажется ненастоящей, – и Колтон сразу подхватывает его. – Что еще? Сэндвичи? Чипсы? Все сразу?

– Давай, – смеюсь я. – Все сразу, почему бы и нет?

Он так счастлив сейчас, и это его настроение заразительно.

Мы набираем полную корзину припасов для пикника – два сэндвича, фрукты, чипсы, газировку в старомодных стеклянных бутылочках, – и увенчиваем все это леденцами со стойки у кассы. По два каждого вкуса.

На улице за нами, издавая смешное блеяние, увязываются три дружелюбные козочки с голодными глазами. Мы идем, и присутствие Колтона делает этот солнечный день вблизи океана ярче. Легче. Мы будто оставили наши реальности далеко-далеко позади. Заметив скамейку в тени, мы садимся бок о бок и едим малину прямо из лукошка, время от времени бросая по одной попрошайничающим неподалеку козам. Колтон рассказывает о том, как в детстве жутко боялся их, а я хохочу, наклоняюсь к нему и, забывшись, позволяю ладони упасть на его бедро.

Он замолкает посреди предложения. Смотрит вниз в тот самый момент, когда я убираю руку. Наступает долгая тишина. Я пытаюсь сообразить, что сказать. Колтон смотрит на часы. Потом откашливается.

– В общем, есть одно место, которое я хочу тебе показать, но нам лучше поторопиться, чтобы я успел вернуться вовремя, не то сестра будет бушевать, – говорит он, вставая. – Но сперва тебе, возможно, захочется заглянуть в уборную, ну, потому что там, куда мы отправимся, ничего такого нет.

– Окей. – Я быстро встаю, благодарная за возможность сделать передышку и взять себя в руки. Он показывает на знак с женским силуэтом, и я начинаю идти. – Я скоро.

– Я буду здесь, – говорит он, открывая бутылку с водой.

Шагая через парковку к уборной, я оборачиваюсь – всего на миг, но успеваю увидеть, как Колтон открывает дверцу автобуса и достает контейнер с таблетками. Вытряхнув несколько, он глотает их и запивает водой.

Мне становится больно за него в эту минуту – из-за того, что он вынужден принимать лекарства и потому что считает нужным это скрывать. Но ведь и я многое скрываю. И внезапно мне становится ясно, почему мне настолько легко с ним рядом и почему Колтон, возможно, чувствует то же со мной: когда мы вместе, нам не нужно признаваться в том, что мы хотим спрятать. Что определяет нас для наших родных и друзей. Мы можем быть новыми – друг для друга и для себя.

Когда я возвращаюсь из уборной, Колтон заканчивает говорить по телефону.

– Готова? – Он улыбается мне, и как только я отвечаю «да», мы садимся в автобус. Отъехав от магазинчика с фруктами, он сворачивает не на шоссе, а на дорогу, петляющую между высоченными дубами и вязами, которые зеленым куполом сходятся над нашими головами. Мы едем по склонам холмов, и когда я улавливаю в воздухе запах океана, делаем резкий поворот на извилистую дорожку, которая под почти немыслимым углом поднимается вверх.

– Куда мы едем? – спрашиваю я снова.

– Увидишь, – говорит Колтон. – Мы почти на месте.

Наконец мы оказываемся на вершине холма высоко над океаном, окружающим нас с трех сторон, ярко-синим, сверкающим, словно солнце раскололось и осыпало его поверхность крошечными осколками. Припарковавшись на пыльном пятачке на обочине, Колтон бросает взгляд на мои шлепки.

– У тебя получится в них немного пройтись? Здесь недалеко.

– Конечно.

– Хорошо. – Он улыбается. – Потому что я думаю, тебе там понравится.

Я оглядываюсь и внезапно понимаю, где мы.

– Это что, Пиратская бухта? Где нудистский пляж? – Я слышала об этом месте. И о том, что там ничего нет, кроме пожилых голых мужчин с лишним весом, которые между принятием солнечных ванн изредка поигрывают в волейбол. – Мы же… мы же не туда собираемся?

Колтон хохочет так сильно, что нечаянно выплевывает всю воду, которую только что отхлебнул. Отсмеявшись, он улыбается мне.

– Нет, наш пикник будет не у Пиратской бухты – ну, если, конечно, ты сама этого не хочешь. Там, куда мы идем, вид намно-ого лучше. Пошли за мной.

Он подхватывает сумку с провизией для пикника и забрасывает ее за плечо, а после устремляется к узенькой тропке, которую я не заметила, когда мы припарковались. Я остаюсь стоять на месте, и Колтон оглядывается.

– Ты идешь?

Догоняю его на тропке, которая вьется между кустами, такими высокими, что кажется, будто мы в тоннеле, и единственное, что я вижу впереди, – это его спина. Мы не разговариваем. Я все гадаю, что же скоро увижу, но вопросов не задаю. Мне нравится неизвестность. И то, что, куда бы Колтон меня ни привел, это место откроет мне новую частичку его. Через несколько минут он замедляет шаг, и я тоже, а потом совсем останавливается.

– Окей. Ты готова?

– К чему?

– Увидеть мое любимое место для ланча.

– Готова.

Он отходит в сторону, и перед нами оказывается пещера, которая, словно окно, открывается в океан. Я вижу сквозь него синеву воды и ширь горизонта и понимаю, что это одно из тех мест, о которых он рассказывал, когда мы лежали на пляже. И вот мы здесь – как он и обещал.

– Идем. – Он берет меня за руку. – Только осторожно, не наступи на стекло. Люди чего только не оставляют.

Внутри, под арочным сводом скалы, ощутимо прохладнее, но, пока мы ступаем между следами тайных вечеринок и погасших костров, я больше всего прочего чувствую тепло, которое исходит от ладони Колтона, обернутой вокруг моей. На другой стороне, где струится солнечный свет и слышен шум океана, он отпускает мою руку.

– Что скажешь? Неплохой вид, верно?

– Неплохой, – кое-как удается вымолвить мне.

Край скалы, где мы находимся, точно край мира, отвесно уходящий вниз. Колтон садится, болтая ногами с таким видом, словно сидит на скамейке или на стуле. Я тоже осторожно опускаюсь на камень и повторяю за ним, хотя от страха мое сердце почти перестает биться. Колтон расчищает небольшое пространство для пикника, распаковывает наши припасы, и вскоре мы сидим, прислонившись спинами к наружной стене пещеры, и, овеваемые бризом, смотрим на горизонт. Колтон разворачивает свой сэндвич, но есть не начинает, а устремляет задумчивый взгляд на воду.

– Знаешь, что самое странное? – спрашивает он, когда волна, обрушившись, отступает назад.

– Что?

– То, что я так мало тебя знаю. – Он делает паузу. – Но так много знаю о тебе.

Он не смотрит на меня, и это хорошо, потому что я наверняка побледнела. Если б он только знал, насколько это действительно странно. То, как много я знаю о нем, хотя тоже знакома с ним совсем мало. То, сколько его фотографий я видела, где были запечатлены и счастливые, и страшные моменты его жизни, которые трогали меня до слез, которые пробудили во мне желание узнать его и стали оправданием для моих поисков.

А потом я думаю о том, насколько хорошо знаю сердце, которое бьется у него в груди. О том, что из-за этого мне кажется, будто я знаю Колтона на каком-то особенном уровне. О том, что крошечная часть меня задается вопросом, вдруг мне настолько легко с ним, потому что в его груди – сердце Трента? Вдруг мы благодаря ему чувствуем, что, пусть мы и мало знакомы, но друг друга знают наши сердца?

– Хм, – вот и все, что я говорю. Все, что мне удается сказать.

Чтобы продлить молчание, я надкусываю сэндвич, хоть и не голодна. В тоне Колтона слышатся нотки, из-за которых меня начинает пугать направление нашего разговора, но я не могу с собой совладать.

– А что… ты знаешь? – спрашиваю, невзирая на страх перед тем, каким будет ответ.

– Ну, для начала я знаю, что ты не самый лучший на свете водитель, – усмехаясь, говорит он.

– Смешно.

– Давай поглядим… – тянет он, будто бы размышляя. – Я знаю, что ты живешь за городом вместе со своей семьей, к которой очень привязана.

Киваю.

– Еще я знаю, что, когда ты улыбаешься, то на щеке у тебя появляется ямочка, и что тебе нужно улыбаться чаще, потому что она мне нравится.

Непроизвольно я улыбаюсь.

– Вот-вот, – говорит он. – Именно так.

От моей груди к шее расползается жар.

– Я знаю, что ты смелая, потому что не отступаешь перед вещами, которые тебя пугают. Как, например, плавать на каяке вчера или сидеть здесь сегодня. – Он смотрит мне прямо в глаза. – И это мне тоже нравится.

Мгновение, по ощущению слишком долгое, его взгляд блуждает по моему лицу, но потом возвращается к глазам, и его голос начинает звучать мягче и ласковей.

– Ты легко открываешься, но боишься вопросов, следовательно… – он делает паузу, тщательно подбирая следующие слова, – есть вещи, которые тебе не хочется обсуждать.

Я отворачиваюсь в страхе, что он узнает обо мне еще больше – что он увидит все.

– Все нормально, – говорит он, неверно истолковывая мою реакцию. – У нас у всех есть то, что мы носим в себе и предпочли бы забыть. – Замолкает и делает вдох, который заканчивается тяжелым вздохом. – Плохо то, что в большинстве случаев этого не забудешь. Как ни старайся.

Я улавливаю в его голосе две эмоции. Боль – и за нею чувство вины. Их легко распознать, ведь они так хорошо мне знакомы, и мне кажется, я начинаю понимать, почему он не ответил на мое письмо. Там было все, чего он избегал – связь с прошлым, напоминание о смерти незнакомого человека и боль тех, кто оплакивал его смерть. Отсюда, должно быть, и чувство вины.

Эмпатия – вот, что я чувствую в этот момент. Потому что то, что мы носим в себе и о чем боимся заговорить, у нас одинаковое.

Внизу гремят волны, вспениваясь белыми водоворотами вокруг камней. Я смотрю на Колтона, а он подносит к моему лицу руку и большим пальцем медленно ведет по моей щеке. И я понимаю, что она снова мокра от слез.

– Мне очень жаль, – молвит он. – Через что бы тебе ни пришлось пройти.

– Не надо, – прошу я с бóльшей настойчивостью, с бóльшей эмоцией, чем собиралась. Я хочу облегчить тяжесть его вины. – Пожалуйста, не жалей ни о чем. Никогда.

Я хочу, чтобы он понял, что я имею в виду. Смотрю на него, а потом произношу то, что однажды сказала мне мама Трента. Я тогда не поверила ей, но сейчас мне больше всего на свете хочется, чтобы Колтон в это поверил.

– Нельзя жалеть о том, над чем ты не властен.

Он смотрит на свои колени, затем поднимает глаза к моим и всматривается в них, словно знает, есть что-то еще, текущее глубже, чем то, о чем мы сейчас говорим, но разглядеть это что-то не может, а я ему не показываю. Мы сидим на краю обрыва. Лететь далеко, и страховочной сетки нет.

– Тогда давай ни о чем жалеть, – предлагает он, уводя нас от этого ощущения. – Просто будем здесь и сейчас.

– Это твоя мантра?

– Типа того. – Колтон пожимает плечами. Хочет сказать что-то еще, но в кармане у него начинает звонить телефон. Достав его, он сбрасывает звонок.

– Разве тебе не нужно было ответить?

– Нет, это просто моя сестра.

– Стоило ответить, наверное. Утром она казалась немного встревоженной.

– Она всегда такая, – отвечает он. – Волнуется за меня.

Машет рукой – мол, большое дело, – но его взгляд, избегая встречаться с моим, переходит на воду.

– Знаю, она желает мне только добра, но это немного давит. Иногда мне кажется, что она до сих пор видит во мне беспомощного бедолагу.

Мы ненадолго замолкаем, и я вспоминаю фотографию, снятую, когда он впервые попал в больницу – бледный, но улыбающийся, он напрягает, согнув в локте, руку, а Шелби, стоя рядом, делает то же самое. Искоса я смотрю на него, на те же темные волосы и яркие зеленые глаза на загорелом лице.

– Я вижу совсем другое, – говорю ему.

– Да? – спрашивает Колтон с улыбкой.

– Да.

Он наклоняется ближе.

– И что же?

Глядя на него, я осознаю, каким прерывистым стало наше дыхание. Все образы в моей голове – и его, прежнего, и Трента – исчезают, и я остаюсь с Колтоном – здесь и сейчас.

– Я вижу… – Чуть отклоняюсь, чтобы расстояние между нами стало побольше. – Я вижу сильного человека. Который уже достаточно много знает о жизни. Который понимает, как это важно – взять и сделать свой день хорошим. – Сделав паузу, я смотрю на океан, потом снова поднимаю глаза на него. – Человека, который учит меня поступать так же. – Улыбаюсь. – И мне это нравится.

Мои слова вызывают у него улыбку.

– Так что, быть может, нам стоит продолжать в том же духе, – говорю я неожиданно для самой себя. – Делать каждый день лучше, чем предыдущий, и быть здесь и сейчас.

– Завтра?

– Или послезавтра.

– И тогда, и тогда.

У него снова звонит телефон.

– Черт, – говорит он. – Нам пора идти.

Далеко внизу о камни разбивается новая волна, посылая вверх соленую дымку, которая окутывает нас, размывая наше прошлое и то, о чем мы не хотим говорить. Мы задерживаемся в настоящем еще на пару минут, а затем собираем вещи и возвращаемся в наши раздельные миры. 

Глава 18

После операции вам придется всю жизнь принимать медикаменты против отторжения пересаженного органа. Очень важно не делать перерывов в приеме и не менять дозировку без рекомендаций лечащего врача. Прекращение приема лекарств в конечном итоге приводит к отторжению органа.

    Медицинский центр при Чикагском университете. Памятка для пациентов «Жизнь после трансплантации»


Когда я возвращаюсь домой, на дорожке стоит всего одна машина – Райан. Поднявшись на крыльцо, я замечаю ее у бассейна – лежащей на одном из шезлонгов с лицом, закрытым маминым кулинарным журналом. Подхожу, не зная, спит она или нет, и она, услышав мои шаги, приподнимает уголок журнала.

– Эй. Как урок каякинга?

Нормальный вопрос, но я улавливаю шутливую нотку. Она проверяет меня.

Сажусь к ней на шезлонг.

– Никак. Волны были слишком большими.

– И чем же ты занималась вместо?

– Ничем. Вернулась домой.

Она убирает с лица журнал, потом завязывает за спиной тесемки лифчика и садится.

– Да, но тебя не было целый день. Чем ты занималась до того, как вернулась домой?

– Мы… Я… – Спохватываюсь, но поздно.

– Ха. Я так и знала. – Улыбаясь, она выгибает бровь. – И кто он?

– Может, я была с кем-нибудь из друзей.

Райан смотрит на меня поверх солнечных очков.

– Когда ты в последний раз тусовалась со своими друзьями?

Я пожимаю плечами. И правда.

– Вот-вот. Ну так кто этот парень?

– Откуда ты знаешь, что это был парень?

– Угадала, – отвечает она. – По тому, как ты отпираешься, все понятно. Так что говори. Кто он?

Я отвечаю не сразу. Мне хочется рассказать ей о Колтоне и о сегодняшнем дне. О том, что я чувствовала, когда сидела рядом с ним на обрыве. Как это было и страшно, и волнующе одновременно. Я хочу, чтобы она дала мне совет. Как раньше, когда я заговаривала с ней о первых поцелуях с Трентом, или о нашей с ним первой ссоре, или о том, можно ли первой признаваться в любви, или готова ли я ему отдаться. О чем бы я ни спросила, у Райан всегда находился ответ.

Я хочу знать, что она скажет, если узнает правду. Хочу, но боюсь.

– Он, – начинаю я, с осторожностью выбирая слова и детали, – он инструктор, который учил меня плавать на каяке. Мы просто пообедали вместе, раз уж позаниматься сегодня не удалось. – Полуправда пополам с недомолвками.

– И-и-и… – Она выжидательно наклоняется.

– И потом я поехала домой.

В меня летит последний номер «Ешьте правильно», и я пригибаюсь.

– Ладно тебе. Расскажи мне хоть что-нибудь.

– Я уже рассказала.

Она бросает на меня укоризненный взгляд.

– Его зовут Колтон.

Райан машет – продолжай, продолжай, – и мне ужасно хочется рассказать ей больше.

Но вместо этого я пожимаю плечами.

– Не знаю, он… очень милый. Мы просто пообщались, и все.

– Это здорово. – Дотянувшись, она гладит меня по ноге. – Правда. Двигаться вперед – это хорошо.

«Двигаться вперед» звучит лучше чем «оправиться», и тем не менее я испытываю укол вины. Каким-то образом это, очевидно, отражается у меня на лице, потому что Райан меняет тему.

– По крайней мере, лучше того, чем сейчас занимаюсь я. – Она кивает на разбросанные вокруг журналы и фантики от конфет. – У него, часом, нет милого старшего брата?

– Только сестра, – отвечаю, не успев остановить себя, и, чтобы предупредить вопросы, быстро задаю свой: – У тебя все нормально? Ты кажешься какой-то…

Райан пожимает плечами.

– Вялой? Так и есть. Прямо сейчас я должна была быть на другом конце света, но вот она я. Вернулась домой. Валяюсь у бассейна, читаю мамины журналы и тусуюсь с бабушкой и ее «красными шляпками». Мне нравится с ними и все такое, но у них жизнь куда интересней моей, которая просто… печальна.

– А как же твоя доска визуализации и картины для портфолио? И пробежка сегодня утром. Я думала, ты настроилась начать все заново и завоевать мир.

Райан закатывает глаза.

– Знаю. Это называется «притворяйся и постепенно меняйся». – На миг она поджимает губы. – Очевидно, до второго пункта я пока не дошла.

– В смысле?

– В смысле, Итан бросил меня в аэропорту и улетел в Европу один, и теперь мне так…

Райан трясет головой, и я понимаю, что она заново прокручивает в памяти все, что произошло, но вместо того, чтобы опять разозлиться, с поникшими плечами переводит взгляд вниз.

– Мне так грустно.

Стоит ей договорить, и оно моментально проявляется у нее на лице, и я не могу поверить, что не замечала этого раньше.

– Я была влюблена в него. Сильно. – Она роняет взгляд на свою коленку. – Была и есть. – Снова трясет головой. – И меня это бесит, потому что он отнял мое сердце и растоптал. Я не должна любить его. Это не чувство, а какое-то… наваждение. Словно мир взял и обрушился прямо передо мной, понимаешь?

Киваю. Да, я понимаю. Лучше, чем кто бы то ни было.

– О господи, извини. Это был идиотский вопрос.

– Вовсе нет, – говорю я. – Все… все нормально. Тебе необязательно со мной осторожничать. Вообще, мне даже нравится твоя идея с притворством. Заново начинать бегать больно, но и приятно тоже.

– Это точно, – соглашается Райан, но вид у нее по-прежнему немного потерянный.

– Тогда, может, давай притворяться вместе? И продолжать бегать.

Райан обдумывает эту мысль, и в ее глаза возвращается искорка.

– Я за. Но сначала нам надо выбраться из дома и купить побольше шоколада. И, наверное, новую одежду для пробежек, раз уж мы решили притворяться по-настоящему. А то твоими старыми шортами никого не обманешь.

Я швыряю в нее журналом.

– Это мои любимые шорты. Они у меня сто лет.

– Да, но в интересах движения вперед тебе пора обзавестись новыми любимыми шортами.

Мы отправляемся в город. Райан за рулем, что всегда и весело, и пугает. Все почти как раньше – грохочет музыка, сестра рядом поет. Почти, потому что сейчас оно лучше, ближе, словно мы с ней теперь заодно. Мы совершаем набег на «Таргет», как делали до того, как Райан уехала в колледж, и, захватив в «Старбаксе» по стаканчику кофе, бродим по магазину, рассматривая и нужное, и ненужное, все подряд. И домой я возвращаюсь с полностью обновленным гардеробом спортивных вещей – спасибо Райан и ее деньгам, оставшимся от сорванной поездки.

Поднявшись к себе, я вытаскиваю все из пакетов и раскладываю на кровати – и, как и обещала Райан, чувствую при виде новой одежды прилив мотивации. Проверяю телефон в пятидесятый раз, но сообщений от Колтона нет. Ужинать еще рано, и я, чтобы убить время, ухожу к столу, открываю лэптоп и захожу к Шелби, надеясь увидеть в ее блоге что-то новое, какие-нибудь новые его фотографии, цитату или рассказ о нем, но вверху по-прежнему висит старый пост в честь обследования, проведенного через год после операции.

«Всем нашим друзьям и близким. Мы очень благодарны вам за поддержку. Это был непростой год, но Колтон прошел обследование на отлично и наконец-то начал привыкать ко всем своим препаратам…»

Я вспоминаю контейнер с таблетками и то, как Колтон принял их тайком от меня. Сижу неподвижно, а потом печатаю в окошке поисковика: «Препараты после трансплантации сердца». Через секунду появляются тысячи ссылок, в основном на медицинские журналы и статьи, которые я вряд ли пойму, но потом в самом низу я замечаю выдержку из какого-то форума о трансплантации. «Вы обменяли смерть на пожизненный прием медикаментов…»

Кликаю на цитату, и она приводит меня к сообщению от сорокадвухлетнего пациента, пережившего трансплантацию сердца. И вот, что он пишет дальше:

«Не поймите меня превратно. Я согласился бы на этот обмен и во второй, и в десятый раз. В моем возрасте я могу с этим справиться. Есть ограничения. Медицинские и физические. Как бы вам ни хотелось повторить те риски, на которые вы шли, когда были молоды и здоровы, нельзя забывать одну вещь: вы больше не можете себе этого позволить. Неважно, надоело ли вам, или вам не нравится принимать лекарства, потому что из-за них вы чувствуете себя больным. Неважно, есть ли у них серьезные побочные эффекты. Отныне это часть вашей жизни, как и обследования, биопсии и проверка веса, давления и частоты пульса. Это не только дар, но и огромная ответственность. И если не найдется способ принять ее, то в опасности окажетесь и вы, и ваш трансплантант. Вы обязаны беречь себя и осознавать свои ограничения.»

Я думаю о Колтоне. О том, каким здоровым он кажется со стороны. И сильным. Но возможно и у него есть ограничения, которые я не замечаю или о которых мне неизвестно. И во мне возникает желание быть осторожной с ним – как просила меня медсестра, как просила Шелби, пусть и не вслух. Я начинаю чувствовать ответственность за его сердце – и причин тому больше, чем только одна. 

Глава 19

Значение имеют лишь те ритмы, которые лежат в основе самой жизни. Движения плода от зачатия до рождения; диастолы и систолы сердца; каждый человеческий вдох; приливы и отливы в ответ на притяжение Луны и Солнца; смена сезонов – именно это определяет время, а не конечные секунды, бегущие на часах, и не календарные дни. До самого конца жизни мы обитаем в потоке времени.

    Аллен Лейси «Притягательный сад: Садоводство для чувств, ума и духа»


После той, самой первой, пробежки мы с Райан стали по очереди выбирать маршрут. У родителей на работе завал, маме трудно справляться одной, поэтому папа вернулся к своему обычному графику, и теперь мы бегаем только вдвоем. То вверх, то под горку мимо виноградников, или друг за другом по тропке до оврагов, где текут, скрытые папоротником и ядовитым плющом, узенькие ручьи. Иногда мы разговариваем, но чаще всего есть только мы и утро, ритм наших ног, дыхание, удары сердца и жжение в мышцах и легких, вспоминающих, как это: жить.

Потом Райан уходит к бабушке рисовать, а я уезжаю на побережье. И где-то по пути становлюсь той Куинн, которую знает Колтон.

Мы начинаем встречаться каждый день у обрыва, где впервые плавали на каяке – затем, наверное, чтобы не пересекаться с Шелби. Словно я его тайна, а он – моя. Я стараюсь не думать об этом, и, когда мы вместе, это легко. Он показывает мне свои любимые места, укромные бухты и прибрежные тропы, места, хранящие воспоминания о его детстве. Так я начинаю узнавать его. Мне не нужно задавать никаких вопросов, потому что так он показывает мне свое прошлое – той стороной, которую хочет, чтобы я знала. Без больничных коек, кислородных трубок и пластиковых контейнеров с таблетками.

Я начинаю втягиваться в ритм наших дней. Во времени словно появляются окна, чтобы мы могли побыть под солнцем или на воде. Я стараюсь быть осторожной. Стараюсь помнить об ограничениях, которые у него наверняка есть. Когда мы вместе, оно, похоже, всего одно: его зависимость от лекарств. Я стараюсь предугадать этот момент. Когда мне кажется, что Колтону пора принять новую дозу, я перевожу внимание на что-нибудь, что оказывается под рукой: на растущие вдоль тропинок цветы или на пеликанов, которые, выстроившись в линию, скользят над поверхностью океана в поисках ракушек, выброшенных на песок. Я стараюсь предоставить ему несколько минут наедине с собой, чтобы он смог сделать то, что не хочет делать передо мной.

Я узнаю́ от него все, что он хочет мне показать, через детали, на которые он указывает, и вещи, о которых он говорит. Я узнаю́, что он восхищается своим отцом, но самые близкие отношения у него – с дедом, который передал ему свою любовь к морю и множество старых моряцких легенд. Он знает все до единого созвездия на небе и все мифы, что за ними стоят. И он на самом деле думает, что каждый новый день может быть лучше, чем предыдущий.

Мне кажется, что и он меня узнаёт. Мало-помалу я открываюсь ему, даже не дожидаясь, пока он о чем-нибудь меня спросит. Рассказываю ему о наших с Райан пробежках, о бабушке с ее «красными шляпками». Признаюсь, что не знаю, что ждет меня впереди. И что мне нравится то, что мы сейчас делаем. И что я хочу продолжать.

И между нами струится ток, расцветающий, нарастающий и в мгновения тишины, и когда мы громко хохочем тоже. Я замечаю это, когда мы встречаемся взглядами, и он улыбается, слышу в том, как он произносит мое имя. Чувствую всякий раз, когда наши руки, плечи или ноги случайно соприкасаются. Мне кажется, он тоже все это чувствует, но что-то понуждает его сдерживаться. Не знаю, ради меня или ради него самого, но мы, Колтон и я, танцуем друг вокруг друга, словно под властью магнитного притяжения, которое с каждым днем делает нас ближе.

В один из дней, наплававшись вместе и пообедав, я признаюсь, что хотела бы научиться серфингу, и в тот же день мы начинаем с основ. Колтон толкает меня в волну снова и снова, крича, чтобы я вставала, и радуясь каждый раз, когда я встаю – пусть я и падаю в следующую секунду. Мы повторяем все заново, пока у меня, наконец, не начинает чуть-чуть получаться. Я подплываю к волне, гребу изо всех сил, а потом чувствую его легкий толчок, которого мне хватает, чтобы ее поймать. На сей раз, когда он кричит, чтобы я встала, у меня получается удержать равновесие и прокатится на волне до самого конца. Ощущение настолько потрясающее, что я готова остаться в воде навсегда, и мы плаваем и серфим до самого вечера, пока мои руки не устают так сильно, что я еле-еле могу их поднять.

Позже мы сидим на волнорезе, а наши доски покачиваются рядом на блестящей поверхности воды. Дневной ветер стих, загорающие начали расходиться, кроме тех, кто остался посмотреть на закат. Солнце висит над водой тяжело и низко. Я чувствую на себе взгляд Колтона, пока смотрю, как оно ползет вниз, и оборачиваюсь к нему.

– Что? – спрашиваю, смутившись.

Усмехнувшись, Колтон ступней рисует на воде кружок.

– Ничего, просто… – Его лицо становится серьезным. – Знаешь, сколько дней я мечтал о том, когда смогу сделать хотя бы это? Я…

Он продолжает говорить, но я не слышу его, потому что в голове у меня прокручивается одно. Сколько дней, сколько дней

Внезапно я чувствую себя так, словно меня уносит в открытое море. Я понятия не имею, сколько дней прошло после смерти Трента. Я не знаю, когда я перестала считать. Я не знаю, когда отпустила то, что приковывало меня к моей скорби, которая изо дня в день служила мне наказанием за то, что тем утром я не пошла вместе с ним, за то, что не была с ним на дороге, за то, что не смогла ни спасти его, ни попрощаться. И сейчас я даже не знаю, сколько с тех пор прошло дней.

Я сбилась со счета. Я опять подвела его.

– Мы можем уйти? – говорю я резко. – Пожалуйста. – Мне больно. Старое, привычное чувство стягивает мне грудь, и я не могу дышать.

– Ты разве не хочешь подождать? Вдруг мы ее увидим.

– Кого? – Я потеряла нить разговора и не понимаю, о чем он. Я не могу нормально вздохнуть, мои легкие разучились дышать.

– Зеленую вспышку. – Колтон показывает на солнце, которое наполовину ушло за горизонт.

– Что?

– Зеленую вспышку, – повторяет он. – Гляди. Когда солнце садится в воду, то в последний момент, если повезет, можно ее увидеть. Предположительно. – Он улыбается. – Раньше дед водил нас смотреть на закат и каждый раз рассказывал старую байку о том, что, если увидеть зеленую вспышку, то научишься заглядывать в людские сердца. – Колтон проводит пальцем по воде и негромко смеется. – Он клялся, что один раз видел ее. Мол, именно поэтому он всегда знает, кто о чем думает.

Заглядывать в людские сердца.

Мое сердце колотится, полное правды, лжи и недомолвок. Всего того, что я не хочу показывать Колтону и скрываю от самой себя.

– Смотри внимательно. – Он снова показывает на горизонт. – Она длится всего один миг.

Мы оба поворачиваемся обратно к солнцу, ярко-оранжевему шару, тонущему в океане, который сияет золотом под его лучами. Будто ускорившись, оно исчезает в воде все быстрее. Я начинаю паниковать. Хочу отвернуться. Хочу, чтобы и Колтон отвернулся тоже. Я знаю, это всего лишь байка, но когда солнце скользит вниз, задерживаю дыхание и в последний момент смотрю на Колтона. Он сидит, не двигаясь, с глазами, прикованными к горизонту.

А потом солнце исчезает.

Он вздыхает.

– Сегодня зеленой вспышки нет.

На секунду я встречаюсь с ним взглядом, потом отворачиваюсь к пустому участку неба, где солнце только что чуть не раскрыло мои секреты, и это все, что я могу сделать, чтобы не заплакать.

У себя в комнате, за закрытой дверью, я больше не могу сдерживаться. Трясущимися руками снимаю со стены календарь и сажусь вместе с ним на пол. Как я могла сбиться со счета? В какой из дней я проснулась и не произнесла мысленно новое число? В какой из вечеров я впервые заснула без мысли о Тренте?

Я перелистываю месяцы к дате, которую мне не забыть никогда – к Триста шестьдесят пятому дню. Ставлю палец на следующий за ним квадратик, но меня сотрясает всхлип, отпуская слезы, которые я кое-как сдерживала всю дорогу домой. В животе разливается чувство вины.

Как я сбилась со счета?

Вытирая глаза, я пытаюсь сосредоточиться на сетке пустых квадратов – на днях без Трента, которые я продолжала считать, потому что это был единственный крошечный способ сохранить с ним связь, всегда знать, как давно это было, и мне нужно снова…

– Что ты делаешь? – спрашивает Райан. Я даже не услышала, как она зашла. Едва увидев, в каком я состоянии, она садится на коленки напротив. – Что случилось?

Уронив календарь, я всхлипываю, спрятав лицо в ладонях.

– Куинн, эй, ты чего? – Ее голос полон сочувствия, и от этого все становится еще хуже.

Я поднимаю голову и смотрю на нее.

– Я… – На меня обрушивается новая волна слез. – Я не знаю, сколько дней прошло с тех пор, как он умер, я сбилась со счета и теперь не могу вспомнить, и мне надо… – Глотаю воздух, меня опять сотрясают рыдания, и я роняю лицо в ладони.

Вокруг меня обвиваются руки Райан, и я чувствую, как мне на макушку опускается ее подбородок.

– Ш-ш-ш… все хорошо. Все хорошо, – повторяет она, и мне хочется ей поверить, но она не представляет, каково мне сейчас. – Тебе не нужно продолжать считать, – говорит она мягко.

Вместо ответа я плачу, уткнувшись ей в грудь.

– Не нужно, – повторяет она, мягко высвобождаясь, чтобы взглянуть на меня. – Это не будет значить, что ты стала меньше скучать по нему, или что все, что у вас было, стало неважно.

Я сжимаю губы, трясу головой. Она столько всего не знает.

– Не будет, – говорит она уже тверже. – Все идет, как идет. Как должно идти. Тебе можно чувствовать меньше боли. Тебе можно опять быть счастливой. – Она замолкает. – Тебе можно снова начать жить. И это не предательство по отношению к Тренту. Он бы сам этого хотел.

При его имени из моих глаз вновь брызжут слезы.

– Так из-за чего все это? – спрашивает она. – Оттого, что ты забыла считать, или из-за Колтона? Потому что последние две недели вы видитесь каждый день, и знаешь, что? Ты стала счастливой. И тебе не нужно испытывать из-за этого чувство вины.

– Но это же…

– Это хорошо, – говорит Райан.

Я хочу верить ей и верю – отчасти. Часть меня знает, что она права, потому что отрицать то, как я чувствую себя рядом с Колтоном, – невозможно. Как нельзя отрицать чувство вины, которое маячит поблизости в каждую нашу встречу. Мне кажется, что таким образом я предаю Трента. И Колтона тоже, скрывая от него свой секрет. Я смотрю на календарь передо мной. Пустые квадратики – это дни, которые были такими же пустыми, пока я не повстречала его.

– Эй. – Райан сжимает мое плечо. – У тебя еще не раз будут такие моменты и дни, когда все будет опять на тебя наваливаться, и это нормально. Но еще у тебя будут дни, много-много, когда тебе будет хорошо, и это тоже нормально. – Она заправляет волосы мне за ухо. – Хочешь верь, хочешь нет, но однажды ты даже влюбишься снова. Только ты должна этому открыться.

Она пытается перехватить мой взгляд, но я продолжаю упорно смотреть на календарь у себя на коленях.

– Вы очень любили друг друга, но впереди у тебя целая жизнь. Ты должна знать, что Трент был бы не против, чтобы ты испытала это еще раз.

Я киваю, будто она права, и вытираю со щек слезы. Смотрю ей прямо в глаза и говорю:

– Я знаю.

Но не потому, что поверила ей. А потому, что хочу остаться одна. Потому что, если бы Трент увидел меня сейчас, то, мне кажется, он вряд ли был бы не против. 

Глава 20

Твое видение станет ясным, только если ты сможешь заглянуть в свое сердце. Кто смотрит в себя – пробуждается.

    Карл Юнг


Я уже не сплю, когда на тумбочке начинает жужжать телефон. Я знаю, что это Колтон звонит пожелать мне доброго утра и составить планы на день, но не решаюсь ответить. Вчера я не объяснила, почему так резко ушла, а он не стал спрашивать, но я знаю, история с моими мини-срывами и его молчанием долго продолжаться не сможет. Рано или поздно он попросит какого-то объяснения, и я не представляю, что тогда делать. Телефон замолкает, затем раздается сигнал, и звонок уходит на автоответчик.

– Куинн? – Стук в дверь. – Ты там проснулась? – Это папа.

– Да, я встала, – говорю достаточно громко, чтобы он услышал. – Заходи.

Сажусь, и папа открывает дверь, но не заходит. Просто стоит на пороге в спортивной одежде, что странно. Сегодня ведь будний день.

– Доброе утро, солнышко. Пора отправляться на пробежку.

– А где Райан? – После вчерашнего эпизода с календарем мне немного боязно с нею встречаться.

– Ушла рисовать, – говорит папа, и я испытываю мимолетное облегчение. – Осталось всего несколько дней на то, чтобы отправить портфолио. Она, похоже, настроена очень серьезно. Собрала все свои принадлежности и сказала до вечера ее не ждать. – Он пожимает плечами. – Как бы то ни было, мне оставили четкое указание побыть сегодня твоим временным партнером по бегу.

– А как же работа?

– Взял выходной – одно из преимуществ быть своим собственным боссом. – Он хлопает в ладоши. – Давай собираться.

Я киваю, но не встаю. Календарь по-прежнему лежит на полу, и я по-прежнему не знаю, сколько прошло дней. Вчера, как только Райан ушла, я рухнула в кровать, не в состоянии заниматься вообще ничем, не говоря уже о том, чтобы считать дни.

– Сколько энтузиазма, – произносит он, и выражение его лица немного тускнеет.

Я сразу чувствую себя ужасно.

– Извини, просто я… – Я все еще не отошла после вчерашнего. Внутри меня – странная тяжелая пустота. – Я сегодня не в настроении бегать.

Тогда папа заходит и садится в ногах кровати.

– А может пробежимся позавтракать? Давай. Вот он, наш шанс. Тебя в последнее время не застать дома, а мне хочется послушать новости. За беконом. С яйцами. И густой подливкой. И плюшками.

– Тебе же нельзя.

– За беконом из индейки. С нежирной подливкой. – Он дергает меня за ногу. – Идем. Развлеки немного своего старика.

И я, улыбнувшись, сдаюсь. Я и впрямь слегка голодна. И мы действительно давно не общались.

Мы садимся на наше старое место – в кабинку, куда раньше садились всегда. Раньше завтрак с папой в кафе был, как и бег, нашей традицией, потом, когда его бизнес пошел в гору, мы стали завтракать вместе только по особым поводам, а потом совсем перестали. Я не помню, когда мы заходили сюда в последний раз, но в маленьком провинциальном кафе все осталось по-прежнему. Папа склоняется над щербатой чашкой, закрывает глаза и вдыхает аромат кофе с таким видом, словно это самый лучший запах на свете.

– Так что у тебя нового? – Он делает глоток кофе. Смакует его. – Ты теперь все время пропадаешь на пляже.

Я киваю.

– Там интересно.

– Райан говорит, ты стала такая быстрая. Говорит, ей приходится попотеть, чтобы не отставать. – Он снова прихлебывает кофе.

– Неужели? – Я улыбаюсь. Она бы скорее застрелилась, чем призналась в этом передо мной. – Забавно, потому что мне она говорит, что я могу лучше.

Папа смеется.

– Может, и можешь. Твоя сестра что видит, то и говорит. – Он замолкает и, поставив кофе на стол, открывает меню.

Я думаю о вчерашних словах Райан, о том, что мне не нужно считать дни или чувствовать себя виноватой из-за Колтона. Мне очень хочется ей поверить, но это сложно, учитывая, что она не знает полной картины.

Папа закрывает меню, кладет поверх него руки, и я понимаю, что наш завтрак грозит обернуться чем-то более серьезным. Напрягаюсь и жду, надеясь, что она не рассказала ему ни о Колтоне, ни о том, что случилось вчера.

– Я вот что подумал, – начинает он, без особого успеха пытаясь говорить небрежно. – Если хочешь, запишись на пару курсов в наш колледж – ну, чтобы тебя взяли в их команду по кроссу. Тренер будет счастлив заполучить тебя. Он прямо так и сказал.

– Что? – Изумление помогает мне скрыть облегчение. – Ты разговаривал с ним обо мне?

– Не я. Райан.

– Вау. Я что, ее летний проект?

– Нет, – говорит папа, – просто ей хочется видеть тебя счастливой. А бег, похоже, и есть одна из тех вещей, которые приносят тебе счастье. – Он ненадолго замолкает. – Как и пляж и тот, с кем бы ты ни проводила там время. Может, с тем самым симпатичным местным пареньком?

Снова занервничав, я утыкаюсь в меню.

– Райан и об этом тебе рассказала?

– Нам с мамой и без Райан все видно. И это хорошо, Куинн, это…

– О боже. – За папиной спиной, через две кабинки от нас, я замечаю знакомый профиль.

– Дочка, это совершенно нормально…

Я качаю головой и подбородком указываю ему за спину, потому что говорить не могу.

Обернувшись, он тоже ее видит, но вместо того, чтобы на секунду оцепенеть, как я, откладывает салфетку, встает и идет маме Трента навстречу. Они здороваются, обнимаются, и пусть мне не слышно, о чем они говорят, но я вижу, как папа показывает на меня, после чего они вдвоем подходят к нашему столику. Я встаю, внезапно устыдившись того, что давно не заходила ее проведать.

– Куинн, милая, – восклицает она, раскрывая объятья. – Я так рада тебя видеть!

– Я вас тоже, – отвечаю, и это правда, если не принимать в расчет первоначальный шок.

Он обнимает меня так долго и так крепко, что мне становится немного неловко. Потом отодвигает меня, взяв за плечи.

– Дай взглянуть на тебя. Ты прекрасно выглядишь!

– Спасибо, – отвечаю. – Вы тоже.

Я не обманываю. Извечные темные круги исчезли из-под ее глаз, волосам вернулся цвет, и она даже сделала макияж. И почти стала похожа на себя прежнюю во времена, когда подшучивала над нами, застав нас за поцелуями, или одинаково переживала и за меня, и за Трента во время наших спортивных соревнований. Но только почти.

– Спасибо, – произносит она. – Я теперь стараюсь почаще выходить, работаю волонтером то тут, то там. Чтобы чем-то занять себя. Ты понимаешь, – прибавляет она с ноткой печали.

Папа старается сохранить легкость беседы.

– Куинн тоже нашла себе занятие, – говорит он. – Снова стала бегать, берет уроки каякинга…

Он делает паузу, передавая слово мне. Я молчу. «Нашла себе занятие» похоже на иносказательное «оправилась», и мне кажется, что признаваться в этом бесчувственно по отношению к маме Трента, пусть она и сказала то же самое минуту назад.

Склонив голову набок, она кладет мне на щеку ладонь.

– Милая, это замечательные новости, правда. А что у тебя с учебой?

Папа откашливается, и я неожиданно для себя самой заговариваю, не желая, чтобы ему приходилось отвечать за меня:

– Я пока не решила точно, но осенью, наверное, запишусь в колледж – на пару курсов, чтобы можно было бегать за них.

И чувствую рядом папину улыбку.

Мама Трента снова обнимает меня.

– Ох, Куинн, это просто здорово. – Она крепко сжимает меня и произносит рядом с моим ухом уже тише: – Трент был бы рад за тебя, так рад.

Я вспоминаю, как провела первые четыреста дней после его смерти, и впервые задумываюсь, что бы он сказал, увидев меня тогда. И я не знаю, почему – то ли из-за смены точки зрения, то ли из-за искренности в ее голосе, – но я ей верю. Мне кажется, если б он мог увидеть меня сейчас, он и впрямь хотел бы, чтобы я чем-то занималась, строила планы и… снова начала жить.

– Ладно, – говорит она. – У меня назначена встреча, так что мне нужно бежать, но мне было очень приятно повидать вас обоих.

Она обнимает меня напоследок, и папу тоже, а потом, перед тем как уйти, прощается с нами, и я слышу в ее словах нечто большее. Нечто более окончательное, что все предыдущие наши прощания. И пусть мне немного грустно, я понимаю, почему оно так. Мы навсегда останемся связаны памятью о Тренте, но время постепенно растянет эту связь, и она – я уже это чувствую – неизбежно станет слабее.

Когда она выходит за дверь, папа поворачивается ко мне.

– Ты как? А то это было… неожиданно.

– Нормально, – отвечаю я честно.

– Хорошо. – Он обнимает меня за плечи. – Ну что, давай доедать наш завтрак?

Мы садимся обратно за столик, и что-то во мне расслабляется. Настолько, что я немного рассказываю папе о Колтоне: о прокате каяков, который держит его семья, о пещере и о том, как мне было страшно туда заплывать, о нашем пикнике на обрыве. Мне приятно говорить о нем вслух. Приятно больше не держать его в тайне, отделенным от этой части моей жизни. Я так увлекаюсь деталями, что не сразу замечаю, что папа, слушая меня, улыбается.

– Что? – спрашиваю я, внезапно смутившись.

– Ничего, – качает головой он. – Просто он, похоже, такой парень, с которым хорошо быть рядом. С которым тебе хорошо быть рядом.

Я улыбаюсь.

– Да. Так и есть.

Я сразу начинаю скучать по Колтону и вдруг понимаю, что сегодня первый за долгое время день, когда мы с ним не виделись. Я даже не успела прослушать его сообщение.

Вернувшись домой, я закрываюсь у себя в комнате и, включив автоответчик, жду, когда зазвучит его голос – с его обычной интонацией, словно он улыбается, пока говорит.

– Привет и доброе утро. Ты, наверное, уже встала и бегаешь с сестрой по холмам. Я знаю, мы вроде как собирались прокатиться по побережью, но я… я забыл, что мне нужно уехать на один день, забрать кое-что для проката, так что придется нам перенести это на другой раз. А теперь хорошая новость. Завтра вечером я вернусь, и ты обязательно должна приехать посмотреть на салют, если сможешь… если захочешь. – Он замолкает. – Я очень хочу, чтобы ты приехала. – Еще одна пауза. Потом смущенный смешок. – В общем, позвони, как получится, и хорошего тебе дня, ладно? Завтра увидимся. Я надеюсь.

Я проигрываю сообщение заново, слушаю его голос во второй, потом в третий раз, и, думая о том, как увижу его, тоже начинаю надеяться. Что, чем бы ни было то, что есть между нами, оно может стать чем-то бóльшим. Что мы можем стать чем-то бóльшим. 

Глава 21

Нет голоса верней, чем голос сердца.

    Лорд Байрон


За все время нашего общения я ни разу не была у Колтона дома, но сегодня вечером он попросил меня встретиться с ним именно там. Мне не нужно проверять адрес потому что, завернув за угол, я сразу вижу его автобус, припаркованный у открытого гаража. Дом Колтона выделяется среди ряда белых современных домов, и первая моя мысль: таким и должен быть его дом. Он стоит поглубже на участке, чем все остальные, и с фасадом, обшитым дранкой, выглядит более уютным и обжитым, чем окружающие дома с их строгими линиями и холодным экстерьером. По периметру лужайки высажены яркие тропические цветы, а на перилах балкона на втором этаже развешены полотенца и гидрокостюмы.

Сбавив скорость, я паркуюсь на тротуаре через дорогу, и, когда вижу Колтона, как он идет к гаражу и забрасывает в автобус стопку полотенец, меня окатывает небольшая волна нервозности. Он уже готов вернуться обратно в дом, как вдруг замечает меня и поворачивает мне навстречу. Я делаю глубокий вдох, прежде чем выбраться из машины, но волнение все растет – из-за того, что прошел день, с тех пор как мы виделись, из-за того, что я никогда еще не была у него дома. А может оттого, что Райан заставила меня надеть ее платье. Или оттого, что обычно в это время я уже возвращаюсь домой. Вечером все воспринимается совсем по-другому.

– Вау, – выдыхает Колтон, встречая меня на полпути, – ты выглядишь… просто вау.

– Спасибо… кажется, да? – говорю я, мысленно благодаря Райан.

– Прости. Конечно, это был комплимент. – Он смотрит в землю, и я, заметив, как в его глазах вспышку смущения, улыбаюсь.

– Ты тоже выглядишь «вау». – Я показываю на его уже привычную мне униформу из футболки и бордшорт. И пусть он смеется, но это правда. Мне нравится, как футболка облегает его плечи, а ее темно-зеленый цвет подчеркивает его загар и цвет его глаз.

– Спасибо, – говорит он. – Стараюсь.

Мы стоим в сумерках посреди улицы и, окруженные вечерним воздухом, неотрывно глядим друг на друга, пока наш маленький момент не нарушает выехавшая из-за угла машина.

Колтон кивает в сторону гаража.

– Я только погружу каяк, и можно ехать. – Он окидывает меня взглядом, пока мы идем по дорожке. – Ты ведь захватила купальник?

– Да, он в машине. Взять?

– Угу. Вообще, если хочешь, можешь надеть его здесь, чтобы не заниматься этим на парковке.

Хотя к этому времени я уже наловчилась переодеваться, завернувшись в полотенце, хорошо, когда есть возможность этого не делать, поэтому я ухожу к машине и забираю купальник. Когда я возвращаюсь к гаражу, Колтон устанавливает на крыше автобуса каяк.

– А где…

– Можешь воспользоваться нашей ванной, – отвечает он через плечо, проталкивая каяк на стойки у себя над головой. – Вниз по коридору, последняя дверь слева.

– Окей, – говорю я рассеянно, но никуда не ухожу.

Мой взгляд притягивает узкая полоска кожи, показавшаяся между поясом его шорт и краем футболки, когда он тянется вверх, чтобы закрепить каяк. Она намного светлее кожи его лица или рук, и я знаю, почему. Колтон никогда не снимает футболку. Я ни разу не видела его без нее, поэтому можно только догадываться, как выглядит теперь его шрам, всегда скрытый гидрокостюмом, рашгардом или футболкой.

Он перехватывает мой взгляд и улыбается, а потом опускает руки, пряча то, что пока не готов показать.

– Тебя проводить?

Да, думаю я.

– Нет, – отвечаю. – Я сама. – Захожу в дом. Отпускаю дыхание.

В коридоре темно, только из-за полуоткрытой двери справа тянется полоса света. Я уже собираюсь пройти мимо нее к ванной, как вдруг что-то привлекает мое внимание.

Я останавливаюсь напротив – нерешительно, я ведь в чужом доме, – потом, с чувством еще большей вины, оглядываюсь, проверяя, не пошел ли Колтон за мной. Но позади никого нет, видна только закрытая дверь гаража. Любопытство перевешивает, и я осторожно нажимаю на дверь.

И ахаю.

Все стены комнаты закрыты полками, на которых стоят бутылки разных форм и размеров, и в каждой из них плывет окруженный стеклом корабль. Та, что я увидела из коридора – самая большая, почти как ваза, а внутри нее – корабль с высокими мачтами и множеством парусов, натянутых невидимым ветром. В остальных – корабли поменьше, парусники, и другие суда, названий которых я не знаю. Одни бутылки округлые и совершенно прозрачные, другие квадратные, третьи сделаны из толстого, мутного от пузырьков стекла, и потому кораблики, смутно виднеющиеся за ним, напоминают мираж.

Не в силах совладать с собой, я захожу в комнату и беру одну из бутылочек в руки. Внутри нее – корабль, похожий на пиратское судно, с оборванными черными парусами, которые выглядят так, словно развеваются на ветру. Я кручу бутылку в руках, потом, подняв ее над головой, изучаю дно, чтобы понять, как корабль попал внутрь.

– Он называется «Эссекс», – доносится сзади голос Колтона, и я подскакиваю на месте. Открываю рот, чтобы как-то оправдаться, бутылка кувыркается у меня в руках, и я скорее ставлю ее на полку. Мне ужасно, ужасно, ужасно стыдно. Колтон осторожно снимает бутылку с полки и держит ее между нами.

– Прости, – бормочу я. – Я не собиралась любопытничать. Шла в ванную, но увидела за дверью все эти корабли и просто не смогла… Это твоя комната?

Колтон смеется, затем ставит бутылку на место и оглядывает стены со всеми их бутылочками и кораблями.

– Да.

Я тоже оглядываюсь, но рассматриваю не только корабли, но всю комнату. Стол, на котором ничего нет, кроме нескольких семейных фотографий в рамках и лампы на выдвигающейся ножке. Его кровать, аккуратно застеленную простым синим покрывалом. Надпись, старомодным шрифтом выведенную на стене над изголовьем кровати. Это цитата, и она кажется мне смутно знакомой. Кораблю безопасно в гавани, но не для этого строят корабли.

Мой взгляд доходит до тумбочки, на которой рядом со стопкой книг стоит бутылка воды и два ряда оранжевых пузырьков с таблетками. Я отворачиваюсь, зная, что он не захотел бы, чтобы я их увидела, и снова смотрю на корабли.

– Ты их коллекционируешь?

Колтон откашливается – занервничав, а может, смутившись, сложно сказать.

– Вроде того. В смысле, я сам их сделал.

– Сам? – Их, наверное, сотни, расставленных в четыре ряда по всем четырем стенам его комнаты. – Все до единого? Ничего себе.

– Да, но обычно я никому о том не рассказываю. – Он улыбается, но глядит не на меня, а, как и я, на бутылки. – Уж очень стариковское хобби.

Не удержавшись, я прыскаю.

– Никакое не стариковское, – говорю, но звучит не очень-то убедительно. Потому что, наверное, это и правда так.

Колтон поворачивается ко мне.

– Нет, правда. Это дедушка меня научил. Несколько лет назад. – Он замолкает, оглядывая заключенные в стекло корабли. – Он называл их «бутылки терпения». Раньше, когда моряки на много месяцев уходили в море, они мастерили такие поделки из всего, что попадалось под руку на корабле. Ну, чтобы скоротать время.

Я наблюдаю за тем, как он их рассматривает, как улыбка чуть-чуть соскальзывает с его лица, и все, что он сказал, складывается в моем сознании воедино – «несколько лет назад», «бутылки терпения»…

– У меня раньше было много времени, – сообщает он, – и дедушка, видимо, решил, что это наилучший способ его скоротать. Как-то раз он принес мне набор с деталями, положил его на стол, и мы вместе строили корабль, пока не закончили. – Он смотрит на кораблик, который держит в руках, и теперь опять улыбается. – Его ты и выбрала. Самый первый сделанный мной корабль.

– Можно? – спрашиваю я, протягивая руку к бутылке.

Он передает ее мне, и я подношу бутылку к глазам, разглядывая кораблик с его крошечными парусами.

– Как ты помещаешь их внутрь?

– Волшебство, – отвечает он.

Я толкаю его плечом в плечо, и соприкосновение отдается во мне легкой дрожью.

– Ну правда. – Пытаюсь говорить серьезно. – Как ты это делаешь?

Колтон поворачивается ко мне лицом и осторожно кладет ладони поверх моих, так что теперь мы держим бутылку вместе в разделяющем нас тесном пространстве. Он смотрит на меня поверх изгиба стекла, согревая мои ладони теплом своих рук.

– Строишь кораблик снаружи бутылки в сложенном виде. Потом помещаешь его внутрь и надеешься, что все было сделано правильно. Тянешь за веревочку, чтобы поднять мачты и паруса, и, если тебе повезет, происходит чудо. Они поднимаются и начинают жить.

Замолчав, он опускает глаза на кораблик за толстым стеклом, а я не могу отвести взгляд от него самого. Как наяву я вижу, как он сидел в этой комнате вместе со своим дедом, худой и бледный, как на фотографиях, и терпеливо строил один маленький корабль за другим в ожидании, когда с ним самим произойдет чудо. В ожидании того, что поможет ему самому подняться и снова начать жить.

– Это не сложно, – произносит он после долгого молчания. – Просто оно хрупкое, вот и все.

Хрупкое.

Это слово цепляет меня, напоминая о том, что говорила о сердце Колтона медсестра.

– Они такие красивые, – говорю я. – Ты еще делаешь их?

Он на секунду отводит взгляд, потом вновь смотрит мне в глаза и улыбается.

– Нет. Это было… – Он останавливается, видимо, спохватившись. – Нет смысла строить кораблики, которые никогда не увидят океан, когда ты можешь каждый день видеть его своими глазами.

Щелкает выключатель, и я понимаю, что наш разговор – тот, что происходит здесь, в его комнате – закончен.

– Кстати об океане, – говорит он. – Хорошо бы нам выехать, чтобы не пропустить салют.

– Хорошо, – говорю я. – Я только переоденусь.

Но, еще не готовая уйти, замираю – и касаюсь его, его груди. Легко. Осторожно.

Хрупкое, думаю я.

Но он не ощущается таким под моей ладонью. Ничуть. Сквозь все разделяющие нас слои – его рубашку, шрам, который она скрывает, твердую поверхность его груди – я почти ощущаю ровное, отчетливое биение его сердца.

Мое собственное сердце пропускает удар, и внезапно меня притягивает к нему на шаг ближе. Долгое мгновение, которое само по себе тоже кажется хрупким, мы стоим вот так, замерев в дверях. Колтон опускает взгляд на мою ладонь, лежащую на его груди, и, хотя мне хочется задержать ее, задержать это чувство, я позволяю ладони упасть и, шагнув мимо него, выхожу в коридор, оставляя корабли, и ощущение близости, и стук наших сердец кружиться в воздухе позади. 

Глава 22

Свет разразится там, где солнца не бывает.

И там где моря нет –

Но есть приливы и отливы сердца.

    Дилан Томас


Поначалу мне кажется, что красноватый оттенок воды – это игра света. Мы спускаем каяк на воду в тот самый момент, когда последний кусочек солнца ускользает за горизонт, оставляя за собой насыщенно-оранжевое небо, которое быстро синеет по краям. Еще тепло, а вода такая спокойная, что больше похожа на озеро, чем на океан.

– Вау, – шепчу я после того, как мы с Колтоном вытаскиваем каяк на мелководье. – Здесь так красиво вечером.

Колтон все смотрит вдаль.

– Я мог бы стоять и смотреть на это бесконечно.

– Я тоже, – соглашаюсь. И думаю: так, как сейчас. Утопая ступнями в песке, пока их омывает прохладная вода… вместе с тобой.

– Готова? – Колтон придерживает каяк, чтобы я села.

Я забираюсь внутрь, он тоже, и мы, устроившись на сиденьях, опускаем наши весла в темную воду и начинаем легко преодолевать одну маленькую волну за другой. Я смотрю, как мое весло, проходя сквозь водную гладь, оставляет позади крошечные завихрения цвета ржавчины.

– Почему вода такого цвета? – спрашиваю я через плечо.

– Это красный прилив, – отвечает Колтон.

– Красный прилив? – Я озираюсь вокруг. Мне не очень-то нравится, как оно звучит, особенно после того, как я позволила уговорить себя уплыть из нашей маленькой бухточки в темноту – чтобы посмотреть на салют с воды. Я оглядываюсь на него. – Страшно даже спросить, что это.

– На самом деле ничего страшного нет, – говорит он. – Все дело в особых водорослях, которые вдруг, ни с того ни с сего, разрастаются по всему побережью. Это просто потрясающе, когда оно происходит.

– Правда? – Я все смотрю на воду, пока мы плавно скользим по ней. Выглядит она скорее грязной, чем потрясающей.

– Угу. Это такая совершенно внезапная штука – никто не может ни предсказать ее, ни контролировать. Наверное потому, что никто толком не знает, почему оно появляется, но по ночам…

Он таинственно замолкает, и когда я оборачиваюсь, его лицо лучится уже знакомым мне светом. И я улыбаюсь.

– Что по ночам? – спрашиваю.

Он поглядывает на воду, словно раздумывая, говорить или нет, потом сверкает улыбкой, от которой на щеках у него появляются ямочки.

– Подожди. Скоро сама увидишь.

– Вот теперь мне действительно страшно.

Колтон смеется.

– Тут нечего бояться, честное слово. – Веслом он указывает на силуэт пирса вдали. – Поплыли. Нам надо поторопиться, если мы хотим быть на месте к началу салюта.

Я смотрю на пирс, выдающийся в океан под быстро темнеющим небом.

– Это так далеко… Ты уверен, что мы сможем вернуться? Мы не потеряемся в море? И этот красный прилив… он нас не съест?

– Не могу ничего обещать. – Колтон пожимает плечами. – Но сегодня вечером я готов рискнуть. – Он улыбается уверенно и спокойно – на воде он явно как дома, – и в этот момент я вновь ощущаю, как воздух между нами начинает вибрировать.

– Готов рискнуть, значит?

Он медленно кивает, стараясь выглядеть серьезным.

– Только ради тебя.

– Что ж, – говорю я, не в силах сдержать улыбку. – В таком случае, я тоже готова рискнуть.

– Хорошо, – отвечает Колтон, и я точно знаю, что на сей раз он и надеялся, и рассчитывал на такой ответ. Он смотрит мне в глаза, не отрываясь, и улыбка снова прокрадывается на его лицо. – Ты не пожалеешь.

Небо становится цвета индиго, и над океаном, пока мы плавно движемся по его ровной глади, появляются первые звезды, крошечные и яркие. Мои взмахи веслом поначалу такие сильные, настолько полны нервной энергии, что мне кажется, я смогу догрести до горизонта и обратно и не устать. Но через несколько минут тишины мы соскальзываем в наш привычный молчаливый ритм, я расслабляюсь и вновь оказываюсь там, где ничего нет, кроме океана, небес и нас, плывущих вместе сквозь невидимое пространство, где одно заканчивается, а другое находит начало.

Мои глаза привыкают к сумеркам почти с той же скоростью, с какой вокруг нас опускается темнота. Я закрываю их ненадолго, чтобы впитать в себя воздух, океан и ночь. Все вокруг словно наэлектризовано, словно заряжено жизнью, энергией, обещанием будущего. И я, двигаясь по воде сквозь темноту, тоже ощущаю себя такой. Это ощущение зарождается глубоко в груди и разрастается так, что его становится трудно сдержать. Я вспоминаю фотографию у себя на комоде, красное стеклянное сердце, надежно укрытое в центре бутылки, потом все корабли Колтона, и внезапно осознаю значение слов, написанных на стене:

Кораблю безопасно в гавани, но не для этого строят корабли.

Вот, для чего их строят. Вот, для чего они предназначены, для этого ощущения здесь и сейчас. И может быть… может быть, наши сердца предназначены для этого тоже.

Мои глаза еще закрыты, когда я чувствую, что ритм Колтона пропускает удар, и понимаю, что он поднял весло из воды.

– Вот оно, – слышу я из-за спины его взволнованный голос. – Куинн… ты это видишь?

Я открываю глаза, и Колтон, как можно дальше наклонившись вперед, чертит веслом сквозь воду рядом со мной. В первую секунду я уверена, что это обман зрения. Уже совсем стемнело, вдалеке, на пирсе, мерцают огни, а в небе над нашими головами – точечки звезд, но в том месте, где его весло разрезало водную гладь, возникает бледно-голубое сияние. Я моргаю, и оно исчезает.

– Видишь? – спрашивает Колтон и, прежде чем я успеваю ответить, снова проводит веслом по воде. Бледно-голубое сияние появляется вновь и с той же быстротой исчезает.

Что это? – Я смотрю на воду во все глаза в ожидании, что оно повторится.

– Вода. – С негромким смехом Колтон опускает конец весла за борт и, с силой вращая им, зажигает новую вспышку голубого света, ярче, чем в прошлый раз.

– Но… – Не договорив, я повторяю за ним. Кручу веслом и с изумлением вижу, как вокруг него появляется такое же голубое сияние. Смеюсь во весь голос. Этому… этому… я даже не знаю, как это назвать… нет никакого логического объяснения.

Я чувствую, что Колтон наблюдает за мной.

– Я надеялся, что нам повезет это увидеть, – произносит он.

– Но что это? – Я все рисую веслом круги, по-прежнему не веря своим глазам.

– Это называется биолюминисценция, – отвечает он. – Ее создают те самые водоросли, о которых я тебе говорил. – Колтон зачерпывает веслом немного воды, и когда капли, стекая с его края, ударяются о водяную поверхность, на ней появляются крошечные, едва различимые пятна голубого света. В темноте мне не видно его лица, но, судя по голосу, он улыбается от уха до уха.

– А как они… – Я опять веду веслом по воде, все еще пытаясь понять, как нечто подобное может существовать в реальности.

– Такой у них защитный механизм, – говорит он. – Вроде рефлекса. Когда что-то их задевает, они отвечают светом. – Он описывает веслом широкий полукруг, и нежно-голубое сияние появляется вновь – и почему-то кажется более особенным, ведь теперь я знаю, почему оно происходит. Потому что, когда этим маленьким растениям страшно, они начинают сиять.

– Это… настоящее волшебство. – Я легко касаюсь веслом воды. У меня кружится голова – и тому причина ночь, океан и сияние. И Колтон, ведь это он показал мне все эти волшебные вещи. Подарил их мне.

– Откуда ты столько знаешь о стольком? – спрашиваю я.

Колтон смеется.

– Вопрос с подвохом?

– Нет, я имею в виду…

Я кусаю губу, жалея о том, что нельзя забрать свой вопрос назад, потому что меня пугает то, что я имела в виду. Я чуть не спросила, каким образом он угадывает, что именно показывать мне или в какие места приводить. И почему эти места и вещи неожиданно оказываются для меня самыми нужными, самыми правильными. После смерти Трента я точно отошла от жизни на шаг, потому что поняла, какая она на самом деле хрупкая. Но Колтон… он с самой первой нашей встречи стал возвращать меня обратно в жизнь. Показывая мне прекрасную сторону ее хрупкости.

– Неважно, – говорю, помолчав. – Я сама не знаю, что имела в виду.

Издалека доносится приглушенное «бум», и я рада, что оно отвлекает внимание Колтона от меня.

– Начинается, – произносит он, задрав подбородок к небу. Я тоже поднимаю глаза и успеваю увидеть белый след, который вскоре взрывается яркими, мерцающими точками света, и они, словно гигантская люстра, полукругом повисают над океаном. Колтон снимает весло с колен. – Поплыли.

– С таким чудом в воде мне и никакой салют не нужен, – говорю я, продолжая кружить веслом. Мне, наверное, никогда не надоест смотреть на этот нежно-голубой свет.

– Сегодня Четвертое июля, салют нужен всем, – говорит Колтон. – Давай.

Он опускает весло в воду и отправляет нас плыть вперед. Я присоединяюсь к нему, только теперь держу глаза широко раскрытыми, чтобы впитать как можно больше всего, пока мы, оставляя за собой мягкое голубое свечение, движемся сквозь ночь и темноту навстречу гулким залпам и взрывающимся огням. Спустя несколько минут мы оказываемся так близко, что я улавливаю запах серы и чувствую, как взрывы салюта отдаются глубоко в груди. Люди, собравшиеся на пляже, радостно вскрикивают всякий раз, когда ночное небо, потрескивая, освещают красные, белые, голубые огни. Мы подплываем к пирсу еще ближе, и во всполохах цвета и света мне становится видно, как волны омывают его поросшие мидиями сваи. Вытащив весло из воды, Колтон укладывает его на днище каяка, я делаю то же самое и поворачиваюсь к нему.

– Так, – произносит он. – Хочешь смотреть на салют с самого лучшего места?

– Мы разве еще не на нем? – спрашиваю я, не отрывая глаза от неба.

– Почти. Погоди.

Еще одно «бум» отдается в моей груди, и я вздрагиваю, внезапно ощутив ночную прохладу. Каяк покачивается, Колтон бросает что-то за борт, и оно с брызгами и тяжелым бульканьем уходит под воду.

– Якорь, – поясняет он. – Чтобы нас не унесло.

Я киваю, а он наклоняется вперед и отстегивает от моего сиденья накладку. В темноте почти ничего не видно, но его руки знают, что делать.

– Положи ее себе в ноги, как подушку. Я послежу за балансом.

Я приподнимаюсь, чтобы вытащить из-под себя накладку, и кое-как укладываю ее себе в ноги, после чего Колтон протягивает мне три сложенных полотенца.

– Вот, – говорит он. – Постели на дно. А потом ложись на спину и клади ноги вот сюда, на середину. – Он похлопывает по плоской перегородке, которая разделяет наши сиденья.

– А ты?

– Я тоже сейчас лягу.

– Окей.

Какое-то время мы неловко барахтаемся, не зная, куда девать руки и ноги, ведь мы так близко, и каждый старается подвинуться так, чтобы другому было удобно. Я получше разглаживаю полотенца, а потом осторожно опускаюсь вниз, как он говорил.

Как только я заканчиваю, Колтон всего за секунду пересаживается сам и, медленно опустившись, вытягивает ноги на приподнятой секции рядом с моими. Каяк плавно покачивается на воде, пока мы лежим, задевая друг друга ногами, и, несмотря на прохладу ночного воздуха, по моим ногам поднимается жар.

– Вот теперь мы на самых лучших местах, – произносит Колтон. В алом сиянии, вспыхнувшем над нами, его лицо краснеет, как и мои пылающие щеки.

Мне требуется усилие, чтобы отвести от него взгляд, но все-таки я откидываюсь на спину и поднимаю глаза вверх. Высоко в небо выстреливает новый заряд, белый вертикальный штрих, и после задержки в долю секунды, когда я начинаю думать, что он погас, ослепительно-голубой свет взрывается над нами, а затем начинает мягко и медленно опадать перед тем, как рассеяться в воздухе вокруг нас.

Мы лежим, глядя, как салют взрывается и рассыпается на искры, и я чувствую грудью раскатистый грохот, чувствую жар его ног, переплетенных с моими, и с каждой проходящей секундой во мне нарастает и становится крепче что-то еще. То, что я не могла предсказать, а теперь не могу ни контролировать, ни объяснить. Притяжение, которому я больше не хочу – не могу – сопротивляться.

Лодка мягко качается, когда я сажусь, и я не удивлена, увидев, что Колтон уже там. Я знаю, он чувствует то же самое. Мы сидим безмолвно лицом к лицу в сиянии над и под нами. Столько света после столькой тьмы.

Он поднимает руку к моей щеке, пропускает сквозь пальцы мои волосы, а потом, едва касаясь, проводит большим пальцем по крошечному шраму на моей нижней губе.

И то, что я почувствовала, когда впервые увидела его, и наши миры столкнулись, стремительно возвращается вновь. Сквозь меня проносится дрожь. Я тянусь к теплу его ласки и, сделав судорожный вдох, подношу кончики пальцев к его груди.

– Куинн, я… – шепчет он, и шепот замирает у моего рта, когда пространство меж нами исчезает, и наши губы наконец соприкасаются. Тысячи фейерверков взрываются внутри меня, и я чувствую их и в нем тоже, в его губах, прильнувших к моим, в его ладонях в моих волосах и в том, как мы притянули друг друга ближе.

Все прочее отступает, и в этот момент, когда мы соприкасаемся, мы – это свет. 

Глава 23

Одна из самых трудных в жизни вещей – хранить в сердце слова, которые нельзя произносить.

    Джеймс Эрл Джонс


Пока мы плывем в темноте обратно, я вижу перед собой одно: пересеченную мной черту. И я в смятении. Я все еще чувствую губы Колтона на своих губах, чувствую сильное и вместе с тем нежное желание, которым были пронизаны его прикосновения. Но, закрывая глаза, я вижу прежде всего его лицо в момент, каким оно было за секунду до нашего поцелуя. Открытым. Полным доверия. Не знающим о правде, вокруг которой я кружу так долго, что она начала превращаться в ложь.

Мы плывем в тишине – скорее напряженной, нежели уютной, и всю обратную дорогу я гадаю, чувствует ли это напряжение Колтон. И на берегу понимаю, что да. Он не произносит ни слова, только коротко улыбается мне, когда мы поднимаем каяк и уносим его, истекающего холодными каплями над нашими головами, к автобусу. Погрузив каяк, Колтон достает из рюкзака сухое полотенце и протягивает его мне.

– Вот, – говорит он. – Я буду… я дам тебе переодеться.

– Спасибо, – отвечаю, и он исчезает за автобусом.

Я остаюсь одна. Воздух на берегу отчего-то холоднее, чем на воде, и я, хоть и завернулась в полотенце, дрожу, пока трясущимися руками снимаю купальник и вожусь с платьем. Сквозь окно мне виден силуэт Колтона. Он стягивает через голову рашгард, собирается достать из кабины футболку, и я поспешно отворачиваюсь, стараясь сосредоточить внимание на пуговицах платья. Но когда с его стороны открывается дверца, я мельком вижу его в свете включившегося плафона – взъерошенные соленым бризом волосы, горящие от ночной прохлады щеки. Губы, которые были такими же солеными и прохладными на вкус, когда он меня целовал. Легкий трепет поднимается из центра моей груди и рассылает по всему телу волны тепла, пока дверца не захлопывается, и кабина вновь не погружается в темноту. Я делаю глубокий вдох. Выдыхаю протяжно и медленно. Выбора нет. Я должна рассказать ему все – особенно при тех чувствах, что я испытываю сейчас.

Заканчивая переодеваться, я тяну время. Медленно заворачиваю в полотенце мокрый купальник. Делаю новый глубокий вдох, закрываю глаза и еще раз проигрываю в памяти наш поцелуй. И только потом берусь за ручку пассажирской дверцы. Когда я ее открываю, Колтон бросает на меня быстрый взгляд и, повернув ключ в замке зажигания, тянется к приборной доске.

– Прости. Надо было сразу включить печку. Замерзла, да?

Я киваю и, забравшись внутрь, подношу сложенные лодочкой ладони ко рту, словно всему виной холод, а не то, что я собираюсь сказать. Потом захлопываю дверцу и с усилием сглатываю. Ну же. Скажи ему.

– Колтон, я должна кое-что…

– Хочешь сходить в спа?

Мы заговариваем одновременно, и наши слова смешиваются, перекрывая друг друга.

Он смеется.

– Прости. Давай ты первая.

– Я… – Колеблюсь, но вот улыбка приподнимает уголки его рта, и жалкая горстка моей решимости рассыпается на крупицы. – Куда сходить? – спрашиваю я.

– В спа. – Его глаза сияют в свете приборной доски. – В Sandcastle Inn на крыше есть отличный бассейн, а я знаю код. Можно побыть там немного. Согреться.

В его голосе столько надежды, что на миг я позволяю себе представить, как сижу вместе с ним в бассейне на крыше отеля, в ночной воздух поднимается пар, вокруг нас бурлит горячая вода, и…

– Не могу, – отказываюсь я слишком быстро. – Мне… мне надо домой. – Тянусь через плечо за ремнем и защелкиваю его, будто в знак окончательного решения.

– Я не понимаю, – произносит Колтон. В его голосе больше нет улыбки.

Он всматривается в мое лицо, выискивая причину, по которой я вдруг отдалилась, отступив в темноту, а я гляжу на свои руки, лежащие на коленях, и молчу. Я не могу ничего сказать.

Его телефон, лежащий на приборной доске, пищит, и Колтон выключает его, даже не взглянув на экран.

Я кошусь на телефон. Хочу, чтобы Колтон уделил сигналу внимание, потому что знаю, что это было напоминание о приеме таблеток.

Колтон откашливается, выпрямляется на сиденье.

– Там, на воде… там было…

Всем своим существом я хочу, чтобы он договорил до конца. Я хочу узнать, что было на воде – для него. Но он отворачивается и долго смотрит перед собой, барабаня пальцами по рулю.

– Прости, – произносит он. – Я думал, ты тоже почувствовала… – Качая головой, он заводит мотор. – Неважно. Я довезу тебя до машины.

Он выкручивает руль, и мы медленно выезжаем на дорогу, что ведет к его дому – и еще дальше от правды о Тренте, о его сердце и о том, что я тоже пережила то, о чем он говорил.

– Остановись, – мягко прошу я. Колтон нажимает на тормоз и поворачивается ко мне, на его лице – неприкрытая надежда. – Я тоже… – признаюсь я. – Я тоже это почувствовала.

И глядя, как на него снисходит облегчение, пытаюсь быть такой же смелой и честной, каким был он секунду назад.

– Сегодня ночью… – Я делаю паузу, собираясь с духом. – Сегодня ночью я впервые за долгое время почувствовала нечто подобное. С тех пор… – Она совсем рядом, правда, вновь всплыла на поверхность. – С тех пор, как потеряла очень близкого мне человека, – договариваю, обретая голос. – Человека, которого я любила. – Правда открылась, но совсем чуть-чуть, и мое мимолетное облегчение длится недолго.

– Я знаю. – Колтон опускает глаза на руль.

Все во мне – дыхание, мысли, пульс – обрывается.

– Знаешь?

Он окидывает меня взглядом, и я не вижу в его глазах ни ожидаемой обиды, ни гнева. Только сочувствие.

– Потому что ты сдерживаешься, – говорит он тихо. – Так порой поступают люди, когда кого-то теряют. – Пауза. – Или когда думают, что потеряют. У меня была девушка два года назад, которая стала вести себя точно так же, когда я… – Он откашливается. – Она сдерживалась со мной. Так, как ты.

Мое сердце, совершив скачок, снова начинает биться, вколачивая в ребра чувство вины вперемешку с тревогой и облегчением. Он не знает, что говорит о Тренте, но понимает гораздо больше, чем я считала.

– Мне так жаль, – говорю я. – Надо было сказать тебе раньше, но я…

сдерживалась не только из-за чувства вины перед Трентом. Я сдерживалась, потому что боюсь того, что произойдет, если ты узнаешь правду. Того, что я могу потерять.

Вверх по моему горлу поднимается ком, а глаза наполняются слезами, готовыми пролиться как только я скажу то, что должна сказать.

– Не жалей. – Колтон склоняется ко мне. Касается моего лба в невесомом поцелуе, который ничего не просит взамен, и я закрываю глаза, утопая в этом ощущении и желая, чтобы все могло быть так просто.

Он целует меня в висок, скользит губами вниз по щеке и замирает в одном дыхании от моих губ.

– Ты сама говорила, – шепчет он, – нельзя жалеть о том, над чем ты не властен.

Его губы задевают мои, и я чувствую, что больше не хочу сдерживаться. Я тянусь к нему, я почти срываюсь в пропасть нового поцелуя, но он отстраняется – ровно настолько, чтобы в темноте между нами мы могли заглянуть друг другу в глаза.

– Пожалуйста, – шепчет он, – не жалей ни о чем. Особенно об этом. 

Глава 24

Больше всех неподвластно нам наше сердце, и мы не только не можем командовать им, но и вынуждены ему подчиняться.

    Жан-Жак Руссо


Я еду домой. В темной, тяжелой тишине, изредка прерываемой только светом встречных машин. Перед глазами всполохами мелькают моменты сегодняшней ночи: закат, сияние воды, салют, наш поцелуй. И моменты другой ночи и другого поцелуя.

В первый раз Трент поцеловал меня, когда мы плавали у нас в бассейне. Поздно ночью, когда все легли спать. Я проплыла мимо него под водой, ощущая, как колышутся за спиной волосы, и надеясь, что сверху мой силуэт смотрится так же красиво, как казалось тогда мне самой. Когда я вынырнула, Трент был прямо напротив. Его ладони, едва касаясь, легли мне на талию, и мы зависли на воде, гадая и одновременно угадывая, что скоро произойдет. Наш первый поцелуй был мягким и сладким. Вопросом, оставившим на губах вкус летних ночей и арбузной жвачки, которую он часто жевал.

Воспоминание вызывает в моем сердце крошечную боль. Нечто вроде тоски, далекой и ностальгической.

Память о его поцелуе теперь легче шепота. А память о поцелуе Колтона яркая и живая. Первый поцелуй Трента был робким и нерешительным, он был вопросом, тогда как, целуя Колтона, я словно заранее знала ответ. Я знала, что ответ – это мы.

Но все так запуталось – в нас и вокруг нас. Чувство вины и утраты. Секреты и ложь. Он не знает стольких вещей, о которых я не могу не жалеть, потому что они мне подвластны. Или потому что я так считала – до сегодняшней ночи, пока не испытала то давно позабытое чувство, которое, как мне казалось, мне больше не суждено испытать.

Когда я сворачиваю к дому, в окнах темно. Несколько минут я сижу и смотрю на небо, на котором столько звезд, словно оно ненастоящее. Словно нечто настолько хрупкое и прекрасное не может существовать. А потом в комнате Райан вспыхивает свет, и я хочу одного: чтобы она убедила меня в обратном.

Она вздрагивает, когда я без стука врываюсь в ее спальню.

– Привет, как прошел… – Видит мое лицо и перестает улыбаться. – Что случилось?

И этого мне хватает, чтобы сорваться. Я делаю несколько шагов к кровати, на которой она сидит, падаю ей на грудь, и все, что я удерживала в себе, выплескивается наружу.

– Эй, эй, эй… – Она обнимает меня. – Что с тобой, что случилось?

Я крепко зажмуриваюсь и сжимаюсь в клубок, пока она гладит мои вздрагивающие плечи.

– Куинн. – Она немного отодвигает меня от себя. – Что стряслось?

Я снова вижу перед глазами наш поцелуй.

– Я… он… – Слышу его слова – пожалуйста, не жалей ни о чем, особенно об этом – и, закусив нижнюю губу, провожу ладонями по лицу, которое стало горячим и мокрым от слез.

– Он что? – С нарастающим на лице беспокойством Райан выпрямляет спину.

Я мотаю головой.

– Мы поцеловались, и это было… и я… – Спотыкаюсь на очередном всхлипе и роняю подбородок на грудь.

Голос Райан становится мягче.

– Мы ведь с тобой уже говорили, это нормально – чувствовать…

– Нет, – говорю я, поднимая лицо.

– Да, Куинн. Ты должна мне поверить. Вы с Трентом…

– Дело совсем не в этом!

Резкость моего восклицания удивляет нас обеих, и Райан замолкает, оглядывая меня, мои заплаканные глаза и вздрагивающий подбородок.

– А в чем? – наконец спрашивает она. Медленно, словно боится ответа.

Я сглатываю слезы, которые вместе со страхом перед тем, что она подумает, застревают у меня в горле.

– Я сделала одну ужасную вещь, – шепчу и, чтобы не смотреть ей в лицо, опускаю взгляд на свои перекрученные на коленях руки. – То, что нельзя было делать, и теперь…

Моя ладонь закрывает рот, сдерживая всхлип и слова, которые я обязана произнести вслух.

Райан фиксирует взгляд на моих глазах.

– Что именно? Расскажи мне. Что бы там ни было.

Долю секунды я колеблюсь, а потом делаю, как она попросила.

Я рассказываю ей обо всем, начиная с написанного мною письма. Рассказываю, сколько дней я ждала ответ, сколько ночей искала его. Рассказываю о блоге Шелби и о том, как в конце концов я его нашла. О том, что я не собиралась знакомиться с ним, но, когда это произошло, захотела узнать его ближе. И о том, что теперь, зная его, я меньше всего на свете хочу причинить ему боль. А потом я рассказываю ей о нашем сегодняшнем поцелуе. О том, что я почувствовала, о том, что он заметил, что я сдерживаюсь, о том, как потом он просил меня ни о чем не жалеть. И, выговорившись, поднимаю на нее взгляд.

После того, как у меня заканчиваются слова, моя сестра очень долго молчит. Я сижу на ее кровати, вокруг – скомканные салфетки, и с опухшими глазами жду, когда она успокоит меня, скажет, что все будет хорошо, что он поймет, или что все не так ужасно, как кажется, но она молчит. Вздыхает глубоко и смотрит на меня так, словно сожалеет о том, что собирается мне сказать.

– Ты должна рассказать ему.

– Знаю. – Признание вызывает новый поток слез, но Райан продолжает.

– И не только потому, что он заслуживает знать правду. Рассказать ему – это единственная возможность сделать настоящим то, что есть между вами – чем бы оно ни было, и если ты этого хочешь.

Она смотрит прямо на меня, ее глаза серьезны.

– Но сперва ты должна решить, чего именно хочешь. Думаю, ты уже на полпути к этому, но…

Сделав паузу, она сжимает губы, а потом произносит нечто такое, что в потаенных глубинах души я знаю сама.

– Если ты хочешь открыться Колтону, то сначала ты должна отпустить Трента. Позволь ему остаться частью того, кто ты есть – твоей первой любовью, твоими воспоминаниями, твоим прошлым. Но отпусти его, – говорит она тихо. – Только так ты сможешь быть здесь и сейчас. 

Глава 25

И вы бы смирились со сменой времен года вашего сердца, подобно тому, как принимаете смену сезонов, проходящих через ваши поля. И наблюдали бы с безмятежностью за зимами ваших печалей.

    Халиль Джебран


Завязав шнурки, я встаю. Смотрю на свое отражение в зеркале. Дышу. А потом позволяю себе перевести глаза на фотографии, на которых мы с Трентом. Я рассматриваю их, следуя взглядом по раме к висящему рядом с ними цветку, который он мне подарил. Высохшему, поблекшему. Делаю еще один глубокий вдох, протягиваю ладони и как можно нежнее обнимаю его.

Я опускаю глаза на картинку, которую вырезала из журнала Райан. На сердце в бутылке, выброшенной на пустынный пляж, и вспоминаю, что сказал Колтон о своих кораблях – что он больше не хочет строить их, потому что им никогда не увидеть океан. И внезапно понимаю его.

Я чувствую то же самое.

Выскальзывая за дверь, я стараюсь не шуметь, потому что мне нужно сделать это одной. Ноги выносят меня на крыльцо, на дорогу, и я вновь начинаю дышать. Мое сердце вновь начинает работать.

Мои ноги приходят в движение, поочередно отталкиваясь от земли, но в конце подъездной дорожки я останавливаюсь. Дышу. А потом сворачиваю на дорогу, которую столько времени избегала. И бегу по ней, по дороге, которая стала нашим началом, к месту, которое, как мне казалось, стало моим концом.

Я так давно не была здесь, что поначалу все выглядит незнакомым. Деревья стали выше, виноградная лоза разрослась. Но я знаю эту дорогу. Знаю, где она делает поворот. Знаю место, где вдоль ограды и в поле росли дикие подсолнухи.

Где они растут до сих пор.

Такие яркие под летним небом, они покачиваются на ветру. Я останавливаюсь, и мне почти удается услышать его голос.

Эй! Постой!

Я закрываю глаза и вижу его, как он стоит там, улыбаясь, и держит в руке цветок. Но потом это воспоминание выталкивает другое. Разбитая ограда, огни сирен, брызги крови и лепестки на земле.

Я открываю глаза и снова оказываюсь в настоящем, где на земле нет шрамов, а за восстановленной оградой растут подсолнухи, высокие и прекрасные.

Не сводя глаз с золотистого поля, я поднимаю руку, в которой держу высохший цветок, над головой. И смотрю, как склоняются, колышутся высокие стебли, пока растираю в пальцах хрупкие лепестки и отпускаю крохотные частички парить на ветру. Все наши первые мгновения, все последние. Все, что было меж ними. Они кружат в невидимых потоках, танцуют, а потом один за другим исчезают и переносятся в место, частью которого останутся навсегда. 

Глава 26

Страх парализует. Это первая из причин, по которой реципиенты не пишут родным доноров. Они боятся каким-то образом причинить им боль или ущерб, напомнив о смерти любимого человека, не понимая при этом, что боль утраты остается с семьей умершего навсегда… Вторым препятствием является время, необходимое для того, чтобы пациент оправился – физически и морально. Во избежание отторжения реципиенту приходится принимать огромное количество медикаментов. Подбор дозировки и процесс привыкания может затянуться на несколько месяцев, если не лет, что причиняет душе и телу колоссальный урон.

    Карен Ханнас «Почему они не пишут?»


Когда я останавливаюсь напротив проката, страх завязывает мой желудок тугим, тяжелым узлом. Я заставляю себя выбраться из машины. Дверь проката, прижатая кислородным баллоном, широко распахнута, висит табличка «открыто», но, заглянув внутрь, я вижу, что за стойкой никого нет. И мнусь на пороге, пока в голове кружатся сказанные моей сестрой слова.

Ты должна рассказать ему. Он заслуживает знать правду.

Все это я знала и раньше. Я молчала из страха потерять его, но сейчас, стоя в дверях проката, я понимаю, что еще сильнее боюсь причинить ему боль. Моя решимость начинает осыпаться, когда я представляю, каким станет его лицо после моих слов, и мне приходится собрать в кулак все свои силы, чтобы не растерять ее. Спустя долгое мгновение я делаю глубокий вдох и, перешагнув порог, захожу внутрь, где в лучах полуденного солнца сияют чистотой стойки со снаряжением, а под потолком, обдувая меня уже привычным запахом пластика и неопрена, лениво кружится вентилятор. Я оглядываюсь. Жду, что вот-вот из подсобки появится Колтон с широкой улыбкой на лице и охапкой спасательных жилетов в руках, но он не выходит. Никто не выходит.

Я делаю несколько робких шагов в сторону подсобки и вдруг за гулким шорохом вентилятора слышу голос.

– Ты прекратишь или нет? – Это Колтон, но из-за того, как резко он отсекает слова, его голос почти неузнаваем. – Я совершил ошибку, – произносит он. – Хватит уже об этом.

Я застываю на месте.

– Колтон, пожалуйста, не злись на меня. – Второй голос принадлежит Шелби, и он тоже повышен. – Я просто хочу убедиться, что ты осознал: тебе нельзя совершать такие ошибки. Как только ты начинаешь пропускать прием лекарств, то сразу, в ту же секунду, возникает риск отторжения. Как ты не понимаешь? Ты можешь умереть.

Я не смею шевельнуться. Стараюсь не дышать.

– И потому тебе больше нельзя так ошибаться, Колтон, – продолжает Шелби. – Никогда. Неважно, надоело тебе, или из-за них ты паршиво себя чувствуешь, или ты… отвлекся на что-то. – Она вздыхает.

Узел у меня в животе сам собой затягивается туже.

– Отвлекся? – выплевывает Колтон в ответ. – На что? На девушку? На жизнь? Прошло больше года. Мне что, так и сидеть у себя в комнате, проверять температуру, пульс и все прочее, следить за часами, чтобы не пропустить следующую дозу, и думать о том, что все это – жизнь взаймы? На этом мне сконцентрироваться, да?

Голос Шелби становится сердитым.

– Ты понимаешь, насколько эгоистично ведешь себя? Насколько неблагодарно?

Нет, нет, нет.

Если мне становится больно от ее слов, то не представляю, как они должны были ранить Колтона. Наступает мучительно долгая тишина, и мне едва удается удержать себя от того, чтобы не зайти и не встать между ними.

– Вау, – наконец выдыхает он. Тон холодный. Безжизненный. – Ты-таки добралась до сути. – Он откашливается. Смеется, но смех безрадостный. Злой. – Все. Тема закрыта. Достало.

Шаги. Быстрое шарканье его шлепок по полу в сторону двери. Мой страх перерастает в панику, я боюсь, что меня обнаружат, и оглядываюсь, ища, куда спрятаться – не только от Шелби и Колтона, но от всех тех вещей, рассказать которые я пришла.

– Тема закрыта? Неужели? – парирует Шелби, и шаги останавливаются. – А как же то письмо? Там тоже прошел почти год, Колтон. – Ее голос вновь становится спокойным, но спокойствие это притворное, похожее на то, что напускает на себя человек, когда, заряжая стрелу, знает, что с ее помощью выиграет битву.

Она понятия не имеет, сколь далекую цель поражает ее стрела.

Поднимающаяся в моей груди паника превращается во что-то тяжелое и густое; с каждым ударом сердца оно заполняет меня целиком, проникает, подобно крови, в каждую клетку и оседает там, пока мои ноги врастают в цементный пол, а комната начинает кружиться.

Я сползаю по стене вниз. То письмо.

– Извини. – Голос Шелби становится мягче, с нотками сожаления по краям, но она продолжает. – Я понимаю, это тяжело. И я знаю, ты напишешь его родителям, как только будешь готов. Но ответь, по крайней мере, на письмо, которое получил ты сам. Та бедная девушка потеряла своего парня. Она пыталась связаться с тобой. Такие письма просто нельзя оставлять без ответа. Ты представляешь, каково ей?

Та бедная девушка.

Мне становится нечем дышать. Я сижу, крепко зажмурившись, не пуская слезы, что хотят пролиться по моим щекам. Та бедная девушка, которая пыталась связаться с тобой. Которая нашла тебя, когда ты не ответил. Которая с самого первого момента вашей встречи лгала тебе.

Тишина длится целую вечность. Меж стен проката натягивается напряжение, так сильно, что оно может лопнуть в любую секунду.

Мысленно я заклинаю Шелби остановиться, но она продолжает.

– Возможно, тебе станет легче, когда ты напишешь ответ. Возможно, тогда ты вспомнишь, что это дар, Колтон. А не бремя.

Я чувствую, что Колтон срывается еще до того, как он начинает говорить.

– Ты думаешь, мне нужны напоминания? – Он весь – острые углы и открытые раны. – Ты считаешь, таблеток по расписанию, кардиотерапии и биопсий недостаточно? Или шрама у меня на груди. Ты считаешь, этого мало?

– Колтон…

– Ни дня не проходит, чтобы мне в сотый раз не напомнили о том, как мне повезло. Что я должен быть благодарен. Что я должен быть счастлив просто оттого, что я жив. – Он замолкает. Прочищает горло. – И что я жив по одной-единственной причине. Потому что тот парень – чей-то любимый, сын, брат, друг – погиб.

Его тирада и то, как он произнес «тот парень» – словно Трент был каким-то незнакомцем, – вышибает из меня воздух, хоть я, скорчившись на полу, и так почти не дышу. Во мне тоже вспыхивает огонек гнева – на него и на саму себя. Из всех правил, нарушенных, чтобы найти Колтона, я выдержала всего одно. Я утаила имя Трента, и теперь жалею об этом. Я жалею, что не написала о Тренте все, не рассказала во всех деталях, каким он был, чтобы Колтон знал, кем был «тот парень». Быть может, тогда он бы написал мне ответ.

У меня дрожат руки, я порываюсь выйти из тени и задать ему вопросы, на которые хотела получить ответ, но каким-то образом забыла об этом.

В воздухе повисает вязкая, напряженная тишина. А потом Колтон продолжает:

– Ты представляешь, каково мне, Шелби? Что, по-твоему, я должен ответить на такое письмо? Сказать, что мне очень жаль ее парня? Пообещать заботиться о его сердце? Дать слово ежедневно напоминать себе и никогда не забывать, что я жив, потому что он – нет?

У Колтона перехватывает голос.

– Неужели ты не понимаешь? Я хочу забыть – обо всем. Что такого ужасного в том, что я хочу жить нормальной жизнью?

– Колтон, я имела в виду совсем… – Шорох. Наверное, она шагнула к нему.

– Оставь, – прерывает ее он. – Оставь меня в покое. – Замолкает, и в тишине мое сердце грохочет, отдаваясь в ушах. – Мне не нужны никакие лишние напоминания.

Оттолкнувшись от стены, я поднимаюсь. Концентрируюсь на том, чтобы не упасть, переставляя ноги – торопливо, молча, отчаянно. Мне необходимо уйти.

И почти на пороге чувствую на плече такой знакомый вес его теплой руки.

– Куинн? Что ты… – В его голосе еще есть надлом, но ради меня он пытается скрыть его, я это слышу.

Я кусаю изнутри щеку. Знаю, что должна обернуться, но не могу.

– Эй, – ласково произносит он и поворачивает меня к себе лицом.

Наши глаза встречаются, и я вижу, что в его зеленых глазах, обычно таких ясных, бушует шторм. Стоя со сведенными на переносице бровями, он выглядит так, словно хочет сбежать отсюда не меньше меня.

Я кошусь на подсобку за его плечом, не желая, чтобы Шелби вышла и увидела меня здесь.

– Прости, надо было сперва позвонить, я…

Колтон коротко оборачивается в сторону сестры и всего того, о чем он не хочет вспоминать, и я испытываю укол вины, когда он возвращает взгляд на меня, не представляя, что самое главное напоминание находится не где-то, а прямо здесь. Перед ним.

– Нет, я рад, что ты пришла, просто…

Его ладонь лежит на моем плече, и я стараюсь не замечать поток сложных чувств, заполонивших меня от его прикосновения. Стараюсь не смотреть ему в глаза.

– Не уходи, – просит он. – Идем со мной.

– Куда? – невольно вырывается у меня. И я невольно поднимаю на него взгляд.

– Куда-нибудь, – отвечает он. – Неважно. Пожалуйста, просто… идем со мной.

Отчаяние в его голосе омывает меня, точно волна, проникая сквозь крошечные трещинки внутрь, к местам, запрятанным дальше, глубже всего. Оно вызывает во мне желание крепко-крепко обнять его и желание убежать; но я не делаю ни того, ни другого.

Я никогда не видела его таким страдающим. Таким потерянным. И в этот момент, пока я смотрю на него, стоящего передо мной, я понимаю, как сильно нужна ему.

И как сильно он нужен мне.

Я ищу знаки, которые указывали бы на то, что он знает правду о девушке, написавшей ему письмо, но их нет.

Не говоря ни слова, я киваю, а он берет меня за руку, и мы уходим. Куда-нибудь, лишь бы не оставаться здесь.

Глава 27

Нас можно назвать живыми лишь в те моменты, когда наши сердца осознают то, что для нас дорого.

    Торнтон Уайлдер


Мы едем. Стекла опущены, в кабине яростно кружит ветер, заполняя пустоту нашего молчания соленой прохладой. Я не знаю, куда именно мы направляемся, и мне все равно. Мы просто едем вперед, пытаясь заглушить шум наших мыслей воем ветра. И только за пределами города, на пустом двухполосном шоссе, уходящим на север, плечи Колтона и хватка, с которой он держит руль, чуть-чуть расслабляются.

– Ты была когда-нибудь на Биг-Суре? – спрашивает он голосом, лишенным обычной легкости. Так он дает мне понять, что не планирует признаваться о ссоре с Шелби, но я больше не могу молчать.

– Колтон… – начинаю я нерешительно.

Он бросает на меня взгляд краешком глаза.

– Там есть одно место. Наверное, самое мое любимое из всех, правда я очень давно там не был. Такой прозрачной и синей воды, как там, больше нигде нет. Иногда видно футов на двадцать, до самого дна. А с правой стороны пляжа со скалы течет водопад. Я уже давно хочу отвезти тебя туда, – добавляет он, улыбаясь. В его голос прокрадывается знакомый мне оптимизм, и он становится больше похож на себя. Или на того Колтона, которого он дает мне увидеть. – Можно захватить по дороге еды, устроить пикник около водопада, вытащить каяк, провести идеальный день…

– Колтон. – На сей раз получается тверже, и я надеюсь, этого достаточно, чтобы он понял: нам нельзя игнорировать то, что произошло. Между нами слишком много всего недосказанного, и, как бы нам обоим того ни хотелось, больше так продолжаться не может.

Он вздыхает. Его взгляд дергается к боковому окну, затем возвращается на дорогу.

– Я просто хочу ненадолго оттуда выбраться. – Он ерзает на сиденье, барабанит пальцами по рулю. – Там, с сестрой…

– Все нормально, – говорю я быстро. Мне видно, насколько ему некомфортно, и моя решимость продолжать разговор слабеет. – Ты не обязан ничего объяснять. Моя ведет себя ровно так же, когда волнуется, к тому же это касается только вас, и…

Опять я хожу вокруг да около.

– Значит, ты все слышала, – произносит он.

Я отворачиваюсь к окну, к холмам, поросшим золотистыми летними травами, прячусь от слов, которые снова и снова продолжаю проигрывать в голове. От его слов и слов Шелби. А потом признаюсь.

– Слышала. Но это не мое дело, я…

– Все нормально, – останавливает меня Колтон. – Я не пытался соорудить из этого секрет. – Он коротко оглядывается на меня. – Ну, почти.

Слово «секрет» вонзается мне в живот, и я не могу заставить себя оглянуться, хоть и чувствую, что его взгляд задержался на мне. Опускаю стекло еще ниже, желая, чтобы ветер подхватил все наши секреты и унес прочь.

– В общем, – заговаривает он, снова ерзая на сиденье, – рассказывать особенно не о чем. – Его глаза возвращаются на дорогу. – Несколько лет назад я серьезно заболел. В сердце попала вирусная инфекция и потрепала его так сильно, что мне понадобилось новое. Меня внесли в списки на трасплантацию, кучу времени я ждал, то в больницах, то дома, пока в прошлом году наконец не получил новое сердце.

Я делаю резкий вдох. Все эти вещи я давно знаю, но, услышав их от него самого, испытываю совершенно новую боль.

Колтон делает паузу, и на краю этой паузы я слышу все то, о чем он умолчал. То, что он говорил Шелби о Тренте и о письме. О том, какой его жизнь была раньше и какой стала сейчас. Молча я жду. Готовлюсь к тому, что он все-таки заговорит, но он, продолжая неотрывно смотреть на крутые повороты шоссе, едва заметно кивает, словно это было все. Словно рассказ закончен.

Я тоже медленно киваю, словно услышала все это в первый раз, словно все вот так просто, но мне стоит больших усилий сохранить дыхание ровным, а лицо нейтральным. То, как он изложил мне свою историю – будто рассказывать больше нечего, – похоже на закрытую дверь, предназначенную для того, чтобы не пустить меня дальше. Возможно, таким образом он хотел меня уберечь, но уже слишком поздно. Слишком много я знаю.

Я знаю, что за фотографиями, на которых он улыбался, и за постами Шелби о том, с какой позитивной стойкостью переносит свою болезнь ее брат, стояли боль, страдания и чувство вины. Слабость и госпитализации. Потеря веса, отеки, процедура за процедурой. Аппараты, трубки и бесчисленные лекарства. Воспаряющие надежды и невыносимые разочарования. Сборы денег его семьей и дежурства у его кровати. Большие страхи и маленькие победы.

За стеклом больничного бокса и за порогом его дома бурлила жизнь. Его друзья и родные дышали воздухом океана, впитывали кожей воду и солнечный свет. У него же была только его комната, заполненная кораблями, которым не суждено было покинуть свои стеклянные порты. Но он всегда улыбался в камеру. И обменял смерть на нечто большее, чем на пожизненную зависимость от лекарств. Он обменял ее на бремя вины.

Мысль о том, чтобы сделать все еще хуже, невыносима. Только не сейчас, когда я узнала, сколь сильную боль он испытывает до сих пор. Я отворачиваюсь к окну, чтобы рвущийся в него ветер стал оправданием для обжигающих мои глаза слез.

– Все нормально, – повторяет Колтон. – Теперь я здоровый. Сильный. – Он улыбается, стараясь говорить небрежно, и приставляет к груди кулак. – Все равно рано или поздно оно бы открылось. – Пожимает плечами. – Просто мне, наверное, нравилось, что ты познакомилась со мной, не зная всей этой истории.

– Почему? – Мой голос не слышнее шепота.

Склонив голову набок, он обдумывает мой вопрос, потом открывает рот, но так ничего и не произносит. Я смотрю прямо перед собой, пытаясь дать ему время найти ответ, пока мы делаем очередной крутой поворот. Дорога, обнимая гору, вьется высоко над океаном, и я рада, что с пассажирского места не видно обрыв.

Я вижу лишь небо и океан. Бескрайний, сверкающий в лучах солнца, и мне хочется, чтобы мы оказались там на каяке и дрейфовали по аквамариновой, залитой солнцем глади воды в безопасном пространстве между океаном и небом, где имеет значение только настоящий момент.

Колтон пожимает плечами.

– Потому что с тобой я не думаю о прошлом и… – Он останавливается. Улыбается, но незнакомой, ранимой улыбкой, и ту же ранимость я замечаю в его глазах. – То был довольно темный период моей жизни, и после всего этого ты была…

Он вновь оглядывается на меня. Его глаза серьезны.

– Ты была словно свет.

И в этот момент я срываюсь. Наплывают слезы, и я беру Колтона за руку, пытаясь сдержать их, пока вспоминаю себя, впервые заметившую его в кафе, его, стоящего с подсолнухом у меня на пороге, нас внутри полой скалы в струящихся сверху лучах. Нас на воде – два силуэта между светящимся океаном и небом, где взрывался салют.

Я не могу рисковать всем этим. Я не могу его потерять.

Глядя на меня, он ждет, когда я отвечу. Когда скажу, что чувствую то же самое. Дорога перед нами резко уходит на поворот, вынуждая Колтона сбавить скорость и притягивая его взгляд вперед. Притягивая меня к нему, и на сей раз я не сопротивляюсь.

Прислонившись к нему, я вижу краешек пропасти, океан и камни далеко-далеко внизу, о которые разбиваются волны, и на долю секунды мне кажется, что я стою на самом краю, решая, прыгать вниз или нет. А потом понимаю, что это уже случилось. Я прыгнула так быстро, так далеко, что не заметила, как это произошло, и возврата назад нет, и держаться мне не за что – кроме него. 

Глава 28

В жизни бывают невыразимо глубокие моменты, которые их невозможно объяснить с помощью слов. Их суть можно сформулировать лишь безмолвным языком сердца.

    Мартин Лютер Кинг


После нескольких извилистых миль с обрывом с одной стороны и зеленым склоном, усеянным оврагами и маленькими водопадами, с другой, шоссе уходит от побережья. Мы проезжаем мимо указателя «Площадка для кемпинга», но Колтон сворачивает налево – к парковке на прибрежной стороне шоссе. В киоске, чтобы оплатить стоянку, никого нет, и, поскольку парковка пуста, можно выбрать любое место. Колтон останавливает автобус рядом с оградой под развесистым кипарисом, раскинувшим свои зеленые ветви широко и плоско, будто огромный бонсай.

В тишине Колтон оглядывается.

– Не верится, что ты здесь со мной. – Наклонившись через сиденье, он целует меня, и я чувствую на его губах улыбку. – Это мое любимое место. Самое-пресамое. Идем.

Мы выходим и, оставшись стоять у открытых дверц, потягиваемся в лучах полуденного солнца. Воздух здесь другой: холодный, более слоистый. Запах соли смешивается с запахами деревьев и цветов, которыми сплошь покрыты холмы. С того места, где мы стоим, океана не видно и не слышно, но я чувствую его – точно так же, как чувствую, как расслабляется с каждым глотком воздуха Колтон.

– Пошли посмотрим на воду, – говорит он.

Не успеваю я ответить, как он подхватывает меня за руку и уводит к короткой деревянной лестничке через ограду, которая ведет к тропинке, вьющейся сквозь высокую зеленую траву и исчезающей на краю обрыва. Мы взбираемся вверх, спускаемся и идем, держась за руки, по тропинке. Мы не разговариваем, но нам и не нужно. Сладость воздуха, соприкосновение наших рук, отдаленный шум океана – все вместе оно идеально. Именно так, как нам нужно. И мы именно там, где должны быть.

Когда тропинка приводит нас к отвесной лестнице вниз, перед нами разворачивается вид на океан, и мои ноги сами собой останавливаются.

– Вау, – выдыхаю я. – Какая красота.

– Я знал, что тебе понравится, – говорит Колтон с усмешкой, обводя взглядом широкую бухту, заполненную бирюзовой водой. В южном ее конце изящной белой дугой срывается с утеса водопад и, струясь по песку, встречается с океаном. Колтон дышит медленно и глубоко, словно впитывая окружающий нас пейзаж и сравнивая каждую его деталь с картинкой, сохранившейся у него в памяти.

– Давно ты здесь не был? – спрашиваю я.

Он не отводит глаз от воды.

– Давно. Лет десять, наверное. В последний раз мы приезжали сюда с отцом. Вдвоем, только он и я. Разбили палатку прямо на пляже. – Он улыбается. – Взяли с собой каяк и доски и весь день не вылезали из воды, а вечером жарили на костре хот-доги и маршмеллоу и смотрели, как над океаном падают звезды.

– Здорово.

– Да. Идеальный день. По крайней мере, таким я его запомнил. Часто вспоминал его, пока болел. – Он мельком оглядывается на меня. – Тогда я считал его лучшим днем своей жизни.

Мы вместе смотрим, как волна – гораздо больше волн, что я видела в Шелтер Ков, – набирает высоту и скорость, а затем обрушивается вниз с грохотом, который слышен даже издалека.

Колтон присвистывает.

– Как у тебя с храбростью?

– Не настолько хорошо, – отвечаю я, когда следующая волна, разбившись, выстеливает вверх белой пеной. – Уж слишком там неспокойно.

Он согласно кивает.

– Да, для каякингда погода не очень. – Мы смотрим, как через бухту прямой, пенистой линией проносится очередная волна. – А вот для серфа самое то.

Забавно, что всякий раз, когда он произносит нечто подобное, я думаю, что это до жути страшно. Сама я по-прежнему предпочитаю ловить мелкие волны около пирса.

– Если хочешь, можешь посерфить, а я посмотрю. – На площадке, где мы стоим, есть скамейка, и я знаю: ему пойдет на пользу побыть немного в воде.

– Правда? Ты не против?

– Нет, иди. Я для таких волн пока не готова, но я видела, что умеешь ты.

Он поворачивается ко мне и улыбается, а потом, неожиданно для нас обоих, притягивает меня к себе для сладкого, быстрого поцелуя.

– Спасибо. Я ненадолго.

– Не спеши. Катайся, сколько захочешь.

– Хорошо. Я только переоденусь и возьму доску.

Он уходит было на тропинку, но сразу останавливается и возвращается, чтобы поцеловать меня еще раз – более глубоким поцелуем, от которого все мое тело омывают маленькие волны тепла.

Чуть отодвинувшись, он прижимается лбом к моему лбу. Смотрит мне в глаза. Улыбается.

– Ладно. Я все-таки пойду переоденусь.

– Ладно, – отзываюсь я эхом. – Я буду здесь.

Лицом ко мне он делает несколько шагов назад и, пока не поворачивается, не сводит с меня глаз. Глядя, как он бежит по тропинке к автобусу, я хочу, чтобы он вернулся и снова поцеловал меня. И знаю, что, если он это сделает, я больше не смогу сдерживаться.

К тому времени, как он возвращается, я уже стою на следующей деревянной площадке между пролетами лестницы. Здесь тоже есть скамья, а за ограждением открывается фантастический вид на бухту и водопад.

– Я принес тебе толстовку, – говорит Колтон, протягивая ее мне. – На всякий случай. – Он наклоняется для нового быстрого поцелуя, а потом, в рашгарде и шортах, сбегает с доской подмышкой по лестнице вниз, и мне радостно видеть его таким. Его походка вновь стала легкой.

Встав у ограждения, я наблюдаю за тем, как он бросает доску в насыщенную синеву воды, ложится на нее и начинает грести с грацией и непринужденностью человека, который не проводит ни дня вдали от океана. Глядя на него, никому и в голову не придет, что когда-то он был другим. Ничего этого не видно со стороны.

Напротив него вздымается высокая волна. Я начинаю нервничать, как если бы она шла на меня, но Колтон, погрузив руки в воду, гребет сильнее и в момент, когда волна вот-вот обрушится вниз, опускает нос доски. На долю секунды мне становится виден его силуэт на фоне водной стены, сквозь нее просвечивает солнце, и это настолько прекрасно и настолько невероятно, что мне хочется закричать.

Со стороны океана веет прохладой и неуловимым намеком на скорый дождь. С голыми плечами мне становится зябко, и я натягиваю толстовку, пока Колтон, прокатившись на первой волне, сразу начинает грести ко второй. На горизонте что-то сверкает, так быстро, что я гадаю, не показалось ли, но вскоре слышу глухие раскаты грома. Собираются тучи, отбрасывая на воду бледную серую тень и начиная наползать на солнце, такое яркое еще несколько мгновений назад.

Колтон ловит очередную волну, и в тот же миг небо разрезает зигзаг молнии. Сразу следом рокочет гром. Поднимается ветер, я замечаю на волнах барашки, но Колтон, вместо того, чтобы поплыть обратно, разворачивает доску и устремляется навстречу вздымающейся волне. На щеку мне падает крупная капля дождя. Смахнув ее, я смотрю на воду, на Колтона, летящего на волне на фоне грозового неба, и хочу, чтобы он поскорей выходил. Вновь вспыхивает молния. Он машет мне, повернув к берегу, кивает, словно успокаивая меня, потом показывает один палец – «последний раз».

Я тоже машу ему, а капли с неба падают все чаще, одна за другой, покрывая мокрыми пятнами лестницу и добавляя к запахам в воздухе новый слой. Еще одна вспышка в небе, удар грома – и начинается дождь. Накинув капюшон, я щурюсь, наблюдая сквозь ливень за тем, как Колтон ловит волну. Закончив, он сразу начинает грести назад и, добравшись до берега, снова мне машет, а потом засовывает доску подмышку.

Колтон бежит через пляж, пока над нами гремит гром, кричит мне что-то, но его слова теряются в порывах ветра. Вода с неба льется стеной, осыпая мое лицо и голые ноги маленькими уколами холода и пропитывая толстовку насквозь.

Добежав до меня, Колтон испускает радостный вопль, а я, не выдержав, хохочу, представив, какой у меня видок с прилипшими к щекам волосами.

– Побежали! – орет он сквозь грохот бури и волн.

Ловит меня за руку и тянет к лестнице, а там показывает, чтобы я шла впереди. Я прыгаю через ступеньки, подгоняемая холодом, ливнем и тем фактом, что он прямо за мной. Снова сверкает молния. Я визжу, а Колтон хохочет во весь голос у меня за спиной.

– Бежим, бежим, бежим!

К тому времени, как мы поднимаемся наверх, тропа уже превратилась в маленькую бурлящую речку, и мои шлепки при каждом шаге скользят по земле. За оградой ярко-бирюзовым пятном в серой пелене дождя маячит автобус, пока я карабкаюсь по лестничке с Колтоном за спиной. Дождь барабанит по крыше автобуса так громко, что почти перекрывает щелчок, с которым я открываю дверь, мы вваливаемся внутрь, сначала я, потом Колтон, и в падении захлопываем ее за собой.

На секунду возникает ощущение, будто во всем мире выключили звук, но затем с неба обрушивается новый поток дождя, еще громче прежнего. Выдохнув, я откидываюсь на сиденье, и Колтон, тоже тяжело дыша, плюхается рядом со мной. Мгновением мы молчим, а потом взрываемся хохотом. Колтон стряхивает с волос воду, я тоже выжимаю волосы и отлепляю от груди его вымокшую толстовку.

– Обалдеть. – Он еще задыхается. – Появилось будто из ниоткуда.

– Нет, я давно заметила, что скоро начнется. Никогда не видела ничего подобного. Я думала, в тебя попадет молния, пока ты был на воде.

– Я тоже, – признается он. – Ничто так не напоминает о том, что ты жив, как небольшая стычка со смертью. – Колтон улыбается, а потом достает из-за спины пару полотенец. Протягивает одно из них мне.

Сначала он вытирает волосы, я тоже, после чего стаскиваю мокрую толстовку и вешаю ее на спинку водительского сиденья. Когда снаружи доносится новый удар грома, ливень сразу усиливается. Я набрасываю полотенце на плечи и туго стягиваю его концы, а потом мы забираемся на кровать и, прислонившись к стене, переводим дух и смотрим, как струи дождя заливают окна.

– Как бы нам при таком раскладе не пришлось тут заночевать, – произносит Колтон, с улыбкой поглядывая на меня. – Такой дождь, даже к водопаду не сходишь.

– Не говоря уже о хот-догах и падающих звездах.

– Вот-вот. – Колтон качает головой. – У меня есть только… – наклонившись через меня, он просматривает содержимое бардачка – …полбутылки воды, четыре жвачки и два батончика Rolo. Не знаю, как у нас получится выжить. – Он усиленно пытается сохранить серьезность, но уголок его рта дергается вверх. Его пробирает дрожь.

– Нам надо снять мокрую одежду, – говорю я, только сейчас заметив, как холодно.

С улыбкой во все лицо Колтон приподнимает бровь.

– Ты считаешь?

Я смеюсь.

– Как-то не так прозвучало. Я имела в виду…

Колтон все улыбается, к моим щекам приливает жар, и я делаю вторую попытку.

– Я имела в виду, мы ведь промокли, замерзли, и ты можешь…

С негромким смешком он протягивает руку и заправляет мне за ухо мокрую прядку волос. И в крохотное мгновение, пока его пальцы легко касаются моей кожи, в воздухе между нами что-то ощутимо меняется. За серой пеленой дождя, который с мерным шумом льется снаружи, все за пределами пространства, где мы сидим, размывается, и я приникаю к нему.

Руки Колтона обнимают меня, переносят к нему на колени, и мы оказываемся лицом к лицу. Полотенце соскальзывает с моих плеч, по телу бежит дрожь, но я не чувствую холода. Только жар его рук, которые плавно движутся вверх по моей спине к мокрым, спутанным волосам, а после скользят по плечам и шее, оставляя везде, где они касаются меня, след из крошечных искр. Я целую его, и на вкус он как океан, и дождь, и все, чего я хочу в этот момент.

Вдали гулко грохочет гром, и я чувствую, как в нас обоих волной нарастает желание. Наши губы становятся все более жадными, тела, вжимающиеся друг в друга, хотят быть ближе, еще ближе. Колтон сбрасывает с плеч полотенце, и мои губы смещаются на его шею, а пальцы опускаются по груди на живот и бегут вдоль резинки его шорт.

Он импульсивно привлекает меня к себе и снова находит мой рот, а я берусь за край своего топа. Тяну мокрую, липнущую к коже ткань вверх и пока нащупываю за спиной застежку лифчика, от холодного воздуха по моему телу проносится новая волна дрожи.

Когда бретельки соскальзывают по моим рукам вниз, и лифчик падает на пол, Колтон делает резкий вдох. Он берет мое лицо в ладони и, тяжело дыша, прижимается лбом к моему лбу. Все в расфокусе; мы глядим друг на друга, глаза в глаза.

Я слышу, как по крыше стучит дождь. Чувствую биение сердца в груди и наше дыхание, прерывистое и дрожащее.

Совсем чуть-чуть отодвинувшись, Колтон проводит большим пальцем по моему шрамику, оставшемуся со дня нашей встречи. Я закрываю глаза, и он целует его. Делает глубокий вдох, потом отклоняется назад, и я, открыв глаза, вижу, что он держится за края рашгарда. Помедлив всего один миг, он стягивает рашгард через голову, и мы остаемся сидеть друг против друга.

Обнаженные в мягком свете.

Мой взгляд уходит от его глаз и спускается к той части его торса, которую он так долго скрывал. И у меня перехватывает дыхание.

Тонкая и отчетливая линия шрама начинается сразу над выемкой, где сходятся его ключицы, и доходит до середины груди. Я чувствую, как он наблюдает за мной, пока я разглядываю его, и ждет, что я сделаю дальше, и в этот момент желание коснуться его становится настолько непреодолимым, что я тянусь к нему, но не уверена, можно ли, и моя ладонь нерешительно останавливается в разделяющем нас пространстве.

Не говоря ни слова, он берет мою руку и подводит к центру своей груди. Прижимает ладонью к коже, и я чувствую стук, которому вторит мое собственное сердцебиение.

– Куинн…

Мое имя, произнесенное шепотом, притягивает меня к нему – туда, где есть только мы, только сейчас.

Я откидываюсь на кровать и тяну его за собой, пока он не опускается на меня всем весом своего тела.

Его губы спускаются по моей шее вниз, мягко задевают ключицы, потом возвращаются вверх, и мы стираем поцелуями наше прошлое. Мы стираем поцелуями все, что не является нами здесь и сейчас. Наши шрамы и нашу боль, наши тайны и чувство вины. Мы отдаем их друг другу и забираем друг у друга, пока они не растворяются в ритмичном шуме дождя.

И дыхания.

И биения наших сердец. 

Глава 29

В жизни бывают минуты, когда так наполнено сердце,

Что при малейшем толчке иль если падет в него слово

Камешком легким, оно готово уже расплескаться,

Тайну свою, точно воду, на землю пролить невозвратно.

    Генри Уодсворт Лонгфелло «Сватовство Майлза Стендиша»


Я просыпаюсь так медленно, что поначалу воспринимаю только одно: ровный, приглушенный стук и размеренное движение то вверх, то вниз там, где лежит моя голова. Меня окутывает тепло, но сразу за ним начинается сырой от дождя воздух, и потому мне хочется прижаться к Колтону, к теплу его кожи и биению сердца, теснее.

На долю секунды это желание ошеломляет меня. Очень долго я думала о Колтоне, как о человеке с сердцем Трента, теперь же – и я не знаю, когда и как это произошло – такие мысли кажутся мне чем-то отдаленным. Даже неправильным. Стук, который я слышу и чувствую, – это сердце Колтона. Я открываю глаза и, стоит мне увидеть очертания его подбородка, загар обернутой вокруг меня руки, как все случившееся возвращается ко мне теплым приливом. Я вспоминаю, как прижимались ко мне его мягкие губы, пока над нами несмолкаемо стучал дождь. То были наши сердца, его и мое; принадлежащие только нам моменты.

Сквозь запотевшие окна проникает рассеянный свет. Снаружи по-прежнему доносится тихий шелест, перемежаемый стуком, с которым на металлическую крышу автобуса падают с кипариса, под которым мы припаркованы, крупные капли воды.

Я притрагиваюсь к нему, кончиком пальца рисую невесомую линию от центра его груди до шеи, и Колтон ежится от моего прикосновения. Делает глубокий вдох и, как недавно, накрывает мою руку своей, а после кладет ее себе на грудь и улыбается, не открывая глаз.

– Привет, – говорю я, вдруг оробев немного, ведь наши тела под покрывалом все еще переплетены.

Колтон приоткрывает один глаз, потом второй, и наклоняет подбородок, чтобы взглянуть на меня.

– Значит, мне не приснилось. – На его лице расплывается улыбка. – Ну, по крайней мере, на этот раз.

Я смеюсь и награждаю его шутливым тычком, но стоит мне вспомнить нас в шуме дождя и представить, что он думал обо мне подобным образом, как сквозь меня проносится новая волна тепла. Я дотягиваюсь до его губ, вокруг меня обвиваются его руки, и в момент, когда все опять начинает исчезать, я слышу жужжание своего телефона.

Приподнимаюсь, чтобы проверить, кто это, но Колтон снова увлекает меня к себе и между поцелуями шепчет мне в губы:

– Не волнуйся об этом сейчас.

Я целую его в ответ, телефон продолжает жужжать, потом замолкает. Раздается сигнал автоответчика. Где-то в уголке моего подсознания просыпается беспокойство. Я говорила Райан, что собираюсь к Колтону. Может, она просто проверяет, все ли в порядке.

В обычной ситуации я бы не стала придавать этому значения, но из-за грозы – и того факта, что я не там, где обещала быть, и уже поздно – беспокойство разрастается настолько, что я отстраняюсь от Колтона и, набросив на грудь покрывало, беру телефон.

Когда загорается экран, все во мне обрывается.

Двенадцать пропущенных звонков.

От мамы, бабушки, Райан.

Один за другим.

– О боже.

Моментально насторожившись, Колтон садится.

– Что? – спрашивает он. – Что такое?

Я вожусь с телефоном, пытаясь включить автоответчик.

– Я… я не знаю… наверное, что-то…

Меня прерывает настойчивый голос Райан.

– Куинн, это папа. Тебе нужно немедленно приехать в больницу.

Двери приемного отделения с шорохом раздвигаются, и вместе с едким запахом антисептиков на меня с силой, к которой я не готова, обрушиваются воспоминания о том, как я была здесь, в этой самой больнице, в последний раз. Я вспоминаю себя – в ужаснейшем состоянии, с кроссовком Трента, зажатым в руке, папу у стойки регистратуры, лица его родителей при виде меня. Трента уже увезли из приемного отделения. Решения были приняты, бумаги подписаны, священник вызван. Прощальные слова произнесены – без меня.

Я останавливаюсь, пытаюсь дышать, и пол внезапно начинает уплывать у меня из-под ног.

– Эй. – Колтон подхватывает меня под локоть. – Ты как?

Я открываю рот, но вид моих родных удерживает меня от ответа. Они сидят на тех самых бежевых стульях, на которых я вместе с папой ждала, когда мне позволят увидеть Трента. И попрощаться с ним.

Теперь там сидят бабушка, мама и Райан. Напряженно, не разговаривая. Мама смотрит в пространство перед собой с таким выражением на лице, словно вся тяжесть вины лежит на ней – и словно перебирая в уме все, что должна была сделать иначе. Райан, которая выглядит так, точно находится на грани слез, уставилась в невидимую точку на полу, будто слезам не пролиться, если не сводить с этой точки взгляд. И бабушка. Она сидит очень прямо, очень неподвижно, с сумочкой на коленях и руками, сложенными поверх, спокойная в окружении безмолвного шторма.

На мою спину мягко опускается ладонь Колтона.

– Это твоя семья?

Я киваю, готовясь к слову «инсульт», а потом ухожу вглубь приемного отделения, к рядам стульев. Райан замечает нас первой. У нее округляются глаза, и в этот момент я понимаю, как, должно быть, выгляжу со стороны: волосы растрепаны и вьются вокруг лица, тушь потекла, на плечах болтается еще влажная толстовка Колтона.

– Что случилось? Что с папой? – Мои глаза наполняются слезами, готовыми пролиться, каким бы ни был ответ. – У него был инсульт?

Мама, поднявшись, обнимает меня так крепко, что мне становится страшно, что все гораздо хуже, чем я предполагала. Спустя какое-то время она расслабляет руки, но не отпускает меня.

– Пока неясно. Станет известно после обследования.

– Но что случилось? Как он… я думала, что…

Я не договариваю, потому что понимаю, что в последние недели и не вспоминала о его лечении, о его медосмотрах и о симптомах. Я просто заключила, что теперь он в порядке. Что ему ничто больше не угрожает.

Я позволила себе забыть, что так не бывает.

– Он помогал мне с картинами, – не отрывая взгляда от пола, отзывается со своего места Райан. – И вдруг… стал как-то странно разговаривать. Я решила, что он шутит, и засмеялась. – Она поднимает лицо, в ее глазах слезы. – Я засмеялась, а у него закатились глаза, и он упал. Упал и…

Райан заламывает руки, и тогда бабушка кладет поверх них ладонь и крепко прижимает их к ее коленям.

– А потом ты начала действовать, позвонила 911, и это было все, что ты могла сделать.

– Нет, я должна была догадаться сразу. Если бы я позвонила раньше…

Мама перебивает ее, не позволяя винить себя.

– Милая, ты сделала все, что на твоем месте сделал бы любой из нас. Все прочее не в нашей власти.

Мне кажется, мама сама не верит своим словам. Я буквально вижу, как она терзается, перебирая мысленно все те превентивные меры, которые не испробовала с моим отцом, и мне хочется остановить ее и сказать, что иногда ничего поделать нельзя – как бы сильно мы не жалели и не хотели, чтобы все обернулось иначе.

Колтон, стоящий рядом со мной, откашливается и переминается с ноги на ногу, что кроме меня замечает одна только бабушка.

– Куинн, ты не представила нас своему другу. – Она кивает в моем направлении, и внутри меня распространяется беспокойство.

Колтон делает шаг вперед и протягивает бабушке руку.

– Я Колтон.

Бабушка заключает его руку в ладони.

– Очень рада, Колтон. Ты, очевидно, и есть та причина, по которой Куинн внезапно увлеклась океаном. И я понимаю, почему, – говорит она, подмигивая ему. – Это моя дочь Сьюзан, а это Райан, сестра Куинн.

– Приятно познакомиться, – говорит Колтон.

Мама вежливо улыбается, а Райан встает и пожимает ему руку, после чего переводит взгляд с него на меня и обратно.

– Я много о тебе слышала, – говорит она.

Я смотрю на нее в упор, чего она, разглядывая Колтона, не замечает. Но потом она мельком оглядывается на меня, и я взглядом заклинаю ее ничего больше не говорить.

– Много хорошего, – уточняет Райан, уловив намек. – Спасибо, что приехал вместе с ней.

– Конечно, – отвечает Колтон.

Довольно долго мы стоим и молчим, пока не появляется усталый врач с планшеткой в руках.

– Миссис Салливан?

– Да? – Мама встает.

Вся наша группа разом задерживает дыхание, а врач обводит нас взглядом.

– Я могу говорить прямо? О вашем муже.

Мама кивает.

– Окей. Хорошая новость в том, что ваш муж стабилен, это был не инсульт, а значит непоправимого ущерба не нанесено.

Мы киваем, будто все понимаем, и готовимся ко второй – плохой – новости.

– Плохо то, что это вторая его ТИА, и УЗИ сосудов выявило в сонной артерии, ведущей к мозгу, небольшой тромб. Если не принять меры, то в ближайшем будущем инсульт или нечто худшее неизбежно. Есть несколько вариантов лечения, но время дорого, поэтому я бы предпочел как можно скорее положить его на операционный стол.

Мама кивает, обдумывая его слова, и мы все тоже.

– Можно увидеть его?

– Конечно, – отвечает врач. – Идемте со мной.

Она мельком оглядывается на нас, и бабушка машет на нее.

– Иди. Мы побудем здесь.

Бабушка еще говорит, а мама уже уходит вместе с врачом. Я вижу, что мы напрочь исчезли из ее мира, но не обижаюсь. Сейчас для нее существует только один человек – мой отец. Я думаю о них двоих, о том, сколько лет они прожили вместе – тридцать шесть, – о том, что я чувствовала, когда потеряла Трента спустя малую часть от этого времени. И о том, что будет, если я потеряю Колтона. Для мамы, конечно, из-за всех этих лет все иначе, но страшно подумать, насколько наш мир зависит от любви к другому человеку.

Райан падает на сиденье. Ей легче, но ненамного.

– Поверить не могу, что я над ним посмеялась. Просто… все произошло так быстро, что сначала я ничего не поняла.

Бабушка мягко заговаривает с ней:

– Перестань. Что было, то было. Дело прошлое. Не надо себя корить. – Она берет Райан за руку. – Давай-ка сходим с тобой прогуляться.

Рука Райан безвольно повисает в бабушкиной, и, покачав головой, она делает еще один судорожный вдох.

– Вставай, – произносит бабушка с чуть большим нажимом.

Это привлекает внимание моей сестры, и между ними двумя вспыхивает искорка взаимопонимания. К Райан эхом вернулся тот самый приказ, который она в свое время отдала бабушке. Она с трудом сглатывает. Кивает, а затем подчиняется. Бабушка оглядывается на нас с Колтоном.

– С вами двумя все будет нормально?

– Да, – отвечаю я, хоть и не совсем в этом уверена.

– Хорошо. Мы ненадолго. – Она обнимает Райан за плечи и уводит на улицу, в пасмурный вечер.

А я, наконец, выдыхаю.

Колтон садится со мной рядом.

– Страшно было, да? – Он кладет руку мне на колено. – Но, похоже, с твоим отцом все будет хорошо.

– Хотела бы я, чтоб была такая гарантия, – отвечаю я, глядя на него.

Он сжимает губы.

– Ее никогда нет. Ни для кого из нас. Но такова жизнь.

Минуту мы молчим.

– Хочешь есть? – спрашивает Колтон. – Или пить? Кофе, горячий шоколад или еще что-нибудь? Я тут, в больнице, все знаю. Где что найти. – Он улыбается, и это невероятно, как легко теперь ему даются эти маленькие отсылки ко временам, когда он болел. Словно он испытал облегчение, выпустив свою тайну наружу.

– Можно просто воды? – слабым голосом откликаюсь я.

– Сейчас будет. – Колтон быстро поднимается на ноги, обрадовавшись возможности быть полезным, но потом склоняется ко мне, приподнимает за подбородок мое лицо, и я смотрю прямо на него, а он – прямо на меня. Он хочет что-то сказать, но в итоге просто касается в нежном поцелуе моего лба. – Куинн, я… Я сейчас вернусь.

Он уходит куда-то по коридору, а я, прислонившись к спинке, засовываю руки в карманы толстовки и закрываю глаза, чтобы минуту подумать и успокоить дыхание. Я стараюсь сосредоточить мысли на том, что случилось с отцом, на словах доктора и на том, что скорее всего все будет хорошо. Но вижу лишь Колтона в бледных вспышках грозы, свою ладонь на его груди, его губы на моих губах и дождь, обволакивающий нас, словно сон.

Я открываю глаза, и флуоресцентный больничный свет прогоняет воспоминания прочь.

Проходит несколько минут. Нащупав что-то в кармане Колтона, я некоторое время кручу это в пальцах, прежде чем задуматься, что там такое, и достать. Это бумага, сложенная в маленький плотный прямоугольник.

Не думая, я начинаю разворачивать его, но останавливаюсь, будто пораженная громом, стоит мне узнать потертый кремовый лист. Мое сердце ухает вниз. Все мои секреты и чувство вины выплескиваются на меня из листа бумаги в моих руках, точно наказывая за все, что я натворила. Мне не нужно разворачивать письмо, чтобы узнать, что там. Ночь за ночью я исписывала черновик за черновиком, пока не нашла нужные слова. Пока не поняла в точности, что хочу сказать человеку, получившему сердце Трента.

С подступившей к горлу тошнотой я разворачиваю лист. Осторожно, стараясь не порвать бумагу, когда-то плотную, но теперь истрепавшуюся – и не только от сегодняшнего дождя. Мой взгляд скользит по словам, написанным моей собственной рукой, по заломам от многократного складывания и раскладывания, сделанным Колтоном, чтобы письмо уместилось в кармане. Чтобы он мог носить его с собой.

Я смотрю на слова, на свои слова, полные печали и горя, и девушка, написавшая их, кажется мне незнакомкой. Она искала способ удержаться за Трента. Она думала, что никогда больше не полюбит. И не знала, что человек, которому она пишет, станет тем, кто докажет, что она неправа.

– Что ты делаешь?

Голос Колтона. Я вскидываю голову. На его лице, как, наверное, и на моем, – шок, а взгляд приклеен к письму, которое я держу в руках.

– Я…

Непослушными пальцами я пытаюсь сложить лист, но не успеваю. Поставив стаканчики с дымящимся кофе на пол, Колтон забирает письмо у меня из рук. Его внезапная резкость пугает.

– Извини, – бормочу я. – Я случайно… Оно лежало у тебя в кармане, и я подумала, что…

– Оно не твое, не тебе и читать, – говорит Колтон, и я не знаю, что хуже: его тон или горькая ирония его слов.

Я смотрю, как он стоит и пытается сложить письмо в маленький прямоугольник, каким оно было, пока бог знает сколько времени лежало у него в кармане, и понимаю, что больше так не могу. Я больше не могу скрывать от него свой секрет. Найдя, наконец, слова, я произношу их с осторожностью, чтобы их было невозможно неверно понять.

– Оно мое.

Его рука замирает в воздухе. Он растерянно глядит на меня.

– Что?

Надлом в его голосе убивает во мне желание продолжать, но я продолжаю, потому что так надо.

– Это мое письмо. – Я с трудом сглатываю, и во рту у меня внезапно становится сухо. – Я его написала.

– Ты… что?

Я стараюсь сохранить голос ровным. Жалею, что в комнате так мало воздуха.

– То письмо написала я. Тебе. После того… – Мой голос ломается. – После того, как мой парень погиб в аварии.

Мои слова и вся содержащаяся в них правда сотканы из воздуха, еле различимы, но Колтон слышит их, и все мышцы в его теле напрягаются. Он трясет головой.

– Тогда я тебя не знала, – прибавляю я в надежде, что каким-то образом оно все изменит. Но как только я поднимаю глаза на Колтона, то понимаю, что надеялась зря.

Он стоит и молчит, неподвижный как статуя, только на челюсти едва заметно дергается нерв.

Я встаю. Делаю шажок ему навстречу.

– Колтон, пожалуйста

Он отшатывается от меня.

– Ты знала? – спрашивает он ледяным тоном. – Когда мы познакомились, ты знала, кто я?

Вопрос вызывает у меня горячий поток слез.

– Да, – шепчу.

Колтон начинает уходить.

– Постой, – умоляю его я. – Пожалуйста. Позволь мне объяснить…

Он останавливается. Стремительно разворачивается ко мне лицом.

– Объяснить что? Как ты отправилась искать человека, который получил сердце твоего парня? Как ты нашла меня, хотя я подписал бумагу об отказе от всяких контактов? – На его лице, точно молния над океаном, вспыхивает гнев. – Или как всего несколько часов назад ты сидела со мной рядом, пока я выкладывал тебе все, и ничего не сказала? – Возникает пауза, и на его лице мелькает еще что-то. Быть может, воспоминание о том, что случилось следом. Но столь же быстро оно исчезает, и его голос становится пустым. – Какой именно момент ты хочешь объяснить?

Я открываю рот, но на мгновение становлюсь немой от правды о всем том, что я сделала. А потом даю единственное объяснение, которое у меня есть.

– Ты не написал мне ответ, – шепчу я в пол, и это не обвинение, но оправдание всего, что произошло, в самой простой, самой честной форме.

Колтон шагает ко мне.

– А почему, как ты думаешь? Я не хотел этого. Всего этого – я не хотел. – Он смотрит на меня в упор, прямо в глаза, и, клянусь, я не узнаю его. – Сделай одолжение, – говорит он. – Забудь, что знаешь меня. Потому что мы не должны были познакомиться.

А потом он уходит. Через автоматические двери – в ночь.

Глава 30

Синдром разбитого сердца. Бывают случаи, когда пациенты, перенесшие травматическое эмоциональное потрясение, жалуются на боли в груди и проявляют некоторые электрокардиографические аномалии несмотря на отсутствие коронарного атеросклероза… верхушка и средняя часть сердца сокращаются слабо или совсем перестают сокращаться. При рентгенологическом исследовании с помощью контрастного вещества можно увидеть, что очертания сердца искажены, стали сдавленными или сжатыми… человек с разбитым сердцем, по сути, раздавлен тяжестью, которую он или она не в силах перенести.

    Ф. Гонсалес-Крусси «Жизнь с сердцем: Изучение миров внутри нас»


Неподвижно, с тяжестью на груди я сижу в приемной. Вокруг все как в тумане. Мимо проходят безликие люди. Из интеркома доносятся искаженные голоса. Слева от меня – бабушка, одна рука выбивает дробь на подлокотнике стула, вторая лежит на моей коленке. Справа – Райан. Она не смотрит на меня, молчит. Переживает за папу, а может ужасается мне, как и я сама.

Я ужасная, лживая эгоистка.

Мы ждем, сидя рядом в наших раздельных мирах. Сначала с новостями появляется врач. Папу только что отвезли на операцию. Она продлится несколько часов. Потом возвращается мама. Она кажется такой маленькой, стоя напротив нас со сжатыми в линию губами. И такой испуганной. Это душераздирающе и страшно одновременно.

Бабушка, поднявшись, заключает маму в объятья.

– Все будет хорошо.

Она не может знать этого наверняка. Как и никто из нас, однако мы все цепляемся за уверенность в ее голосе.

Мама, уткнувшись в ее плечо, кивает, ее губы дрожат, на глазах слезы, но, когда она замечает нас с Райан, в ней что-то меняется. Она встречает бабушкин взгляд, и та отпускает ее из объятий. Мама вытирает глаза, выпрямляется и протягивает к нам руки, чтобы мы подошли. И став ради нас насколько возможно сильной и уверенной, повторяет бабушкины слова:

– Все будет хорошо.

Вчетвером мы садимся в ряд: бабушка, Райан, мама и я. Молчим, пока ждем – с тяжестью на душе, но сплоченные силой, которую черпаем друг у друга. Со временем усталось берет свое. Бабушка, подперев щеку кулаком, засыпает. Райан уходит к свободным стульям, вытягивается на них и, едва закрыв глаза, проваливается в сон. Мамин подбородок падает на грудь.

И я вновь остаюсь одна.

Мои глаза горят, тело ноет, но разум не дает мне заснуть. Проходят часы, секундная стрелка тикает, точно пульс, а я снова и снова вспоминаю сцену с Колтоном. Его боль и гнев. Свое чувство вины и стыда. Секреты. Ложь. Неизлечимые раны. Необратимый урон.

Я не знаю, сколько времени мы прождали, когда перед нами появляется врач. Касаюсь маминого плеча, и она, моргая в холодном больничном свете, сразу садится. Под глазами у нее залегли глубокие тени, но, увидев врача, она моментально встает.

Он улыбается.

– Новости хорошие. – И Райан, и бабушка тоже встают и присоединяются к нам. – Операция прошла успешно. Мы смогли устранить тромб и установить стент. Сейчас он выходит из наркоза.

Мама обнимает врача.

– Спасибо, огромное вам спасибо.

С искренней, но усталой улыбкой он похлопывает ее по спине.

– Он еще не очнулся, но я попрошу, чтобы вам сообщили, когда анестезия пройдет.

Вскоре после ухода врача появляется медсестра и уводит маму к отцу. Бабушка принимает решение остаться и подождать ее, а нас с Райан отправляет домой. Мы не спорим. Молча уходим по коридору и обе не можем сдержать вздох облегчения. Но для меня оно длится всего секунду. Мы выходим на улицу через те самые двери, через которые ушел Колтон, и тяжесть от понимания того, что прогнало его прочь, ложится на меня полным весом. С каждым глотком воздуха чувство вины нарастает, а сердце и легкие доносят его до самых дальних уголков моего существа.

Я думаю о том, где он сейчас. Вернись, прошу мысленно. Будь здесь. Но я знаю: он не вернется.

Пока мы идем к парковке, отдаленный вой сирены, приближаясь, становится громче. Райан щелкает брелком и открывает свою дверцу. А я смотрю, как под предупредительным знаком тормозит «скорая». Сирена замолкает, но огни все вращаются, красный-синий, красный-синий, пока боковые дверцы отъезжают, и с обоих сторон выпрыгивают медики.

Красные и синие огни на фоне бледного предрассветного неба. Отрывистые голоса врачей поверх громких обрывков разговоров по радио.

Внезапно я теряю способность дышать.

– Куинн, – доносится откуда-то издалека голос Райан.

Я на нашей дороге. Стою на коленях, потеряв все.

Задние двери «скорой» распахиваются, оттуда появляется еще один медик и, вытягивая каталку, зовет остальных.

– Заносим его! Быстро, быстро!

– Куинн, поехали. – Голос Райан выдергивает меня в настоящее, но боль ни на чуточку не затихает.

Здесь, в настоящем, я потеряла еще больше, чем тогда. 

Глава 31

Лишь по-настоящему тяжелый опыт… способен в полной мере показать нам бренность и эфемерность жизни… И это знание оставляет на наших сердцах нестираемую печать.

    Ф. Гонсалес-Крусси «Жизнь с сердцем: Изучение миров внутри нас»


Я сижу у себя на кровати и смотрю на телефон, который держу в руке. На номер Колтона, готовый к тому, чтобы его набрали. Стоит только нажать на кнопку. Но я не нажимаю. Я знаю, он не ответит. Я звонила ему. Много раз, а потом мои звонки стали уходить на автоответчик, словно он выключил или выбросил телефон. Думая поехать к нему, я пыталась подобрать слова, которые помогли бы ему понять, – не вышло. Пыталась представить, будто мы вернулись в прошлое. Пыталась представить нас на воде или около водопада, или как мы вместе сидим на пляже и глядим на закат. Тоже не вышло. Я вижу только его лицо, злое лицо, и слышу слова, сказанные мне таким тоном, словно мы были чужими.

Забудь, что знаешь меня.

В его словах не было злости. Только боль – причиненная мной. И никто не скажет мне, что так получилось случайно, или что все вышло из-под контроля, или что я не могла поступить иначе.

Я искала его. Я нашла его. Я позволила себе влюбиться в него.

Ни на один из этих поступков у меня не было права.

Раз за разом я делала выбор, но таким образом лишала права выбирать его самого и, если вспомнить слова Райан, упустила шанс сделать настоящим то, что нас связывало. Я стерла все наши моменты, все дни, все впечатления еще до того, как успела их пережить. Теперь я – прошлое, которое он хочет забыть. И у меня нет другого выбора, кроме как не мешать ему это сделать.

Я ухожу в заслуженную изоляцию, в свое прошлое, и остаюсь наедине со всеми вещами, которые не могу изменить. Я не сплю. Не ем. Я рассказываю Райан о том, что случилось в прокате, когда я приехала рассказать ему правду, потом о грозе, о больнице, а потом я уже не могу говорить. Райан молчит. Не задает мне вопросов и не предлагает советов. Не знаю, почему. Может, потому что я ничего из этого не прошу, а может, у нее их попросту нет.

Через два дня, когда папу выписывают из больницы, я заставляю себя выйти из комнаты, чтобы показать ему, какое облегчение испытываю от того, что с ним все хорошо. И как сильно я люблю его. Пытаюсь помочь заботиться о нем, но меня, можно сказать, нет. Райан, еще не вышедшая после папиного приступа из шока, не отходит от него ни на шаг, то и дело обнимая его и ударяясь в слезы. Всем занимается мама: предписаниями врачей, рецептами, папиными делами на работе. Я теряюсь на этом фоне, утопая все глубже и глубже.

Снова теряя себя.

Когда ко мне без стука заходит Райан, я сижу за компьютером в пижаме, которую не снимаю уже третий день, и листаю блог Шелби. И не успеваю свернуть окно, чтобы Райан не увидела на экране фотографию Колтона.

– По-прежнему ничего?

Качаю головой.

– Почему ты не позвонишь ему?

– Я звонила. Сто раз. Он не отвечает.

Она сжимает губы и кивает.

– На его месте я бы, наверное, тоже не отвечала – узнав обо всем так, как узнал он.

У меня нет желания говорить об этом, и потому я молчу. Райан делает вдох и прислоняется к столу напротив меня.

– Меня приняли, – произносит она.

– Что?

– В ту итальянскую художественную школу. Им понравилось мое портфолио. Как оказалось, разбитое сердце способствует вдохновению.

– Здорово, – говорю, но получается совсем не радостно. Как же я без нее? – Когда уезжаешь?

– Через пару недель. – Мы молчим, и хотя я знаю, что она добилась именно того, что хотела, ей, кажется, тоже немного грустно. – Я буду скучать по тебе, – добавляет она. – Мне за тебя тревожно.

– Сейчас я противна сама себе.

– Помнишь, я говорила, что он заслуживает знать правду?

Я кошусь на нее.

– Так вот, Куинн. Он заслуживает того, чтобы знать все, а не только то, что он, как ему кажется, знает.

– О чем ты говоришь? – спрашиваю я.

– Я говорю об оставшейся части правды. О том, что сначала все было связано с Трентом, но где-то на полпути изменилось. Что ты влюбилась в него. Что тебе стало страшно. Что ты не хотела причинить ему боль или потерять. Это ведь тоже правда, разве не так?

Мои глаза наливаются слезами, и я поднимаю взгляд на сестру.

– Он сказал мне забыть его. – Я проглатываю ком в горле. От слез мой голос звучит глухо. – Что бы я ни сказала, он не захочет слушать.

– Шутишь? Ему необходимо услышать то, что ты скажешь. Думаешь, ему сейчас не больно, когда он знает лишь половину правды?

При этой мысли по моим щекам одна за другой начинают катиться безмолвные слезы.

– Подумай обо всем, что ты не сделала или не сказала, а после жалела. О тех вещах, которые ты хотела бы изменить. – Она качает головой. – Тебе ли не знать, насколько это мучительно. И как долго потом человека терзают сожаления и как они меняют его.

Замолчав, она долго смотрит на фотографию Колтона на экране, потом поворачивается ко мне. Ее глаза серьезны.

– Не позволяй им этого сделать. Действуй. Найди его и все расскажи. 

Глава 32

Отдайся любви. Подчинись сердцу.

    Ральф Уолдо Эмерсон


Я притормаживаю на той же смотровой площадке, что и в первый раз. Так же опускаю стекло, впуская солнечный свет и соленый воздух, и пытаюсь дышать. Мои руки так же дрожат от мысли, что я увижу его.

Но многое теперь по-другому.

Тогда я ехала, обещая себе не заговаривать с ним. Быть невидимкой. Не вмешиваться в его жизнь. Сегодня я хочу, чтобы он увидел меня. Чтобы выслушал. И несмотря на то, что привело меня к нему, я не хочу думать, что он не является частью моей жизни.

Правда смешалась с ложью, но мне необходимо ее открыть. Рассказать, что я искала сердце Трента, чтобы соприкоснуться с прошлым, удержать его, но, найдя это прошлое, я нашла и причину его отпустить. Мне нужно сказать Колтону, что я бы не изменила этого, даже если б могла.

К тому времени, как дорога сворачивает на главную улицу, меня всю трясет. Даже больше, чем в первый раз. Я паркуюсь на том же месте и заглядываю в окошко кафе, надеясь застать его там, как тогда, но внутри пусто. Сделав глубокий вдох, я иду через дорогу к прокату, глаза опущены вниз, и по пути пытаюсь собрать в кулак всю свою храбрость. Но когда, ступив на тротуар, я поднимаю лицо, земля уходит у меня из-под ног.

Внутри проката темно. Стеллажи, на которых лежали каяки, пусты, а у закрытой двери сложены букеты цветов и записки.

Записки с именем Колтона.

Перед глазами у меня все расплывается, весь существующий в мире воздух исчезает, и я делаю шаг к двери, но не вижу ее. Я вижу только больницу, лицо Колтона и то, каким оно стало, когда я сказала ему правду. То, с каким лицом он уходил. И то, как он даже не оглянулся.

Я оседаю на землю прямо там, где стою, словно подо мною нет ног.

Этого не может быть.

Я ведь… я не успела ни поговорить с ним, ни все исправить, ни… хотя бы увидеть его.

Моя голова падает на колени. Я плачу. Я оплакиваю себя, Колтона и Трента тоже. Все это слишком тяжело. Жизнь, любовь, и то, какое оно все хрупкое. И в голове у меня печальным, отчаянным рефреном повторяется вновь и вновь…

Этого не может быть, не может, не может, не

– Куинн? Это ты?

Я не сразу узнаю голос Шелби. Медленно, со страхом поднимаю голову, и мне приходится сощуриться, чтобы увидеть ее сквозь слезы и солнечный свет. Она глядит на меня, потом на цветы у двери, и ее глаза округляются.

– О боже. – Она тоже садится и берет меня за руку. – Он не… Он поправится.

– Что? – Это все, на что у меня хватает сил.

– Колтон поправится. Люди приносят сюда подарки просто потому, что посетителей к нему пока не пускают, и мне пришлось до возвращения родителей закрыть прокат.

Мою грудь распирает от облегчения, и я наконец-то могу посмотреть ей в лицо. У нее такие же зеленые глаза, как у него – добрые, но и немного усталые тоже.

Я вытираю слезы.

– Что случилось?

– Четыре дня назад у него началось острое отторжение.

– О боже…

Мое собственное сердце практически останавливается, сдавленное тисками чувства вины. Четыре дня назад. Когда мы уехали после его ссоры с Шелби из-за пропущенного приема лекарств. Когда мы провели вместе весь день, и за этот день я ни разу не видела, чтобы он выпил таблетку.

Четыре дня назад. Когда он обо всем узнал.

– Это было по-настоящему страшно, – говорит она. – Когда он вернулся, я сразу поняла: что-то не так. Он ушел в свою комнату, я услышала звон стекла, а когда прибежала, он разбивал все свои бутылки.

Она замолкает, словно видит все это вновь.

– Я пыталась остановить его, но он не успокоился, пока не разбил их все. Он отказался говорить со мной или рассказывать, что произошло. Сказал только, что хочет остаться один. Через несколько часов у него начались проблемы с дыханием, он выглядел ужасно и к утру, когда приехала «скорая», был на волоске.

– Боже, – шепчу я. Мои глаза наполняются слезами, и я опускаю взгляд на свои перекрученные на коленях руки. Это я, я, я во всем виновата.

– Сейчас он стабилен, но опасность еще сохранилась. Его держат на больших дозах препаратов против отторжения, и он останется в больнице до тех пор, пока врачи не получат чистую биопсию.

Сделав глубокий вдох, Шелби прислоняется к стене.

– Он реагирует не так хорошо, как хотелось бы, и мне кажется… Мне кажется, причина не только в том, что он несколько раз не принял лекарства. – Она поворачивается ко мне. – Он в итоге рассказал, что случилось. С тем письмом.

Я напрягаюсь всем телом, готовясь услышать то, что она думает обо мне.

– Потому я и не стала тебе звонить. Мне было ненавистно то, что ты сделала. Когда он мне рассказал, я хотела возненавидеть тебя за то, что ты не приняла в расчет его личный выбор.

Я вздрагиваю, и она замолкает. И немного смягчается.

– А потом я поняла, что делала то же самое, только по-своему. Выставляла все на всеобщее обозрение, потому что так мне почему-то становилось легче. Но ведь на самом деле Колтон и этого не хотел.

Я не знаю, что ей ответить.

Шелби заглядывает мне в глаза.

– Я поступала неправильно, – произносит она. – И ты тоже.

Она делает новый глубокий вдох, а я отчаянно ищу нужные слова, чтобы извиниться.

– Но знаешь, – продолжает она, – вот честно, он прямо воспрял после того, как вы познакомились. Я не писала об этом, но после трансплантации ему было по-настоящему тяжело, и мы часто не знали, как можно ему помочь. Я не знала, станет ли Колтон когда-нибудь прежним. – Она улыбается. – Но потом он встретил тебя и будто бы снова ожил. По-моему я никогда не видела своего брата таким счастливым, каким он становился с тобой. Поэтому, если и есть, за что винить тебя, то только за это.

По моим щекам струятся горячие слезы – слезы счастья, грусти и благодарности.

Шелби улыбается.

– Когда он очнулся, то первым делом спросил о тебе, но я не хотела… Мне казалось, не надо ему тебя видеть. – Она берет меня за руку и сжимает ее. – Но сейчас ему очень непросто, и я думаю, ему необходимо тебя увидеть. Так что, хорошо, что ты пришла. Идем. Я тебя отвезу.

Я киваю. От слез я все еще не в состоянии говорить. Раньше, когда я читала обновления ее блога, у меня было ощущение, будто я знаю Шелби. Потом, после нескольких наших встреч, я решила, что узнала ее еще лучше, но только сейчас мне становится ясно, какая она на самом деле. Какой она любящий, ревностно опекающий и добросердечный человек. Ради брата она готова на все – даже простить меня.

– Спасибо тебе, – наконец удается произнести мне.

Она снова сжимает мне руку.

– Спасибо тебе за то, что нашла моего брата. 

Глава 33

Покажи свои тайны, покажи свои шрамы… И раскрой свое сердце.

    Группа Phillip Phillips «Раскрой свое сердце»


– Иди, – говорит Шелби, когда я, не решаясь зайти, останавливаюсь у палаты, где лежит Колтон. – Он будет счастлив, когда проснется и увидит тебя. – Она протягивает мне сумку и букеты цветов с записками, которые были сложены возле проката. – Вот. Передай ему.

Я беру все в охапку. Жалею, что не принесла ему ничего своего.

– Если что, я в приемной, ладно?

Я киваю с сердцем, застрявшим в горле.

– Спасибо.

Шелби уходит, скрывается за углом, и я остаюсь перед его палатой одна. В кармане на двери – планшетка с неоново-желтым стикером, на котором написано Томас, Колтон, и какими-то пометками, смысла которых мне не понять. Его имя делает все случившееся реальным, но ничему не сравниться с моментом, когда я перешагиваю порог и вижу его на больничной койке в окружении множества трубок и мониторов. Таким он был на фотографиях, но теперь, когда мы знакомы, видеть его в таком состоянии несоизмеримо больнее.

Я подхожу ближе.

Его грудь вздымается и опадает в медленном, размеренном ритме, мониторы обнадеживающе пищат, а по экрану одного из них, чем-то похожего на телевизор, бежит, подпрыгивая, непрерывная линия – визуальное доказательство того, что его сердце не перестало работать. Я закрываю глаза и мысленно говорю Тренту спасибо, и пусть в сложившихся обстоятельствах это странно и непостижимо, но я чувствую, что так правильно.

Знаю, Колтон не захотел бы, чтобы я видела его таким, но мне страшно его тревожить, и потому поначалу я просто стою, не зная, что делать, и вспоминаю все то, что хочу сказать. Правду, которую он, я надеюсь, услышит, и все те вещи, которые он, я надеюсь, чувствует вместе со мной.

Поставив сумку на пол, я, стараясь не шуметь, опускаю цветы в стоящую на прикроватной тумбочке вазу. Смотрю на монитор. Слежу за тем, как он дышит. Его рука, шевельнувшись, свешивается с края кровати, и мне хочется взять ее и прижать к груди, чтобы он понял, что на самом деле содержится у меня в сердце.

Постояв у кровати еще немного, я сажусь на стул. От шороха Колтон вздрагивает. Приоткрывает один глаз и, увидев меня, просыпается полностью.

– Ты пришла, – произносит он. Голос у него слабый, охрипший, и мне приходится побороть порыв броситься к нему, обнять и осыпать тысячью поцелуев, чтобы он простил меня.

– Привет, – шепчу я, боясь сделать что-то еще. Сейчас я ощущаю себя более обнаженной, чем в грозу вместе с ним.

Он откашливается и немного приподнимается. Морщится, затем протягивает руку, и в ту же секунду я оказываюсь рядом, беру его за руку, и все слова, что я хотела сказать, выплескиваются, спотыкаясь друг о друга, наружу.

– Прости, прости меня за все. Я просто хотела тебя увидеть. Я даже не собиралась с тобой заговаривать, но стоило тебе войти, и все изменилось. И когда ты появился у меня дома с цветком и отвез меня на океан и в пещеру, и… каждый день ты показывал мне так много, что оно становилось все труднее, и я просто не могла…

Замолчав, я делаю судорожный вдох, не замечая заливающие мое лицо слезы.

– Я не могла рассказать тебе, потому что не ожидала, что влюблюсь, но влюбилась. В тебя. Влюбилась и люблю, и я знаю, что поступила неправильно и что ты, наверное, никогда не простишь меня, но…

– Куинн, не надо, – говорит он отрывисто.

У меня опускаются руки. В ужасе от того, что ни одно из моих признаний не помогло, я отступаю назад. Он не смотрит на меня. Его взгляд зафиксирован на пустоте между нами.

Надолго мы замолкаем. Молчание, кажется, еще более долгим из-за пищания мониторов и ужаса, скапливающегося в моей груди.

Наконец Колтон поднимает лицо, но по его глазам невозможно понять, о чем он думает.

– Я… – Он останавливается. Делает вдох. – Все это не имеет для меня никакого значения.

Он отворачивается, и у меня падает сердце.

– Не в том смысле, что ты подумала. Сначала, когда ты рассказала, имело. Я не знал, как с этим справиться, и просто отреагировал как смог, потому что возненавидел тот факт, что девушкой, написавшей письмо, оказалась именно ты.

Он вновь глядит на меня, глаза полны сожаления, и я не знаю, смогу ли вынести то, что последует дальше.

– Но потом, лежа в этой постели, я все три дня мог думать только о том, насколько сильнее мне ненавистно то, что тем человеком, который, как ты думала, тебе не ответил, оказался именно я.

– Что? – Я делаю шаг ему навстречу. – Для меня это больше не важно, я…

– Это важно, – говорит Колтон, – потому что я ответил тебе.

– Я не понимаю.

– Я отвечал тебе, – повторяет он тихо. – Много раз.

– Что ты…

Подтянувшись вверх, он садится и находит взглядом сумку, которую Шелби поручила мне принести.

– Передашь, пожалуйста?

Я отдаю ему сумку, и он с некоторым усилием достает оттуда перевязанную резинкой толстую пачку писем и протягивает их мне.

– Они твои.

Я смотрю на десятки писем в его руке – многие в конвертах, запечатаны, подписаны, но не отправлены – и не могу вымолвить ни единого слова.

– Я не смог дописать его, – говорит он, – ни как мне хотелось, ни как ты заслуживала. Никакие мои слова не совпадали с тем, что я чувствовал, с ощущением, что я не достоин. Словно было неправильно, что кому-то пришлось умереть, чтобы я жил. – Он пожимает плечами. – Я не знал, как поблагодарить за подаренную мне жизнь того, кто потерял любимого человека. Я не смог найти слова и потому молчал. Как и ты.

Он вновь протягивает мне пачку писем.

– Они твои, как и то.

Я смотрю на письма и чувствую бремя вины, отягощавшей его сердце. Я знаю, что никогда ни одно из них не открою, но ему нужно, чтобы я забрала у него эти письма. И я забираю.

Мы тихо сидим в полумраке его палаты, окруженные нашими тайнами и нашими шрамами, и на мгновение мне хочется перенестись в то волшебное место, где мы были свободны от прошлого. Но это невозможно, я знаю. Мы никогда не могли по-настоящему от него освободиться. Вопреки нашим желаниям, прошлое – как и боль, как радости и потери – это неотделимая наша часть. Мы пронизаны им насквозь. Оно записано в наших сердцах.

Прислушаться к ним – это единственное, что мы можем сделать.

Положив письма на стол, я подхожу к Колтону. Ложусь на кровать с ним рядом. Он обнимает меня одной рукой, а я склоняю голову ему на грудь и слушаю размеренный стук, который не должен остановиться.

– Что будет дальше? – спрашиваю я.

– Дальше? – Колтон тихонько смеется. – Хороший вопрос. – Он делает паузу, и я, взглянув на него, вижу, что он улыбается. – Думаю, ответ на этот вопрос мы найдем по пути. А пока… – Он привлекает меня к себе и целует в лоб. – Хватит и настоящего. Настоящее – это главное, что у нас есть.

Глава 34

Таким образом, говоря «сохранить в сердце», мы обязуемся навсегда зафиксировать событие в памяти. Считается, что сердце обладает наивысшей способностью познавать и понимать – намного превосходящей способности мозга.

    Ф. Гонсалес-Крусси «Жизнь с сердцем: Изучение миров внутри нас»


Мы отплываем от берега достаточно далеко, чтобы видеть всю бухту, залитую золотистым вечерним светом. С одной ее стороны точно в замедленной съемке срывается со скалы водопад. Его струи, кувыркаясь в воздухе, падают на песок, где встречаются и смешиваются с наползающими на пляж волнами. С другой стороны – лестница, где я стояла и наблюдала за Колтоном, гадая, возможно ли нам быть вместе, но зная, что так будет. И есть.

– Вот это день, – говорит за моей спиной Колтон. – Хочется, чтобы он длился и длился…

Я оглядываюсь.

– Мне тоже.

Качая головой, он улыбается.

– Поверить не могу, что ты это сделала.

– Ну, мне немного помогала твоя сестра. – Очень много на самом деле. Когда я позвонила Шелби и рассказала ей о своей задумке, она все для нас приготовила: каяк, палатку, костер, маршмеллоу – все-все.

– Он идеален, – произносит Колтон.

– Человек с чистой биопсией заслуживает идеального дня.

Он улыбается.

– Как и самая быстрая бегунья-новичок в команде.

Я смеюсь, но я правда рада своей маленькой победе. Я счастлива, что у меня появился пусть небольшой, но все-таки план – начать бегать, прослушать несколько курсов и посмотреть, куда это меня приведет.

Колтон погружает весло в воду, и мы, спинами к закатному солнцу, плывем обратно на пляж. Ополаскиваемся под водопадом, после чего Колтон разжигает костер, а я наблюдаю за дымком, который, завиваясь, поднимается к звездам в вечернее небо. Мы жарим на костре маршмеллоу и болтаем о том, сколько еще идеальных дней проведем вдвоем, где нам хочется побывать и чем заниматься. Обо всем, что мы ждем от будущего.

Позже, когда становится прохладно, мы вытаскиваем из палатки спальные мешки, соединяем их в один и, расстелив на песке, ложимся рядышком и глядим на падающие звезды. Я устала от солнца и океана – в хорошем смысле, но закрывать глаза не хочу. Я не хочу, чтобы этот день кончался. И Колтон, я знаю, тоже, потому что он продолжает говорить. Продолжает рассказывать мне истории о звездах и море.

Он останавливается только затем, чтобы лечь на бок, привлечь меня к себе и поцеловать. И в этом поцелуе мы вновь переживаем момент, похожий на тот, что испытали в больнице. Момент настоящего, в котором заключено все самое главное. Момент, когда я чувствую глубину того, что связывает Колтона и меня, глубину всего. Я чувствую бесконечные ритмы света и тьмы, ветров и приливов. Я чувствую жизнь и смерть, вину и прощение.

И любовь. Всегда любовь.

Мы лежим вдвоем под бескрайним небом у бездонного океана. Мы не говорим ни о вещах, что свели нас вместе, ни о том, что ни одну из них мы бы не стали менять.

Нам не нужно, ведь это то, о чем знаешь сердцем.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Teleserial Book