Читать онлайн Записки анестезиолога бесплатно

Александр Иванов
Записки анестезиолога

Вместо предисловия

Вашему вниманию предлагается сборник рассказов из жизни рядовой районной больницы. В него вошли истории, записанные со слов действующих и бывших коллег по работе, знакомых врачей и тех, кто имеет какое-то отношение к медицине. Вынужден предупредить: большинство историй, как были рассказаны, так и записаны от первого лица. Это совсем не означает, что автор был непосредственным участником или даже свидетелем. Однако все описываемые ситуации правдивы и имели место в действительности. Исключением могут быть только изменение имен, дат и незначительных обстоятельств.

Поскольку автору хотелось как можно точнее передать устную речь рассказчиков, в тексте, кроме вольной пунктуации, присутствует большое количество непечатной лексики. Та, что не несет никакой смысловой нагрузки, а служит лишь как вспомогательная части речи, по возможности убрана. Но полностью избавиться от нее не удалось. Этот вопрос отдается на усмотрение редактора, печатать текст без купюр, ставить многоточия или искать подходящие синонимы.

Право выбора названия также отдано на усмотрение редакции. Издатель лучше знаком с конъюнктурой рынка и читательским спросом. Но, как бы ни была озаглавлена книга, пусть это будут «Записки врача-психопата» или «Скальпель в руке маньяка», откройте ее. Если, конечно, вас интересует то, что реально происходит в нашей медицине и вокруг нее, а не те фантазии, которые нам показывают в бесконечных телесериалах или пытаются изобразить различные последователи как советского реализма, так и постмодернизма. Возможно, книга заинтересует тех, кто устал от обилия сентиментальной прозы на книжных прилавках. Потому что здесь – реальная жизнь, реальные истории, рассказанные реальными людьми.

Придумать название для книги далеко не так просто, как кажется, иногда бывает даже сложнее, чем написать саму книгу. Поэтому автор благодарен издательству, взявшему на себя этот труд. В жизни приходилось сталкиваться с трагическими случаями, когда то или иное эпохальное произведение не смогло озарить нас своим светом, когда его создателю не удавалось излить на благодарных читателей накопившуюся за долгую жизнь мудрость, поделиться с грядущими поколениями своим бесценным опытом по одной простой причине: не удалось придумать название, достойное масштаба произведения. Пожалуй, с одного такого примера мы и начнем.

Инсульт старого комсомольца

Восьмидесятые годы, конец советской эпохи. Один из ее прежних активных деятелей, уверенный, что оставил свою неизгладимую царапину в истории своей родины, старый хрен-коммунист, решает писать мемуар, желает донести до грядущих поколений свой бесценный опыт. Поделиться мудростью уходящих поколений. На столе лежит увесистая рукопись, стопка машинописных листов, готовая к отправке в редакцию. Осталось подобрать заголовок. На верхнем листе бумаги варианты. «Воспоминания старого комсомольца». Как-то шаблонно, не годится. Перечеркнуто. «Исповедь старого комсомольца». Опять что-то не то, не понравилось, зачеркнуто. Дальше шло: «Пережитое старым комсомольцем», «Откровения старого комсомольца», «Былое. Исповедь старого комсомольца». И так до конца страницы. Ни одно из названий не удовлетворило автора. Умственные усилия перенапрягли разум, в мозге случился инсульт. Естественно, «Скорая», спасите! Знали бы вы, какой это человек! Старый комсомолец, обоссавшись, валялся у стола на полу и мычал. Рядом щебетала доктор из Свердловки, примчавшаяся на вызов раньше городской скорой.

– Николай Иванович, что с вами? Вам плохо?

Комсомолец, голосом позднего Леонида Ильича, отвечал по-партийному кратко:

– Пошла ты на х…!

Та ко мне:

– Доктор, а что с ним, почему он ругается?

– А вас что, в первый раз на х… послали? Обычный инсульт-привет. Давайте грузить, отвезем в больницу. Если пропуск у него есть, то в Свердловку, если нет, то в нашу, народную.

Пропуск, естественно, был. Пропуск в больницу четвертого управления старые коммунисты берегли, как партбилет. Даже не как партбилет, гораздо бережней. Что давал партийный билет пенсионеру? Очень многое, но далеко не все. Он давал право присутствовать на партийных собраниях в красном уголке ЖЭКа, активно участвовать в партийной жизни своей первичной ячейки. Давал право обратиться в любой партийный орган, вплоть до ЦК и лично к его генеральному секретарю. Только зачем? А пропуск в «Свердловку», больницу четвертого Главного управления Минздрава, где лечилось все руководство страны, ее лучшие представители, давал право на более-менее достойное медицинское обслуживание для всей семьи. Пока родня снимала обоссанные штаны и заворачивала старого комсомольца в одеяло, я внес свое предложение. Перечеркнув лист с неудачными вариантами, написал поперек титульного листа: «Инсульт старого комсомольца». Так я и не узнал, вышла рукопись в свет или осталась в семейном архиве. А если и вышла, то под каким названием. Мне казалось, что мое название было наиболее подходящее. По крайней мере, окончательная точка в рукописи была поставлена. Через пару недель в газете «Ленинградская правда» наткнулся на некролог со знакомой фамилией: Обком КПСС, президиум исполкома Ленсовета и пр., пр. с глубоким прискорбием сообщали о кончине выдающегося, видного и заслуженного деятеля, память о котором навсегда сохранится в наших сердцах.

День медработника

Удостоен к празднику, к дню медицинского работника почетной грамоты, как написано – за самоотверженный многолетний труд. Приятно, а самое главное – бумага плотная. Пригодилась вечером для разделки копченой скумбрии к пиву. На собрание не пошел, грамоту после концерта притащил заведующий.

Главврач со своей свитой загоняет коллектив на торжественное собрание.

– Пойдемте, вам – обязательно, вас награждать будут.

– А с чего это собрание, да еще в пятницу?

– Так праздник, День медработника!

– А мы разве медработники? Мы же теперь сфера обслуживания. Где-то в конце июля, кажется, должны отмечать.

– Вам бы только иронизировать, все, хватит, пошли.

– А в лавке кто останется?

– Если чего – позовут. Там ненадолго. Сначала собрание, потом концерт, потом спортивный праздник, а вечером ресторан. В ресторан пойдете?

– Я не член профсоюза. Мне дорого.

– Ну это добровольно, кстати, все оплачено, ну а в концерте принять участия нет желания? Спеть там чего? Приз получите.

– Не, это я раньше мог. Сам, конечно, не помню, но говорили, что песню про красных кавалеристов любил спеть или эту, как ее, про белую гвардию, черный барон… Давно уже не пою, все, завязал, здоровье не позволяет. А кстати, аккордеона у нас нет? А то мог бы что-нибудь исполнить, какие-нибудь страдания. Приходи Маруся с гусем…

– Аккордеона нет! Ну а просто прийти послушать? Ребята готовились.

Готовились, слышал всю неделю, как за стенкой хор мальчиков репетировал, столы в ординаторской тряслись.

– Не люблю я самодеятельность. Я за профессионализм в любом деле. Вот, к примеру, даже ежели приходится выбирать между шлюхой и блядью…

– А это, интересно, вы к чему?

– Просто блядей не люблю. Предпочел бы профессионалок.

– Слушайте! Надоели вы со своими шутками, можете не ходить. Только праздник испортите.

А где тут шутки? И в мыслях не было. Опять, кажется, как-то не так меня поняли.

– А что за спортивный праздник? Это что-то новое.

– Как что за праздник? Вы разве не слышали? Новый глава районной администрации устраивает, специально для нас.

Слышал, что глава у нас новый. Решил обеспечить спонсорскую поддержку, захотел познакомиться с народом, так сказать, в неформальной обстановке. (После спортивного праздника предусматривался обед.)

– А куда прежний делся?

– Ну, вы понимаете, в районе такая обстановка…

– Понятно, значит сел, работа такая, так и не наладил контакта с электоратом. Даже имени его никто не успел запомнить, я о новости прочел в местном таблоиде, а чего сняли – не написано. Так и так, такой-то, как положено, освобожден от обязанностей… возбуждено… избрана мера пресечения… Что-то там, кажется, связано с продажей под коттеджи земель, принадлежавших воинской части?

– Да, там были нарушения, но я лично с ним знаком, это кристально честный человек, все обвинения против него – это ложь.

– Так никто не сомневается, конечно, честный. Так бы им и остался, не вспомни танкисты неожиданно про боевую подготовку, пришли на маневр, а на их полигоне дома построены, люди живут. Забавно. Жители от страха чуть не обделались, правда, рассказывали, что танкисты вели себя тактично, просили не беспокоиться. Мы тут мимо прокатимся, тихонечко постреляем, а дома постараемся не повредить, такой команды не было. А когда будет? Ну когда будет, тогда и будет, а пока не волнуйтесь, отработка действий по захвату населенного пункта противника в ближайшие планы не входит. Но подробностей никто не выяснял, не интересно это, бывало и повеселей. Только потом у нас половина реанимации была забита этими жителями, сердце… У кого инфаркт, у кого криз. Не знаю, въехал бы ко мне во двор танк, как бы я отреагировал. Кстати, а желающих много, в спортивном празднике поучаствовать?

– Да нет, не много, приходите. Вы же, кажется, спортом занимались?

– Занимался. Я бы рад и могу, еще как могу, только вот одна мелочь, она не позволит принять участие в атлетических соревнованиях. Сами знаете, последний год я вынужден принимать гормональные препараты, так что никакой допинг-контроль не пройду. А вдруг куда-нибудь прибегу в призерах, зачем вам допинговый скандал? Тут даже справка от врача не поможет, что пью стероиды не ради спортивных побед. Вот был бы там русский бильярд, тут бы я мог показать результат. Там допинг-контроля нет. Или в домино. Но они же в нашу олимпийскую программу не включены. Да и на бильярде, если играю, исключительно на деньги, раньше мог на коньяк, а на интерес не привык, воспитание не позволяет. Так что лучше сразу перейти ко второй части программы. В ресторан.

– Ну смотрите, захотите – приходите. И не дай бог опять в парке всем отделением напьетесь, как в прошлый раз.

– Гарантирую – проблем не будет. Пути эвакуации продуманы. Будет закуска. Так что с праздником!

Несостоявшийся номинант на премию Дарвина

Новый год встречаем без снега, за окном дождь. В палатах шелестит генетический мусор, занесенный еще осенними ветрами. Кто-то ловит мух, кто-то уже не ловит, силы остались только на то, чтобы хватать руками невидимые нам окружающие предметы. Мусситирующий делирий. Со стороны кажется, что человек занят поисками ключей от рая. Но никто, никто почему-то не желает избавлять популяцию от своего генотипа, не просто, а так, чтоб остаться в народной памяти, чтоб можно было номинироваться на премию Дарвина. Обычные суициды не в счет, уксусная кислота, веревка, прыжок с балкона. Нет поиска. Вот только показалось, наконец, попался достойный кандидат, вернее, кандидатка, но молодец, к счастью, выжила. Удушение оказалось не смертельным. Очередной несостоявшийся претендент на премию Дарвина.

«Скорая» под вечер привозит девушку. В направлении диагноз: «Механическая асфиксия, повешение под вопросом. Запах алкоголя». Выражение «Запах алкоголя» пишется деликатно, даже если клиент пьян до безумия. Поставить диагноз «Алкогольное опьянение» может только специалист, нарколог. Простым врачам это запрещено. На шее, как положено, яркая странгуляционная борозда. Странные ссадины на руках, словно пыталась в последний момент выбраться из петли. Маловероятно, редко кому это удается. Кто-то удерживал руки? Спрашиваю у доктора:

– А почему повешение под вопросом? Что, неизвестно, вешалась или душили?

– Да нет, – говорит, – вроде вешаться не собиралась. И душить ее никто не душил. Да и кто ее, корову, задушит? Говорят, какими-то трусами чуть не удавилась, я подробности не выяснял, мне пох…

Доктор не молод, давно перестал интересоваться деталями.

– А откуда привезли?

– Из торгового комплекса, магазин одежды. Нашли ее там, в примерочной кабинке.

Просыпается интерес. Из одежды на теле, извиняюсь за подробность, одни красные трусики-стринги, которые разглядеть можно спереди – приподняв жировую складку на животе, а сзади, только если удастся вдвоем раздвинуть ягодицы. Интерес крепнет, вопросы накапливаются, но приходится ждать, когда придет в сознание, выясним. Пока полежи, отдышись.

На утро дышит самостоятельно, пришла в сознание. Вытаскиваю интубационную трубку. Откашляйся, молодец.

– Пришла в себя? Говорить можешь?

Кивает в ответ.

– Ну давай, рассказывай, чего тебя угораздило в петлю лезть? Жить надоело?

– Нет, не надоело, просто я на корпоратив сегодня должна идти.

– А кем же мы работаем?

– Зоотехником.

Случай все более интригует. Воображение начинает рисовать картину корпоративной вечеринки в коровнике. Тут есть простор для фантазии, но можно отвлечься от темы.

– Ну и что дальше?

– Я пошла платье новое покупать, подруга уговорила, новое такое, в обтяжечку, сидит отлично.

– Купила?

– Купила. Только у меня видите, с боков, на талии, складочки жира свисают, а в новом платье так очень заметно. А мне продавщица посоветовала, попробуйте, как она сказала, коррегирующее белье, с ним платье померьте. Говорит, не пробовали? Не, говорю, не пробовала. А я сейчас дам ваш размер, примерите. И приносит мне что-то типа маечки, такую знаете, размером с рукавичку. Да думаю, как же я такое на себя натяну? А она мне говорит, не беспокойтесь, она тянется, материал очень плотный, и не сомневайтесь, это точно ваш размер, идите в кабинку, попробуйте. А я дура, ну откуда мне знать, что эта фигня снизу надевается? Руку просунула, на плечо натянула, вторую руку сую – только кисть прошла. Думаю, ладно, растяну изо всех сил, просунула в нее голову, а дальше все, никак, бюст не дает. А она мне шею схватила, душит, и руки мне не вытянуть, а сил ее растянуть уже не хватает. Я пытаюсь, а никак. И что делать, на помощь звать? Сбегутся, а я тут в кабинке в одних труселях, а их и труселями-то назвать нельзя, я ж на вечеринку собралась. Дергаюсь и чую – конец мне, сейчас задохнусь. Слышу, продавщица спрашивает, вам там не плохо? А я уже и ответить не могу, дыхание сперло, и все, больше и не помню ничего. Нашатырь мне дают, очнулась, на полу лежу.

Действительно, неизвестно, где тебя поджидает опасность. И не надо рисковать, отправляясь на корпоратив на ферму, покупайте белье Урюпинской трикотажной фабрики. Теплое, из мягкой фланели.

– Хорошо, – говорю, – лежи, поправляйся. Дай бог тебе жениха хорошего.

Мои встречи с Лениным

– Ординатор интересуется:

– А как написать, какой уровень сознания у дедушки?

– Он разговаривает?

– Разговаривает, только несет какой-то бред. С каким-то Лениным беседует.

– Жаль старичка, симпатичный дедок. На Буденного похож. Пиши кома.

– А почему кома, он же в сознании?

– Потому что. Пиши кома, с запасом. Завтра дедок помрет, а у нас по истории получается, что он сегодня бодренький был и веселый. Ишь, затейник, про Ленина вспомнил. Скажут – недоглядели. В нашем деле уровень сознания надо оценивать с запасом, на перспективу. Помрет, ну что сделаешь, был в коме, умер. А придет в себя, значит, мы молодцы, хорошо лечили. Но это вряд ли.

– А почему он должен умереть? Мы же его только после операции взяли, понаблюдать.

– Ну, может, не завтра, но точно долго не протянет, это закон. Раз Ленина увидел, значит, конец близок. Пиши – кома. Это доказано, проверено не один раз. Можешь диссертацию на эту тему написать. Хотя, боюсь, ты опоздал, все меньше людей перед смертью видят Ленина.

– А вы сами не пробовали написать диссертацию? Были бы кандидатом, все прибавка к зарплате.

– А зачем мне оно? Тысячу рублей за степень? Да и ту постоянно зажимают. А вообще пробовал, даже в аспирантуру поступил. Не окончил, правда. Хотя тему для работы дали вполне проходную, можно было слепить диссертацию.

– А что за тема?

– Тогда модно было новые антиаритмики испытывать. Вот мне и предложили. Фармацевты спонсировали, обеспечивали препаратом. Ну понятно, отзыв должен быть соответствующий, сам понимаешь, кто платит, тот и заказывает.

– Ну и как, получилось?

– Получилось. В первом же десятке случаев две клинические смерти и один отек легких. Слава богу, закончилось все благополучно, все выжили. Так и написал в отзыве: «Хорошее средство, при грамотном использовании годится для эвтаназии». Шутки не поняли. Потом мы, правда, занялись одной темой, интересная, кстати, сейчас методика широко применяется, но про нас как авторов никто не вспоминает. Можно заняться, пара статей нами написана, можно патент взять, но лень. А тогда разработка времени требовала, да и не поднять эту тему было без финансовой поддержки. Если помнишь – девяностые, в стране полный бардак, какая наука. А мне уже за тридцать и уже как-то смешно бесплатно работать, ради науки, мне семью кормить. Тут ведь вложения рискованные, долгосрочные, может, и пригодится степень, а может, диплом КМНа ты под ножку стула подложишь.

– А самому было не интересно?

– Конечно, интересно. Жизнь интересная была, не скучная. Материала много. Но почему-то меня больше интересовали общие вопросы. Нет, не фундаментальные основы мироздания, на такие высокие цели, как изучение икоты, даже замахиваться смешно. Как писал классик: «Икота – выше всякого закона». Какой классик? Об этом потом, в следующий раз. Нет, задачи были проще, чисто практические. Вот, в частности, интересовал вопрос, почему старые маразматики перед смертью часто видят Ленина. В свое время записывал эти случаи, примеров набралось несколько десятков. Все наблюдения собрали, хотелось внести свой вклад в развитие науки. На шнобелевскую премию вполне бы сгодилось, за самое бесполезное исследование. Но в наши дни все это стало не актуальным, больше время тратится на то, чтобы вам объяснить, кто такой был Ильич. Ты сам-то хоть знаешь?

– Знаю, конечно. Был такой руководитель СССР, в войну.

– А в какую войну?

– Ну как в какую? С немцами.

– Ну в общем-то да, правильно. Ну, если интересно, расскажу.

Давно было замечено: если кто из идейных стариков, не важно, коммунист он, беспартийный, главное, чтобы сознание было насквозь пропитано советской идеологией, в последнем своем сенильном бреду начинал видеть Ленина – все, конец близок. И было нам очень интересно, почему ни один из стариков после появления перед его глазам образа вождя не протягивал больше месяца. Бред с Брежневым в качестве главного персонажа длился годами, пример тому был Царь из шестой психбольницы, чью дочку, Аэлиту, по его словам, лично застрелил генеральный секретарь. Царь жил долго, ходил в короне из фольги и раздавал свои рисунки трем поколениям студентов. Хотя, его послушаешь, порой задумаешься, а кто тут нормальный? Царь постоянно рисовал, а рисовал он чаще всего Кремль, Спасскую башню с каким-то часовым механизмом внутри и объяснял:

– В Кремле десять тысяч шестеренок, все работают, но одна из них была с браком. Поэтому я здесь (то есть в дурдоме).

И над рисунком часто красовалась надпись «Велика Сибирь…». Задумаешься. Не так давно, кстати, Царь помер, жаль.

Видевших в бреду Хрущева как-то не попадалось. Мелковата фигура, сознание советскому народу не поцарапала. Ну а бреда со Сталиным я тоже не встречал, возможно, его давили в зародыше вместе с носителями.

Сам понимаешь, как движется наука? От накопления фактов к анализу. Первый факт, помню, предоставила соседка, Гуттенберг Ирина Соломоновна, интеллигентнейшая женщина, учитель французского языка, при этом идейная коммунистка. В своей квартире она хранила все подшивки газеты «Правда» с 50-х годов. В ее однокомнатной квартирке было тесновато. На заре маразма она выходила на лестницу в нижнем белье и кричала: «Руки прочь от Фолклендов! Кому верить? Тэтчер верить? Рэйгану верить?» В знак протеста заворачивала в старинный номер «Правды» кусок дерьма и вышвыривала его в коридор с криком: «Вот вам, держите!» Покойный супруг Соломоновны был в прошлом солидным партаппаратчиком, во времена Хрущева трудился в ЦК. Бабка реально встречалась с Никитосом на банкетах, которые тот от души любил. Этим ее рассказам вполне можно было верить. Разок проговорилась, что была знакома со Сталиным. Факт близкого знакомства был сомнителен, но случайная встреча на каком-нибудь собрании была не исключена. Но когда старуха заговорила о Ленине, все стало понятно. Маразм дошел до критической точки. Через пару недель заметил, что на лестнице вонять стало меньше, броски говном прекратились. Вскрыв с околоточным милиционером двери (старуха была одинока), обнаружили ее в кресле, в стадии вторичных трупных изменений. Худенькое тельце в тесном помещении высохло, по примеру любимого вождя готовилось к мумификации, поэтому запаха разложения никто не почувствовал.

Второй случай. Помню, как, разбирая книжные полки покойной бабушки, наткнулся на иллюстрированное издание, книга «Ленин и дети». С картинками, подчеркивающими скромность и непритязательность вождя в быту. Особенно нравилась фотография ленинской спальни с двумя маленькими железными шконками. Внешний вид кроватей из колонии для лилипутов не оставлял никакого сомнения в том, что детей у Ленина и Надюши быть не могло, вдвоем на такую кровать не поместиться. Отдал эту книжечку одному товарищу, говорю:

– Отнеси своей бабке, она такое любит.

Старуха родилась в пятом году, ребенком была на одном из выступлений Ильича. Утверждала, что хорошо помнит картавого, чуть ли не стоящим на броневичке. Через пару недель звоню приятелю. К телефону подходит его бабка. Представляюсь, прошу позвать внука. В ответ слышу: «Здравствуйте, Владимир Ильич! Докладываю. Живем мы хорошо…» Пришлось перезвонить по мобильнику. Спрашиваю, а чего это с ней?

– Да начиталась твоей книжки, совсем сбрендила старуха. Постоянно в мэрию звонит, жалуется. Балкон повесить требует. Доигралась, уже приходили из диспансера на нее взглянуть. (У них в квартире на 12-м этаже действительно была особенность, строители вставили балконную дверь, но сам балкон повесить забыли. Всех, приходящих в гости, товарищ предупреждал сразу: на балкон не выходить!) Я у нее книжку отнял, соседу отдал, старому пидарасу. Ну ты его знаешь, он часто к тебе поступал в больницу, ноги еще у него болят.

– Знаю, только что-то давно его не видно, ты узнай, может, чего случилось?

На следующий день звонит приятель:

– Блядь, у соседа ноги отнялись. Завтра давай встретимся, зайди, забирай свою книжку, это все от нее.

Назавтра захожу к нему на работу в поликлинику, в канун Восьмого марта. Рассчитываю, что там наверняка отмечается наступающий праздник, понятно, коллектив в поликлинике в основном женский, поздравлю, ну и не откажусь от предложенной рюмки водки. Смотрю: мой товарищ, практически непьющий, нажравшись до соплей, стоит на стуле и толкает речугу, пытаясь подражать дикции картавого. Говорят, что толкает уже давно.

– Товарищи, вот где архиважнейшее зло, эти проститутки, примазавшиеся к нашей революции…

Поздравляет, значит, женщин. Те ко мне с претензией:

– Это ты его, сволочь, напоил?

– Да побойтесь бога, я его почти месяц как не встречал…

– А почему он каждый день на кочерге? Без чекушки на работу не приходит? Ему же нельзя, у него же был перелом черепа, сам знаешь!

Пришлось увести товарища домой, книжку забрать и выбросить. Бабушка умерла через две недели, сосед тоже долго не задержался. Приятель жив, но пить бросил окончательно. Жаль, одна из точек соприкосновения с ним потеряна.

Два случая – закономерность, три – закон. Третьего долго ждать не пришлось. Папашин отчим, старый мудила, ослепший от технического спирта, неожиданно заявил:

– Бывало, сижу я, вот я, вот ты рядом, вот Ленин. Он добрый был, штаны мне подарил, вот эти.

И показывает на свои старые кальсоны времен еще не вполне развитого социализма.

Дед жил один, и присматривали мы за ним с папашей по очереди, навещая через день, а поскольку мобильная связь в те времена была удовольствием не дешевым, мы оставляли друг другу записки, отражая в них новое в жизнедеятельности старика, когда хезал, сколько, чего ел, что просил купить, приготовить. После этого заявления я написал в записке кратко: «Пиздец. Ленина увидел. Если придешь и застанешь труп, действуй по схеме. Желательно сообщи мне». Далее прилагалось описание алгоритма действий при обнаружении трупа.

Конец пришел через месяц. По счастью, за пару недель успел деда сдать в больничку, настояли соседи по коммуналке. Дед уже не вставал с кровати, проссал свой диван до пола, кричал матом. Но напоследок все же изменил вождю, разговаривать с ним перестал, а требовал доступных женщин для утех.

Могу привести еще с десяток примеров, но сейчас бред с Лениным уже редкость, а скоро исчезнет совсем. Нет пока достойного лидера, способного так глубоко застрять в народном сознании. Жаль, признак приближающегося конца был надежный.

– Интересно. А еще что-нибудь расскажите.

– Ну вот тебе еще история. Конкурс двойников. Конец восьмидесятых – начало девяностых. Народ сходит с ума от свободы, ничего святого, можно было смеяться над всем, о чем вчера еще было страшно говорить шепотом. Популярны тогда были конкурсы двойников, по Питеру бродили клоны Ельцина, Горбачева, Брежнева, ну и, естественно, Владимира Ильича. С этим было проще всего: нацепил на круглую лысоватую голову кепочку, приклеил бородку и уже похож. А научился картавить – успех обеспечен. Любой лысый урод мог спокойно изобразить Горбачева, достаточно было выучить несколько стандартных фраз про плюрализм, новое мы́шленье и прочие горбачевские штампы, типа: «Я уезжаю от вас глубоко оплодотворенный». С Ельциным было сложнее, внешность нестандартная. Знал в те годы одного врача, доктора наук, так внешнее сходство с Ельциным было поразительное. Один к одному, рост, манера разговора. Здороваясь, каждый невольно смотрел на его левую руку, все ли пальцы на месте. Но доктор на конкурсы не ходил, ему хватило одного раза, когда он пошел после работы к ларьку, отлакировать пивком выпитый на работе коньячок, и поимел неосторожность голосом президента попросить мужиков пропустить гаранта без очереди. Пошутил. Результат – сломанный нос, что еще более усилило сходство, но желание участвовать в конкурсах убило полностью.

Как-то раз при ремонте на работе обнаружили наглухо заколоченную комнатку без окон, забытую скорее всего еще до войны. А в прошлом она использовалась как кладовка. И среди прочего хлама там обнаружилось с пару десятков бронзовых бюстиков советских вождей. Наши хозяйственные мужички пустили весь старый хлам в дело, пригодились и бюстики. Железному Феликсу шофера расплющили харю, применив в качестве наковальни. Острая бородка рыцаря революции использовалась для тонких работ. Чей-то увесистый бюст, кажется – Куйбышева, а может, Кирова, однажды пригодился любителям рыбалки в качестве якоря. А бюстики Ленина пошли на запчасти. Надо сказать, что сама природа создала череп вождя мирового пролетариата таким образом, что его уменьшенная копия идеально подходит в качестве наконечника для кулисной ручки автомобиля. Ладонь удивительно ловко ложится на широкий ленинский пробор, пальцы при этом упираются в глазницы. Переключать передачи одно удовольствие. Один из бюстиков я приспособил на свой «Москвич», остальные разобрали водители.

И вот однажды на Сенной площади в переходе метро валяется нетрезвый двойник Ленина. Поскользнувшись на новом полу, сломал голень. Непорядок, сотрудники милиции вызывают «Скорую», забирайте. Товарищ одет в соответствии со сложившимся стереотипом: поношенное пальто-регланчик, кепка. Лысина чем-то намазана для блеска. Картавит, никак не может выйти из образа. Пытается встать:

– Г’аждане! Помогите подняться вождю ми’ового п’олетариата!

Граждане помогли, дотащили до машины. Повезли его, несмотря на облик, в пьяную травму. Было такое веселое отделение при десятой городской больнице, куда со всего города свозили всю пьянь с незначительными травмами. Вождь всю дорогу размахивал руками и наши действия одобрял:

– П’авильным курсом идете, това’ищи!

У «спецприемного» отделения очередь, с десяток «Скорых». Все выпустили своих алкашей в дворик, те ползают на травке под присмотром хозяев. Двор глухой, побег практически невозможен. От соседнего двора его отделяет стена до третьего этажа. Хотя был случай, один мой клиент, пьяный гражданин Финляндии, умудрился залезть на нее и спрыгнуть с другой стороны во двор военного училища ракетных войск. Был скандал, разбирались, а не шпион ли это, мне даже отказались присвоить заслуженную мной награду, медаль за спасение утопающих. Но это отдельная история, потом расскажу. А тогда своего вождя мы посадили рядом на единственную скамейку. Рабочий класс, лежавший на ней, почтительно уступил место. Времени много, водитель занялся делом. В заранее просверленном отверстии в основании бюстика Ленина вручную нарезал подходящую резьбу. Работа кропотливая, требующая терпения и силы. Неожиданно наш Ильич обращает внимание на занятие водителя. Возмущению не было предела:

– Как вы смеете глумиться! Это же Ильич! Не трогать святое!

– Слушай, это наш Ильич, что хотим, то и делаем. Покупай и делай с ним что хочешь.

– Продайте, не издевайтесь над Лениным! У меня вот есть пятьдесят рублей.

Что ж, сделка выгодная, можно очень неплохо пообедать всей бригадой. А с утра и позавтракать. В то время мой аванс был меньше, всего сорок рублей.

– Ладно, держи своего Ильича, береги.

Пока товарищ обтирает свой бюст от стружек и масла, водитель берет новый и продолжает работу.

Подходит наша очередь. Придерживая вождя под руки, заводим в спецприемник. Тот гордо несет перед собой собственный скульптурный портрет. Местные санитары немного удивлены:

– Мужик, а ты на х… (зачем) свой бюст с собой таскаешь? Тебе чего, фотографии в паспорте мало?

– Нет, я его у них купил, вот они, они хотели над ним над’угаться.

Надо сказать, что, протрезвев к утру и уходя домой, гражданин полностью забыл про бюстик. Преданность идеалам оказалась не столь крепка. Тот потом еще долго стоял на полке в «спецприемном» отделении, до самого его закрытия, с завязанным на шее чьим-то забытым галстуком. Под Новый год наряжался маленьким Дедом Морозом. Времена изменились, сейчас бюстики вождей продаются в каждой сувенирной лавке, стоят, правда, недешево.

– Да, интересно у вас было. Расскажите еще что-нибудь.

– Про что?

– Ну еще про Ленина расскажите.

– Даже не знаю. Ну вот тут недавно ездил в свой институт, решил пешком прогуляться по Петроградской, знакомые места, есть что вспомнить. Все меняется. Вижу, на углу Чкаловского проспекта и улицы Ленина вместо привычного гранитного бюста вождя установлен странный памятник: каменный шар на старом постаменте. Где-то читал, что на этом месте в разные годы устанавливалось три разных памятника, первый, из гипса, чуть ли не при жизни Ленина. Но с годами черты лица и форма черепа изменялись в соответствии с указаниями партии, приобретая привычный образ некоего внеземного существа. Первая мысль: неужели современная трактовка образа призывает изображать Ленина в форме шара? Неужели современные каноны требуют от черепа вождя совершенной геометрической формы? Обошел вокруг – нет привычной надписи: Ленин. Нет, отлегло, не Ленину памятник, значит, привычно стоящий бюст окончательно демонтировали. И странно, никто из старых пердунов, постоянно сидящих на лавочках в сквере вокруг памятника, не устроил акции, не встал на защиту. Хотя, может быть, и устраивали, но протест резонанса не вызвал. Жаль, уходит старая гвардия.

Вспомнилась попытка самовольного демонтажа этого памятника в конце 90-х. Было так. Четыре пьяных полковника из военно-космической академии имени Можайского, люди солидные, остепененные званиями, после корпоративной пьянки лакировали пивком в окружающем скверике. И родилась у них мысль: снять бюст вождя. Зачем, для чего он им понадобился, никто потом вспомнить не мог. Но в тот момент сделать это было просто необходимо. Такое бывает. Решение было принято, а поскольку люди они военные, организованные, вчетвером ловко свернули бюст с постамента и погрузили в багажник своих «Жигулей». Сидящие на лавочках старички поинтересовались, а куда вы его везете? На реставрацию, отец, чтоб шпана не надругалась – ответил один из офицеров, и все вчетвером дружно укатили по домам. Вид полковников в парадной форме не позволял старичкам усомниться в чистоте их намерений, но кто-то из самых бдительных на всякий случай записал номер машины и сообщил, куда следует. Старая школа, как говорится, доверяй, но проверяй.

Господа офицеры разъехались по домам. Ночь. Неожиданно в квартиру владельца «Жигулей» вламывается наряд ОМОНа в полной сбруе, с автоматами. Перепугав насмерть жену, которую поставил в тупик вопрос: «Где памятник?», растолкали спящего супруга, который, надо сказать, о происшествии не помнил абсолютно и удивился не меньше жены. Какой памятник, где? Где машина? Наверное, в гараже у друга. А где гараж? Забыл. Пьяный ездил? Да никогда! Осмотрев квартиру и забрав полковника с собой искать автотранспорт, ОМОН умчался. Супруга на следующий день взяла больничный, рассказав врачу о причине внезапного гипертонического криза. Наконец, подняв с кроватей всех подельников, нашли гараж, нашли от него ключи, нашли бюст вождя в багажнике. Опасаясь повредить, выгружать его из багажника не стали. Но сил правоохранителей не хватило, чтобы установить гранитную глыбу обратно на пьедестал. Полковники, ясное дело, в помощники не годились, покачиваясь в стороне, удивлялись, как это им удалось его снять и главное – зачем? Несколько дней пьедестал стоял пустой, общественности было объявлено, что памятник на реставрации. Кстати, эта якобы реставрация даже была отражена в его официальной истории. И вот памятник снят окончательно, наверняка все это происходило буднично и не так интересно.

Ладно, на сегодня хватит, пошли работать, у нас еще писанины полно.

Паралимпийские игры

В ординаторскую реанимации зашел больничный психиатр. Ему слово:

– Смотрю телевизор. На всех каналах предлагается испытать гордость по поводу успехов российской паралимпийской сборной, гордости российского спорта. Паралыжи, парафристайл. Ну так это и любой дебил сможет. А им же тоже хочется себя в чем-то проявить. Почему бы не устроить соревнований по парашахматам? Думаю, наша сборная была бы вне конкуренции. Двое шахматистов на примете уже есть. Вспомнил тут шахматный поединок между двумя олигофренами в дурдоме, санитаром и пациентом, спорт, конечно, жесткий, но зрелищный.

Как-то раз удалось познакомиться с интересным человеком, одним из постоянных клиентов известной психбольницы, поступавшим туда на лечение регулярно раз в три месяца. Назовем его Васей. Василий не был сумасшедшим или психом, обычный дегенерат, дебил-алкоголик. И только один божий дар выделял его из массы подобных: у него на голове невероятно быстро росли волосы. Что, впрочем, не такая уж редкость среди идиотов. Грешно было не воспользоваться таким подарком судьбы. За три месяца Вася был способен отрастить косы, высоко ценимые в парикмахерских салонах за длину и натуральный окрас. Проведя пару месяцев в дурдоме, поднакопив за этот срок пенсию по инвалидности и продав отросшие волосы, Василий уходил в запой. Допившись до паралича, поступал снова. Так повторялось много лет с пугающей регулярностью. Ученые бились над загадкой, как разорвать этот замкнутый круг. И вот однажды за дело взялись санитары. Надо сказать, что санитары в том заведении – публика весьма своеобразная и интересная. На тот момент основу младшего медперсонала составляли отставные военные, ушедшие на пенсию в разных званиях от прапорщика до генерал-майора. Что их заставляло работать на столь скромной должности, до конца было не понятно, скорее всего обстановка на работе, в которой они чувствовали себя комфортно, как бы среди своих. Неизвестно, была это их собственная идея, или действовали они по указанию врачей, но перед очередной выпиской санитары связали Василия и насильно обрили ему голову. Оставшись без существенной прибавки к пенсии, Вася все равно запил. Но испить желаемого не сумел, кончились деньги, и поэтому в очередной раз поступил раньше срока.

Врачи ликовали. Ура! Замкнутый цикл оказался не таким уж и прочным, сегодня его сократили, завтра разорвем! Очередная победа советской психиатрии! Хоть маленький, но шаг к выздоровлению. Но никто не оценил угрозу, надеясь на короткую память дебила. Вася не забыл обидчиков.

В один из вечеров санитары коротали время за шахматным столом. Гуляющий вокруг Вася неожиданно предложил сыграть с победителем. Отставной полковник, главный Васин обидчик, считавший себя неплохим игроком, со смехом согласился. Зря. Аккуратно расставив фигуры, Василий поднял доску и со всей ненавистью треснул санитара доской по голове. Доска в щепки, кожа на лысом черепе бывшего офицера разлетается в клочья. Санитар, ослепший от крови, вспоминает, что он не просто отставной полковник, а офицер внутренних войск. Крик: «Сгною падлу!!! Убью!»

Вася был связан, профессионально избит без видимых повреждений на теле и, естественно, снова обрит наголо. После этого случая больше в больницу он не поступал. Или помер после очередного запоя, или лечился амбулаторно, что вряд ли. Больница лишилась одного из своих интересных пациентов, утратив какую-то неуловимую частичку своей неповторимости. Кстати, а никто не знает, где зажигают огонь Паралимпиады?

– Так в каждом городе, по пути следования и зажигают. Не так, как у обычной, в Греции.

– Вот и я думаю, в Греции оно как-то не логично. В былые времена греки со своими будущими паралимпийцами поступали строго, их еще в младенчестве со скалы…

– Да, сборная у нас сильна. На первом месте. Здоровых молодых калек у нас хватает. Кстати, война способствует развитию паралимпийских видов спорта.

Доктор, прежде работавший на «Скорой», тоже поделился своей историей.

– Помню, как раньше тренировались наши паралимпийцы, как проходили тренировки спортсменов-инвалидов где-то в начале 90-х годов. Спортсмены проживали в специализированном интернате, в народе – в пнях, забыл номер, рядом со Смольным. Обитателям интерната разрешался выход наружу, в город. Естественно, не всем. Помнится, был там один идиот, который с утра до вечера неистово дрочил в садике за забором, занимаясь по индивидуальной программе. Местный тренер формировал пары для совместных прогулок, как мы их называли на «Скорой» – спарки. Спинальный инвалид или безногий, но с сохраненными остатками интеллекта, сидел в кресле-каталке, а ходячий олигофрен катил ее по городу. К зачетному времени все должны были вернуться на исходную, на спортбазу. Опоздавших ждало наказание, пропуск очередного этапа. В зачет, видимо, шло расстояние, пройденное спаркой, и техника прохождения дистанции. Рекордсмены, победители на дальность добирались даже до Московского района. В послеобеденное время тандемы расползались по городу. У многих была цель, кинотеатр, черт, опять забыл название, на Садовой, рядом с Апрашкой. Расстояние не маленькое, но он был, кажется, единственным с въездом для колясочников. Умный желал смотреть кино. В это время их напарники-дебилы частенько нарушали спортивный режим. Проще говоря – злоупотребляли. Порой злоупотребляли так, что сами теряли способность передвигаться. Один, помнится, даже умудрился пропить коляску партнера. Часто за компанию режим нарушали и безногие. И эти спортсмены были серьезной проблемой для ближайшей подстанции «Скорой помощи». Пьяный олигофрен забот не доставлял, тем более что найти его не всегда удавалось. А если валялся рядом, то их с удовольствием принимал вытрезвитель. А пьяный безногий инвалид приносил забот. Вытрезвитель его как инвалида с явными признаками болезни не принимал, везти по месту обитания не разрешалось. Положено было доставить в приемное отделение дежурной больницы, где тебе с таким клиентом были не очень рады. А куда девать спортинвентарь, коляску? Советские коляски, кто помнит, были не складные, в машину «Скорой» не влезали. Того, кто сподобился пропить коляску, продав рядом, на Апрашке, я благодарил самыми теплыми словами, на какие только способен. Оставишь ее на улице – сопрут. Будут претензии со стороны руководства клуба. Каждый раз приходилось искать новые пути решения. Вызывает «Скорую» мент – хорошо, инвалида забираем, а коляску стой, сторожи. Рядом на дистанции окажется вторая спарка с вменяемыми участниками – оставляешь им, ждите приезда арбитров из ПНД.

– Да, на «Скорой» работа не простая, требует не столько профессиональных знаний, а умения находить выход из ваших ситуаций.

– Это точно, врачебной работы – ноль. Постоянно из какой-нибудь задницы ищешь выход.

– А зачем искать? Задница, она сама по себе и есть выход.

– Не скажи, у многих она вход. А сейчас таких хватает. Ну вот к примеру: попадается на улице псих. Куда его? Психбригада к тебе не подъедет, с твоим направлением в дурдом не возьмут. Хорошо, если явный делирик, чертей на стене ловит, тогда еще можно выпросить у ответственного врача или психиатра разрешение отвезти его в дурдом, а если товарищ просто с легким припиздоном? Один, помню, весь вечер в метро по эскалатору катался, вверх-вниз, пока менты не тормознули, странным показался товарищ. Хотя, казалось бы, им какое дело, пусть катается, каждый раз честно платит. Спрашиваю зачем? Отвечает: следят за ним, он так пытается выяснить – кто. Долго я репу чесал, чего с ним делать, что у него, шизня или просто навязчивость? Решили отвезти его на соседнюю станцию метро.

– Для чего?

– А мы узнали, там эскалатор в тот день работал только на спуск. Подняться он уже не смог. Успокоился, уехал домой, в Веселый поселок. Не знаю, может, там тоже катался, но это уже не наше дело, не наш район, далеко.

– Ловко. Я так помню, у меня в свое время был один, музыкант. В консерваторию вызвали, всех достал вопросом, почему у него яйца пухнут? Покажи, говорю. Посмотрел, вроде все нормально, иди, играй на своем кларнете. А он нет, ты, говорит, ничего не понимаешь. А я музыкант, разбираюсь, у меня три такта не пухнут, на четвертый пухнут. Сейчас покажу. И достает при всех свою мотню, вываливает наружу и начинает играть на своей дудке. Картина. А я сижу перед ним и слушаю, и думаю, чего с тобой, болезным, делать. Хоть какой-то диагноз бы придумать, чтоб тебя в простую больницу сдать, там пусть разбираются. Короче, написал ему: острый эпидидимит, воспаление, значит, яйца. Отвез его в дежурную урологию, сижу в приемном, заполняю карточку. И только слышу, как в смотровой заиграл кларнет, и крик хирурга:

– Что за козел привез сюда этого мудака! Он же еб….й!

Каким-то чутьем понимаю, что слово «козел» относится ко мне и надо сваливать.

– Ну ладно, ребята, весело у вас, с вами тут можно до утра просидеть, пойду ваших психов посмотрю.

Изгнание бесов

Вызывают в приемное отделение, просят посмотреть пациентку. Женщина средних лет поступает якобы с инсультом. При первом взгляде ясно, что инсульта здесь и никакого нет. Кататонический синдром, мышечный тонус нормальный. Придав ей позу прыгуна в длину, которую она с легкостью удерживала, собрался уходить. Дежурный терапевт не понял моих манипуляций и робко спросил, а что это?

– Да шизофрения это в чистом виде, звони психиатру, пусть отправляют ее в психбольницу.

Тут терапевт жалобно заскулил, ссылаясь на трудности госпитализации в психушку, о невозможности держать сумасшедшего на общем отделении. Места у меня в реанимации были, сжалился, взял ее до утра к себе.

В реанимации больная разговорилась. Щебетала на каком-то птичьем языке. Выходили звуки типа: кыырвы– пыырвы-тырвы-быр, мырвы-тырвы-шырмы-выр. Причем говорила без остановки. Разорванность мышления дошла у нее до предела, была внутри каждого слова.

– Ты полежи, пощебечи тут с полчасика, – сказал я больной, – я пойду покурю, а после поговорим.

Когда вернулся, в речи стали проскакивать человеческие фразы.

– Что за язык? – спросил я.

– Это забытый язык древних эльфов, его знаю только я, вам его не понять, – отвечала больная.

Куда уж мне. Больше у меня вопросов не было. Наверняка в диспансере о ней знают. Завтра позвоню, пусть выпишут направление в профильный стационар.

Вечером звонок в дверь реанимации. На пороге стоит один из священников местной церкви. Одет в партикулярное платье, но любого попа отличишь от мирянина, во что бы он ни обрядился. Даже если будет в одних трусах, такие порой попадаются. К тому же я его хорошо знал, батюшка часто появлялся в больнице с кружкой для пожертвований на строительство храма. Особенно в палатах повышенной комфортности, где могли лечиться потенциальные спонсоры.

– Вы к кому, батюшка?

Называет фамилию щебетуньи:

– Я к Кругловой.

Один из моих дальних предков был родом из Италии. Это удобно. Этим я иногда объясняю свою порой излишнюю прямоту:

– Зачем? Бесов изгонять? Так вроде не вызывали.

– Да нет, я хотел узнать, как она. Я ее сын. Хотел сказать, что у нее шизофрения. А вы дядю моего наверняка знаете.

Тут мне стало несколько неловко. Вспомнил, что действительно некий Круглов – постоянный наш клиент. Тоже не вполне здоров на голову, но всю жизнь активно занимался самолечением. Шизофрению лечил водкой, причем довольно успешно, хоть такой способ нашей психиатрией и не одобряется. С годами превратившись в безобидного, ни для кого не опасного дегенерата. Регулярно поступал с белой горячкой.

Невольно возникал вопрос, а кто в их семье самый нормальный. Правда, дальнейшая судьба семьи оказалась трагичной. Дядя в очередной раз проходил курс лечения, не рассчитал дозу и переселился в иной мир. Через год пациентка поступила вновь, шизофрения прогрессировала, наступил полный распад личности. Лежала не шевелясь, приходилось кормить через зонд. Около месяца я упрашивал сына принять участие в ее судьбе, хотя бы помочь обеспечить надлежащий уход. Бесполезно, судьба матери его не волновала. От уговоров пришлось перейти к прямым угрозам, сообщить его руководству о поведении любящего сына. Стоило бы ему набить морду, но на священника рука не поднималась. С тех пор батюшка со своей кружкой больше не появлялся. Дошли слухи, что настоятель его выгнал с работы. Скорее всего, так оно и было, старший священник нашей церкви пацан правильный, из братков.

Законы стаи

Есть в Санкт-Петербурге неплохой бизнес. Держать тренированных сторожевых собак и охранять с ними различные объекты. Мало кто знает, но в Пассаже, в Гостином дворе, по ночам бегают стаи овчарок. Платят им (то есть хозяину) гораздо больше, чем сторожам-людям. Потому что они надежней любого ночного сторожа и более предсказуемы. По крайней мере – не пьют. Работа у хозяина не пыльная. Отвез вечером собак, а при наличии документов с ними разрешается ездить в метро, утром забрал. День свободен. Только погуляй и покорми. Две-три собаки могут обеспечить хозяину вполне безбедное существование.

И вот один товарищ, профессиональный кинолог, долгие годы занимался этой деятельностью. Пока собаки работали, он пил. И допившись до белой горячки, тоже вообразил себя собакой. Жена их всех кормила, но выводить на улицу боялась, страшно. Две здоровенные огромные овчарки плюс муж. В результате они втроем сбились в стаю, носились по квартире, нагадили и пометили вокруг все углы. Причем интересно, что хозяин оказывается отнюдь не вожаком. Как любая приблудная дворовая шавка, мечтающая попасть в собачий коллектив, изо всех сил пытается выслужиться перед стаей, заслужить авторитет, так и он громче всех лаял, кусал жену. Лучшие куски мяса оставлял вожаку. Передвигался он по квартире исключительно на четырех лапах. Наконец жена поняла, что супруг ведет себя несколько странно, и на 4-й или 5-й день вызвала «Скорую». Говорит, что все было нормально, муж лаял, кусался, а сегодня кусаться перестал. Наверное, решила супруга, заболел.

В квартиру врачи «Скорой помощи» зайти не смогли при всей своей толерантности к запахам. Собаки оказались прекрасно тренированные, по команде вышли из квартиры и легли в коридоре. А вот хозяина пришлось выманивать наружу куском колбасы. С трудом он полз на ослабевших лапах. Собаки не возражали, когда члена их стаи положили на носилки и понесли по лестнице. Мужик был весь перемазан в дерьме, и осмотреть его возможности не было. Но резонно решив, что за несколько дней, проведенных на полу, он наверняка простудился, в придачу к белой горячке можно смело ставить еще один диагноз: пневмония. Молодцы, ребята, профессионалы. Не ошиблись.

Введение в специальность

В коридоре валяется учебник, «Введение в специальность». Забыл кто-то из санитаров, наверное, собрался поступать в институт. Открыл, думаю. Неужели нас в свое время заставляли читать эту чепуху? Я лично не читал. По силе воздействия лучше любого рвотного. Вот, например, цитата:

С тех давних времен, когда жил Авиценна, мир изменился в лучшую сторону, а прогрессивно развивающаяся медицина становится тем спасительным лучом света, который согревает людские души теплом надежды на добро и счастье.

Выбросил в мешок с отходами класса «С», куда принято сбрасывать биологический отход, обрезки тканей, сливать гной. Там никто копаться не будет. Лучше схожу в народ, посмотрю на наш изменившийся в лучшую сторону мир. Говорят, в палате дедушка с ума сошел. Мешает спать. Идти куда-то собрался, к каким-то женщинам. Тема интересная. Пойду, согрею чью-то душу теплом надежды.

Дедушка уходить никуда не собирается. Лежит, парализованный на все четыре конечности. Метастазы опухоли в спинной мозг. Говорящая голова ясно излагает мысли. Правда, говорит действительно громко, но четко и внятно. Молодежь в палате слушает внимательно, подрастающему поколению есть чему поучиться у ветерана.

– Нет, ну ты видел? Ты видел эту сестру, как она мне трубочку в хер засовывала? Да раньше! Раньше бабы мне за х… двумя руками хватались, а сейчас? Сейчас…, держит двумя пальчиками, перчатки надела, противно ей. Да мне бы только встать, я бы ей засадил по самое не балуй…

– Да и я бы не отказался…

– А ты читал, чего этот хирург, козел, про меня написал? Говорит, я сумасшедший. Да мне бы только встать, я бы ему засадил…

– Насчет козла – вполне согласен. Козел он еще тот. Насчет засадить – тут дело вкуса.

– Ну а ты чего пришел? Да мне бы только встать, я бы тебе…

– Молодежь, а вам этот соловей мешает?

– Да нет, пусть говорит, интересно. Встать он все равно не сможет.

– Ну и кому он тогда помешал?

– Там хирург за стенкой, говорит, ему спать не дает.

– А, ну этого хирурга лучше не будить, народ здоровей будет. Тогда сейчас вернусь, принесу доброго лекарства, пусть дедушка поспит до утра.

История ко дню Святого Валентина

Рассказывает знакомый:

– Еще ребенком знавал одного врача-хирурга…

Видел их часто с женой на автобусной остановке, которая находилась прямо возле нашего дома…

Хирург – был мужичешка ростом едва ли полтора метра и тщедушной внешности, зато его супруга с лихвой компенсировала недостатки мужа.

Она была дородной огромной бабищей, если не два метра, то метр восемьдесят, из-за этого диссонанса создавалось ощущение, что на остановке стоит мама с ребенком, ребенок с портфелем, сопровождает его в школу…

Но самое забавное было, когда они посещали торжественные мероприятия.

Жена врача брала с собой детские саночки, если дело было зимой, и на вечеринку они уезжали на автобусе, автобусы в 24 часа переставали ходить…

И вечером крепко выпившего мужа она усаживала в саночки, складывала ножки и ручки, чтобы не висели, и катила санки домой. Время от времени я замечал эту картину, поскольку это был известный на весь город врач. Итог – найди себе спутницу жизни, надежного друга и соратника…

Случай на Сенной

Вот до чего докатились. В приемном отделении увидели одну несчастную полуголодную вошь на воротнике бомжа, вошь-сироту, не успевшую спрятаться в складках одежды. Крик, паника: срочно давайте дихлофос! Немедленно обработать, волосы сбрить вместе с гнидами! В ванную его срочно! Зачем же сразу брить? Зажигалка есть. А в ванную нельзя никак, в ванной бомж сразу найдет смерть. Без вшей бомж погибнет, нарушится многолетний симбиоз. Забыли прошлые времена, когда на вшей просто не обращали внимания.

Помню, был случай на Сенной, в начале 90-х. А в те годы Сенная представляла собой заброшенную стройплощадку в центре, где никак не могли закончить строительство станции метро, а по краям – стихийный рынок. Продавалось все. Барахло, водка, книжки, талоны на продукты и ту же водку, какие-то железяки, животные. В ларьках, с лотков, просто с земли. Грязь по колено. Вокруг бомжи, танцуют пьяные, играют духовые оркестры. В общем, ощущение непрерывного праздника. В стране бардак, народ веселится. Пройти через толпу было непросто, а проехать почти невозможно. Если чья-то добрая душа вызывала «Скорую» к очередному упавшему алкашу, то по пути к нему с земли подбирались еще два-три человека, заодно, зачем лишний раз ездить? Причем все с вывернутыми пустыми карманами, перед тем, как набрать 03, добрые люди внимательно проверяли, нет ли с собой у человека каких-нибудь документов, а может, он живет рядом?

Очередной вызов: «Мужчина без сознания», напротив известного в прошлом ресторана «Балтика», где ныне безликий «Макдональд». Добрались быстро, метров 300 за полчаса. Толпа образовала круг, в центре которого лежал человек в костюме инопланетянина. Серебристое трико плотно обтягивало тело. Первая мысль, что где-то идут съемки фильма о пришельцах, а один из марсиан утомился и уснул на солнышке. С землянами такое бывает часто, наверняка и с иными гуманоидами тоже. При этом от пришельца пахло дерьмом и застарелым перегаром. А стоило подойти поближе, как костюмчик неожиданно стал шевелиться. Сначала образовался какой-то валик, который стал постепенно перемещаться в моем направлении. И тут мы начинаем понимать, что на человеке нет никакой одежды вообще, даже трусов, а костюм его – толстый слой вшей, покрывающих тело. Вши, почуяв свежую кровь, начали двигаться в надежде найти нового, более перспективного хозяина. И тут встает вопрос, что делать с этим чудом? Оторвав доску от забора, пошевелил ей гражданина. Тот явно был жив, мычал, шевелился, но шансов, что сможет встать и уйти, не было. Интересно, какую сволочь переполнило человеколюбие, кто вызвал «Скорую»? Из толпы высовывается милиционер, малюсенький такой сержантик. Судя по выговору, совсем недавно оторванный от своих родных корней, оставшихся где-то в глубине Псковской губернии.

– Ты вызывал?

– Я!

– А на х…я?

– Ну а как? Человек ведь без сознания, может, с сердцем плохо?

– Это тебе плохо, и не с сердцем, а с головой. Ты хоть подумал, что делаешь? Может, после этого бомжа в этой же машине я твою жену повезу рожать, маму твою с параличом или тебя, вечером, с проломленным черепом? Будешь лежать на этих же носилках?

– Ну, а как тут нам? Нам сказали, если че, вызывай «Скорую».

– Че-че! Тут не «Скорую», тут спецтранс вызывать надо, это их дело, грязь с улиц убирать. Следующий раз знай, вон их стоянка, тут недалеко, на улице Ефимова.

Мент понимает, что неправ, и исчезает, а вопрос, что делать с бомжом, остается. Толпа начинает волноваться, кто-то записывает бортовой номер машины.

– Как вам не стыдно! Совести у вас нет! Человек на земле лежит, ему плохо, а вы тут стоите!

Великий Лебон[1] прав, спорить с толпой бесполезно. Тут, разгоняя толпу, появляется сержантик. Да, с юмором у парня плохо… За ним следом двигаются трактор «Беларусь» с ковшом и ЗИЛок-самосвал. «Сюда, сюда! – служивый руководит драйверами. – Стой! Вот он!» «Беларусь» едва не наезжает ковшом на бомжа. Тут до мужиков начинает доходить, чего от них понадобилось сержанту… Появился очередной повод убедиться, до чего же красив и выразителен русский язык. Техника разворачивается и исчезает. Но вопрос остается. Ладно, рядом ресторан, наверняка там дадут какой-нибудь мешок. На кухне находится несколько больших полиэтиленовых пакетов. Теткам явно неохота отдавать, пленка плотная, можно смастерить парничок на даче. Но делать нечего, вшивый бомж у входа – не лучшая реклама для заведения. Припугнув их, что если мы его не вывезем, то к вечеру он загнется и пролежит в лучшем случае до утра, забираю десяток пакетов и пару холщовых мешков на голову, через которые можно дышать. Можно, конечно, и без них, но тогда человек задохнется, и придется как-то оправдываться, писать в карте вызова: «Смерть в машине. Причина смерти – педикулез». Растянув пакет за края, приказали бомжу: «Ползи!» Тот послушно заползает в пакет, на голову надевается холщовый мешок. Для надежности сверток обматывается скотчем, тоже прихваченным в ресторане, для удобства транспортировки устраиваются ручки. Пакеты оказались упаковкой от контейнеров с американской тушенкой. Гуманитарная помощь. В районе спины бомжа на пакете красуется штамп: «Проверено ветеринарной инспекцией армии США». Хорошо, значит, годится.

В больнице нас встретили без радости. Даже убеждения, что продукт проверен, да и не просто местной СЭС, а организацией серьезной, не помогли. Два санитара бросили его в ванную с водой, разрезав скотч. Дальше выбирайся сам. Пока бомж вылезал из пакета, вода стала красной от раздавленных вшей. Мытье ему понравилось. Сменил воду в ванной, с удовольствием тер себя мочалкой, сам сбрил волосы. Но лишенный вшей бомж, как и положено, быстро умирает. Через пару часов рядом на кушетке лежит чистенький отмытый труп. До сих пор загадка – как тогда в городе удалось избежать эпидемии сыпного тифа?

Странный народ – хирурги

Рассказ об особенностях аффективного реагирования на фоне хронического стресса, противоречащих социальной практике, у лиц с патологическим развитием личности.

Странный народ – хирурги. Скандалят с нами, реаниматологами, ругаемся до хрипоты и драки, свои косяки пытаемся свалить друг на друга. Водку вместе с ними пить западло. А заболеют, лечиться идут не к терапевту, не к кардиологу – а нам, к врагам своим, в реанимацию. Понимают, что серьезное – поможем, нет – напрасно лечить не будем. Вот на днях приходит один с утра, трясется, мокрый, то ли от страха, то ли с похмелья:

– Слушай, посмотри кардиограмму, сердце что-то прихватило.

Посмотрел.

– Да ничего, не хуже, чем в прошлом году. Пил бы ты поменьше, пора уже.

– Да как тут не выпить, сплошной стресс, нервы.

– А чего случилось?

– Ну как чего? Слышал, мы вчера всю ночь одного психа с терапии ловили?

– Слышал. Только он не псих, он нормальный мужик, иди сам убедись. Лежит тихо, только удивляется, с чего он вдруг в наручниках очнулся. У него диабет, терапевты с инсулином перестарались, вот он на гипогликемии с ума и спрыгнул, гонял вас по больнице. Дали бы ему конфету пососать. Ты лучше его лечащему врачу, терапевту, морду набей. Я утром хотел, но он, сука, на обход не пришел. Донесли, что его у нас очень ждут, хотят видеть.

– А кто знал? Да и как ему конфету дать? Он сам кому хочешь даст, здоровый, блин, кабан. Историю его посмотрел: лежит уже с неделю, перевели с наркологии, он там от водки лечился, в истории ни одной записи, зачем перевели? Чем болеет? Листа назначений я так и не нашел. Ясное дело, решили – алкаш, «белочку» поймал. Сам бы ты о чем подумал?

– Ясен пень, о горячке бы и подумал.

– Во-во, и мы тоже. Этот козел терапевта дежурного отхеречил, дал пенделя, та на больничный пошла. Правда, ей в основном по жопе досталось, сам понимаешь, там не промахнуться. Теперь говорит, сесть не может. А меня он стулом по голове, я даже отскочить не успел, только нагнулся. По спине попало, стул в щепки, только ножки у него в руках остались. Рентген сегодня сделал, ребра вроде целы.

– Ну вы прямо титаны, профессиональный рестлинг. А охранник-то чего делал, почему не позвали?

– Так, когда я пришел, охранник уже был в курсах, что на терапии псих буянит. Он забрался в лифт, отъехал и остановил кабинку между этажами. Сидит там, сука, ментов вызывает. И главное, у вас-то все такие мужики здоровые, а тут, как назло, две мандавошки дежурят, Чип и Дейл, спасатели, бля. Ты хоть скажи своим, чтоб одних баб в смену не ставили, особенно по выходным. А то получилось, я единственный мужик во всей больнице, ну еще охранник в лифте.

– Так как справились-то?

– Ну мы его в палате заперли, все оттуда разбежались, даже деды парализованные как опарыши наружу выползли. Дверь прижали кроватью, хорошо, там на отделении в трех палатах клопов травят, половину больных на ночь в коридор выкатили. Рядом какая-то бабка лежала, мы ее кроватью дверь прижали вместе с ней. Железная старуха, даже не проснулась.

– Может, мертвая, не заметили?

– Не знаю, мне не до нее было. Тут менты приехали, ППС, писец, две тетки с пулеметом, и толку от них? Хорошо хоть наручники есть. Спрашивают, чего надо? Связать говорю, надо, как хотите, хоть МЧС вызывайте. Сам понимаешь, этот мудель там один, в окно выпрыгнет, потом не отмоешься. А козел уже дверь разнес и так ручонку одну наружу высунул. Я на нее наручник херак, и к бабкиной кровати. И так пристегнутого с кроватью его из палаты вытащили, по коридору покатали, пока вторую руку схватить не удалось, тоже к кровати прицепили. Ну тут ваши чего-то ему в жопу укололи, он затих.

– Конечно, как тут не выпить, хороший повод. Тебя чего, в первый раз чуть не убили? Ну хочешь, полежи денек у меня, отдохнешь, больничный сделаем.

– Да нет, это херня, не впервые. Главное слушай: домой прихожу, купил пивка, думаю, посижу, расслаблюсь. Сел на толчок, удобно, лишний раз вставать не надо, телевизор подогнал, включил, газетку, рыбки взял. Сижу, значит, завтракаю. И тут крик такой из унитаза: «Пре-кра-ти-те сра-а-а-ать!!!» Даже в толчке вода забулькала. Решил, все, точно крышняк потек. Ну его, думаю, на хер, пиво. Водки! Заглотил стакан, второй, в общем, пока не отключился.

– Завязывай, скоро не только унитазы заговорят. Я помоложе, и то уже почти не пью.

– С дежурствами по выходным точно надо завязывать. А про говорящий унитаз я узнал. Оказалось, соседи снизу затеяли фановую трубу менять, говорят, всех предупредили. А меня-то сутки дома не было, откуда я знал. Так это водопроводчик наш в трубу кричал, он глухонемой, кричит громко. Я его сверху окатил водичкой.

– Понятно, это достойный повод, тут на всю жизнь можно испугаться. Иди в палату, там никого, сейчас что-нибудь придумаем.

Дамба

На днях прочел статью о питерской дамбе. В комментариях полный восторг: «Спасибо Президенту за дамбу! Горожане могут спать спокойно!» И хотя мое участие в созидательном труде на благо советского общества ограничивалось в основном выдергиванием морковки в колхозе, в свое время сам принимал некоторое участие в ее постройке, участие непродолжительное, но деятельное. Внес свой небольшой вклад. Во многом благодаря мне на одном из предприятий города был сделан небольшой шаг от примитивного натурального обмена к современным товарно-денежным отношениям.

В начале восьмидесятых годов работал я на одной автобазе. По окончании школы, в придачу к аттестату, выдали диплом автослесаря второго разряда. Знакомый директор взял временно на работу, на лето, на два месяца. Вся автоколонна там сплошь состояла из большегрузных КАМАЗов, все лето работавших на строительстве дамбы. Пристроили меня там помощником кладовщика. Помоги, говорят, старику, ветерану труда, у него возраст уже не тот, тяжело. Кладовщик, которому меня представили, встретил невнятной матерной тирадой, из которой я понял только то, что всех слесарей надо посылать на х…, и уснул в подсобке в старинном высоком кресле. На меня он произвел впечатление человека действительно не очень здорового, весь день проспал сидя, и на следующее утро я его застал спящим в той же позе. Похоже, не было сил даже встать, хотя мой глаз заметил рядом пару новых пустых поллитровок. Больше я кладовщика не видел, наверное, ушел на больничный.

Странно, первую неделю никто ко мне не обращался. Говорили тогда, что КАМАЗ – машина надежная, но не до такой же степени? Потом оказалось, что мужики не знали, как ко мне найти подход. Традиционный путь, обмен запчастей на натуральный продукт, им казался неподходящим. Я еще был молод. Но постепенно, узнав, что новый кладовщик любит пиво, успокоились, стали заходить. От скуки я решил навести порядок на складе. Бардак там был еще тот, все свалено в кучу, полезные на вид железяки вместе с пустой стеклотарой, какой-то одеждой, ломаными запчастями. Найдя на складе несколько досок, железных уголков, наспех сконструировал нечто вроде стеллажей, начал наводить порядок. Первую неделю потратил на разбор завалов. Оказалось, что на складе есть все, что необходимо, все запчасти, особенно самые ходовые. Работа не пыльная, получил заявку, выдал, сиди, кури. Делать мне больше было нечего.

Через неделю появился первый проситель. Водила требовал подшипник ступицы. Деликатно прошу принести заявку, подписанную директором. Подшипники есть – выдам. Водила удивлен:

– На хуя?

– Ну а как, мне же потом его списывать.

– А у тебя их много?

– Много, вон стоят, два ящика.

– Так дай.

– Не могу без заявки, приказ. И старый подшипник мне нужен для отчета.

– А ты понимаешь, пока я ее подпишу, дня три пройдет. А мне работать надо.

И протягивает мне червонец. Деньги по тем временам фантастические. Обед в ресторане с выносом тела. На такси, правда, не оставалось, но тем не менее… Неужели водителю так срочно нужно вернуться в строй? Наверное – да, еще бы, всесоюзная ударная стройка, план. Голова еще была забита идиотскими идеалами. А действительно, подшипников полно, никто их не считал, дам один, не заметят. А сломанные валяются по всей ремзоне. Приношу, от денег отказываюсь.

– Бери, бери. Я за день простоя больше потеряю. У твоего начальника, алкаша, хер чего найдешь. И без бутылки к нему не сунешься. Спасибо!

В тот же день, вечером, червонец был потрачен.

Еще через пару дней водитель-энтузиаст зашел снова. Что-то понадобилось опять, кажется, центральный болт рессоры. Снова протягивает 10 рублей. Да, думаю, не берегут технику. И себя не жалеют, свои деньги готовы отдать, лишь бы трудиться на благо. Похоже, водитель прочитал мои мысли.

– Не, ты, видно, меня совсем ебнутым считаешь, на свои деньги машину чиню. Так вот, слушай…

И шоферюга провел со мной первый урок политэкономии развитого социализма.

– Смотри, у меня в день норма – восемь ходок. Двадцать кэмэ от карьера до дамбы, погрузка, разгрузка. Заправиться надо. Могу я за день норму выполнить? Хер. А что делать? Въябывать как папа Карло? Не. Я с утра загружаюсь и первый рейс куда? Правильно, на Южное кладбище. Там могильщики за два шмурдяка у меня машину песка покупают. Для них это даром, а мне пока больше и не надо, главное, меня там знают, ждут. Где остальные кормятся, не скажу, у всех свои места. Еду, загружаюсь снова, на дамбу, и сразу к прорабу. На стол ему две бутылки и путевку. Спрашиваю, я, кажется, сегодняшнюю норму выполнил? Ну естественно, выполнил, какой разговор. Хуяк, хуяк, мне в путевку восемь печатей. И все, я свободен. Весь день могу работать на себя, кому говна на дачу привезти, кому щебня с той же дамбы. Или домой – спать. А ты говоришь – червонца жалко. Мне времени жалко.

Что ж, тему я понял. Как работает советская экономика – тоже. Иллюзий на тему светлого будущего поубавилось. Жаль, было мало времени развернуться, срок временной работы подходил к концу.

Запомнился еще эпизод. Иду с утра через проходную, ворота почему-то закрыты, в окошке привычно не торчит заспанный ебальничек вахтера. Заглянул, тот лежит на полу, завернутый в половик, с кляпом во рту. Ворочается, мычит, значит, живой. Зашел внутрь, вытащил кляп изо рта. Отдышавшись, вахтер выдал хулу в адрес шоферюг, как я понял, закатавших его в ковер. Кричит: развяжи! Не знаю, говорю, не я тебя связывал, пойду, спрошу, в чем дело. В спину получил еще один поток мата уже в свой адрес. Выезд изнутри забит КАМАЗами, шофера курят в сторонке. Подхожу:

– Слушайте, там вахтер лежит связанный, просил развязать. Кто его?

– А нехуй! Он нас не выпускает. Говорит, приказ директора, пока тот лично с каждым не разберется. И путевок не дает, сука. А директора нет, его в обком вызывали, за ударную нашу работу хвалить. Ты чего, не слыхал?

Признаюсь, что не слыхал.

– Бля, где-то там наверху подсчитали, получилось, по нашим закрытым путевкам, что уже давно вся Невская губа засыпана. И только нашей автоколонной. Оно бы ничего, но мы же не одни работаем, остальное-то куда дели? Вот и собрали директоров всех автобаз, пистон вставляют. А этот козел пусть полежит до приезда директора, ему не впервой, если что, скажем – саботаж, с ума сошел, работать не дает, падла, гасит порыв.

Через неделю мне пришлось покинуть дружный коллектив автобазы, носящий звание коллектива социалистического труда. А мой бывший одноклассник, чей отец меня тогда и взял на работу, впоследствии сам стал ее директором. Производил впечатление человека, довольного жизнью, но при встрече старые времена вспоминал с грустью.

День любви, семьи и верности

Во всероссийский день любви, семьи и верности случилось маленькое происшествие. Радует, что мы не отстаем от европейцев, отмечающих день Святого Валентина, укрепляем свои традиции.

Звонок в дверь реанимации. На пороге мужичонка средних лет. Помятый костюмчик великоват, похоже, куплен еще во времена молодости, скорее всего на свадьбу. В руках букетик цветов. Лицо человека, еще способного не пить, хотя бы пару дней.

– Я по поводу такой-то. Не разрешите пройти?

– А вы ей кем приходитесь?

– Я ее муж…

Странно… Названная им гражданка старше лет на 20, алкоголичка, найдена где-то на улице с проломленным черепом. Опухшая синяя рожа, беззубая улыбка. Может, в этом есть какой-то шарм, не берусь судить. После трепанации черепа постоянно улыбается. Откликается на имя Люська. Несколько дней была неизвестной, пока не пришла в рассудок. Один раз ее навестил сынок. Его спросили насчет документов, но сын сказал, что паспорт она потеряла неизвестно когда, еще во времена СССР. Российского так и не получила. О наличии страхового полиса спрашивать было смешно. Намек, что при отсутствии полиса за лечение придется платить, сынок сразу понял и больше не появлялся.

– Муж, говорите? И что?

– Да вот, хотел бы навестить, узнать, как она. Может, чего надо? Пропустите?

– Надо, надо. Документы ее нужны. А нет полиса – надо платить за лечение.

– Нет вопросов, я заплачу, только пропустите. Сколько надо?

– Идите в кассу, там вам скажут. У нас она уже восемь дней. И еще два-три дня пролежит.

Уходит. Мыслей, что вернется, не возникает. Но нет, удивительно, приносит оплаченный договор, заплатил сразу за 10 дней, что-то около шестидесяти тысяч.

– Ну а теперь разрешите пройти?

– Ладно, наденьте халат, только, пожалуйста, не долго.

Проходит в палату. И тут начинается действие. Тетка оказывается не его женой, а просто подругой. Да и знакомы они с ней были всего неделю. Как на эту пьянь мужичок запал, непонятно. Но, видно, сильно тосковал мужичок от одиночества. Как только законная жена слегла в больницу, лечить обострившийся цирроз печени, решил мужичок оттянуться, ощутить свободу. Лечилась его супруга на терапевтическом отделении, лечилась, но с тоски, забытая любимым, откушала портвейну и попала к нам в реанимацию, с кровотечение из вен пищевода. И лежит она на соседней койке, и смотрит на появление своего благоверного, с цветами… А тот двигается явно не к ней и сразу не признает законную супругу, немудрено, нос распух от зонда Блэкмора, да сам зонд крепко бинтом к голове привязан, чтобы случайно не вырвала. Это сделать невозможно, но некоторым удается.

– Кобель!…… Убью!..

Вскакивает, хватает табуретку из-под судна, бьет мужа по темени. Люська лежит, улыбается. Судном попадает Люське по голове. Шапочка Гиппократа смягчает удар, Люська продолжает улыбаться.

– Сука, и тебя убью, бляди, вы все тут заодно!

Вырывает из носа раздутый зонд Блэкмора, хлещет Люську по морде. Своей кровью из разорванного носа заливает пол.

Но тут сбегается персонал. Мадам заваливают на кровать. Веревки, галоперидол. Супруга отводят в сторону, перевязывают голову.

– Ой, ребята, спасибо, она у меня совсем бешеная.

– Слушай, мужик, а у твоей законной-то жены полис есть? Как-то она все обещала, что принесут, принесут, а так никто ведь и не принес. Мужик, смотри, платить ведь придется.

– Да нет проблем, ребята. Сколько? Я заплачу.

В гостях у Сальватора Дали

Всегда утверждал, главный признак, характеризующий человека интеллигентного, человека воспитанного, это желание любой ценой избежать публичности при отправлении своих надобностей. Личность высококультурная всегда будет искать уединения для столь интимного процесса и пытаться скрыть его результаты, спрятать выделенный конечный продукт питания, порой идя на определенный риск и преодолевая трудности. Чтобы ни у кого не возникло даже мысли о наличии у нее подобных низменных потребностей. Предупреждал, к таким индивидуумам в реанимации надо относиться с пониманием, внимательней, а лучше всего сразу привязывать. Убедились.

Утром слышу крик из палаты:

– Давай, дыши, сука! Дыши, блядь!

Подобные слова в реанимационном отделении не редкость, наверняка у кого-то остановка дыхания, идет процесс оживления. Дело обычное, рутина. Но надо идти посмотреть, лишняя пара рук в этом деле никогда не помешает. К тому же дела у пациента плохи, похоже, товарищ уже облегчился перед дорогой, из палаты реально пованивает дерьмецом. Странно одно, в палате лежал всего один человек, мужичок средних лет, накануне ночью упавший с мотоцикла. Серьезных травм у него не было, товарищ лежал тихо, трезвел, вспоминая свое имя. Непонятно, что же могло с ним случиться?

Процесс реанимации выглядит несколько странно. Два молодца-санитара, навалившись на жертву, прижали ее к кровати, а третий, медицинский брат, прижимает к его лицу кислородную маску. Жертва извивается, пытаясь вырваться, не желая дышать кислородом. Требую объяснений, что происходит.

– Доктор, да вы посмотрите, что он наделал! Он в аппарат Боброва насрал!

Аппарат Боброва, устройство для увлажнения кислорода, примитивное до идиотизма, состоит из банки, наполненной водой, через которую проходит кислород. Действительно, гражданин, томясь от неудовлетворенного желания, проигнорировал стоящее рядом судно, открутил банку от висящего на стене аппарата и, спрятавшись под одеяло, вывалил в нее свой экскремент. И приладил банку на место в надежде, что не заметят, по крайней мере до его выписки. В итоге в банке в дистиллированной воде плавает отложенная внушительная личина, медленно расползаясь в шипящих пузырьках кислорода. А братья милосердия заставляют больного дышать кислородом, пропущенным через получившийся растворчик. Смешно… Действия персонала, естественно, одобряются, но прошу заканчивать ингаляцию:

– Прекращайте, вы его задушите. Всю палату уже провоняли. Кстати, а чего он там пищит?

– Просит прощения, говорит, что хороший, что больше не будет.

– Надо же, может, он и свое имя вспомнил?

– Вспомнил. А еще говорит, что у него свой автосервис на Полюстровском, говорит, приезжайте, пожалуйста, всегда, любой ремонт, для вас бесплатно.

– Нет, ребята, я бы к нему не поехал. Нассыт еще тебе в радиатор.

– Правильно, и я бы поостерегся, может и в кондиционер нахезать, затейник.

– Ну слушайте, хватит, не дай бог, сейчас эпидемиолог придет посевы брать, а тут у нас дерьмо в стерильном аппарате плавает.

– Привязать его?

– А ты еще спрашиваешь. Вяжите.

Диспансеризация

Заставляют пройти медосмотр, диспансеризация – основа борьбы за здоровье населения. Понятно, что дело добровольное, никому идти неохота, но и лишаться премии тоже. Для начала раздали анкетки, ответьте, пожалуйста, на вопросы. Выявим, нет ли у вас каких болезней, заподозрим – пошлем обследоваться углубленно, к специалисту. Вопросы интересные, плохо, что отвечать можно только «да» или «нет». Ну как однозначно ответить на вопрос: есть ли среди ваших друзей алкоголики? Пришлось дописать от руки – исключительно. Похмеляетесь ли вы по утрам? Скорее да, если накануне рогами упираешься в землю, то как же иначе? А если не пью, то и не похмеляюсь. Странный вопрос… Пьете ли вы один? А если бутылочку пива захочу, что, компанию искать? Или захочу перед обедом сто грамм выпить, звать соседа? Можно, но тогда ста граммами не отделаешься. Пишу – да, пью один. Встаете ли вы по ночам помочиться? Если да, то сколько раз? 1, 2, 3, 4, 5. Надоело, написал, что ради такой ерунды обычно не только не встаю, но даже и не просыпаюсь. Психиатр наш больничный все равно в отпуске. Хотя справка от психиатра все равно нужна, госнаркоконтроль потребует. Придется сходить в психоневрологический диспансер, в свой районный ебанариум. Пришлось по месту прописки тащиться в город, в совершенно в другой район, искать свой психдиспансер в Петроградских переулках. Вот интересно, диспансер, расположенный в Приморском районе, жителей Приморского района не обслуживает, только Выборгского и Калининского. А диспансер Приморского района, куда его жители и должны обращаться, находится в районе Петроградском. Дурдом, одно слово.

Я люблю новое, вот и на этот раз в регистратуре обрадовали: теперь перед осмотром требуется энцефалограмма и заключение невропатолога. А где сделать? Так езжайте к себе, по месту жительства, в поликлинику, сделайте, а у нас ее нет. Хорошо, а можно обойтись? Можно, попробуйте, если заведующая разрешит, тогда, может быть, обойдемся без нее.

В диспансере хорошо, ни одного человека. Январь, наверное, холодная погода успокаивает воспаленные головы. Кабинет заведующей закрыт, спросить, когда появится, не у кого. У дверей ждет только местная санитарка с признаками тяжелой атаксии, явно перелеченная анксиолитиками. Санитарке не скучно, каждые пять минут встает, дергает ручку закрытой двери и сообщает, что заведующая еще не пришла. Простоять пришлось всего полтора часа. Зато доктор понравилась деловым подходом, задала единственный вопрос:

– Скажите, а вы нормальный?

Честно признаюсь, что разве может быть нормальным человек, почти четверть века проработавший в реанимации? Доктор соглашается, действительно глупый вопрос. Начинает оправдываться, понимаете, говорит, наркоконтроль всех затрахал, к нам ходят толпами, все злые, скандалят, а вы хоть спокойный. И честный. Подписывает справку, выданную в регистратуре.

Интересно, если бы сказал, что нормальный, получил бы справку или нет?

На следующее утро после дежурства решил зайти к стоматологу. Вот знаешь, что все нормально, а все равно удовольствия мало. Особенно раздражает ожидание в коридоре, под звуки бормашин из кабинета. Ну хоть этот этап мне удается пропустить. Стоматолог знакомый, всегда принимает без очереди. Однажды ему тоже пришлось побыть моим пациентом, когда его пьяного притащили ко мне в операционную с весьма интимной травмой. Как и где он ее получил, почему, я выяснять не стал, никаких намеков не делал. Коллега оценил деликатность, ну а когда выяснилось, что он ко всему еще ВИЧ-инфицирован, а я эту информацию скрыл, посчитал себя обязанным мне на всю жизнь. Работать ему скорее всего бы запретили. А стоматолог неплохой, жалко. Мне, например, он сделал прекрасный зубной протез, стоит уже скоро как лет десять. До этого успел сломать три, поставленных в дорогих стоматологических клиниках.

Нет, я не пользуюсь своим знанием в корыстных целях, если надо – плачу по прейскуранту, естественно, мимо кассы. Только если что – прихожу в любое время. Пока сидел в его кресле, вспомнил историю, как ходил к нему вставлять зубы.

Сломался протез верхней челюсти. Два передних зуба выбили мне еще в молодости. Меня это особенно не напрягало, разве что старался улыбаться пореже. Да еще беломорина на ветру иногда вылетала, прикусить было нечем. Но на работе нудят, иди вставь да иди вставь. А то заведующий, можно сказать, лицо отделения, и без зубов. Тем более очень часто последнее, что люди видят в своей жизни, – мою ослепительную улыбку. Пошел. Пришлось переделывать все заново. Депульпировали мне верхний клык, но неожиданно началось такое кровотечение, что пломбировать не стали. Сказали, придешь завтра. Я и поплелся на работу. Рот в крови, открыть боюсь. И как назло пришлось идти в приемное отделение, смотреть какую-то женщину перед срочной операцией. Женщина – пьянь лет 40–45, сентиментальная, как все алкоголички. «Доктор, у вас такой грустный вид, ну почему вы не улыбаетесь? Улыбнитесь, прошу вас». И так это жалостливо, что я не выдержал и засмеялся. Потом понял – зря. Сверху одиноко торчит клык, обточенный до белизны, а с него по капле стекает кровь. Женщина как-то сразу вся сжалась, притихла. Пошел в операционную, жду. Надоело. Позвонил в приемный покой, хирургам:

– Чего вы тянете? Почему не привозите больную?

А они мне в ответ, так ушла больная, ничего не сказала, расписку написала, что отказывается от операции, и ушла.

Получаю у приятеля справку о санации ротовой полости, теперь надо обдумать дальнейший путь. Терапевт в медицинской книжке распишется, ему нечего больше делать, как меня осматривать, разве что перекрестит фонендоскопом. За невропатолога распишусь сам, почерк у меня похож. Труднее поймать в поликлинике узких специалистов. ЛОР, кажется, уволился, но это не мои проблемы. Самый неуловимый – дерматолог, он единственный на весь район, принимает одновременно в двух поликлиниках и двух амбулаториях. Чудо, застаю на месте. Середина дня, но доктор надевает пальто, собирается уходить.

– А ты куда?

– Нет, ты представь. На меня сегодня жалобу написали, какой-то дед не смог якобы ко мне попасть, запаршивел, козел. Написал в комитет. Так мне главный врач приказывает, езжай к нему домой, извинись, проконсультируй. Нет, уволюсь я к чертовой матери. Мне сейчас ехать в эту чертову Блиндяевку, а вечером снова сюда. Пока катаюсь, еще человек десять на прием не попадут, потом что, ко всем кататься?

Доктор, человек молчаливый, неожиданно разговорился.

– Слушай, а ты не выпил? Давай лучше я тебя отвезу, на автобусе ты несколько часов прокатаешься.

– А как тут не выпить, я чуть-чуть. Тут с новой системой записи к врачам у нас вообще бардак. Забота о людях. Теперь можно через интернет, вот они там шарят, запишутся – и не приходят. А кому надо, тому не попасть. Видел в регистратуре объявление? Для записи к врачу-специалисту, войдите в личный кабинет… выберите дату…

– Надо еще написать: для владельцев платных аккаунтов запись вне очереди.

– Ну ты сказал, какой, нах… кабинет, аккаунт, когда половина наших бабок в деревнях мобильного телефона в руках не держала? Они и слов таких не слышали.

По дороге доктор продолжает:

– А тут на днях у поликлиники вообще митинг устроили, коммунисты старые объединились, флаг принесли. Странно, коммунизма давно уже нет, а коммунисты остались. Протестуют они, к врачу им не попасть. Ходили бы реже за бесплатными рецептами, может, тогда бы попали те, кому действительно надо. А главный все на нас, не умеете, говорит, не можете организовать работу, примем меры. Объединились они, понимаешь. Ты бы их рожи видел, эти рожи неплохо бы объединить с тротуарной плиткой. Вот я смотрю на коммунизм со своей точки зрения, как на болезнь. Помнишь известную фразу матроса Сиплого из «Оптимистической трагедии», что лучше революционный сифилитик, чем здоровая контра? На первый взгляд кажется, какая тут связь? Почему больной лучше здорового? Почему это революционер должен болеть сифилисом? А ответ прост, слишком много тут общего, между этими двумя болезнями.

Ну, во-первых. И та, и другая зараза поражает, скажем так, не самые благополучные слои населения, маргиналов, люмпенов, прочий деклассированный элемент. Это в основном. Но там и там есть исключения. Легко назвать не один десяток известных гениальных личностей, болевших сифилисом, и множество успешных лиц, заразившихся идеями коммунизма. За примерами далеко ходить не надо, вспомним основоположников, эти не бедствовали.

У той и другой заразы есть свои разносчики. Большинство разносят ее по незнанию и глупости, не ведая, что больны сами. Но есть и идейные распространители, не желающие лечиться, а желающие заразить как можно больше окружающих. Такие тоже встречаются.

Обе болезни легко подавить в зародыше, в самом начале. Эффективно и с минимальными затратами. Достаточно одной инъекции в задницу или одной пули в затылок. Главное, во время успеть, лечение запущенных форм до сих пор проблема.

Ну и одна из главных объединяющих черт, она вот четко проявилась в последние годы. Это характер иммунитета. Знаешь такое понятие: нестерильный иммунитет. Пока организм носит заразу в себе, он не восприимчив к повторному заражению. Как писали старые авторы, в основном французские, а в этом деле они толк знали, не заболеть сифилисом можно только тогда, когда ты его имеешь. А только стоит вылечиться, как человек готов заболеть вновь, и не только готов, а зачастую очень даже активно начинает к этому стремиться. И тут все то же самое. Пока мы строили коммунизм, почти вся страна тихо ненавидела советскую власть, мечтая о скорейшем ее конце. Но стоило с коммунизмом покончить, как начинается тоска по временам светлого прошлого. Призывы: давайте начнем все заново! Давайте попробуем еще раз! А вдруг получится? Не знаю, я не санитарный врач, но пробовать бы не советовал. Заразно. Одна всего разница, сифилис изучали и первые описывали французы, эксперименты ставили на своих, в тюрьмах заключенных заражали. А коммунизм, так его немцы придумали, а эксперименты ставили на нас, на русских.

Спасибо, что отвез. Подождешь? Ну тогда спасибо огромное. А ты, кстати, зачем приходил? Справка? Я завтра с утра буду точно, ты у всех своих санитарные книжки собери, принесешь, я подпишу.


Остались уролог и хирург. Ну с урологом вопросов нет, живем в одном доме, вечером зайду. Придется только пива купить. Да, еще флюорография. Но это надо сделать на всякий случай, мало ли что. Контингент у нас еще тот, подцепить туберкулез можно легко. Тоже, кстати, болезнь социальная.

А вот с хирургом небольшая проблема. Может и написать, что не годен. Старый хирург ко мне постоянно цеплялся, варикозная болезнь, говорит, у вас, вам бы работу полегче. А как ей не быть, когда часов по двенадцать приходится стоять на одном месте? И где ее взять, работу полегче? Но старичок поворчит, поворчит, да подпишет, сам из последних сил до пенсии тянул. Дотянул, сейчас в поликлинике новый хирург, с ним я еще не познакомился, неизвестно, как он ко мне отнесется. Тем более, поговаривают, что вид у парня более чем гламурный и говорит томным голосом. Не будем рисковать, есть у меня человек, коллега, всегда готовый помочь в любом деле за умеренное вознаграждение в виде натурального продукта. Человек с интересной способностью, можно сказать, уникальной. Остается только позавидовать. Выпив, особенно выпив изрядно, он просто сливается с окружающей обстановкой, становится практически невидимым. Именно про таких придумано выражение: «пьян в дымину». Как дым тает в небе, становясь незаметным, так и он растворяется в среде. Может быть, по этой причине до сих пор не только не выгнан с работы, но и серьезных проблем из-за пьянства никогда не имел. Растворяется он часто, порой с самого утра. А может, его просто терпят, в трезвом виде бывает незаменим. Сколько раз обещал себе никогда, никогда больше не иметь дел с алкоголиками. Пьющие друзья, родные – это прекрасно. Но никаких деловых отношений и совместных проектов. В очередной раз нарушил слово.

Накануне, договорившись о встрече, захожу к товарищу на работу, в его поликлинику. Хочу предложить взаимовыгодное дельце. Поднимаюсь на третий этаж, стучу в дверь. Тишина. Странно, кабинет открыт, но внутри никого. Неосторожно, в кабинете аппаратура, аппарат УЗИ, два кардиографа, еще какая-то непонятная техника. Я бы не стал рисковать, оставляя дверь открытой. Захожу, готовлюсь ждать, заодно постерегу имущество. На столе включенный компьютер, сажусь, читаю новости. Ожидание начинает надоедать, товарищ мог пойти за пивом и заблудиться. И почему не закрыл кабинет? Нехорошо, договаривались. Набираю его номер. Телефонный звонок раздается где-то сзади…

Оборачиваюсь. И чувствую, как покрываюсь потом от ужаса. Товарищ мой сидит в кресле в метре у меня за спиной. Спит. Ну не мог я его не заметить, заходя, сам собирался сесть в это кресло, но из-за включенного компьютера сел к столу. Да, согласен, у меня нарушено цветоощущение, но не заметить человека в синей рубашке на фоне красной обивки кресла? Для меня эти два цвета почти как черный с белым для нормальных трихроматов. Будить смысла не было, хотел поговорить о деле, но какие уж тут дела. Опустил собачку у замка, вышел, захлопнул дверь. Плохо, в восемь закроют поликлинику, если до восьми не проснется, не выберется наружу, придется ему ночевать в кабинете. Без пива.

Наконец через день застаю человека трезвым, объясняю задачу: встречаемся завтра утром у регистратуры, я отдаю тебе свою карточку, и ты за меня идешь к хирургу. А я пока сбегаю к окулисту. Потом карточку передаешь мне. Все. Надо сказать, что товарищ, хоть и на пару лет старше, в молодости занимался гимнастикой, имел успехи. И до сих пор, несмотря на свое пристрастие к Бахусу, в очень неплохой физической форме. Поэтому в успехе мероприятия сомнений не было. Главное, чтобы пришел трезвым. Наутро встречаемся в моей поликлинике, приятель в предвкушении гонорара, даже не пил накануне. Показав паспорт, получаю направление к хирургу, отдаю. С богом…

Через пару часов встречаемся. Друг не подвел, в графе «Хирург» стояло слово «Здоров». Вручаю полтора килограмма вознаграждения (две бутылки по 0,7), интересуюсь, как все прошло.

– Да нормально, никто ничего не заподозрил. Только смотри, ваш хирург, он педрилла, он тебя может вызвать. Он твою фамилию на отдельном листочке записал. Обещал позвать на повторный осмотр.

С чего бы это? О том, что наш новый хирург с голубизной, доходили какие-то слухи, но какое мне до них дело? Требую подробного отчета.

– Ты понимаешь, ты ж мне не сказал, чего от меня хочешь, так я и не переоделся. Я в наших трусах к нему на прием и заявился.

И как-то постепенно начинаю осознавать ужас ситуации. Наши трусами мы называли одноразовые импортные изделия, предназначенные для проведения колоноскопии. Нормальные по виду трусняки, голубенького такого цвета, с одной конструктивной особенностью, технологическим отверстием в соответствующей области для проникновения эндоскопа. Пару лет назад спонсоры-благотворители зачем-то притащили нашему эндоскописту несколько коробок. А поскольку на среднестатистическую российскую задницу они не налезали, размер имели где-то около пятидесятого, да и нет у него в кабинете примерочной, переодеться, он раздавал их всем желающим. Любители брали их в походы, в отпуск, чтоб не заморачиваться со стиркой. А мой товарищ как человек крайне экономичный, что понятно, двое детей, алименты, страсть к спиртному, взял себе пару коробок. И носил…

Товарищ хрустнул колпачком одной из бутылок, сделал глоток:

– Захожу, значит, я к нему в кабинет. Раздевайтесь, говорит, подходите. Раздеваюсь, подхожу. Присядьте. Присел. Повернитесь, наклонитесь. О, говорю, это я люблю…

А товарищ со времен спортивной юности сохранил удивительную гибкость в членах и легко, наклонившись, касается пола не только локтями, но может даже зубами поднять с пола наполненный стакан без помощи рук, что порой с удовольствием демонстрирует. И, естественно, выпить. Хотя годы свое берут, в последнее время больше двух стаканов от пола оторвать не может, падает.

– Поворачиваюсь, наклоняюсь. Ну и сам понимаешь, прямо перед его рожей дырка в трусняках, в аккурат напротив очка. Он так смотрит, смотрит, понятно, говорит, одевайтесь. Как ваша фамилия? Я, естественно, называю твою, как договаривались. Потому смотри, если он тебя вызовет, не удивляйся.

– Ладно, пусть сам меня ищет. Если найдет, скорее всего, он сам удивится.

Семейные ценности

Мало кто верит, что самое большее количество смертей от общего переохлаждения случается не в самые холодные месяцы года, а летом, особенно в мае и августе. Погода на Севере переменчива, ночи прохладные, сыро. Любителям ночевать на пленэре не стоит больших трудов заснуть на солнышке, а проснуться в луже под дождем с отмороженными ногами или даже не проснуться вообще.

Не возразишь, приятно встречаться с потомственной династией, в которых молодежь продолжает дело старших поколений. Наблюдаю, как вырос, возмужал потомок одного из старейших моих клиентов, ныне, к сожалению, покойного. Когда папенька загибался от панкреонекроза, естественно, на фоне неуемного алкоголизма, сынок еще рукавом подбирал слюни с подбородка, глотать ему было тяжело, язык с трудом помещался во рту. Речь соответствовала внешности:

– А че? Папка-то помрет, а? Да? О! Ну е…, я там, я, короче, потом зайду.

Но сын подрос, жизнь научила его глотать, и не только слюни. Возможно, природа для него изобрела какой-то необычный способ проглатывания пищи. Лягушка, например, прекрасно глотает с помощью глаз. Надо сказать, что предок его имел странное хобби: каждую зиму отмораживать руки. И регулярно теряя пальцы, кисти, незадолго до кончины остался с двумя культями, чуть ниже локтей. При этом совершенно свободно себя обслуживал, зубами открывая бутылки, а стакан, зажатый между обрубками, отобрать у него было практически невозможно. Неоднократно приходилось в этом убеждаться. Запомнился он еще одним эпизодом. Потребовалась ему срочная операция, кажется, случилось прободение язвы. Дежурный хирург осмотрел, дал команду везти в операционную. Но товарищ поднял крик на всю больницу:

– Пошел ты на…! У меня есть лечащий врач – женщина, я всегда у нее лечусь. Пока она не придет, я тебе, е…му пидарасу, согласие на операцию не даю! Женщину мне сюда приведите! Женщину хочу!

С одной стороны, радовали красота и четкость формулировок в отношении хирурга, а в тот день в качестве хирурга дежурил начмед, но и затягивать с операцией не хотелось, время приближалось к полуночи. Убеждали всем отделением:

– Послушай, друг, я все понимаю и даже тебе сочувствую, без бабы тяжело. А безрукому без женщины тяжело вдвойне… Но пойми – время. Тянуть с операцией опасно.

Получить согласие на операцию так и не удалось, пришлось послать «Скорую» домой за его бывшим лечащим врачом.

И вот сынок унаследовал от папеньки не только слабость к спиртному, но и его увлечение. И даже превзошел, не стал ждать холодов. Правда, начал с ног, уснув на болоте, рядом с поселком. Скоро узнаем, на каком уровне придется ампутировать. Но главное, как говорил один из бывших руководителей, – начать, и процесс пойдет. Жаль, что папаня в свое время не успел отморозить яйца.

Эндокринология

Подслушал странный диалог в своей поликлинике, в регистратуре.

– Скажите, а можно как-то попасть к эндокринологу?

Ответ:

– А эндокринолога у нас сейчас нет, а с августа совсем не будет.

– А Нарзикулов принимает?

– А это кто?

– Участковый.

– А вы не перепутали? Может, Рахманкулов? Принимает, только зачем он вам нужен?

Глупый вопрос, зачем участковый врач нужен. Не лечиться же, на самом деле?

Вспомнил, как-то сам побывал на первичной специализации по эндокринологии, даже сертификат имею. Правда, эндокринологом работать никогда не собирался, но за районного вполне бы сошел. А было так. Ординатура. А я как-то не очень ловко чувствовал себя в роли клинического ординатора, был постарше своих сокурсников, успел несколько лет поработать, и мыть доску перед лекциями профессора было тягостно. Так что такой шанс исчезнуть с кафедры на пару месяцев упускать было грешно. Пусть эндокринология была особенно и не нужна. Кетоацидоз ты и так лечить умеешь, дело нехитрое, а если какая иная эндокринная хворь загоняет человека в реанимацию, то чаще всего это состояние выражается простым русским словом, которое обозначает абсолютно все на свете, а особенно то, что мы уже не лечим. Но была возможность, решил пойти. В группе из сорока человек нас собралось трое. В смысле – мужиков. Я, полковник из госпиталя ФСБ и главврач районной больницы из какого-то уральского городка. Даже запомнилось его имя, особенно отчество – Ермогенович. Мои цели были понятны, что привело полковника – осталось загадкой, он позиционировал себя как гастроэнтеролог, а пожилого главврача – простое желание получить бумажку о прохождении любой специализации. Чистая формальность, раз в пять лет необходимо для подтверждения категории. Сам он лет тридцать проработал эндокринологом, и нужны ему были эти курсы как короста, а нужен был повод вырваться на пару месяцев в культурную столицу. Стоит ли говорить, что трезвым его никто ни разу не видел, а в последнюю неделю он ушел в такой глухой штопор, что мне пришлось за него получить бумажку об окончании курсов и выслать на Урал. Он нас предупредил заранее о такой возможности, что скорее всего за несколько дней до окончания учебы, как обычно, приедет жена и заберет его домой. Так и случилось. Остальная публика была женского рода, в основном из провинциальных терапевтов, поэтому на нас смотрела с пониманием, угощая мятными леденцами.

Занятия наши были построены однотипно. В день три пары. Первая – профессорская лекция, тут все было спокойно. Вторая – клинический разбор, который заставлял поволноваться, и третья, так называемые практические занятия, собственно, та же лекция, но читаемая преподавателем рангом пониже. На профессорской лекции Ермогеныч томился. В первый же перерыв в курилке выпивалась принесенная бутылка «Столичной». Иногда на троих, изредка со скромной закуской. Остальное время уральский доктор спал, положив голову на стол, посасывая во сне подаренную конфетку. Никакие наши попытки перейти на иные напитки типа перцовки или «Ерофеича», которые бы не били кувалдой по мозгам, а накатывались бы длинной океанской волной, оставляя время для общения, ни к чему не привели. А смысл в этом для нас был: на клиническом разборе спрашивали. А поскольку мы с полковником в эндокринологии были полные нули, вся наша надежда была на Ермогеныча. Приводили больных, предлагали с ними беседовать, высказать мнение. Ладно, когда приползет двухметровый лось с нижней челюстью до живота и в тапочках размера так шестидесятого. Тут вопросов нет. Но когда в аудиторию весело запрыгивало круглолицее существо на тонких ножках, приходилось будить специалиста.

– Ермогеныч, глянь, чего там привели?

Тот открывал глаз и, не поднимая головы, отвечал:

– Это Кушинг. Болезнь.

– Точно болезнь? Не синдром?

– Точно.

И снова падал в сон. И тут, если вызывают для беседы, ты уже демонстрируешь свою наблюдательность:

– Как же! Это же сразу понятно, о чем тут еще можно думать?

Бужу еще раз, заходит молодая девушка с бледным лицом. Ермогеныч:

– Да у нее сейчас гипогликемия будет, срочно дайте ей конфету!

Точно, оказалось, девчонка не успела позавтракать после инсулина.

В минуты просветления пытались выяснить, Ермогеныч, поделись секретами, как ты диагнозы ставишь? Просто, говорит, поработай с мое. И скажу вещь, все диагнозы у нас ставятся по внешнему виду, остальное все чушь. Анализы там всякие – херня. Вот у тебя со временем проблемы будут, когда только, не знаю, так что если что – звони.

Доброе утро

Русский народ всегда по-доброму, со снисхождением относится к тем, кто проснулся не там, где планировал, а далеко от того места, где померкли остатки сознания. В ответе на вопрос, часто задаваемый у ближайшего метро: «Мужики, а где я? А какое сегодня число?» – звучит уважение, даже с некоторой долей зависти: «Ну ты, парень, вчера дал! Похмелись». И почти все при необходимости окажут посильное финансовое содействие. Лично я в таких случаях – всегда. Хотя нищим на улицах никогда не подаю, не доверяю, но если честно попросят опохмелиться – не отказываю. А встречаться с теми, кто заблудился в пространстве, приходилось часто. Редко кто в Петербурге не встречал изумленного гражданина Суоми, не понимающего, в какой он стране. Их в советские годы даже частично уравняли в правах с нашими соотечественниками, из всех жителей стран враждебного лагеря только финнов разрешалось держать в наших родных вытрезвителях. Без всяких проблем с консульством и лозунгов о правах человека. Хотя о том, что имеют дело с иностранным подданным, сотрудники обычно понимали, только раздев его до трусов. В те годы их нижнее белье резко отличалось от родного. Документов чаще всего при себе не было. Зачастую оставалось загадкой, как они пересекали границу, которая, как известно, была на замке. Попадались финны с паспортами без штампа о въезде в СССР. Помню, как один неопытный сержант, дежурный в вытрезвителе, держа в руках такой паспорт, хотел сообщить куда следует о факте незаконного проникновения в первое государство рабочих крестьян в надежде, что поймал шпиона. Но старшие товарищи отговорили, пусть чухонец сначала проспится, вспомнит свое имя – пусть идет.

Помнится, один пьяный финн как-то раз здорово подвел. В конце восьмидесятых на Театральной площади вырыли огромный котлован, метров десять в глубину. И внизу, понятное дело, какая-то жижа. И никаких тебе красных флажков, никаких ограждений. Как говорится, у нас красный флаг один, всегда об опасности предупреждал. Вот в эту яму пьяный финн и нырнул. Откуда ему знать, что в центре города может быть такая яма. Когда мы на «Скорой» приехали, он уже не барахтался, только одна рожа из воды торчала, пузыри пускала. Непонятно, как его прохожие заметили, «Скорую» вызвали и милицию. И чего делать, вызвать пожарников? Пока те приедут, минуты три-четыре, и человек захлебнется в этой жиже. Пришлось пэпээсникам связать друг друга за руки ремнями, а меня, я тогда полегче был, спустить вниз. Там я этого кадра тросом буксировочным привязал, и наверх мы его вытащили. Тут как раз милицейское начальство подъехало, руководство. Что, как? Молодцы, ребята, отметим в рапорте. Представим к награде, обещаем. А он еще и иностранец? Тем более осветим в прессе, дружба народов, интернационализм, самоотверженная работа. Хорошо, говорю, только мы пока отвезем гражданина в больницу, пока не замерз окончательно, ноябрь. И, естественно, в пьяную травму. Было такое веселое отделение при десятой городской больнице на Петроградской, куда со всего города свозили всю пьянь с незначительными травмами. А там глухой двор, и в конце стена до третьего этажа. А за стеной военная часть, аэрокосмические войска. Понятное дело, часть секретная. А мой финн лежит себе на носилках, вроде спит. Но только я дверь в машину открыл, выходи, приехали, он неожиданно вскакивает, бегом наружу и по этой стене вверх. Стена практически гладкая, как он по ней залез? Человек-паук. И через нее, через колючую проволоку вниз, во двор воинской части. А там как раз вечернее построение. И слышим сначала смех, крики, понятно, такое чудо сверху свалилось, человек весь в глине. А потом притихли, пришли во двор больницы два офицера, ваш человек? Наш. А как иностранец в секретной части оказался? Просто, говорите, пьяный? А не было умысла? Умысла не было, это точно. Но скандал потом был. Неприятностей, правда, у меня не было, но и медали «За спасение утопающих» тоже.

Помнится еще один гражданин Республики Беларусь, который неожиданно для себя оказался на Варшавском вокзале в Петербурге. Сотрудников линейного отдела насторожил его испуганный взгляд и его вопрос: «Что это за город?» Из документов нашелся только пропуск, удостоверяющий, что товарищ работает слесарем-ремонтником подвижного состава на белорусской чугунке, в городе Брест. Как удалось выяснить, гражданин ездил в гости к друзьям в Витебск. Видимо, удостоверение давало право бесплатного проезда. После короткой встречи друзья положили его в нужный поезд, Петербург – Варшава, но совершив небольшую ошибку, перепутав направление поезда. И он вместо родного Бреста проснулся в Петербурге от падения с верхней полки.

Ну что ж, хоть товарищ был уже почти не пьян, но соображал еще с трудом, идти в чужом городе с разбитой рожей некуда – поехали в больницу, в пьяную травму. Поехали. Половину пути страдалец доставал меня вопросом:

– Слушай, ну скажи, что за город? Это Смоленск?

Почему его заклинило на Смоленске, я так и не понял, вероятно, Смоленск он посещал прежде.

– Нет, – говорю, – это Петербург. Ты что, в Питере не был?

– Никогда.

– Ну вот и хорошо, заодно и посмотришь.

– Да нет, ты мне врешь, что это за река?

– У нас она называется Невой, в Смоленске Днепром. Ты хоть на картинке Питер видел?

– Ну видел.

– А что видел?

– Медный всадник видел, на открытках.

Хорошо, прошу водителя свернуть в сторону, проехать через площадь Декабристов.

– Видишь? Вот Медный всадник, вот Исаакиевский собор.

– Да нет, ты пи…ь, ты мне какие-то картинки показываешь.

– Какие картинки? Смотри, вон за мостом Петропавловская крепость, напротив Эрмитаж. Чего тебе еще показать?

– Бля, похоже, похоже, я в Питере, черт, что же делать? Надо похмелиться.

Вот это правильно. Прошу водителя:

– Притормози. Вон ларек, там пиво. Деньги есть?

– Деньги есть, могу и вам взять.

– Не откажусь, иди.

Пока белорус выбирал напиток, выхожу из машины покурить. Неожиданно слышу крик продавщицы, не желающей принимать валюту:

– Иди ты на х… со своими зайчиками!

Оказалось, мой пациент, достав из кармана пачку белорусских рублей, пытается расплатиться ими за пиво. Ну раз обещал, пришлось купить ему пару бутылок. Выпив, человек стал рассуждать более здраво.

– Так, обратно поеду, друзьям однозначно пиз…лей дам. Только что мне делать, я ведь сегодня должен быть на работе?

– Ничего, – говорю, – тебе справку в пьяной травме выпишут, что сегодня ты находился у них со ссадинами лица. Хоть справка и не оплачивается, но вполне законное освобождение от работы.

– А как я объясню, чего я в Питере делал?

– Скажешь, приезжал в пьяную травму лечиться, наверное, во всем мире она такая одна. Завтра с утра тебя выпишут, поезд где-то в пять, город посмотришь. Сходишь в музей.

– Плохо одно, на работе неприятности будут. А наши деньги у вас меняют?

– Да брось, не все так плохо, ты только представь, что бы было, если бы тебя положили в поезд в сторону Бреста? Не проснулся бы вовремя, легко бы мог проскочить границу. Такое бывало. И проснулся бы ты в Варшаве. И куда ты там со своими зайчиками? Не знаю, как в Польше, у нас их в обменниках не берут. Проще с проводником договориться, все же свой, железнодорожник. Так что не переживай, уже приехали, иди лечись.

Соловки

Вспомнил, как пару лет назад побывал на Соловках. Ехал из Мурманска, устал, решил переночевать по пути. Заехал в город Кемь, остановился в гостинице. Пусть оород Кемь и представляется кому-то жопой мира, пусть в этом кто-то и не далек от истины, пусть считают название города сокращенной формой резолюции, которую накладывали цари и императоры на документы ссыльных: отправить К Ебаной Матери, сокращенно, в Кемь, но побывать в Кеми и не съездить на Соловки просто глупо. Регулярно туда ходит один рейсовый теплоход, Василий Косяков. Кстати, странно, долго не мог вспомнить, в честь кого он назван, думал, в честь какого-то героя. Потом дошло, в честь архитектора, был такой, «Василий Косяков». Каждый день мимо его сооружений проезжаем, а кто построил, спроси любого, не ответят, обидно. Да вы что? Морской собор в Кронштадте – это его произведение. Ну ладно, захотите, потом расскажу. Единственный, наверное. Теплоход, названный в честь архитектора. Да и теплоход небольшой, скорее катер. В народе, естественно, – «Косяк». Отправляется он в 8:00. Остальные теплоходы, в том числе два монастырских, – от случая к случаю, их в основном арендуются паломники. Если есть места – берут одиночных пассажиров. Снял я до утра номер в гостинице рядом с портом, вечером коротал время, прогуливался по причалу. На причале дежурит инок, встречает группы паломников. Кого-то организовывал для посадки на принадлежащие монастырю теплоходики, кого-то провожал на ночлег, на подворье Соловецкого монастыря. Почему-то прибывало очень много автобусов с паломниками с Украины. Как я заметил, инок, таясь от мирян, согревался водочкой, закусывая сие бутербродами с салом. Сало с бутылкой пряталось в широких рукавах рясы. Север. Холодно. Слышу, на одном из монастырских теплоходов раздаются крики. Отец-шкипер отказывается отчаливать, теплоход перегружен. Волна перекатывалась через палубу. Толпа паломников выталкивала с теплохода женщину с пятилетним ребенком. Они оказались лишними, не из их группы. Лишний груз. Женщина кричит, матерится. С уже отчалившего теплохода на причал полетели две ее сумки.

Монах явно искал повод завязать беседу.

– На пути к благодати нет для православного человека границ рукотворных, – изрек он, обращаясь в сторону моря, но так, чтобы я слышал.

Мой ответ был покороче:

– Быдло.

– Верно. Нет благости в людях, беда, – произнес монах. – Сам-то ты откуда?

– Из Питера.

– Археолог или паломник?

– Да нет, просто хочу монастырь посмотреть, на утро билеты купил на теплоход.

– Правильно. В храм надо идти одному, своей дорогой. Если замерз, раздели трапезу.

Инок понял, что я заметил его манипуляции с рукавами рясы. Я отказался, сославшись на то, что был за рулем.

– Ну, тогда за здравие! – глубокий глоток из горлышка.

Я решил воспользоваться разговорчивостью инока:

– Батюшка, а чего так с Украины паломников много?

Откусывается кусок бутерброда.

– Наверно, думают, что Соловки от слова «сало». А если серьезно – надоели уже. Весь остров перекопали, – отец неожиданно переходит на феню. – Ищут на Соловках могилу последнего куренного атамана Запорожской сечи Калнышевского. Он у нас парился на Соловках в подземелье 26 лет. При матушке Екатерине Второй. На Соловках климат хороший, в ваших Крестах столько не просидишь. Ну а после отсидки, как амнистия ему вышла, так и оказалось, что ехать-то ему уже некуда. Кому он у себя на Украине нужен? Постригся в монахи и еще с десяток лет прожил, до ста десяти. У нас и помер. Так они хотят из него сделать первого самостийного украинского святого. Теперь им надо обрести мощи. Надгробный камень, кажется, нашли, поклоняются. Только его он или не его – бог ведает. А костей-то у нас на острове много, только чьи они?

– Так, кажется, чтоб святым стать, нужно, чтобы еще и чудо свершилось?

– Чудеса будут. За чудесами дело не станет, это я гарантирую. Скоро начнутся. Или явится икона чудотворная, салоточащая, или за ночь оселедец у лысого хохла отрастет. Тут и не такие чудеса бывают. А сам-то я думаю так, что монастырь просто многим из них близок по духу.

Я попросил объяснить логическую цепочку.

– Да посуди сам. Сколько раз монастырь подвергался осаде, обычно не серьезной, но и монахи наши воинской храбростью не отличались, а больше в молитве спасения искали. Однако стены крепости спокойно удерживали пару сотен стрельцов Ивана Грозного или отряд петровских солдат во времена раскола. И всегда находился один предатель. Открывал для врагов потайной ход или ворота. В каком кино ты видел украинский партизанский отряд без предателя?

Отец продолжал:

– Я через три дня на острове буду, ты задержись. Съездим, помолясь, на рыбалку. Я такие места знаю. Дальние скиты посетим. Куда не всем мирянам входить дозволено.

Тут уже отец стал напоминать егеря Кузьмича. Водочка действие возымела. Жаль, что не удалось продолжить знакомство. Трех дней в запасе у меня не было. Отец заставил записать номер своего мобильника. Просил обязательно позвонить, когда в следующий раз соберусь на Соловки.

– Места у нас дивные. Отдохнешь.

– Да вообще на Соловках отдыхал мой дедушка. В тридцать восьмом. Там и остался. Расстрелян.

Инок начал нараспев:

– Прими, Господи, души невинно убиенных рабов твоих…

Пора было идти в гостиницу спать.

– Вот-вот, все мы сейчас вместо Крыма летом на Соловки поедем отдыхать.

О геополитике

Заговорили на работе о геополитике, стоит ли японцам возвращать южнокурильские острова. Мнения разделились. Слово взял врач-эндоскопист.

– Когда-то я служил на Дальнем Востоке, в госпитале, и получили мы новую технику, японские эндоскопы. Оптика – супер. И вот как-то одному, кажется, майору, ну точно не помню, помню, что кому-то из старших офицеров, понадобилось сделать гастроскопию. А гастроскоп был в работе, занят. Но командир приказал сделать срочно. А что делать, приказ. И решили наши мастера залезть ему в желудок колоноскопом. Майору объяснили, майор не возражал, ну надо так надо, ну и что, что чуть-чуть потолще. К майору в глотку влезет все. Но во время процедуры, сволочь, выплюнул загубник и сжал эндоскоп зубами так, что с трудом вытащили. И естественно – перекусил. Техника новая, на гарантии, вызвали представителя с фирмы. Приехал человек из Японии, посмотрел… О чем подумал японец, когда увидел следы зубов на колоноскопе, на самой его середине, осталось тайной. Представить себе, что его запихивали в желудок, японец явно был не в состоянии. Ему было легче допустить наличие зубов в заднице офицера. Как выражается удивление на лице японца, не знал никто. Но японец замолчал, молча заменил оптику, отказался от предложенного обеда и уехал. И даже садясь в самолет, не сказал ни слова. Но зато он понял наверняка, понял, что эти люди никогда острова по-хорошему не отдадут, зубами вцепятся, задницей своей, но не отдадут.

День Военно-морского флота

Праздник, день Военно-морского флота. По радио соответствующие песни: «И тогда любой из нас не против хоть всю жизнь служить в военном флоте…»

Правда, обо мне флот вспомнил только лет через пять после окончания института, в начале 90-х. Повестка. Прихожу в военкомат. В кабинете – капитан, на лице – явные последствия тяжелой контузии.

– Так, ты у нас кто? Хирург?

– Да не совсем…

– У меня написано – хирург. Пойдешь на командирские курсы, потом решим, что с тобой делать.

– Не пойду.

– Это почему?

– Рад бы, но ваши курсы без отрыва от работы, не получится. Я сутками работаю.

– Пойдешь как миленький.

– Да нет, хотите – призывайте на сборы, пойду. А на курсы не пойду.

– А может, тебя в армию призвать? На два года?

– Пожалуйста, призывайте.

– Ты чего, ёб…й?

– Так точно. Призывайте. В Балаклаву поеду с удовольствием.

– А на Дальний Восток не хочешь? Я тебе устрою!

– На Дальний Восток не хочу, хочу в Балаклаву.

– Нет, ты совсем ёб…й. Чего, не видишь, что творится? Флота через год не будет. Иди ты на хуй, и чтоб больше тут не появлялся! Понял?

Но вскоре пришлось нарушить приказ, понадобилась справка из военкомата. В архиве девушка смотрит какие-то списки и отвечает:

– А вы у нас на учете не состоите, вы погибли.

– Интересно, как это я погиб?

– А вот, написано, в Афганистане, интернациональный долг….

– Да вы чего, с ума тут все посходили? Ищите мое дело.

Поразил какой-то спокойный будничный тон секретарши, я бы, например, удивился, беседуя с ожившим покойником. Сзади, в очереди, стоит женщина, начинает меня успокаивать:

– Да вы не волнуйтесь, я за паспортом сына пришла, а мне вот тоже сказали, что он погиб, а он мне письма шлет, звонил вчера…

Дело нашли. Как-то оно действительно попало в архив вместе с погибшими. Не знаю, может, тот капитан туда и отнес. Ну и пусть там лежит, не возражаю.

Еще лет через десять снимался с учета, менял квартиру. Пришел в военкомат седьмого марта, после обеда. На удивление, дело нашли быстро. Очень веселый майор спрашивает:

– А чего это ты к нам не приходил? Тебе дважды очередное звание присвоили, ты теперь капитан, поздравляю с присвоением очередного… Короче, беги-ка по такому делу в магазин.

– А когда это мне звание присвоили? Посмертно, что ли?

– Так вот пять лет назад, приказ министра. Распишитесь.

– Так вот пять лет назад и надо было вызвать, поздравить и послать в магазин, а сейчас – ставьте штамп, что снят с учета.

В новом военкомате встал на учет, и больше повесток не приходило. Хотя нет, однажды военкомат очень пригодился. Решил пройти специализацию. По месту работы никак не хотели давать путевку, понимали, пройду цикл, получу сертификат и уволюсь. Пришел в военкомат, зашел в отдел, занимающийся офицерами запаса. Намекнул, что не против поучиться, могу быть полезен для вооруженных сил. Сидевший там майор чуть не заплакал: «Где ж ты был, мы никак не можем команду набрать на трехмесячный цикл по анестезиологии, в Москве, в госпитале Бурденко». Это вы где были? А когда начало цикла? Так завтра, уже не успеешь. Я? Выписывайте повестку, сбегаю, покажу на работе, а утром буду в Москве. Жить там мне есть где, тут без проблем. Хоть и зима, но за ночь до столицы на машине доехал, поучился. Не зря.

А в следующем году, по идее, должны вызвать, снять с учета окончательно.

Итоги года

Приближаются новогодние праздники. Середина декабря, сегодня встретил первого Деда Мороза, поехали уже. Дед что-то искал в силовой установке своей повозки. Но не настоящий, без бороды, снял, видно, мешала ему борода чинить мотор. Раньше, помнится, Дедов Морозов из «Невских зорь» уважали, возили на такси. Еще в детстве удивлялся их способностям напиваться за несколько минут, когда приглашенный ко мне Дед уснул в нашем общем коридоре. Да еще и знакомым оказался, общественником из папашкиного профкома. Когда подрос, даже завидовал. Помнится, как-то под Новый год остановились у подъезда с соседом-приятелем, закурили. Такси подъехало, вышел Дед со Снегуркой, начал свою речь: «Здравствйте, детишки, девочки-мальчишки!» Видно, что выпивший, но чуть-чуть, для настроения. Спросил, где квартира, и ушел в парадняк. Сигарету не успел выкинуть, дверь нараспашку, вылетает Дед Мороз, пробегает мимо и в сугроб падает. И все. И Снегурка за ним, матерится, просит, помогите этого козла в тачку запихать. Как так, думаю, можно быстро набраться, ведь наш персонаж, родной, должен быть стойким, сказочная печень должна держать удар. Приятель мой постарше был, в Дедов Морозов уже не верил. Говорит, а ты представь, пара стаканов в нем наверняка уже была, весь вечер катается туда-сюда, из холода в тепло, из тепла в холод. У нас в доме тепло, налили стопку, его в тепле и растащило. Кстати, он к моему соседу приходил, пойдем поздравим, может, и нам нальют.

Но нужно сказать слово в защиту Дедов Морозов. Работа у них не простая, порой опасная. Там нальют, тут нальют… Один раз самому пришлось побывать в его роли и понял и запомнил навсегда, трезвым этого делать никак нельзя.

Как-то раз моему брату выдали в профкоме костюм Деда Мороза, поручили зайти, поздравить детишек. Дали мешок с заранее купленными подарками. Сказали, тебе недалеко, два ваших ведомственных дома рядом, как раз вечером перед Новым годом и сходишь. А к тем, что живет подальше, приедет профессионал из «Невских зорь». Считай, что тебе повезло, их постоянный Дед Мороз то ли заболел, то ли срочно уехал в командировку. А штатная профкомовская Снегурочка, как назло, перед самым праздником попала в роддом. А у тебя, говорят, фактура подходящая, рост, борода. И внешность чисто славянская, что в его конструкторском бюро было редкостью, остальные по пятому пункту никак не подходили на роль русского сказочного персонажа. Сходишь – получишь отгул. Ничего, это в первый раз тяжело, потом понравится. Брат поначалу запаниковал, как быть, а надо сказать, что он страдал элементами агорафобии, и участие в публичных мероприятиях, а тем более в самодеятельности, было для него пыткой. Позвал меня для совета. Сели мы, подумали, естественно, выпили. А время уже поджимает, вечер 31-го. Решили, ничего, справимся, даже без Снегурочки. Поначалу меня попытались нарядить внучкой, но костюмчик оказался коротковат, до пояса. Брат после полулитра вроде бы уже и согласился на женскую роль, но сбрить свою бороду отказался наотрез. Тогда, говорит, придется бриться каждый день, лень. А в те годы бородатая Снегурочка никак бы не прокатила, не те были времена. После второй бутылки перцовки решение нашлось. Одна голова – хорошо, а две всегда лучше. Были мы тогда стройными, влезли вдвоем в один халат, я справа, брат слева, мне нацепили бороду, брату она была и не нужна, взяли гармонь, приняли еще для храбрости и пошли. Что мы играли, не помню, можно только догадаться, наверняка что-то не очень сложное, может быть, каждый свое, я правой рукой, братан на аккордах левой. При этом что-то пели, опять-таки не помню что. Можно только догадаться. Даже что-то по ходу сочиняли сами: «Я двуглавый Дед Мороз! Я чего-то вам принес…» И постоянно падали. Хорошо, в ту зиму было много снега, падали часто, но без последствий. Зато каждое падение было поводом сделать еще по глотку. А мешок с подарками, матерясь, за нами тащила на санках трезвая жена брательника, участие в нашем карнавале она принимать отказалась категорически. На роль Снегурки она тоже никак не годилась, сама была на восьмом месяце. Помнится, успех у нашего двухголового Деда Мороза был потрясающий. По Сосновой поляне за нами ходила толпа праздничного народа, заказывали песни, поздравляли, пытались угостить. Все ждали, когда же мы свалимся окончательно. Одно плохо, детишек для вручения подарков приходилось вызывать на улицу, подняться по лестнице наша конструкция была не способна. Не помню, как дети, но родители были довольны, такого креативного Деда Мороза им встречать еще не приходилось. В том уходящем году была чернобыльская авария, народ шутил на тему, что наш двухголовый дедушка – это ее последствия. Каким-то образом мы умудрились попасть домой, как раз к новогоднему поздравлению советскому народу. Наверняка до дома помогла доплыть жена брата, мастер спорта по академической гребле. Почему-то запомнился синий пиджак Горбачева, цвета не обычного для генеральных секретарей. Руководители партии и правительства тогда предпочитали строгие черные костюмы. Нас это почему-то удивило и послужило последним поводом выпить еще. А в то место, где я планировал встретить Новый год, я, конечно, не попал.

Но вернемся в наше время.

По нашему маленькому домику, который активно борется за звание сумасшедшего, чем он, по сути, и является, гуляет главный врач со своей свитой. Сопровождающие в костюмах Деда Мороза, Снегурочки, лешего. Главный инженер в виде вампира, похож. Есть русалка. На первый взгляд смысл действия ясен, показать всем, как выглядят мудозвоны. До праздника вроде еще далеко. Забредают в ординаторскую. Оказывается, все сложнее – заставить сотрудников записаться на новогодний вечер, приходите, будет весело, явка для заведующих обязательна, остальные по желанию. К завтрашнему утру списки должны быть готовы. Дата обозначена, ресторан заказан, пути эвакуации продуманы, входной билет две тысячи, для членов профсоюза одна. Я не член профсоюза.

– Кто из вас пойдет? – Смотрит на график. – Прекрасно, у вас выходной, ждем.

Я бы, может, и пошел, но впереди три недели, эпоха. Как знать, захочу я выпить в этот день или нет? Может, и захочу, тогда вопрос – чего? Могу захотеть перцовки, могу зверобоя. Могу простой водки. Что, с собой приносить? Не серьезно.

– А почему ресторан заказали за городом? Оттуда и трезвому уехать проблема.

– Не волнуйтесь, обратно всех отвезут, автобус заказан. Тем более у вас там рядом дача, вот туда и пойдете с кем хотите.

– Предлагаете за день туда съездить, дом протопить? Да и чего-то не дешево для сельского-то ресторанчика. Тогда уж поехали лучше в Пушгоры, в ресторан «Лукоморье», там за такие деньги еще и по номерам разнесут в гостинице «Дружба». Я там был, хорошо помню. Вернее, хорошо, но не все. И народ там вежливый, привыкший, даже мы удивить никого не сможем. Не, мы уж лучше тихо, на отделении соберемся, посидим.

– Никаких чтобы на рабочем месте пьянок не было, даже после работы. До сих пор так никто и не признался, кто в прошлом году в актовом зале под пальму кучу наложил. Еще и бумажкой прикрыл, сволочь, подтерся. Как? При всех, и никто, главное, не видел.

– Извините, – говорю, – мне в операционную, зовут. Подумаю.

Хотел напомнить, как больница отмечала день рождения главврача. Заблевали всю лестницу у нашей двери, никто даже не ожидал, никто даже не мог себе представить отвратительного запаха выблеванных шпрот. Как-нибудь напомню, в следующий раз.

– Но смотрите, чтоб на собрании были все, в два часа.

– Будем.


Это мы понимаем, у нас без собраний никак. Пора подводить итоги, готовиться к годовым отчетам. Администрация обязана рассказать об успехах, достижениях, поделиться планами. Собрание короткое, часа на два. На повестке дня два вопроса:

1. Денег нет.

2. Денег не будет.

Больше можно ничего не говорить. Понятно, что не будет дополнительных отпусков, премий, лекарств и прочих мелочей. Странно, в декабре остался физраствор, молодцы, такое случается не каждый год. Из антибиотиков только ампициллин. И странно – помогает. Бациллы, годами работающие над резистентностью ко всем антибиотикам, на которых не действует уже ничего, от предложенного ампициллина дохнут, просто не выдержав такой наглости. Как, кто посмел им такое предложить?

Не пошел я на собрание. Сказал, что собака рожает, соседи сверху залили квартиру и с утра придут мастера менять окна. Будет время, говорю, сами соберемся в неформальной обстановке, посидим, вспомним, что было интересного за год.


Самым, пожалуй, событием ярким был приход на отделение нового заведующего. Прежний заведующий-алкаш уволился, все ждали с нетерпением, что готовят нам на смену. Дождались. Но радость длилась недолго. Только стали присматриваться, изучать, появилась надежда: вот! Вот новый персонаж нашего эпоса. Стали записывать, фиксировать эпизоды, надеялись развернуть целое эпическое полотно… Но нет, сгорел наш новый герой, мелькнув метеоритом на сером питерском небосклоне. Не продержался и трех месяцев. Не оправдал надежд. История завершилась, так и не начавшись. Жаль… Остались только одни воспоминания и след в виде идиотских приказов главврача ужесточить учет психотропных препаратов. Которые, впрочем, уже никто не выполняет.

Попробуем разложить записи по порядку. Итак.

Пару лет у руля продержался известный в городе алкоголик, сотрудник кафедры анестезиологии нашего местного мединститута. Главврач долго колебался, брать или не брать на работу человека с репутацией более чем сомнительной, но отсутствие разума победило инстинкт самосохранения. Люди знающие говорили: хочешь проблем – бери его на работу. Несмотря на все предупреждения – взял, правда, с испытательным сроком. Проблемы начались сразу после его окончания. Даже не проблемы, а чудеса. Ну что может быть удивительней анестезиолога, который ползет по полу в операционной, пытается встать, хватаясь за стол, за лежащего на нем больного, путается в проводах, шлангах, падает снова, со стойки летит монитор, еще какая-то хрень, которая окончательно припечатывает эскулапа к полу. Результат: операция еще не началась, а операционная уже залита кровью. Хирурги бегут вниз, в реанимацию, гонит надежда отыскать трезвого анестезиолога. Находят. Но поздно, оперировать уже некого. Впрочем, у больного шансов выжить практически не было. Докладывали, сообщали. Рассказывали, как, накушавшись, заведующий пытался прямо в палате овладеть одной из медсестер, без предварительного флирта сняв с себя штаны и повалив ее на стол. Но сестры реанимации, привыкшие к проявлениям агрессии со стороны пациентов, не растерялись. Заведующий был аккуратно взят за гениталии и препровожден в кабинет, где и уложен спать с ласковым напутствием: «Спи, сука! Еще раз полезешь – оторву тебе все к еб… матери!» Случай обсуждался, сестра, удостоившаяся чести подержать руководителя за тестикулы, возмущалась: – «Да с его-то концом в мужскую баню ходить стыдно, только в льготный день для пенсионеров, а он ко мне (ко МНЕ!!!) полез! Тоже, еб… нашелся». Но главврач стоял на своем: – «Пусть работает!» Понятно, уволить – признаться в своем идиотизме. На такое способны только люди умные. Каждый раз выносилось очередное последнее китайское предупреждение, а поскольку их может быть много, ситуация вяло тянулась больше года. Зато каждый день – заряд позитива, утро начиналось с вопроса, а что еще наш учудил? Да так, ничего особенного. Ну а все же? Да вот, например, звонит вчера вечером одной из медсестер. Вместо приветствия из трубки мат:

– Я вашу старую пизду больше на хуй не пущу!

Отбой. Медсестра в недоумении. Утверждает, что ее пизда к нему на хуй не просилась. Да и почему старая? Она еще даже очень ничего… Ясно, заведующий на дежурстве в очередной раз нажрался, дело обычное. Одна была радость, что трубку случайно не взял муж. Недоразумение выяснилось наутро. Оказалось, что в отделении лежал сосед этой медсестры, а его супруга, придя навестить мужа, устроила скандал. Врач ей, видишь ли, не понравился, пьян был.

Товарищ слегка притормозил с пьянкой, когда во время одного из дежурств главный врач нашел его в чужой ординаторской часа в два ночи, спящим на полу в луже блевотины. Тут, вероятно, появились серьезные сомнения в правильности выбора. И дело ограничилось не только очередным предупреждением, но и реальным прихватыванием за интимные места. В сейфе главного осталось подписанное заявление по собственному желанию без указания даты. Наконец заявление пригодилось, и с алкашом расстались.

Среди своих врачей кандидатов не нашлось. Вернее, не нашлось желающих. Каждый, кого пытались принудительно заставить поруководить, клал на стол заявление на увольнение. Пришлось искать на стороне. Стоит ли говорить, с каким нетерпением все ждали появления нового руководителя. Интересно же, какой еще сюрприз нас ждет? Что может быть круче? Все были уверены, что уже ничего нас удивить не сможет. И наконец дождались…

Перед началом трудовых подвигов представление нового заведующего коллективу. Презентацией занимается лично главврач:

– Вот вам новый заведующий, молодой, энергичный. Он у вас наведет порядок. Требует строгой дисциплины и соблюдения субординации.

В ответном слове новый заведующий обещает не подвести, оправдать оказанное доверие, проявить твердость и умеренную, но справедливую жесткость. И вот как-то сразу не сложились наши отношения. Чего потянуло за язык спросить, а как с нестоячим-то ты собираешься проявить твердость? Тут и не такие бывали, и потверже, обламывались быстро. Получаю очередное предупреждение от главврача, что когда-нибудь договорюсь. Предложено на меня обратить внимание особое, разлагаю коллектив.

Мир тесен. Народ быстро разузнал подробности трудовой биографии нового руководителя, почему-то (странно) ускользнувшие от внимания отдела кадров. Узнали, чей родственник, кто за него так настойчиво попросил, что главврач не смог отказать. Стаж работы чуть больше года? Прекрасно, достаточно. Опытный. Выплыл вообще интересный факт. Диплом у парня есть, институт окончил, но сертификат анестезиолога, похоже, куплен. Законным путем его получить он никак не мог, оказалось, что в свое время был выгнан из ординатуры, что не составляет труда выяснить, просто прочитав трудовую книжку. Случай уникальный, исключение из ординатуры невероятная редкость, но каким-то образом строгий инспектор отдела кадров оставил его без внимания. Никто не поинтересовался подвигами на предыдущем месте. А как потом оказалось, и на прежней работе в «подвигах»[2] был замечен, и не раз, за что и уволен. Хотя нет, надо отдать должное нашему отделу кадров, интересовались, позвонили на его прежнее место работы. Но там, узнав, что наше руководство хочет забрать его себе, быстро сообразили: вот он, шанс избавиться, и от радости дали такую прекрасную характеристику, что можно сразу в министерство, как минимум руководить комитетом.

Первый рабочий день. Первые слова, услышанные с утра от заведующего:

– А где туалетная бумага?

В ответ, естественно:

– Что, не успел прийти, как уже обосрался?

Быстро стал понятен интерес к постоянному наличию подтирочной бумаги в туалете. Стул у заведующего был частый и быстрый, попросту постоянный понос. Почему? Ну бывает, нельзя же смеяться над физическими недостатками, особенно такими мелкими. Деликатно сочувствуем, понимаем, жизнь и с регулярным стулом штука нелегкая.

Процедурная медсестра:

– Странно, пришел кровь сдавать на анализы, даже я с трудом у него вену нашла. Все руки исколоты. Спрашиваю, а вы что, астматик? Да, говорит, астма тяжелая, сотню раз в реанимацию попадал. Во дает! Куда он с такой астмой к нам? Тут же у нас сплошная зараза, одни аллергены.

Может, он специально такое место выбрал? Лучше поближе к реанимации быть, мало ли что, успеют помочь.

Через пару дней даже самые позитивно настроенные граждане стали сомневаться. А вообще, учился ли он в институте? Какие-то фантастические провалы в образовании. Решили, наверное, виновата астма. Постоянное кислородное голодание, гипоксия мозгам на пользу не идет. И ведет себя как-то необычно. То носится по больнице без всякой цели, то сидит, часами смотрит в одну точку. Странно…

Вскоре предлагает мне написать заявление по собственному, расстаться по-хорошему, иначе… А что иначе? Послан был сначала в отдел кадров, посмотреть, есть ли его подпись под моим заявлением о приеме на работу. Когда оно писалось, говорю, ты еще читать не умел. Потому и под моим заявлением об увольнении твоей подписи не будет. А не хочешь сходить в кадры, сходи на х…, лучше не мешай работать. Один хер, ничего в работе ты не понимаешь. Сестры твоих назначений не выполняют, постоянно бегут советоваться. А как врачам отменять назначения заведующего, будь он трижды мудак? Неудобно.

На утро главврач устраивает собрание по вопросам соблюдения субординации. Наябедничал, сучонок. Оказалось, не только я его послал и не только другие врачи, но и сестры. Даже санитарка отметилась, в туалете за собой говно не слил. Прослушали очередную лекцию о субординации, о взаимоотношениях в коллективе.

Собрались мы в курилке, думаем. Что-то надо делать. Парень, говорю, явно не в адеквате. А почему? Давайте думать, у кого версии – излагайте. Так и не пришли к консенсусу. Кто-то высказывает мысль о наркотиках. Да не может быть! Наркоты у нас море, любой наркоман в первый же день, обсадившись, уйдет в вечную нирвану. Может, синтетика? Только странного действия, похоже на какую-то смесь амфетаминов и слабительного. Когда безумствует, зрачки широкие, и при этом понос. За неделю ушел годовой запас лоперамида, утро начинается с приема целой упаковки. Но лоперамид помогает не сильно. Разве что позволяет успеть сделать прыжок в сторону туалета. Один из сортиров мы даже договорились держать постоянно свободным, с открытой дверью, мало ли что. Санитарка ругается: «Опять заведующий все стены в туалете обосрал! Вы же врачи, сделайте что-нибудь!» В общем, страдаем от своего невежества, особенно в вопросах наркологии. Решили, тут явно какая-то дурь, поскольку как еще объяснить все странности поведения одной причиной? Ладно, подождем. И тут случай.

Под вечер притащили синего наркомана, клиническая смерть, асистолия. Но тварь оказалась живучая. Клиническая смерть для него пустяк, сердце запустилось с пол-оборота, как мотор у новой «Ямахи». Но пару ребер при реанимации я ему все-таки сломал. Провел товарищ ночь под релаксантами, на ИВЛ, было время расслабиться, подумать. Пусть проветрятся мозги, хрен знает, чем обсадился, может, какое-то средство долгоиграющее, поймает второй приход, не сидеть же всю ночь рядом, караулить. Утром разбудил, вытащил трубку из трахеи и едва не утонул в волне благодарности:

– Спасибо, доктор! Я в долгу не останусь, я отблагодарю!

– Ладно уж, лежи. Скажи двум своим подругам спасибо, что сами тебя сюда притащили из дома, «Скорой» бы ты не дождался.

Смотрю, скачет по коридору мой начальник, торопится на обход.

– Слушай, – говорю наркоману, – ты вот лучше скажи, что это за тип.

Кратко описал странности в поведении.

Тот ответил сразу:

– О! Да это же наш человек!

– Слушай, а что за дрянь сейчас в моде, на чем он? Мы смотрим и никак не можем понять.

– Это «кристалл», точно. Ну у вас он называется метамфетамин. По-нашему – винт или спид. Амфетамин, но настроение как при герыче. Синтетика голимая. Но мы – не, мы люди взрослые, мы им не балуемся. Во-первых, если чистый – дороговато. Грамм – четыре штуки. Во-вторых, подсядешь – хрен слезешь. Говорите, руки исколоты, в вену двигает? Ну тогда, если я не ошибся, кобздец вашему другу через пару месяцев. Хорош-то винт тем, что долгоиграющий, хватает почти на день. Зато потом депрессняк, хоть вешайся, и отходняк на несколько дней. И ломает конкретно. Редко-редко кому удается самостоятельно переломаться.

Короче, выдал весь расклад вплоть до технологии синтеза и методов обнаружения. Больше, чем в моем справочнике по наркологии. Рассказал, как можно скрыть наличие в крови, в моче. Какие препараты дают ложноположительные результаты.

– Возьми, – говорит, – баллончик от астмы (сказал конкретно какой), дыхнешь, и ничего в крови не обнаружат. А если и чего найдут, во, у тебя астма, лечишься, хер чего докажешь. Наверняка справка есть. Он случайно под астматика не косит?

И тут угадал. И в том, что много воды надо выпить, тогда его в моче не обнаружат, не ошибся. Заведующий перед уходом вливал в себя литров пять минералки.

– Слушай, может, тебя к нам взять, есть ставка нарколога, оформим как консультанта? А сам-то, – говорю, – чем вмазался?

– Кокс, класс!

– Да не заливай, я что, по-твоему кокса не видел? У тебя зрачки были в точку даже после смерти.

– Да? Метадон, что ли? Значит, наебали, суки. Понимаешь, уговорил чувиху под кокаином потрахаться, ну одну из тех, что меня сюда притащили, ну ты же знаешь, под коксом это ж самый кайф, первый нюхнул, показать как, вот, ну и у вас проснулся, грудь теперь болит… Сам видишь, с венами у меня беда, я уже и в бедро двинуть не могу.

Похоже, с приглашением в качестве консультанта я погорячился… Расстались мы почти друзьями.

– Ты уж извини, из подключички катетер я у тебя уберу. Не могу я тебе такого подарка сделать.

– Уберите, доктор, уберите. Соблазн велик. Опасаюсь.

И тут все объясняется, все становится на свои места. И маниакальная активность, и постоянно сохнущие в кабинете несколько пар штанов, и исколотые вены, и ингалятор в кармане, и несколько литров воды, выпиваемых перед уходом. (Вдруг тормознут гаишники, моча должна быть чиста, как родник.) Но прямых-то доказательств нет, вопрос, что делать, открыт. Решаем, кому-то надо идти, поговорить с начмедом, пусть не стукнуть, но хотя бы предупредить. Редкий случай, с начмедом у нас отношения неплохие, другого нам совсем не нужно, другие у нас уже были. Ведь случится чего, ему отвечать в первую очередь. Но с детства нас учили, нехорошо стучать, почему-то у нас в стране, написавшей миллионы доносов, стукачество считается делом постыдным, чуть не смертным грехом. Но когда-то надо ломать стереотип. Вон в свободной Европе все друг на друга стучат, соседи на соседей, дети на родителей, пешеходы на автомобилистов. И все с чувством исполненного гражданского долга. Говорят мне, иди ты. Ты старый, грехи, все одно, отмолить не успеешь. А какие на мне грехи? Не убивал никого (сознательно), не грабил, взяток не беру, не дают. С невестой Христовой сожительствовал? Так то не грех, то по согласию, да и не с монашкой, а всего лишь с монастырской послушницей. А что ее из монастыря выгнали, я ни при чем. Давайте, говорю, чтобы честно, спички тянуть. Спичек ни у кого не нашлось, вопрос отложили.

Но все же свои предположения при случае начмеду высказали. Нет, не напрямую, а так, попросили обратить внимание, странно себя парень ведет, очень странно, настораживает. А почему странно? Ну не знаем, посмотрите, конкретных фактов нет. Руки исколоты? Говорит, что астматик. За неделю почему-то закончился весь запас пропофола, ушло больше, чем обычно за год, списывает его направо и налево. И какие у вас выводы? Выводы – ваша забота, мы только предупредили. Хорошо, говорит начмед, я поговорю с главным. Только не рассчитывайте, вы даже не представляете, кто за вашим заведующим стоит, ничего у нас не выйдет. Пусть работает, где-нибудь проколется.

В результате, когда все выплыло наружу, кто оказался виноват? Кто знал и не предупредил? А выплыло вскоре.

Вечером заведующий пропал. Домой не уезжал, машина стоит у входа. Кабинет закрыт. Искали по больнице, достали запасной ключ от его кабинета, открыли дверь…

Звонит мне одна из медсестер:

– А вы знаете, за каким занятием мы застали заведующего в кабинете?

– Дрочил, что ли?

– Да нет, ошибаетесь, спит в кресле, глаза открыты, рот разинут, обсаженный по самое не балуй, а в бедренную вену воткнут шприц с пропофолом.

– Ну не сильно-то я ошибся. Может, он из тех счастливчиков, что от пропофола видят эротические сны. Очень, говорят, яркие. Таких мало, один на тысячу, но вдруг он один из них, повезло… Хотя, конечно, скорее всего ломку снимал, помогает. Как Майкл Джексон. А чего сделали?

– Главврача вызвали. Тот посмотрел, махнул рукой, делайте, что положено, я выгораживать не буду. Акт, три свидетеля, кровь на наркотики. Говорить с ним сейчас все равно бесполезно, язык вон присох к небу, не ворочается. – И улыбнувшись, добавила: – Повезло парню. Кстати, вас начмед срочно ищет, зачем – не знаю, но то, что не спасибо сказать, – это точно. Отключайте телефон.

Почему повезло парню, поняли все. Никого из старых врачей на работе не было, не упустили бы случая полечить. Курс терапии возмездия запомнился бы навсегда.

– Ладно, настроение мне подняли, и на том спасибо.

Назавтра выходной, сижу дома. Вдруг звонок от заведующего. Не беру трубку. Еще звонок, еще. Нажимаю ответ, чего ему надо?

– Але, вы завтра не можете со мной поменяться? Или хотя бы подменить меня до обеда?

– Я-то могу, только вам зачем? Говорят, вас уволили?

– А почему меня должны уволить? Кто вам сказал? У меня все нормально.

– Я слышал, у вас проблемы.

– Не, у меня все нормально. А кто такое говорит? У меня все хорошо.

Оказалось, на следующий день, после звонка сверху, главврач решение изменил. Составленный акт разорван. Пусть работает.

Но случившееся пошло на пользу. Появилась возможность спокойно, не стесняясь, посылать заведующего в любое место, уточнять у него интересующие вопросы:

– Слушай, вот у тебя в кабинете портки сушатся, постоянно застирываешь. Ну то, что в говне, это понятно, а кровь на них откуда?

– Ну как ты не понимаешь? Двигать в локтевую (вену) банально, это не каприз. Если торопишься, куда ни шло, можно в кисть. Ну а если обстановка позволяет, лучше бедра не найти, в этом самый смак.

– А в хер себе не пробовал? Говорят, интересно.

– Не, это потом, не все сразу.

Обидно, за пару месяцев разбежались почти все врачи. Осталось, почти как в песне, только трое из восемнадцати ребят, положенных по штату. Работать с мудаком, ежедневно объясняя ему, что он мудак? Бесполезно, как трахаться вприсядку. И нае…ся, и напляшешься.

Еще минус. Врачи категорически отказались расписываться за прием и сдачу наркотиков. Или заведующий не касается ключей от сейфов, или к сейфу не подходим мы. Но мудрость руководства и тут нашла выход. Приказ: ключи от сейфа у заведующего. Если что пропадет, ему и отвечать. Уходя с работы, после подсчета он передает их дежурному врачу. Подсчет ампул, проверка журналов обычно затягивались, особенно когда заведующий очень торопился домой. К вопросу подходили без спешки, основательно.

Слухи по городу расползаются быстро. Встречаю знакомого из областной больницы. Разговорились. Он:

– Ну как, вашего веселого заведующего уволили?

– Уволили одного, так теперь новый.

– Ну и правильно, нечего на работе ширяться.

– Так он не ширялся, он бухал.

– А говорили, что он наркот? У нас все начальство в курсе, нам на конференции сообщили.

– Да нет. Уволили того, который бухал. Который ширяется – еще работает.

– Да?

– Пока работает. Нашли замену. Через неделю приходит новый, нормальный мужик, ну ты его знаешь. Вся больница об этом знает, кроме нашего мудака. Мы ему не говорим, зачем? Знания умножают скорбь.

– А его как уволят? По статье?

– Не знаю. Посмотрим, по крайней мере он еще не в курсе. Успеют сообщить, целая неделя осталась.

Все затаились. Ждут, как же руководство предложит покинуть свой пост? Наверняка предложат так, что отказаться будет трудно. Но как – вопрос. Сам он по доброй воле увольняться не собирается. «Я пришел сюда работать, я обещал тут навести порядок! У меня тридцать кандидатов есть, ждут, когда я их приглашу. Так что я здесь надолго!» Посмотрим, способность нашего главврача убеждать упрямых известна.

Наконец мудель докладывает:

– Я выйду, мне надо в администрацию, вызывает главврач. Пойду получать пиздюлей. Два часа меня не будет.

Хорошо, иди. Только вся больница знает, что главврача нет, он в комитете, будет после пяти. Странно, не обманул, действительно два часа не было. Где получал пиздюлей – непонятно, но по виду получил крепко. Так, что после больше часа тупо просидел за столом с открытыми глазами. Когда очнулся, закричал:

– Ну, сука, блядь, убью, не было главврача на месте.

Было бы отлично, если бы напоследок произошла взаимная аннигиляция. За последнюю неделю чудила успел еще порадовать. Утро, обход начмеда:

– Начнем. Ваш заведующий предупредил, что задержится, сказал, что ему надо вечером по срочному делу в Москву съездить. Ночным поездом вернется. Часам к одиннадцати должен быть.

Хирург:

– А нам он сказал, что ему надо срочно слетать в Израиль, обещал за вечер успеть, туда и обратно.

Я:

– А мне он говорил, что поедет мотоцикл покупать, думал, что брать, «Ямаху» или «Хонду», интересовался ценами. Мы с ним вчера этот вопрос обсуждали, он, оказывается, в мотоциклах тоже разбирается. По мне, если бы средства позволяли, я бы, конечно, «Кавасаки» взял… Мы даже с ним на эту тему едва не подружились.

Начмед:

– Странно, и куда же он полетел?

– Куда-то наверняка полетел. Но думаю, что полет совершался исключительно в пределах черепной коробки.

Наконец наш начальник узнает, что через день приходит новый заведующий. Проникшись ко мне доверием, как же, нашли общую тему – мотоциклы, спрашивает:

– Слушай, а говорят, на мое место уже кого-то взяли? А почему я не знаю?

– Сегодня узнаешь или завтра. Вызовут, предложат по-хорошему. Отказаться не сможешь.

– Так я не собираюсь…

– Знаешь, со мной когда-то тоже такое было. Вызвали – предложили место освободить. Ясно дали понять, что работать не дадут, лучше слиться по-тихому. Ну может быть, предложат просто врачом остаться, но тут бы я не советовал. Новый, который придет, он даже намека на наркоту не потерпит.

И в это время звонок. Секретарь:

– Передайте заведующему, чтобы зашел к главврачу. Срочно.

– Ну вот, – говорю, – и все, прощай. Иди, желаю удачи.

И как-то даже жалко стало расставаться. Наши шутники хотели проводить под песню:

Ты пришел такой ненужный,
Ты пришел такой нежданный…

Отговорил. Объясняю:

– Об ушедших говорят либо хорошо, либо ничего. Поэтому скажем кратко: ушел – хорошо.

Куда он делся? По слухам, пару месяцев еще мелькал в разных лечебницах, не задерживаясь нигде надолго. А потом пропал, ходит слух, что умер. Жаль…

Лекция

Попросили прочитать лекцию для клинических ординаторов по травматологии, что-то на тему механизмов травмы. Поделиться, так сказать, опытом. Отказывался, предупреждал, я при изложении академизма лишен, не лекция получится, а вечер юмора. Ничего, говорят, оно и хорошо, без формализма, с примерами из практики. А рассказывать ты умеешь, все новые ординаторы к тебе просятся. И учти, тебе скоро категорию подтверждать, зачтется. А потом, если все нормально – на кафедре студентам прочтешь, сможешь смело отметить как публикацию. Иначе высшую категорию не получишь. Что ж, аргумент серьезный, придется. Только не обижайтесь, говорю, если что не так. Долго готовиться не стал, провел со своими докторами пару занятий. Короче, дал лишний повод руководству в очередной раз назвать себя раздолбаем. Предупреждал ведь, никакой из меня лектор, написать могу что угодно, а нудно повторять общеизвестное – язык не поворачивается. Зато занятия с группой прошли весело, интерес был, но на кафедре прочитать лекцию студентам не пригласили. Жаль, все-таки готовился, можно сказать, трудился, конспект написал. Выкидывать жалко, пусть останется на память.

Осень, по утрам темно, народ опаздывает на работу, спешит. И какой идиот придумал жить зимой по летнему времени? Едешь на работу в полной темноте. Дороги темные, грязь из-под колес, стеклоомыватели не справляются. Хорошо, что наша больница за городской чертой. Главное – пересечь МКАД, и ты в области. И тут уже можно смело топить педаль газа в пол. Тут ты дома, тут ты уверен, что бы с тобой ни случилось, на работу, в свою реанимацию, ты всегда попадешь. В любом состоянии. А в поселках еще какие-то тени мелькают перед капотом, люди – не люди, не поймешь. Редкое утро проходит без того, чтобы не привезли сбитого пешехода. Любой поступающий пациент, и без того никогда не желанный, в это время не радует вдвойне. Особенно шоковый, после ДТП. Дефицит времени. Врачу со «Скорой» задаются вопросы только самые необходимые: что за машина? ботинки слетели или нет? если да, то далеко отлетели?

Клинические ординаторы смотрят на меня с сочувствием, думают, да, устал. Оказалось, что для молодежи тема не знакомая, никто их этому никогда не учил. Вот мы и решили собрать материальчик по этому поводу, провести с вами некое подобие занятий. Мне поручена часть, касающаяся травматогенеза, механизмов травмы.

Никогда не задумывались над вопросом, почему при травме врачи «Скорой помощи» редко ошибаются в диагнозах? Почему там, где травматологу для диагностики нужен рентген, томограмма, им часто достаточно одного вида потерпевшего и знания обстоятельств травмы? Так вот, знание механизма травмы тут имеет решающее значение.

Любой, поработавший на «Скорой помощи», встречался с ситуацией: при ударе автомобилем с пешехода часто слетает обувь. Оставим сандалии, босоножки, которые могут слететь с ноги и без всякого удара. Возьмем обувь, на ноге сидящую прочно, такую как ботинки, кроссовки, сапоги. Если обувь остается стоять на переходе, например, как в этом случае, а тело отброшено неизвестно куда – из машины можно не выходить. Тело ты, конечно, найдешь, но признаков жизни в нем не обнаружишь.

Вот, например, картинка для иллюстрации. Думаю – реальная.

Если ботинки отлетают в сторону, есть вероятность застать пострадавшего живым, но в дальнейшем шансов у него не много. Причем, казалось бы, парадокс, чем дальше отлетает обувь, тем больше шансов выжить. Но самая главная загадка в том случае, если при ударе человек вылетает не только из своих ботинок, но и из штанов, а иногда даже теряя трусы. (Честно – такие случаи встречал.) И тут шансы у пострадавшего достаточно велики, причем иногда травмы бывают если и не пустяковыми, то вполне совместимыми с жизнью.

Все эти знания эмпирические, но достоверные, проверенные. На первый взгляд – загадка, как все это объяснить? Сакральный смысл понятен, в рай надо идти босиком. Но нам надо подойти с материалистической точки зрения. Вот на примере, как и почему слетает обувь с ноги пешехода, и попробуем разобраться в механизмах травмы пешеходов. Вопрос непростой, освещен в литературе слабо, про сброшенную обувь вообще не найдете ни слова. Многое остается на уровне гипотез.

Для начала разделим травмы пешехода на три типа. Это общепринятое разделение, по месту первичного удара.

1. Удар ниже центра тяжести тела.

2. Удар вблизи центра тяжести.

3. Удар выше центра тяжести. (Встречается на дороге крайне редко, чаще при железнодорожной травме.)

Где находится центр тяжести организма, думаю, объяснять не надо. Грубо говоря, в области крестца. Чуть выше, чуть ниже – зависит от размеров задницы. Не зря крестец – по-латыни «sacrum», священный, да и русское название «крестец» отдает каким-то религиозным смыслом. От этой точки и будем отталкиваться.

Удар ниже центра тяжести, в случае если высота бампера находится ниже колен, где-то на уровне голеней. Характерная травма от прямого удара по кости, так называемый бамперный перелом. При этом телу придается вращательное движение в сторону, противоположную движению автомобиля, человек чаще всего вначале отбрасывается на капот, а с него улетает в вечность. Обувь при этом слетает с ноги за счет центробежной силы. Так часто нервные дети, придя домой, скидывают свои ботиночки. Или все неоднократно видели, как после удара по мячу следом летит футбольная бутса. Возможно, отсюда и пошло выражение «отбросить копыта». Что будет с человеком дальше, зависит от многих причин: скорости авто, формы капота, массы тела самого пострадавшего. Падая, человек получает дополнительные травмы, практически гарантирована черепно-мозговая от удара об асфальт. Многое зависит от того, куда отбросило тело. Встречный автомобиль ухудшает прогноз. Но шанс застать его живым есть, особенно если пострадавший был на хорошей кочерге. Но это отдельная тема, пока ее касаться не будем.

Второй вариант. Первичный удар чуть ниже или вблизи центра тяжести, в районе бедер или чуть выше. Примеры: высоко расположенный бампер, кенгурятник, удар крылом автомобиля. При таком ударе телу передается прямолинейное движение, и оно отбрасывается вперед. Вращательного движения тело пострадавшего не совершает. Отчего же в таком случае слетают ботинки? Причем часто они остаются аккуратно стоять на проезжей части. Не нашел однозначного ответа на этот вопрос. Теорий много, проверить на опыте невозможно. Не те времена, добровольцев, понятное дело нет, а на манекене невозможно воспроизвести всю биомеханику. Мне наиболее правдоподобным кажется такое объяснение: при ударе по бедрам происходит резкое сокращение мышц по типу сухожильного рефлекса. Каждому в жизни стучали молоточком по коленке. А тут будет рефлекс посильнее, тем более что удар неожиданный, тормозное действие коры не срабатывает. Силы сокращения мышц достаточно, чтобы выдернуть ногу из обуви. И сам удар должен быть такой силы, что выжить после него невозможно.

Какие травмы получает человек в этом случае от прямого воздействия? Практически гарантирую, будут сломаны кости таза, возможно, ребра. Бамперный перелом бедра? Кажется штукой маловероятной, чтобы бедро ломалось непосредственно от удара. Все же чаще оно ломается от воздействия, направленного на его изгиб. Но еще раз повторяю, эти вопросы больше будут интересовать судмедэксперта. Если ботинки стоят на переходе, диагноз врача «Скорой помощи» обычно прост: «Политравма, не совместимая с жизнью». Кстати, у судмедэкспертов бывает свой взгляд на травматогенез, иногда отличный от нашего. В иных заключениях порой допускается сомнительный с нашей точки зрения механизм полученной травмы.

Теперь рассмотрим третий вариант, удар выше центра тяжести. Бывает редко, для этого надо попасть под автобус, высокий грузовик, да еще так, чтобы идти ему навстречу вперед рогами, по принципу кто кого. Ни разу не видел таких пострадавших в трезвом уме. Что происходит в таком случае? Телу также придается вращательное движение, но направленное в сторону движения. А поскольку поверхность соприкосновения тут обычно большая, крутящий момент слабее, и преобладает сила, отбрасывающая пьяный организм вперед по ходу движения. Обычно тело летит головой вперед, и тут, в полете, оно способно остаться не только без обуви, опять-таки за счет центробежной силы, но и без штанов. И если оно находит при падении мягкий субстрат, например – снежный сугроб, то шансы отделаться вполне совместимыми с жизнью травмами достаточно высоки. Если, конечно, человек не решил пободаться с автобусом, тут тяжелая черепно-мозговая травма от первичного удара обеспечена. Часто встречаются переломы лицевого черепа, вплоть до его полного отрыва. Почему-то запомнился один случай, когда парня отбросило грузовиком метров на 50, в сугроб. В полете с него слетели не только брюки, но и трусы. Особенно хорошо на снегу выделялась ярко-рыжая лобковая растительность, типичная ирландская мошонка. Притом сам парень отделался переломом бедра, приятного мало, но не смертельно.

И еще. Как всегда, к любому вопросу надо подходить творчески. Только на основании знаний механизма травмы диагноз ставить нельзя. Один раз сам ошибся очень жестоко, после чего имел неприятности. Вот пример.

На углу Гороховой и Мойки, где ныне, кажется, респектабельный паб, в прошлом была простая народная распивочная, безымянный пивной зал. Оттуда часто вываливались посетители на Гороховую, прямо под колеса. И вот один человечек, невысокого роста, набравшись, был сбит троллейбусом. В том месте через Мойку довольно крутой Красный мост, и часто лихие водители троллейбусов разгоняются перед ним, особенно в позднее время. Так что удар получился серьезным. Товарища подбросило в воздух, перевернуло, головой он разбивает лобовое стекло и, пролетев через весь салон мимо удивленных пассажиров, затихает на задней площадке. Дышать дышит, но ни на что не реагирует. Как потом оказалось – спит. Смотрю. Каких-то переломов костей не вижу. Но чтобы при таком ударе не пострадал череп? По меньшей мере ушиб головного мозга обеспечен. Интубирую, причем без всяких попыток сопротивления с его стороны, везу в больницу. А в тот день дежурила клиника ВПХ Военно-медицинской академии, и очень просила «Скорую» привезти им тяжелую изолированную черепно-мозговую травму. Учебный процесс. Привожу, рассказываю. Да, говорят, солидно его, спасибо. Мужичка тащат в оперблок, по пути снимая с него одежду. Я там лишний, остаюсь в коридоре, пишу. И вдруг вижу картинку: из оперблока выскакивает совершенно голым мой мужичок и, по пути пытаясь вытащить интубационную трубку (сам привязал, надежно), скачет к выходу. За ним бегут несколько докторов, какие-то курсанты. Присоединяюсь к погоне, интересно. Мужик выскакивает на Боткинскую улицу, на проезжую часть, машет руками. Тут же около него тормозит бомбила, мой пострадавший садится в его тачку и уезжает. Какая мотивация была у водилы, что заставило его взять ночью голого человека? Не знаю. Но доктора в белых халатах отчаянно машут руками, дорога оживленная, и ни одна тварь не останавливается. Кто-то из врачей заводит свой «жигуленок», но все, поздно. Тачка с мужичком давно скрылась из вида. Неблагодарные сотрудники ВПХ сообщили на «Скорую», так и так, ваш доктор, раздолбай, привез им просто пьяного, без каких-нибудь травм. Пришлось писать объяснительную. Ну а сами куда смотрели? Тоже чудотворцы, сразу на стол, хорошо, мужик вовремя проснулся.

Так что подходите к диагностике комплексно, в конце концов, точный диагноз – не наше дело. Это работа травматологов. Наша задача, задача реаниматологов, другая, обеспечить жизнедеятельность организма в целом и избавить от физических страданий. Но это другая тема.

День заповедников

Смотрю отрывной календарь, написано, что сегодня – день заповедников. Интересный праздник, по идее, страна должна отмечать ежедневно как национальный, сплошной заповедник.

Дежурный хирург в операционной рассказывает. Операция идет без отклонений от плана, можно поговорить.

– В начале девяностых служил я на Кольском, в Заполярье. Со жратвой плохо, и с министерства пришел приказ в каждой части организовать подсобное хозяйство, решать проблему снабжения продовольствием своими силами. И план спустили, столько-то мяса, яиц, овощей. Ну а какое у нас в тундре сельское хозяйство. Есть, правда, недалеко, под Мурманском, садоводство, и название у него такое подходящее, «Оптимист», но какой хер там выращивают – не знаю. Ну а чего, приказ надо выполнять. Завели поросят, курей. Куры сдохли сразу. Из всех поросят один выжил. Но от холода оброс такой длинной щетиной, как черт. Из-за этой щетины его даже зарезать не удалось, он вырвался и убежал в тундру. Но начмед наш, он же ИО начальника госпиталя, издает приказ: всем, приходя на работу, принести с собой одно яйцо. И сдать на КПП, как пропуск. Сдал яйцо – иди работай. И по яйцам мы так план перевыполнили. Начмеда потом в пример ставили, на какие-то совещания ездил, делился опытом. С мясом только было хуже. Пытались на оленей охотиться, отчитаться как за говядину, так нету оленей, всех в округе перебили. Но как-то раз лось пришел к аэродрому, запутался рогами в спиралях Бруно так, что не вытащить. Жалко, пытаемся проволоку разрезать, лось дергается, только мешает. Прибежал местный прапорщик, говорит, спокойно, я сейчас, ждите, ничего не делайте. Думаем, может, он умеет как-то колючку распутывать, способ знает, смотрим, бежит обратно с АКМом, херак, очередью лосю в голову. Пока мы стояли, рты раскрыв, он штыком рога отрубил, тушу на спину, и не поверишь, целиком лося уволок сука, домой. Вот это был настоящий прапорщик.

Продолжать мне.

– Военные на охоте – вообще отдельная тема. Я часто за грибами езжу на Ладогу. Симпатичный там лесок вдоль берега, дюны, сосны, грибы попадаются. И не заблудишься, с одной стороны озеро. А рядом военный охотничий заказник. В прошлые времена доступ туда был закрыт, вот тогда там грибов было немерено. Но лучше туда было не соваться. Охотилась там элита округа, охотилась по-взрослому, а пуля, как известно, – она дура, особенно из АКМ. Особенно если этот АКМ в нетрезвых руках. Смотрю, на берегу мужик надувает лодку. Явно охотник. Разговорились, спрашиваю, как охота?

– Да я тут пару дней, а еще не стрелял. Уток нет. Слушай, тут какая-то свинья бегает, вроде на домашнюю похожа, но какая-то шустрая, может, из заказника?

– Так убейте ее, один хрен, если она домашняя, погибнет в лесу.

– Да у меня и картечи-то нет, только дробь.

– Сейчас, – говорю, – попробую узнать.

Звоню приятелю, отставному полковнику, заядлому охотнику. Долго не берет телефон.

– Алё…

– Слушай, ты сейчас, часом, не на охоте?

– На охоте, бля…

– В заказнике?

– Ну да, бля, в заказнике……

– Ну а чего материшься?

– Дак, понимаешь, поехали с друзьями…… сезон, бля, закрыть. Кабана специально на ферме купили, полудикого, ну там их специально разводят. А вчера приехали, так нажрались, про кабана забыли, он, короче, от нас съебся. Где его теперь искать?

– Похоже, ваш кабанчик в районе Пятиречья, мужики говорят, бегает тут какая-то свинья.

– Черт, там не наша территория, хер с ним, скажи им, увидят – пусть валят.

Хирург:

– Так завалили?

– Не знаю, я обратно по другой дороге шел.

– Точно, там где военные охотятся, лучше не появляться. Помню, еще в конце восьмидесятых отрабатываю распределение на «Скорой». Молодой еще был, крови хочется. Попался один бывший офицер, охотничек. Вызывают нас на станцию метро «Технологический институт»: человек упал под поезд. Часто такие вызовы дублировались, кто быстрее доедет, и вот две бригады «Скорой» двигаются по платформе навстречу друг другу. И вот на платформе, той, что поменьше, которая выложенная белой плиткой, зрелище веселенькое. По всей кафельной стене – кровь, колонны залеплены какими-то ошметками мяса, обрывками окровавленных тряпок. Поезд остановился, не доехав до конца платформы. Короче, ужас. Платформа в час пик опустела. И мы, шесть мужиков со «Скорой», боимся заглянуть под состав. Страшно подумать, что там осталось от человека. Рельс обесточен, пожалуйста, спускайтесь, а никто не решается… И тут из-под вагона появляется голова мужичонки.

– Ты кто? Откуда? Вылезай-ка…

Мужичок ныряет под вагон:

– Я сейчас, только кепочку найду.

Ждем. Вылезает в кепочке. В руках ружье, как положено, разобранное, в чехле.

– Откуда ты, милый?

– С охоты мы.

– И кого ты там убил?

– Лося завалил!

– А где же твой лось?

– А вон, в рюкзаке мясо.

Смотрим, у мужичка на плечах лямки от рюкзака, а самого рюкзака нет. Оказалось все просто. Шел с охоты, полный рюкзак лосятины. Когда стоял на платформе, качался, с головы вниз слетела кепочка. А за ней полетел и сам хантер. И аккуратненько так устроился в желобе между рельсами. Рюкзак сверху. Рюкзак сорвало поездом, и мясо с кровью разбросало по всей станции. Осмотрели мужичка, кроме сломанной лодыжки – никаких царапин. В куртке три бутылки напитка под названием «Спирт питьевой». Был такой продукт, выпускался для тружеников Севера, где на морозе простая водка кристаллизуется. Продукт в наших широтах редкий. Все три бутылки, естественно, целы. Одна, к сожалению, ополовинена. Стоит ли говорить, что мужичку мы их не отдали, за перенесенный стресс ему надо было с нами расплатиться.

Жди меня (День святого Валентина)

Конец января, все отделение реанимации собралось у монитора, все смотрят интересную передачу «Жди меня». Не поленились, нашли в архиве запись пятилетней давности, скачали. На экране трогательный рассказ о встрече двух влюбленных, расставшихся почти полвека назад. История случайного знакомства в санатории на Черном море, романтические вечера, единственный (!) поцелуй в щеку и память о встрече на всю жизнь. Судьба разлучила на долгие годы, развела по разным странам. В студии первая встреча после разлуки, слезы, цветы. Оказалось, оба свободны, оба в старости одиноки. Звучит робкий вопрос, а может быть?.. Может. Любовь не знает границ. Невеста отправляется к жениху в Украину, навстречу своему счастью. Получает там, правда, легкий инсульт, но вернувшись – поправляется. Разве что при ходьбе немного подволакивает левую ногу. Поправившись, ждет жениха с ответным визитом. Третье свидание происходит у меня в реанимации. Сердце влюбленного не выдерживает ожидания встречи, инфаркт, тромбоэмболия. Понятное дело, возраст, лет уже под восемьдесят.

Нет, настолько сентиментальные люди в реанимации не работают, просто захотелось сравнить изображение на экране с оригиналом, понять, был ли он в здравом уме до болезни. Оригинал выглядит, конечно, похуже. Он лежит, привязанный к кровати, третью неделю на искусственной вентиляции легких. Но при этом в ясном сознании и производит впечатление человека, вполне довольного жизнью. Такое бывает. Еще бы, тебя кормят, моют, поворачивают, чистое белье, нет необходимости не только вставать, но даже напрягаться при нужде. Не жизнь, а сказка. Еще и аппарат за тебя дышит, самостоятельно дышать он пока не может, хотя порой проскальзывает мысль, что и не хочет.

Влюбленная старушка просит разрешения побыть рядом, садится у кровати, гладит любимого по голове:

– Дорогой ты мой человек! Доктор, скажите, а он говорить может?

– В принципе может, он же в сознании. Давайте попробуем.

Сдувается манжетка трахеостомы, ожидание ответных слов нежности. Слова приходят:

– Суки! Они меня тут голодом морят. Принеси пожрать!

Манжетка быстро надувается снова, хватит, на первый раз о любви достаточно. Старушке объясняется, что в зонд он ежедневно получает калорий более чем, ну а если хочет чего пожевать, то еще рано. Бабуля верит, но на следующий день тащит полные сумки с питательными смесями. Правда, через неделю признается, что потратила все сбережения, даже неприкосновенные, отложенные на похороны. Приходится объяснять, что перспективы на выздоровление не самые радужные, шансы встать на ноги тают с каждым днем. Для этого нужны и его усилия, а пока никакого желания с его стороны никак не обозначено. Так что не надо лишних затрат, необходимое он получает, захочет встать – встанет. А если нет – судьба, и тогда инвестиции в его здоровье крайне рискованны. Деньги могут еще пригодиться, если что, хоронить иностранца у нас удовольствие не дешевое, легче отправить на родину. Нет, пожалуй, пока не спросит, лучше ничего не объяснять, скоро сама догадается. Пусть побудут наедине, не будем мешать.

Глядя на них со стороны, задумаешься, а стоит ли вспоминать в таком возрасте свою старую любовь?

История грустная. За два часа до дня всех влюбленных сердце старичка остановилось. Запустить не удалось, жаль…

Доказательная медицина

В три часа ночи наблюдаю за ползающим по полу приемного отделения пьяным организмом, на вид лет тридцати. Жду, сможет он встать на ноги или нет? Встанет – вызовем такси, отправим домой, нет – придется держать до утра. Но, похоже, не встанет, выше коленно-локтевого положения планета Земля не отпускает своего питомца. Придется оставить до утра. Но время есть, еще есть надежда, поэтому сижу, наблюдаю, думаю о доказательной медицине. Что это такое – точно не знаю, но догадываюсь. На мой взгляд – занятие для тех, кому нечем заняться, но очень хочется ощутить себя причастным к миру науки. Вот и занимаются подтверждением давно общеизвестных фактов, разработкой каких-то классификаций, стандартов и алгоритмов. Поскольку делать мне в данный момент тоже нечего, считаю, что надо приобщиться и мне, исправить одно серьезное упущение. Безобразно слабо, отвратительно у нас развита классификация алкогольного опьянения. Общеизвестно, делится оно на три степени тяжести: легкое, средней тяжести и тяжелое. Ну это понятно, на три у нас традиционно делится все, даже неделимое, от поллитровки до единого бога. Но каждый перебравший субъект ведет себя по-разному, есть в опьянении каждого свои индивидуальные черты, свои формы. Вот они-то как раз и не отражены в классификации. Их не загонишь в жесткие рамки действующего разделения на степени. В одном и том же градусе один субъект ведет себя тихо, другой весел и благодушен, третий агрессивен. У кого алкоголь в первую очередь действует на мыслительную сферу, человек, к примеру, становится способен на поступки оригинальные и необычные в трезвом виде, у кого страдает сфера восприятия. У одних на первый план выступают мозжечковые расстройства, нарушается координация, у других – пирамидные, двигательные функции. И все это никак не находит отражения в диагнозе. Надо исправлять.

Предлагаю отмечать в диагнозе не только степень как дань традиции, но и форму алкогольного опьянения. А в качестве терминов за основу взять старорусские, известные издревле, необычайно точные определения. Такие как: будучи навеселе, выпивши, накушавшись, пьян до изумления, пьян до безумия, пьян в дугу, в стельку, и подобные им, все сразу не припомнить. И главное – сразу становится понятно, как алкоголь действует на того или иного субъекта. Например, определение «навеселе», «выпивши», говорит о начальных стадиях алкоголизма, когда индивид еще может остановиться в процессе питья; «пьян до изумления» четко характеризует нарушение процесса восприятия, человек смотрит на мир удивленными глазами, как бы познавая его заново. Упоминание «пьян до безумия» не оставляет сомнений в агрессивном поведении гражданина. Характеристика «пьян в дугу» интересная, но, к сожалению, ныне редко встречающаяся форма, быстро переходящая в следующую стадию, «пьян в стельку», типичный пример мозжечковых нарушений, несимметрично нарушенного мышечного тонуса. Человек при этом типе изгибается дугой в какую-нибудь сторону, совершенно игнорируя законы притяжения. А голова, голова порой еще способна рационально мыслить.

Вот мой посетитель, к примеру, подходит под определение «приполз на бровях». Наш рентгенолог, выпив, становится незаметным для окружающих, можно зайти в его кабинет и не заметить его спящим в кресле. Думаю, про таких, как он, придумана фраза «пьян в дымину», человек, как дымок, растворяется в окружающей атмосфере. Короче, работа титаническая. Предстоит собрать воедино все выражения на данную тему, систематизировать, дать определения. Но сомнений никаких нет, труд вознаградится.

Женский роман

1

Санитарку после пива понесло на разговоры про жизнь.

– Да я же всю жизнь въябывала как папа Карло. На каждую свою свадьбу сама зарабатывала. Все ж хотелось красиво. Фата, медовый месяц, хуе-мое. А только официально я замужем была четыре раза.

– ?

– Да первый-то муж очень хороший попался, образованный, весь такой положительный, не пил, не курил, только вот куражу в нем было маловато… Долго он со мной не выдержал. Зато у второго куражу было до хуя. Настолько до хуя, что через месяц я от него съебала на съемную квартиру, а еще через месяц эта квартирка сгорела на хуй вместе с домиком. Он от меня скрыл, что у него за плечами три ходки. С последней отсидки вышел, оформил фиктивный брак, фамилию поменял, чистый паспорт. Я встречаю соседку, а она меня и спрашивает, как же я с таким уголовником живу. А я и ведать не ведаю. Решила у него спросить, за что же ты, милый, в тюрьме-то сидел. Тут-то его и переклинило. Взял берданку со стены, от кого-то из моих отцов осталась, и давай нас с ребенком гонять по поселку. Вот я от него и съебалась в том, что на мне было. Так он, падлюка, все мои вещи, обувь аккуратно топориком порубил, сложил мне под окнами, да и поджег. Домик-то деревянный был, сгорел к ебаной матери. Тут он снова сел, видать, в тюрьме и сгинул, больше я про него не слышала.

Каким третий был, я так и не поняла. Вроде куража было в меру, с друзьями любил посидеть, в баньке попариться. Вот только банька-то у нас по-черному топилась, царство ему небесное. Так и сгорел с пятью друзьями. Тут я думаю: все, на хуй. Годы идут, пора и на покой. Надо срочно искать такого же, как первый. Нашла. Не пьет, не курит. Правда, неделя уж, как со мной не разговаривает. На диване спит в зале. Ну, это после того, как я домой из гостей шла, должна была в пять дома быть, а где была до вечера – не помню. Помню, что в одиннадцать в свое окошко лезу, а ребенок соседский мне стремянку держит. Ключ я свой сломала пополам, видно, где-то еб…сь. Ребенок-то у меня в квартире на ключ был заперт, он один дома боится оставаться. Но ничего. Помиримся. А то он говорить много стал, работает, понимаешь ли, тоже кормилец нашелся. Денег, говорит, не дам. Я ему как-то сказала, не п…и. Деньги нужны будут – и без тебя заработаю. Ты не смотри, что мне уже под сорок. Пиздой приторговывать уже поздновато, но любовника-спонсора я еще себе найду. Притих с тех пор, о деньгах не заикается.

2

Да это все наследственность у меня хуевая. Маман моя всю жизнь пила запоями. Месяц пьет, два, три. Все пропивала, вещи, мебель, квартиру продаст, пропьет. Приползала ко мне вся в ссаке и блевотине. Потом выходится, снова работает, зарабатывает, квартиру купит, замуж в очередной раз выйдет. Откроет какое-то дело, то магазин, то жилконтору организует. Потом смотришь – тормозить стала. Значит, скоро запой. Опять все пропивает. Сейчас-то решила завязать. Десять лет – ни капли. А вот все ее мужья запоев не выдерживали. Их официальных было штуки четыре при моей памяти, а неофициальных штук двадцать пять. Так что отчимов у нас было как яиц в корзине. Мы их с братом и по именам перестали запоминать. Только начнешь повторять, как дядю зовут, так он вместе с маманей в запой, глядишь, через месяц он уже на полу хрюкает, а потом и приберется. Скольких мы вынесли, и не сосчитаешь. И главное, лет с девяти каждый хотел меня растлить. Ну то есть выебать. Я когда мамке об этом говорила, та еще меня же и пиздила. Не ябедничай, говорит. Так приходилось самой отбиваться. Одного табуретом по голове ебнула, череп раскололся. Помер, наверное. Не знаю. Меня тогда к бабушке срочно отправили, чтоб не болтала чего лишнего. Дело замяли, вроде как сам упал.

Только с последним мужем я ее из дома выгнала. Жили они тогда на Кольском. Вдруг получаю телеграмму: «Встречай, приезжаем тчк Семеновы». Кто такие Семеновы – понятия не имею, но пиздой чувствую, быть беде. Пошла-таки на вокзал. Приезжает моя маман с новым хахалем. Она теперь, понимаешь ли, Семенова. Все, гады, пропили. Выручай, дочурка. Год у меня жили на кухне, ну квартира была однокомнатная, двое детей, спать негде. Так хоть бы срать выходили в туалет. Засрали мне весь пол, на кухню не зайдешь, детей не покормить. Выгнала я их. Иди ты на хуй, маманя. Они у меня под дверью еще год жили в коробке от холодильника. Ходила, сука, пьяная по поселку, жаловалась, какая ее доченька блядища, родную мать на улицу выгнала. Ну, как последнего мужа схоронила, с тех пор завязала. Уже десять лет не пьет. Купила я ей тогда домик в Тверской, подальше от железки, живи, мама, навещай внуков пореже.

3

Чего-то стали в последнее время травмы преследовать, то колено сломаю, то руку. Не иначе – согрешила. Решила в нашу церковь сходить. Поставила свечку у Пантелеимона, постояла. Вдруг сзади голос такой низкий:

– Православная?! Почему креста нет?

Я аж вздрогнула. За спиной стоит батюшка, в полном облачении. Даже не сразу его узнала. Не сказать, что пьян. Благостен.

– Да вот, батюшка, крестик мой вместе с мужниным лежал в одной коробочке, муж погиб, а теперь какой из них мой, не знаю.

– Горе. Оба приноси, освятим. А ныне-то замужем?

– Замужем, святой отец.

– Венчана?

– Да нет, не могу. Четвертый брак.

– Господи помилуй, что ж так?

– Да все мужья слабые попадались, то помрет, то в тюрьму сядет.

– На исповедь тебе надо, дочь моя.

– Да не могу я на исповедь, святой отец, это же причаститься надо, потом месяц не грешить, а как я при своей-то работе без сквернословия.

– В больнице, что ли, работаешь? – почему-то спросил батюшка.

– В больнице.

– Врач или медсестра?

– Да санитарка я, батюшка.

– О! Это богоугодно.

Тут вспомнила, лежал он у нас, ну помните, с головой разбитой. Который после проповеди прямо с крыльца церкви пьяный ебнулся. Видно, тут решил шары подкатить, не иначе.

4

– Да нет, ты не смотри, что глаза красные, вчера не пила. Новый год нормально прошел. Ну посидели мы 31-го после дежурства чуток, я сразу домой. Семья ждет. На работе мы же только по чуть-чуть, вы не думайте. Домой поехала, взяла, правда, баклажку пивка. Два и пять, крепкого. В электричке время скоротать, а то ведь засну. Всю ночь из-за этих козлов пьяных мы почти не спали. Все обосрались, полночи их мыть пришлось. В тепле меня маленько развезло. Стоп, думаю, хватит. Надо до дома по-быстрому добираться. Сын старший с женой должен на Новый год прийти. Женился в этом году. К весне вот внуков обещали подкинуть. А чего ты так на меня смотришь? Да, старшему моему уже двадцать шесть. Я ж родила его в тринадцать. Во дура была. Только на пятом месяце поняла, что залетела. Вся в слезах к мамане. А ей похую. Она тогда с очередным хахалем своим в штопоре, ей не до меня. Пришлось рожать. Это сейчас-то привыкли, а тогда в диковину, меня чуть из школы не выгнали. А маман моя все по деревне ходила, кричала, что дочь у нее блядища, принесла высерка. Ну, это ничего. Все равно на мне младший братик висел, почти с рождения я сама его воспитывала. Ему тогда пять было, помогал мне с маленьким. Где один, там и двое. А так сынуля у меня хороший вырос. Институт уже год как закончил. Работает. Плохо одно, фамилию ему дали по моей матери, какую там она в то время носила. Я этого дядьку-то и в упор не помню.

Ну короче, решила – пойду от электрички через лес. Там километра на три до нашего городка дальше, чем через поселок. Зато быстрее получится. В поселке все знакомые. Там глядишь – во дворе шашлыки жарят, зайти зовут, у магазина наверняка кого встретишь. Ну и понеслась. Так и до дома можно не дойти. Сам знаешь, пьяная женщина – пизде не хозяйка.

Ну а Новый год встретили, гостей проводили. Тут-то я оторвалась. Гулять пошли с соседкой. Помню, с подругами у магазина какого-то мужика пиздим, водки там нам не продают. Короче, как домой попала – не помню. Помню, лезу по лестнице к себе в окно на второй этаж, а ребенок соседский лестницу поддерживает. Ключ где-то потеряла, дура.

Ночью проснулась, огляделась по сторонам – вроде дома. Крадучись на кухню пробираюсь. Сушняк пришел. Смотрю, а мой сынуля младший на телефон смотрит и повторяет: «Будь счастлива, мама».

Это я ему, короче, на Рождество телефон подарила. Там на экранчике Красная площадь или что-то там еще поставить можно. Так небо там от времени суток цвет меняет. Если день, солнце светит, ночь – луна и звезды падают. Меня сынуля спрашивает, а почему звезда падает. Я ему объясняю, что когда увидишь – звезда падает, надо желание загадать. Сбудется обязательно. Так это он такое желание загадывает. Как мне хуево стало… Я, сука ебанная, домой чуть живая приползла, нажралась до усрачки, а он мне счастья желает. Будь счастлива, мама. Не поверишь, до утра проревела. Это у меня не от пьянки глаза красные. От слез. Вчера ни грамма не пила.

Жаль, что вот с последним мужем у нас общих детей нет. Ну ничего, это пока. Падлой буду, до весны даже пива в рот не возьму. К концу года рожу еще раз, напоследок. Дочку хочу. А то каждый месяц от тоски матка обливается слезами кровавыми. Обещаю.

Министр

Новый глава областного здравоохранения, ныне называемый «министр», инспектировал свое хозяйство. Нелегкая занесла его к нам в деревню. Странно, но наша богадельня ему понравилась, сдержанно похвалил. Большие у вас перспективы, говорит, будем развивать. На вашей базе создадим, организуем… Дальше шел план строительства Нью-Васюков и переноса всех городских клиник в наш поселок. Главврач очарован: «Смотрите! Видите, какое у нас будущее? А все благодаря кому? Можете не отвечать. Всем вам и так понятно. Посмотрите, сколько нам пообещали: оснастить четыре операционные, открыть противошоковую палату, расширить реанимацию. Ну и ставки соответственно. Заметьте, только нам обещали, никому больше. А вы? Вам бы только жаловаться и постоянно что-то требовать». Не удержался от комментария на тему, что, выполняй я в жизни все свои обещания, большую ее часть бы провел в тюрьме за многоженство и за нанесение тяжких и менее тяжких телесных повреждений. Посмотрим, хорошо, если больницу вообще не закроют. Получил очередное предупрежденье: «Смотрите, договоритесь вы!»

Вечером позвонил напарник. Заболел, откапывая накануне машину из сугроба. Где-то попал в ДТП. Завотделением выпил водки и улетел в астрал. Обещал вернуться только утром со светлой головой. О замене позаботиться забыл. И на всю больничку, на все будущие четыре операционные, две противошоковые палаты и реанимацию на двадцать коек остался всего один анестезиолог. То есть я. И как ни странно, было у меня время прикинуть новое штатное расписание. Получилось, что при таком раскладе мне будет достаточно работать один раз в месяц. Получить тысяч 20–25 за одно дежурство и отдыхать. Скорей бы…

На что способен человек

На что способен один человек? Обычный мальчик с легкой олигофренией, восемнадцати лет, который не учится, не работает. Зачем? Родители обеспечивают благополучное существование. Думаете, ни на что не способен? Да нет, способен на многое. Около полусотни взрослых людей может поднять ночью, может заставить не спать до утра. Достаточно всего лишь прокатиться с подругой на мопеде. В итоге обеспечены работой сотрудники ГАИ, «Скорая», дежурные врачи больницы, нейрохирурги. Подняты с постели родители, вызваниваются какие-то знакомые профессора, приглашается священник. Стайка вызванных профессоров-консультантов толкается у дверей реанимации, требует пропустить для осмотра. Помощь светил отвергается с порога, священника просят подождать.

И делать-то, собственно, ничего и не надо. Родители в отпуске, в Италии бархатный сезон. Загородный дом в полном распоряжении, сторож спит, прислуга ушла домой. Кто о таком не мечтал в молодости? Лично я мечтал. И не воспользоваться ситуацией просто смешно. Приглашена подружка. Протоплена сауна, продегустированы напитки из домашнего бара. Неожиданно, поругавшись на курорте с супругом, возвращается маман. Конец идиллии. «Чтобы я эту шалаву тут не видела! Пошла вон!» Парнишка просит ключи от машины, отвезти подругу домой. В гараже целый автопарк, два автомобиля, квадроцикл, снегоход и газонокосилка. Выдать ключи маман отказыватся, и резонно, ребята навеселе. Ничего, девочка из простых, дойдет пешком, ну а если трахнут ее по пути ночью в поселке, невелика потеря, не впервой. Парнишка находит выход, запирает матушку в коттедже, закрывает снаружи железные ставни. Без ключа удалось завести только мопед. Жаль, не так он рассчитывал прокатить подругу, хотел на родительском «Лексусе».

Через пару километров на дороге поворот. Замерзшая лужа, столбики ограждения. Скользко. Один из столбиков впечатывает внутрь черепа теменную кость. Девчонку выбрасывает в кювет, девочка отделывается переломом голени, повезло.

Пришлось самому брить мальчугану голову, доверить сестрам не решился. Череп больше напоминает сгнившую тыкву, проваливается при прикосновении. Неприятный хруст костей под пальцами. Вместо мозгов каша с осколками костей. Шесть часов операции. Артель «Напрасный труд». Нейрохирург оправдывается:

– Ну понятно, понятно, тут делать нечего, но только я же не могу так просто написать в истории одно слово – пиздец, и ничего не делать.

Чудо: удается живое еще тело снять со стола.

Матушка, узнав о беде, подружка сына догадалась позвонить, спускается по веревке со второго этажа. Вывих стопы – мелочь. Собравшаяся у дверей реанимации родня бросается с вопросом:

– Ну как он, что с ним? Чем помочь?

Папаша под утро прилетел из Италии, у мамы под глазом появился свежий синяк. Спрашиваю, не нужна ли помощь ей самой, пока нейрохирург не уехал. А чем помочь? Идите, сходите в церковь. Могу священника пропустить. Сразу сказать правду? Вся правда выражается одним словом, которое не решился написать в истории нейрохирург. Зачем-то пытаются засунуть в карманы деньги. Папаня оказался реалистом:

– Доктор, короче, я все понял, но хотя бы за то, что вы с ним всю ночь работали, вот возьмите, по пути приобрел. С утра по рюмке, не повредит.

Протягивает бутылку виски двадцатилетней выдержки. Тут отказаться грех. Обещаю, что после работы непременно. Тем более повод есть, завтра национальный шотландский праздник, день рождения Роберта Бернса, виски как нельзя кстати. При наличии бутылки виски отмечаю всегда.

На третий день сомнений не остается, наступила смерть мозга. Вокруг тела вьются стервятники-трансплантологи, облизываясь, ждут команды. Еще бы, такая добыча. Здоровый парень, пострадала только голова. Мечта. Понимаю их проблемы, количество пересадок падает из года в год. Вся надежда остается только на мотоциклистов. В машинах ремни безопасности часто калечат тело, рвут печень. Пострадавший становится непригоден в качестве донора. Но пока родители дежурят у дверей, никто не рискнет разобрать сына на запчасти без их согласия. Обещаю поспособствовать, поговорить с родителями. Но те быстро поняли, о чем речь, стоило сказать о смерти мозга. Согласия на забор органов не дали. Жаль, могли бы спасти двух-трех человек.

Параллельный мир

Пять дней подряд происходит примерно такой диалог с одним из крепко привязанных к кровати пациентов:

– Ты кто?

Представляется, правильно называет адрес, место работы.

– Ты сейчас где?

– На Петровском (Стадион в Петербурге.)

– Кто играет?

– «Зенит» – ЦСКА.

– Какой счет?

– Один-ноль. Быстров забил.

Ну и хорошо, человек счастлив. Пусть радуется. К болельщикам и фанатам отношусь с пониманием, хоть сам давно потерял интерес к нашему футболу. Галоперидол к болельщику применяется редко, только в исключительных случаях, когда к вечеру начинают доставать крики из палаты: «Гоооол! «Зе-нит» – чемпи-он! «Зе-нит» – чемпи-он!»

– Чего кричишь?

– Быстров гол забил!

Все замечательно, наша любимая белая горячка. Но на пятый день появляются сомнения. Уж очень систематизированный бред, нет ли чего иного за алкогольным психозом. Вечером пытаюсь выяснить, а был ли в последнее время на «Петровском» матч «Зенит» – ЦСКА, в начале которого Быстров действительно забил гол. Надо как-то сломать структуру бреда. Не успеваю. Из палаты раздается крик:

– Суки! За что!

Захожу.

– Вить, а что случилось? ЦСКА нашим забил?

– Нет, игра закончилась, так осталось один-ноль, наши выиграли. Теперь ОМОН наших пиздит! А-а-а-а-а, ну на хуя по почкам!?

Получает Витек свой галоперидол, успокаивается. Мы довольны, наконец-то матч подошел к концу, дело должно пойти на поправку.

Действительно, на следующий день Витек спокойно отвечает, что он в больнице, согласен, перепил. Сам посмеивается над собой, надо же такой ерунде присниться. Еще через день выписывается.

Проходит два дня, как Витек поступает снова. По какой-то причине отказывают почки. Отказывают так, что через пару дней Витек умирает от почечной недостаточности.

Теперь вся надежда на патологического анатома. Если он не прояснит ситуацию, не найдет ей реального обоснования, поверишь в мистику, придется снова вызывать священника, окропить всю реанимацию.

В заключении после вскрытия паталогоанатом написал: «Токсическая нефропатия». Похоже, Витек, выписавшись, тут же продолжил и отравился каким-то суррогатным напитком. Следов избиения обнаружено не было. Странно. По расписанию чемпионата матч «Зенит» – ЦСКА на Петровском в конце месяца. Не поленился, зашел в ближайшую букмекерскую контору проверить предсказание. Поставил стольник на предстоящий матч. Ставка была 1:8. Обидно, проиграл. Счет 1:0 держался почти до конца матча. Казалось – восемьсот рублей уже в кармане. Народ на работе уже начал обсуждать меню на предстоящий ужин, составлять карту вин… Но тут идиотский пенальти на последних минутах. И не было бы пенальти, не рискнул бы судья назначить его в ворота хозяев, если бы матч не проходил без зрителей, при пустых трибунах. «Зенит» был наказан за драку болельщиков с полицией в предыдущем матче. Так что, похоже, кто-то предвидел возможные беспорядки, спас почки многих витьков от омоновских дубинок.

Зато в этом деле оказался большой плюс: впервые не помню за сколько лет посмотрел матч чемпионата России. Уже почти забыл, что футбол может вызывать какой-то интерес. Спасибо Газпрому, игра «Зенита» совершенно перестала интересовать. Кто там играет, откуда, зачем, кто за сколько куплен – давно уже безразлично.

Урок реанимации

В отделении появился новый врач-интерн, совсем молоденькая девчушка. Первое знакомство. В глазах смесь удивления и ужаса. Понятно, впервые в реальной больнице. Институтские клиники не в счет, настоящая жизнь – она у нас. Заведующий, уверенный, что в нем погиб гениальный педагог, хотя я не слышал, что его кончину кто-то оплакивал, просто засиял от счастья.

– Как здорово, что вы попали именно к нам, у нас вы увидите все то, о чем только слышали. Всему научитесь на практике. А какие у нас больные! Тут встретишься с любой патологией. От шока до инфаркта, от хирургических больных до новорожденных.

Чувствую, что интерн слушает с каким-то недоверием. В отделении лежит несколько парализованных старух и местный алкаш с белой горячкой.

– Все, – говорю, – хватит человеку мозг грузить на сегодня, тебе пора на совещание, а нам пить кофе.

Кофе попить не дали. Неожиданно без предупреждения «Скорая» закатывает синий полутруп давно знакомого пациента. Сестры приклеивают электроды монитора. Пульс 20 в минуту, товарищ скорее уже не с нами, а где-то вдали. Но, узнав меня, успевает произнести:

– Привет, Саш, я опять к вам, кажется, умирать привезли…

Странно, не обманул, действительно умирает. Остановка сердца. Руки уже в стерильных перчатках, собрался ставить подключичный катетер, поэтому прошу интерна: ударь-ка его по груди, посмотрим. Легкий хлопок ладошкой. Черт с ней, со стерильностью, смотри, как это делается. Удар в грудь, еще один. Сердце отвечает сокращением. Продолжаю ритмично колотить по грудине, пока сестры набирают адреналин. Механической стимуляции сердца хватает для обеспечения минимального кровообращения, товарищ даже приходит в рассудок.

– Бля, больно! Ты чего меня бьешь? Сань, ну ты совсем, блядь, ох…л!

– Заткнись, лежи и не дергайся. Будешь вошкаться, дольше буду бить.

Сестры несут кардиостимулятор, набор для установки подключичного катетера. Все-таки они молодцы, сами знают, что делать, не надо говорить лишних слов.

– Теперь, – говорю интерну, – давай, ты постучи, только от души. Со всей ненавистью. Представь, что это твой муж, который пьяный явился ночью домой, перемазанный губной помадой.

У девчонки надолго силенок не хватает. Только втыкаю иглу в вену – снова остановка. Судороги, иглу приходится выдернуть наружу. Плохо, знаю этого больного хорошо, он на антикоагулянтах, кровь не сворачивается, если повредил вену – кровотечение не остановится. Но сейчас не до пустяков, об этом узнаем потом. Втыкаю иглу снова, попал. Катетер в вене, теперь ввести электрод стимулятора не составит труда. Сердце начинает отвечать на стимулы, на мониторе устойчивый ритм. Товарищ опять возвращается на землю. Удивленно смотрит вокруг. Это бывает, люди часто не сразу соображают, на каком они свете. Одно знаю – никакого туннеля, никаких ангелов никто никогда не видел, а яркий свет в темноте – это лампочка ларингоскопа.

– Ладно, лежите, отдыхайте, извините, если грудь болит. Пришлось. Ребер, кажется, не сломал. Приходи в себя.

Больше десяти секунд остановки сердца не было, мозги отъехать не должны. Закрепляю электрод, ставлю параметры стимуляции. Остальное сделают сестры.

– Все, – говорю интерну, – на сегодня хватит, пошли пить кофе.

Интерн не понимает, а что это было?

– Да ничего не было. Обычная клиническая смерть, вот и все. Сердце запустили, пока помереть не должен. Посмотрим, если это инфаркт, там будет видно, тут все зависит от его размера, от площади поражения. Но думаю, это не инфаркт. Я этого друга давно знаю, удивительно, что он до сих пор живет без кардиостимулятора.

– А что это, это была реанимация? Нас как-то учили, как массаж сердца делать, вот, как искусственное дыхание… А вы тут с больным друг друга матом крыли, и все.

– А зачем ему искусственное дыхание? Сам прекрасно дышал, даже матом разговаривал, собака. Может, в учебниках это выглядит и красивее, но в жизни не всегда так. Надо творчески подходить. Ну ладно, пошли курить, хватит работать.

– Так, получается, вы ему жизнь спасли?

– Спас, не спас, какая разница, у меня в ежедневнике на сегодня в планах слово «подвиг» не записано, пойдем, тут им займутся и без нас.

Заведующий, вернувшись с совещания, расстроился, увидев результат нашей работы. Обидно, когда что-то происходит без него, не удается самому показать молодежи свое мастерство. С грустью в голосе говорит интерну:

– Ну вот, вы видите, как у нас интересно, вот еще одна спасенная жизнь. Останетесь у нас, сами всему научитесь.

Профессиональный спор

Наблюдаю профессиональный спор в приемном отделении. Врач «Скорой помощи» пытается всучить дежурному терапевту направление. В графе «Диагноз» написано: геморрагический инсульт в области левой ягодицы. Терапевт удивлен:

– Доктор, а как вы это себе представляете?

Врач «Скорой», что интересно, по специальности невропатолог, доказывает:

– Ну как же, кровоизлияние в мозг называется инсультом. Так? Так. А у нее кровоизлияние в ягодицу? Правильно? Вероятно, в бассейне верхней ягодичной артерии. Но тут уж я это уточнять в диагнозе не буду, не думаю, что вы разбираетесь в топической диагностике. Так как это еще назвать? Инсультом ягодицы это называется, коллега.

Пациентка, получившая пинок обувью в свою задницу, участия в споре о своей судьбе не принимает. Продемонстрировав всем желающим зону, пораженную инсультом, спит на кушетке. Топическая диагностика сложностей не вызывает. На ягодице четкий кровоподтек в виде подошвы.

– Ну, доктор, я понимаю, если у вас жопа вместо головы, то тогда соглашусь, вас бы я положил к себе на отделение с инсультом. А тут уж нет, увольте. Пожалуйста, это к травматологу.

Дальнейший спор принял уже совсем чисто теоретический характер, зазвучали такие слова, как «мудак», «козел», «да пошел ты на…». Вмешиваться не стал, пусть разберутся сами, кто прав, наше дело практика.

День дружбы

Встречаю старого знакомого, хирурга.

– Привет!

– Привет.

– Ну ты как?

– Да нормально, работаю. А ты?

– Да никак. А че, сказать больше нечего?

– А чего говорить? Работа – дом. Дом – работа. Скучно мы живем, не интересно, нет драйва, безумств.

– Так давай соберемся, я через неделю в отпуске, посидим.

– Соберешься с тобой. Сколько звал, пойдем выпьем, пойдем. А ты? Тебе повод нужен. А чтоб просто так, посидеть, поговорить, не, не о чем. Тоже мне друг. Вот у меня на днях был пример настоящей мужской дружбы. Одного вчера выписал, второй помер. Слушай.

Короче, двое работяг из Белоруссии, какие-то штукатуры-облицовщики, подрядились на отделку коттеджа местному папику. Срок, значит, им – две недели. Папик оставляет ключи и едет отдыхать. Но допускает ошибку, выдает аванс. Друзья, оставшись одни, естественно, сразу, незамедлительно начинают бухать. Времени впереди вагон, успеют. Пьют день, два, неделю – кончается водка. Идут в сельмаг. Чего они там не поделили с местной гопотой – не знаю. Но отпизжены были друзья с невообразимой человеческой жестокостью, с применением предметов. Итог: у одного сломано двенадцать ребер, у второго переломы обеих плечевых костей. И не просто переломы, а открытые, кости торчат наружу в разные стороны. Но друзья нашли в себе силы посетить сельмаг, затарились на несколько дней, добрались до дома и сели продолжать. Сколько бы еще смогли – неизвестно, но из отпуска вернулся хозяин. Надо сказать – порядочный парень, вызвал «Скорую», следом приехал сам, предложил оплатить лечение, хотя и не мог вспомнить имен своих работничков.

Вы удивлены, что я мою руки средством для мытья посуды? Нисколько! Мне пох…, чем ты моешь руки. Я удивляюсь, как можно бухать с открытыми переломами обоих плеч. Ты такое видел?

– Не знаю. Ну я видел, как пьют безрукие, один, помню, стакан так хватал своими обрубками – не вырвать. Как водку в гастростому вливают, видел. Один раз встречал человека с боковым амиотрофическим склерозом, который бухал, будучи подключен к аппарату ИВЛ. Все нормально у него было, руки-ноги, даже ходить мог, только дышать самостоятельно был не способен. Помню, ему еще такой дыхательный аппарат родня купила, портативный. Батарейку зарядит, на час-два хватает, успевал на коляске до магазина и обратно. А чего ему еще делать, все было веселей смерти ждать.

– Не, ну понять, как человек пил с половиной сломанных ребер, можно. А тут вариант один, стакан за него держал друг и подносил ко рту. А еще удерживал от падения, страдалец все дни просидел на стуле, не шевелясь, все-таки больно было. Ну а как хезал – понятно. Воняло от него, ё…, дерьмом и гниющим мясом. Даже штаны сгнили, рассыпались, когда снимали. Я спросил, а чего сразу не приехали? Говорят, боялись, работают в России незаконно, да и денег на лечение нету. Надеялись, что ситуация как-то рассосется сама. Долго в реанимации лежали, два друга – две белые горячки. Опохмелиться твои коллеги не давали. У того, что с ребрами, – пневмония, абсцесс, у второго на руках гниет мясо. Полная жопа. Поначалу даже думали обе руки сразу отрезать, потом решили погодить, сами отвалятся. Но чудо, один остается в живых и даже поправляется. Угадай кто? Тот, у которого переломаны руки. Херовенькие такие ручонки после всех операций получились, кривоваты, но ничего, работают. Этими ручками он цинковый гробешник своего друга и потащил на родину. Вот, живут люди интересно, не то что мы с тобой.

Ночные разговоры

О чем можно разговаривать, сидя на работе ночью в мокрых футболках? Халаты выстираны, сохнут. Не у всех нашлось, во что переодеться. Не рассчитали мы количество содержимого в желудке очередного пациента. Трое далеко не молодых врачей поверили человеку на слово. Позор, знали, убеждались тысячи раз, верить никому нельзя. Но так хочется верить людям. Поверили, что тот не успел попить пивка, прежде чем получить удар ножом в живот. Еще как успел. Недооценили, что имеем перед собой обычного психопата-истерика, способного на непредсказуемое. А беседа с ним начиналась вполне мирно:

– А ты зачем из своей деревни приехал, как она там называется, Большая Дороть? Специально, чтобы в Питере нож в живот получить? Ты разве не мог этого дома сделать?

– Да я за пивом пошел, а какой-то мудак на меня из кустов с ножом. Мне страшно, доктор, я боюсь!

– А пойти за пивом в два часа ночи ты не боялся?

– Так откуда я знал, что такого идиота тут встречу?

– А откуда в тебе такая уверенность, что ты здесь, в больнице, нормальных людей встретил? Нормальные в это время все дома, спят.

– Доктор, а больно не будет? Я боли боюсь!

– А ты не бойся, привыкай. Мы вот давно к боли привыкли. Особенно к чужой. Давай сам переползай на стол, у нищих слуг нет.

И тут, в последний момент, товарищ, подсобрав свои вывалившиеся кишки в руку, решает сорваться со стола с криком: «Я боюсь, я не хочу умирать!» Хирурги, удерживая клиента, наваливаются ему на живот, анестезилог не успевает отскочить, в результате фонтан рвотных масс, отразившись от бестеневой лампы над столом, накрывает всех сверху.

Ну и о чем можно побеседовать в такой ситуации? Я говорю, хотел завтра на выставку Сезана сходить, в Эрмитаж, привезли несколько картин всего на неделю. Но разговор об искусстве как-то сразу зашел в тупик. Нужно искать другую тему.

– Ладно, – говорю, – мы тут сами виноваты, зонд не могли засунуть в приемном, поторопились на свою голову, поверили козлу, что желудок пустой. А я как-то видел картинку в автобусе, ну тогда у Финляндского вокзала кольцо было, вечно толпа народа. Автобус набился, а на задней площадке стоит бухарик, пьянющий вусмерть, народу в автобус набилось, не сдвинуться, двери не закрываются. И тут подбегает такой крепыш, с силой заталкивает всех внутрь, а сам остается на нижней ступеньке. И двери, значит, закрылись. Но так он прижал алкаша, что тот перегнулся ему через плечо и все, что было в его желудке, вывалил мужику на спину. Ну а мужик в давке не заметил, проехал несколько остановок, не давал дверь открыть, на своей остановке вышел, смотрю – идет. Вся спина у пальто заблевана, а сам счастливый такой, рад, что быстро доехал, силушка пригодилась, домой торопится, в семью. Вот придет, домашних обрадует, подарочек.

Народ оживился, беседа пошла веселее, чувствуется, тема ближе. Хирург:

– А я помню, как-то 9 мая, в праздник, еду домой в метро. Середина дня, народ потихоньку разъезжается с парада. Вагон полупустой, и стоит веселый такой капитан первого ранга, на поручне повис, держится. Красавец, в парадной форме, белоснежный китель, кортик на боку. И икота неукротимая. И вот чувствуется, поджимает его, не сдержаться, оглядывается он по сторонам, не смотрит ли кто, снимает фуражку и так аккуратненько в нее выблевывает все, что в желудке было. А было много. Снова по сторонам – зырк, но все, понятно, отвернулись, делают вид, что ничего не видели. Но капитан решает выйти на первой станции, может, ему надо, может – просто неудобно стало. Станция «Невский проспект», пересадка, я выхожу следом, смотрю, капитан свою фуражку так полусогнутой рукой прижал к груди, и четким таким строевым шагом хуячит по платформе, марширует, значит, на автопилоте. А навстречу патруль, майор и два зеленых курсанта, мудачка. Ну не надо в метро честь отдавать, не надо. Но так капитан выглядел браво, что у любого служивого рука сама тянется честь отдать. Ну и капитан, естественно, тоже рефлекторно хотел рукой махнуть, да вспомнил, что фуражка-то у него в руках. И надевает ее, значит, на голову и честь отдает. И весь китель… Блевотина стекает. А сам продолжает так же маршировать по платформе. Но вид уже не тот. Слышу только, майор, старший патруля, курсантам: «Ну вы и мудаки! Сколько раз вам говорить! Ё…., что теперь с ним делать?»

Второй хирург беседу поддерживает:

– Я чего-то такое уже слышал, а вот помню, еду в поезде…

– Да это что! Я как-то на станции видел картину. Вот все говорят, пьяный дурак, пьяный дурак. Категорически не согласен. Ну нету при опьянении тотального слабоумия. Порой пьяный способен на такие гениальные решения, что никогда не придут в голову трезвому интеллектуалу. Стою на платформе, жду электрический поезд. Рядом качается клиент. Пьян в дугу, икает. И одет хорошо. Дубленка, шапка такая, не из кролика, у ног стоит портфель-«дипломат». Смотрю, по платформе приближаются трое. Ну не будем их называть ментами, скажем так: трое в форме сотрудников полиции. Идут бодро. Цель ясна, вот она стоит, покачивается. Мужичок тоже заметил людей в униформе и чутьем понял, что личного досмотра ему сейчас не избежать. А досмотр бывает чреват материальными потерями. И скорее всего, домой сегодня добраться уже не судьба. А мужичку, похоже, есть, что терять. Что бы сделали вы? Убежали, прикинулись трезвым, стали искать защиты у граждан? Куда он убежит? И на платформе, кроме меня, никого. И что делает мужичок? Закрывшись от сотрудников воротником дубленки, быстро сует два пальца в рот. Все. Фонтан рвоты заливает изнутри полушубок, вытекает снизу на брюки, на «дипломат». Сотрудники как бодро маршировали по платформе, так и не замедлив шаг, прошли мимо. Охота возиться с облеванным гражданином? Нет, неохота.

Подходит электричка и мужичок спокойно садится, без потерь. Ну разве что потратится на химчистку. Зато свобода, следующая остановка уже в другом субъекте федерации. В области полиция гуманнее, вытрезвителей нет, могут проводить домой.

Анестезиолог рассказывает свою историю:

– Помнится, у нас доктор был один на неотложке, алкаш страшный. Фельдшера за него работали, таскали с собой так, для антуража. Везут его как-то пьянющего на вызов. Гаишник увидел его пьяную харю, как он в кабине качается, тормознул, а чтоб «Скорую» остановить – вообще редкость. Подходит справа и водилу через открытое окошко спрашивает: «Ты куда такую пьянь везешь?» А водиле что, адрес сказали, еду, остальное по барабану. Тут доктор открывает свою дверь и с криком: «Ты что, не видишь? Укачало меня, укачало!» блюет гаишнику на китель. И пока гаишник от удивления не оправился, водила дверь закрыл и укатил. А тот так и остался стоять весь облеванный, прямо в центре, на Исаакиевской площади.

– Ребята, все это ерунда. Я до сих пор не забуду, реально видел мужика, который себе в карман брюк наблевал. А так снаружи все чисто, одет очень хорошо, новое пальто, костюм еще с неспоротой биркой. В пиджаке справка об освобождении, вчера только откинулся с зоны. Домой ехал и заснул на вокзале. Менты затащили его в пикет, стали шмонать, один руку в карман запустил, и тишина… Вытаскивает, бля, вся рука в блевотине, макароны какие-то с пальцев сползают, капуста. Вот как он это сделал – загадка. Вот как он это сделал? Снял штаны, наблевал в карман и надел? Не смог бы надеть, точно. Или наблевал ему кто-то другой? С тех пор, я когда слышу про НЛО и прочую лабуду типа Шамбалы, параллельных миров, сразу эту блевотину в кармане брюк вспоминаю. Вот это невероятное, а остальное так, ерунда.

Так за беседой незаметно пролетел остаток ночи, настала пора идти сдавать дежурство. Хорошо бы еще не простудиться.

Мои гастрбайтеры

В сельской медицине кадровый голод. Проблема системная, на одном энтузиазме и за счет добровольцев ее не решить, не те времена. Требуется еще и материальная заинтересованность. Как всякая уважающая себя организация, решаем использовать дешевую рабочую силу, труд гастарбайтеров. Нет, я ничего не имею против, среди выходцев из Средней Азии попадается немало толковых, грамотных специалистов. Но один едва не свел меня с ума. Грань, которая отделяет человека от безумия, достаточно тонкая, и на днях мне показалось, что я эту грань переступил.

Взяли на работу одного гражданина Узбекистана. Так и не запомнил его имени. Человек с интересной биографией. Родом из Ферганы, учился в Ташкенте. Служил еще в советской армии. Последнее место работы в каком-то отдаленном поселке Республики Саха. Документы в порядке, диплом, разрешение на работу. Кроме основной специальности – хирург, имеет еще сертификат анестезиолога и терапевта. Универсал. Узбек-оленевод. Плохо говорит по-русски, даже умудряется писать с акцентом. Вместо стандартно-протокольного описания обстоятельств травмы: «Избит неизвестными» пишет в истории болезни: «Вчера били его». Ну да и ладно, водку пить вместе с ним никто не собирается.

С утра в отделении на повестке один из основных вопросов: кто идет в операционную? Обычно решение принимается с помощью монетки. Но узбек вызвался сам:

– Я работал много, я умей наркос давать, я могу ити.

Думаю, черт с тобой, иди, в случае чего не я брал тебя на работу, не мне отвечать. Пока он чего-то творил в операционной под присмотром анестезистки, я на всякий случай посидел в оперблоке, попил чаю с медсестрами. Но вроде узбек с индукцией анестезии справился, и я ушел к себе. Операция шла пять часов, кишечная непроходимость, резекция кишки. После операции больного будить в операционной не стал, молодец, привозит спящего в реанимацию, передает мне. Мужичок лет пятидесяти крепко спит. Ставлю параметры вентиляции легких, частота, поддержка, проверяю, объем выдоха нормальный, все в порядке. Можно заняться другими делами. Больной начинает просыпаться, перевожу на самостоятельное дыхание. Мужик открывает глаза и говорит:

– Слушайте, мне трубка во рту мешает, пожалуйста, уберите.

Голос глуховат, но слова произносит четко. Увидев говорящего, ну, например, кота, я бы удивился меньше. Говорящих котов я в прошлом видал, эко диво, но накануне я не пил. Но человек с трубкой в трахее разговаривать не может. Все, думаю, началось… Молча выхожу из палаты и в коридоре встречаю одного из врачей. Он задержался на работе после дежурства по причине наличия бутылки «Джонни Уокера».

– Слушай, там человек на трубе, на ИВЛ, разговаривает. Посмотри, может, чего со мной.

Доктор смотрит на меня с сочувствием, типа закусывать надо, но со мной идет. Убеждается, что больной на ИВЛ действительно разговаривает. Трубка в трахее, девятый номер, манжетка надута. Доктор произносит только одно слово «охуеть» и бежит в ординаторскую допивать виски. Спрашиваю у мужика, мешает ли трубка? Да, говорит, мешает. Ладно, человек в сознании, дышит сам, вытаскиваю трубку.

Как мужик выжил, умудрился не задохнуться и не утонуть в своем дерьме при наличии кишечного зонда Эбота, я не понял. Конец трубки был в ротовой полости, а манжета раздута так, что стала размером с кулак и затампонировала мужику всю глотку. Почему она не лопнула – непонятно. Спасло чудо. Очень эластичная манжета у трубок китайской фирмы «Суюн». Подходящее название для фирмы, производящей трубки, зонды, катетеры и прочие предметы, которые засовываются внутрь организма. Кричу, где этот мудак?

Прибегает узбек. Смотрит на извлеченную трубку. Оправывается:

– Я кишка нос соваль, из нос тек каль, каль тек, я чистиль, чистиль, трубка выпаль, я ставиль трубка на место.

– Молодец, хорошо, а теперь ты идешь на х… и можешь жаловаться, работать здесь ты больше не будешь. И не надо меня обвинять в отсутствии толерантности, в нелюбви к жителям Средней Азии.

О пользе врачебных ошибок

Мужичок ползает по полу в отделении, прячется под кроватью. Увидев меня, машет мне рукой:

– Ложись, тут опасно, я тут за террористами слежу.

– Да какие тут террористы, милый. Пойдем ко мне.

– Смотри, вон они – это секретные агенты ФСБ. Это наши. А та женщина с ножом – шахидка. А вон те – с ней. Вызываю группу захвата.

Начинает на мобильнике набирать эсэмэс.

– Пошли, пошли, террористы никуда не денутся. Полежим у меня, подождем группу.

Уговариваю спуститься в реанимацию. Прибывшая спецгруппа санитаров прикручивает его к кровати.

Взял историю. 35 лет. Место работы – РУВД, капитан. Мент, значит. Бывает, профессиональный делирий. Дьяконы обычно чертей ловят, менты – террористов. Поступил три дня назад, как раз время, пора. А пока лежи, отдыхай. Спи.

На следующий день приглашен психиатр. Выписывается направление в дурдом, диагноз понятен, алкогольный делирий. Но неожиданно в моче находятся кетоновые тела. Сахар повышен… Психиатр меняет диагноз на более затейливый: паранойяльный бред на фоне соматической патологии. Переписывает направление. Придется задержаться в реанимации, полечить диабет, а потом уже ехать в психушку. В сумасшедший дом с декомпенсированным диабетом не возьмут, там нужны люди здоровые телом.

Через день к товарищу возвращается рассудок, лежит, посмеивается над своим бредом. Привидится же черт знает что. А с водкой, говорит, согласен, пора завязывать. Повезло парню, никакого диабета у него нет и не было, просто в лаборатории перепутали анализы. Парень хоть и стремился домой, но после предложенной альтернативы уехать в дурдом согласился полежать еще денек. Ошибка лаборантки, перепутавшей фамилии, спасла капитана. Наверняка дальнейшая карьера сложилась бы иначе, принеси он на службу выписку из психбольницы.

Толерантные истории

О славянской солидарности

Гость из Украины, приехавший на заработки со Львова, бьется привязанный к кровати. Белая горячка. Физически ощущаются исходящие от него потоки ненависти к москалям. Крик с сильным украинским акцентом:

– Ты москаль, педераст! Урот! Урот!

Дежурный врач слушает без эмоций. Зря ты так, хлопец. Какой я тебе москаль? В советском паспорте в графе национальность у него не было написано слово «русский». Впрочем, национальность можно было и не писать, было достаточно вклеить фотографию в профиль. Пятый пункт в прошлом его не раз подводил. Но не выдерживает даже он, несмотря на вековую смиренность своего народа.

– Ну у рот, так у рот, смотри, сам просил.

Почувствовав недоброе, больной примолк. Поздно. Дежурной медсестре:

– Листенон, сто миллиграмм, в вену.

– Доктор, была ли у вас мать? – спросила медсестра и вышла.

Трудно описать ощущения человека, которому ввели в вену миорелаксант, не отключая сознание. Говорят, ощущение запоминается на всю жизнь. Хочется сделать вдох, но нет сил. Непревзойденное средство для воспитательной работы. Задача врача – не пропустить момент, когда надо начать искусственную вентиляцию. Пора. Маска. Аппарат РО-6. Ларингоскоп. Интубация трахеи. Два дня ИВЛ при постоянном введении релаксантов. Достаточно времени подумать, полюбить москалей и осознать свою ошибку.

В понедельник приходит заведующий, родом с Украины. Действия дежурных врачей одобряются безусловно. На чистом украинском языке звучит пожелание:

– Прокинувся, хлопчик? Давай, з першим автобусом швидко жми до хаты.

Это окончательно сносит крышу алкашу, он в слезах целует руки врачам, просит прощения. Кричит, что любит россиян. При этом вспоминает, что знает русский язык:

– Можно я возьму на память немного российской земли?

Исчезает только под угрозой повторного сеанса. Напрасно говорят, насильно мил не будешь.

Джигиты

Рассказывает знакомый, реаниматолог сельской больницы, как четыре брата из Махачкалы приезжают учиться в академию наркоконтроля.

– Красавцы-джигиты на черном «Лэнд Крузере». Пить начали по пути. Уже под Питером братья так нажрались в гостинице, что старший брат сесть за руль не смог. Падал. Два средних от предложения порулить отказались. Ума хватило. Но ума хватило и на то, чтобы посадить за руль младшего брата, который отказываться уже ни от чего не мог. Его принесли, положили на водительское сиденье, завели мотор. Трогай, джигит!

Кто знает характер «Лэнд Крузера» с движком V8 4,5 л, тому не надо объяснять, насколько динамичен этот сарай на колесах. Дальнейшее понятно. Забавно, но он умудрился проехать по прямой километров 10–15 и не доехал до Петербурга метров 20. Врезался в стационарный пост ГАИ на въезде в город. Как истинный шахид, приняв его за блокпост. От «Тойоты» остался целым только ключ зажигания. Еще 20 метров, и он бы оказался на территории другого субъекта федерации. А так территория области, и джигита привезли под утро в сельскую больничку. Старшие братья почти не пострадали.

Печень джигита от удара превратилась в паштет. Когда вскрыли живот, он больше напоминал корыто с кровавыми помоями. Чтобы не тратить время, я наклонил операционный стол и, не обращая внимания на вопли санитарки, выплеснул содержимое на пол. Пришлось лить в две вены все, что попадалось под руку. От физраствора до плазмы. Группу крови определить не удалось. При гемоглобине ниже десяти это затруднительно, вроде агглютинации нигде не было, решил, что пусть будет первая. Жидкость в сосудах при этом бледно-розового цвета, не пачкает даже одежду. Хорошо, запас крови был, вливал литрами первую группу. Один хрен выжить у парня шансов не было. Давление не определялось несколько часов. Хирурги всю операцию с надеждой поглядывали в мою сторону, когда же я скажу, что хватит заниматься ерундой, пора труп увозить в подвал. Но сердце билось, а то, что нет давления, вам же и хорошо, нет давления – нет кровотечения. Работайте, ребята. А моя задача – живым со стола снять. Или хотя бы изобразить, что снял живого. Смерть на операционном столе – ЧП. Выслушивать вопли начмеда с утра не хотелось. Очень рискованное для меня занятие, могу послать подальше, невзирая на должность. Короче, часов пять хирурги зашивали остатки печени. К концу операции какое-то давление стало появляться, зажурчала моча. Живучая все же тварь – человек.

Сдав клиента в реанимацию новой смене, поговорив о перспективах с его протрезвевшими братьями, ушел домой спать. На следующий день в живых джигита увидеть не ожидал. Но тот был не только в сознании, но и узнал меня:

– Доктор, скажи, сильно я машину поцарапал?

Я уж тут не стал его успокаивать, видел сам кучу железа перед КПП. Сказал суровую правду, от «Тойоты» более-менее целым остался ключ зажигания, который, кстати, в придачу разорвал коленный сустав.

– Вай! Как тут бить? Машина друга! Взяли в Питер ехать. Как платить будем? Скажи, земляк, зачем я жив остался?

Слезы.

– Какой я тебе земляк? Если бы ты вчера помер и тебя здесь похоронили, тогда и станешь моим земляком. Хотя, поверь, мне сейчас на это глубоко, извиняюсь, безразлично. Лежи тихо, тогда выживешь.

В ординаторской на меня набрасывается коллега, доктор, родом из Дербента. Почему-то начал говорить с акцентом.

– Ты зачэм это сделал? Тэбэ дэньги давали? Давали, да? Не взял? Ну и мудак! У нас бы его вообще лечит не стали, пока бы тысяч 30 долларов родня не принесла. А узнали, что он мэнт, то и за 100 тысяч нэкто бы нэ согласился. За такие вещи у нас дома убить врача могут. Зачем лэчить мэнта, его завтра все равно убьют. Могут прямо в палате задушить. У нас если мэнт сядет в автобус, все виходят, автобус могут взорвать. Так один и едет.

– Слушай, это у вас дома. А сегодня твое дежурство, ты его лечить и будешь.

– Нэт! Никогда. Я лезгин. Я не буду лэчить аварца!

Больной, увидев врача-лезгина (и как они друг друга различают?), к нашей общей радости наложил кучу дерьма прямо в кровать. Прекрасно, значит, кишечник работает, хороший шанс выжить.

А от начмеда я все ж получил… Во-первых, не смог ответить на вопрос, а какая же у больного группа крови? Сказал, что не знаю, какая была. Сейчас первая. Два обменных переливания крови он получил. Во-вторых, не соблюдал правила, стандарты и рекомендации по лечению острой кровопотери. Отцепился, только когда ему было предложено прямо сейчас сходить в операционную. Как раз туда привезли достойный объект, очередной шок. Не желает ли он показать нам мастер-класс? А то п…ть – не кульки ворочать. Начмед не пожелал. А джигиты нам даже бутылки не принесли. Хотя обещали банкет в ресторане для всего отделения. Маленькая радость была от того, что в академию наркоконтроля их так и не приняли. В крови у них, кроме алкоголя, оказались еще и опиаты. Кровь на анализ брали до операции, так что опиаты не наши, не отмажешься.

Встреча бывших соотечественников

Чтобы встретиться в лобовом столкновении под туманным Санкт-Петербургом, стоит приехать из разных концов СНГ, из солнечных Молдавии и Киргизии. За рулем микроавтобуса оказался молдаванин. С ним пришлось провозиться почти всю ночь. Шок. Должен выжить, с ногами или нет – вопрос остается открытым. Ему было не до разговоров. Зато водитель КАМАЗа, гражданин Киргизии, оказался болтлив. Несмотря на акцент. Травмы у него оказались полегче. Неудивительно, КАМАЗ машина серьезная.

– Вы давно права купили?

– Да, давно. Тридцать лет за руль.

– А в нашем городе сколько уже ездите? Неделю?

– Нэт, болше. Мэсяц.

– Всего месяц? А до этого только по степи ездили?

– Нэт, я город нэ езжу, один раз ехал, боялся, пока болше нэ ехать.

– Ну и кто из вас оказался на встречке?

– Он. Я думаль его перепрыгнуть, нэ смог. Ссади девятка ехаль, мне водитель руки целоваль, говориль – ты, брат, ты мене жизн спас. Иначе он бы в меня.

Положил их напротив, пусть укрепляют дружбу народов. Когда молдаванин отойдет от наркоза – побеседуют, разберутся, кто прав.

Скала

От скуки смотрю фильм «Скала». Стареющий супермен Коннери, конечно, крут. Но у нас бывает и повеселее. Недавно наблюдаю во дворе картину, очередной побег из соседнего дурдома. Парень четко спланировал побег. Заранее выкрал психиатрический ключ. Решил рвануть через приемный покой. Но куда в больничном халате без денег? Далеко не убежишь. Рассчитал, что успеет добежать до соседних жилых домов. Двери подъездов закрыты, везде домофоны. По водосточной трубе залезает на второй этаж и проникает в квартиру. Надо позвонить друзьям, а повезет – разжиться одеждой. Не учел одного, соседние дома ведомственные и заселены работниками дурдома. И попадает он в квартиру старшей медсестры приемного отделения. Мадам так ничего, килограммов сто двадцать, к сумасшедшим привыкла, тщедушный паренек испугать не способен. Телефона ему не дала, а позвонила сама, на работу: а что, у нас там ничего не случилось? С ее квартиры парня забирали со слегка попорченным лицом, но зато спокойного.

Памятник эпохи

На работе списывают старую аппаратуру. Такую, что уже стала представлять опасность для здоровья нации. Удалось умыкнуть один прибор. Аппарат для искусственной вентиляции легких выпуска 86-го года РО-6. С трудом, после частичной разборки, запихнул его в багажник своего хэтчбека. Давно мечтаю сделать на даче в сарае слесарный верстачок, а для этой цели нет ничего более подходящего. Уже придумал, как на переднюю панель прибора прикрепить тиски и поставить небольшой токарный станок. А внутри можно оборудовать шкафчик для инструментов. Пусть еще послужит. Все же памятник эпохи, знаком с ним с юных лет. Обозначение РО – понятно, значит «респиратор объемный». Что обозначает цифра 6, похоже, уже никто и никогда не знает. Реликтовый монстр отечественной дыхательной аппаратуры. Разработан в 70-е, морально устарев в процессе разработки. Но при этом пережил несколько поколений врачей и до сих пор пыхтит на просторах нашей родины. В нем есть нечто брутальное, какая-то первобытная сила и полное отсутствие эмоций. Он будет вдувать в легкие заданный объем, что бы с человеком ни случилось. И ничто не сможет помешать ему делать свое дело. Сигналы тревоги не предусмотрены. Только монотонное шипение сжимающегося меха и бульканье пузырей в столбике с водой при чьих-то жалких попытках оказать ему сопротивление. И горе тому, кто решит с ним поспорить. Любая попытка кашлянуть или задержать дыхание заканчивается печально. Вплоть до баротравмы легких. Это не дыхательная гимнастика по Бутейко, лучше не пробовать. Светлая память всем борцам сопротивления.

Хотя в его защиту надо сказать, что внедрение современной дыхательной аппаратуры не очень понизило общую летальность, а скорее привело только к увеличению продолжительности жизни пациента в условиях реанимации. А тут санация отделений осуществлялась быстро. Два-три дня РО-6 работает с пациентом и все. Обычно этого было достаточно.

Хотели как лучше

На рабочем столе компьютера есть папочка с таким названием, с бессмертным афоризмом Виктора Степановича Черномырдина. Там много скопилось поучительных историй на эту тему, вот несколько примеров. Первый о том, как тяга к мелкой халяве чревата крупными неприятностями.

1.

Бабушка ровно в сто лет сломала шейку бедра. Так и было написано на прикроватной табличке, в графе возраст – один век. Жаль бабушку, хоть и была она в полнейшем маразме. Травма тяжелая, а в сто лет практически смертельная. И дел-то травматологам всего ничего. Деротационный сапожок на голень, йогурт и хороший уход. Не сможет подняться, встать на костыли, значит, не судьба. По идее, нужно оперировать, иначе шансов встать на ноги нет, но старушка и так последние годы не вставала с кровати по причине своего маразма. Но родня заботлива, как же, по-вашему, бабушка не сможет самостоятельно ходить? Нет уж, извольте сделать операцию. И как травматологи ни объясняли, что делать ничего не надо, бабка как не ходила, так и ходить не будет, ума операция не прибавит, как анестезиолог ни пугал, что в таком возрасте да в ее состоянии это опасно, не помогло. Родня настаивала, уверенная, что бабуля запрыгает с новым шарниром. И нашелся травматолог, согласился сделать эндопротезирование сустава. Можно было бы его подозревать в корысти, но нет, не будем, нельзя о людях думать плохо.

Ладно, воля ваша. Сделать местную спинальную анестезию не удалось, позвонки давно уже срослись в единую спинную кость. Пришлось оперировать под общим наркозом. Удивительно, но бабка операцию перенесла достойно. Несмотря на кровопотерю и возраст. Только крыша съехала уже окончательно, но это мелочь, в Изумрудном городе у волшебника Гудвина это успешно лечится. Полежала денек в реанимации, перелили ей крови, восполнили потерю, и все – на отделение, в заботливые руки родни. Одну ошибку допустили, при переводе оставили у бабки подключичный катетер, вены у старухи ни к черту, пусть стоит, может пригодиться. И вот сумасшедшая старуха кричит в палате, просит пить. Жажда. А никого вокруг нет, родственники, уверенные, что заплатили достаточно и весь персонал будет не отходить от бабки, своим присутствием ее особенно не обременяли. Лежи, поправляйся, мы не будем мешать. Бабка смотрит: висит над ней капельница с каким-то раствором. Жидкость! Но чтоб случайно старушечьи ручки капельницу не выдернули, их заботливо привязали к кроватке. Тогда мучимая жаждой старуха, дотянувшись зубами, перекусывает себе подключичный катетер, и высасывает флакон горько-соленого раствора. Жидкость кончается, но бабка продолжает сосать. Замечают поздно, когда старуха уже вдоволь напилась своей крови из вены. Кровь не густая, разбавленная, как положено – гепарином разжиженная для профилактики тромбозов, сосется хорошо. Вытащили перекушенный катетер, хватит, бабуля, не балуйся.

Все бы ничего, но к утру бабушка помирает. Не думаю, что от кровопотери, скорее просто пришло время. Как прекрасно писали в старые времена: «умер от старческого маразма». Предстоит вскрытие, родня отказывается, но тут есть закон. После операций вскрывать положено всех. Хирург, уверенный, что на вскрытии проблем не будет, чего там анатому копаться, сто лет, естественная в общем-то смерть, как-то там небрежно оформляет историю болезни для вскрытия. Пусть мы с нашим патологоанатомом выпили вместе не одно ведро спиртосодержащих жидкостей под его любимый профессиональный тост: «Выпьем, чтоб рука не дрожала и глаз не моргал», пусть он за пару бутылок на всякие мелочи закрывает глаза, но непорядок в документации он не прощает. А что он видит на вскрытии? Видит полный желудок не свернувшейся крови. Откуда, явного источника вроде нет, но будем искать. Находит свежую эрозию слизистой, а найти ее не проблема, после операций и у молодых находка нередкая, и пишет в заключении: желудочное кровотечение, смерть от острой кровопотери… И все, ставит расхождение диагноза третьей степени. Плюс ятрогению. Кто не в курсе, для врача это примерно то же, что подойти к постели и задушить больного подушкой. Последствия могут быть аналогичными. Как ни упрашивал доктор, сколько коньяка ни сулил, как ни просил поставить хотя бы вторую степень расхождения, анатом был тверд. Нет, и все. Доктор убеждал, что старуха сама насосалась своей крови, но разве нормальный человек в это сможет поверить? Да никогда, я бы, например, не поверил. А патанатом был человек нормальный, только разозлился, что его за идиота принимают, рассказывают какую-то бредятину. Где перекушенный катетер? Выбросил? Ну тогда и не пизди, получай, что заслужил. К счастью, родня не стала поднимать пургу, не стала писать жалобы. Умерла старушка, и царство ей небесное.

2.

Пример того, что деньги не главный залог успешного лечения.

Решил человек прооперировать варикозные вены на ногах. Собрался, лег в больничку. Операция не самая сложная, но кровавая, эстетически неприглядная. Любой испытывает страх перед неизвестным, все-таки наркоз, боль, осложнения после операции. Так и тут, решил человек себя обезопасить от непредвиденного. А как? Естественно, заинтересовать врачей в благополучном исходе. Заинтересовал. Анестезиолог тоже был в доле, успокаивает страдальца: вы не волнуйтесь, вы наркоза даже не заметите. Свою задачу он выполняет на отлично, профессионал. И правда, товарищ после премедикации засыпает прямо в палате, сонного его везут в операционную. Кстати, самый неприятный для человека момент – лежать в оперблоке в ожидании операции. Суета, звон железа, страх от одного вида инструментов. Но тут все прекрасно, спящего товарища перекладывают на стол, снимают одеяло… Что за черт? Забыли на ногах нарисовать маркером места будущих разрезов там, где проходят вены. Проблема? Никакой. Но надо встать, немного постоять. Снимают со стола, ставят на ноги. Не стоит, собака, падает. Прислоняют к стенке, удерживают от падения. Да, надо еще добавить, что человек был весом в сто двадцать килограммов, удержать было непросто. Вены не выступают, надо несколько раз присесть. Пожалуйста, согните колени. Расслабленное тело валится на пол. Обходится без серьезных травм, так, по мелочи. Наконец действие премедикации начинает заканчиваться, человек осознает, где он и что с ним. И понимает, что он, совершенно голый, стоит в каком-то коридоре, вокруг люди, а его таскают вверх-вниз, прислоненного к стенке. Не знаю, никогда так не просыпался, наверное, стресс. Виноват оказался кто? Бесспорно, анестезиолог. Поспешил.

3.

Избыток гуманизма порой приводит к серьезным осложнениям.

На каталке женское тельце, такой крепыш, весом от силы килограммов тридцать. Но глаза еще живые, черные, смотрят из-под одеяла. Рядом, в слезах, две дочки-алкоголички, лет тридцати.

– Что случилось?

– Мама заболела, она кричит у нас уже два месяца.

– А она давно у вас худеет?

– Где-то полгода.

– А вы ее покормить не пробовали?

– Она ничего не ест, а сейчас она уже неделю без сознания.

– Ну а почему решили сегодня приехать, на ночь?

Вопрос без ответа.

Лаборантка:

– Если вам нужен анализ крови – берите сами. Из ее пальца мне крови не насосать.

Ладно, добываю из вены бледно-розовую жидкость, которую назвать кровью не поворачивается язык, скорее – разбавленный морсик. Рук не пачкает, значит, гемоглобин меньше сорока. Оказалось двадцать. Понес пробирку в отделение переливания крови. К счастью, врач-трансфузиолог еще не ушел домой.

– Определяй сама, я по такой жидкости группу крови определять не буду.

– Ой, кажется, нулевка, вроде положительная.

– Странно, если бы получилась другая. Ну пусть будет нулевка, давай два пакета.

Через пару часов начинаем понимать дочурок, державших маманю на строгой диете. После первого пакета она ожила, стала громко просить закурить, затем – выпить. Две дозы крови подняли гемоглобин до 70. Перебор. Ремни с трудом сдерживали прилив сил.

– Люди! Ну за что меня привязали! Я живой человек, я выпить хочу! Дима, мне холодно! Иди ко мне, полежи рядом!

– Я тебе не Дима, лежи тихо!

– А пошел ты на х…! Выпить дай!

Ладно, пусть кричит. Главное, чтобы у этой кучки костей сил хватило до утра.

Утро. Начмеду нужно подойти к каждому, проявить интерес, выразить надежду на выздоровление. Задать вопрос, а как вы себя чувствуете? В ответ из-под одеяла:

– Пошла ты на х…, блядища! Меня тут связали, суки, где мой Дима, он вас всех…! А тебя, п…, в первую очередь.

Дальнейшая судьба у бабульки трагична. Развивается психоз, что естественно. Опохмелиться никто не дает. Связанное тельце бьется в кровати. Пищу принимать отказывается, выплевывая ее в лицо санитарки. Молодежь, переполненная гуманизмом, решает накормить бабушку через зонд. И ни к чему хорошему это не привело. Бабка умудряется выплюнуть изо рта конец зонда, дотянуться до него привязанной рукой и резко выдернуть наружу через рот. Но вороночка на конце зонда разрывает носовой ход, глотку, кровотечение, и бабуля, захлебнувшись, просто тонет в своей крови. Далее реанимация, попытки удалить кровь из бронхов. Все напрасно, развивается аспирационная пневмония, через пару дней приходит смерть. Хотели как лучше…

4. Новый психиатр

Наконец-то в нашей сельской фабрике здоровья появился свой собственный прирученный психиатр. Его появления все ждали очень давно, надеясь, что он сильно облегчит нашу жизнь. Избавит от трудностей перевода наших безумцев в психбольницу. А дураков у нас, слава богу, в избытке. Ставка психиатра была всегда, даже полторы, но реального человека заманить на работу никак не удавалось. О появлении нового доктора сотрудникам заранее не сообщалось, врачу перед официальным представлением коллективу дали пару дней на обустройство. Выделили кабинет в поликлинике на втором этаже. Психиатр оказался щупленькой невзрачной девушкой, лет 25–27, видимо – сразу после интернатуры. Вид доктора несколько разочаровал, для работы с нашей публикой хотелось бы видеть матерого бойца, волкодава, но на бесптичье и жопа соловей. Врачи узнали о ее появлении только к обеду, да и то неофициальным путем. Но в первый ее рабочий день в 9:20 на прием уже явился посетитель. Здоровенный громила, шизофреник лет тридцати в самом рассвете физических и психических сил. Товарищ был известен в районе своей одержимостью, своей сверхценной идеей – прооперировать какого-нибудь хирурга. Непонятливым он при этом внятно объяснял, что показания к операции возникнут сразу же после ее начала, а уже в процессе будут определяться ее объем и дальнейшая тактика лечения. Нас как анестезиологов его идеи не касались. Вопросы наркоза и анестезии его не заботили. Привели больного две крошечные женщины, мама и сестра, видимо, обманом. В психдиспансер он идти добровольно не хотел, хирургов там нет, а тут в поликлинике шанс встретить хирурга был, на что он и купился. Осмотр врача длился пять минут. В 9:25 ему было выписано направление в сумасшедший дом. Шизофрения налицо, никаких вопросов, никаких амбулаторных карт и сведений о прошлых обращениях тут не требовалось. Вызвана «Скорая помощь» и наряд полиции для сопровождения. Пока ехали сотрудники, «Скорая» под предлогом срочного вызова к тяжелобольному потихоньку слилась. Везти такого амбала в дурдом за 200 км им не хотелось даже с ментами и в наручниках. И исчезла с концами, благо район большой, больных много. Полисмены из местного отдела приехали часа через два. Посмотрев на сопровождаемую персону, они заявили, что тут нужен усиленный наряд, как минимум из райцентра, а лучше ОМОН, а у них другой профиль, и тоже потихоньку исчезли. Пришлось вызывать и ждать наряд из райцентра. Те примчались часа через полтора-два, сразу завалившись в стационар, в реанимацию, справедливо полагая, что самые буйные находятся там. Но в тот момент у нас лечился только один пациент с белой горячкой. Он был связан и спокоен. Его подобрали накануне на озере с удочкой в руке, где он разрезал себе щеки и доставал из них воображаемых опарышей, которых насаживал на крючок. Сознание у него начинало проясняться, и он пытался понять, что с ним произошло и почему он стал похож на исцарапанного хомяка. Никакой помощи силовых структур нам не требовалось. Решив, что произошло какое-то недоразумение, полиция умчалась к себе на базу.

Шизофреник времени зря не терял, а занимался поисками своего будущего пациента. Постояв перед закрытым кабинетом с табличкой «ХИРУРГ» (прием был в вечер), он пошел гулять по поликлинике. Встречая человека в белом халате, тряс его за плечи, спрашивая, не хирург ли он. Получив отрицательный ответ, к счастью, не занимался проверками и отпускал. Причем тряс настолько энергично, что даже настоящий хирург, только пришедший на работу, предпочел, как апостол Петр, не дожидаясь крика петухов, отречься от своей профессии и, не заходя в кабинет, скрылся по запасной лестнице. Врачи в поликлинике посчитали за благо на всякий случай из кабинетов не выходить. Все заперлись изнутри и боялись высунуться в коридор. Возмущенные больные, постояв перед закрытыми дверями кабинетов, пошли в администрацию, жаловаться главврачу, но там к тому времени были в курсе. Псих уже добрался до приемной и тряс секретаршу в надежде, что она все-таки хирург. Только вмешательство главного врача позволило разрулить ситуацию. Заставили приехать «Скорую», снова был вызван усиленный наряд полиции из райцентра, и несчастный наконец поехал лечиться. А поскольку почти весь персонал в поликлинике – женщины, справлять нужду в запертом кабинете им было затруднительно. Когда часам к пяти все улеглось, в служебный туалет около часа стояла очередь. Работа поликлиники на весь день была парализована. После этого у нас появились сомнения, долго ли проработает новый доктор. Сама уйдет, или предложат, для предотвращения будущих инцидентов.

Однако прошел месяц, психиатр работает. Больше серьезных происшествий не было, к крикам на втором этаже народ привык. Часто слышен даже в вестибюле вой типа у-у-у-у-у-о-о-о, на хуууй пошооооол! Ничего страшного, селян этим не испугаешь.

Вдруг статистика замечает, что поток больных уменьшается. Не критично, но тенденция явная. Как ни странно, наибольший ущерб понес уролог. К концу месяца он не выполнил план по приему. Главный врач забил тревогу. Проблема налицо, надо решать. Быстро и эффективно. Сразу был издан приказ:

п.1 Все мужчины старше 30 лет при первичном обращении в поликлинику направляются к урологу.

п.2. Без осмотра уролога не сметь выписывать больничных листов, справок и прочих документов.

Остальные пункты содержали угрозы в адрес врачей, нарушивших первые два.

Приказ есть, надо выполнять, пусть даже творчески. Так, например, приходит к окулисту мужик лет 30–35 выписать очки, а ему говорят: ты сходи сначала к урологу, там тебе пальцем залезут, сам знаешь – куда, а потом придешь за рецептом. А если не догоняешь, объясняем, что, может быть, у тебя просто спазм аккомодации, а от этого дела он сразу пройдет, на мир просто другими глазами посмотришь. Уролог ради общего дела тоже пообещал постараться, не формально подойти к осмотру, а серьезно, вложив душу. Связь с патологией ЛОР-органов не требует объяснений, улучшение слуха и голоса после процедуры сомнений не вызывает. Терапевты приуныли, им-то как быть, даже хотели на дверях повесить таблички: «Прием врача только через жопу», но постепенно втянулись, привыкли, тоже нашли способы объяснить больным, зачем им это надо. Один глупый человек сразу не понял, почему ему не хотят закрыть больничный после гриппа, стал спорить в приемной главврача, даже, увлекшись, выбил ногой дверь, но дело замяли, чем не пожертвуешь ради плана, подумаешь – дверь.

5. Юбилей

Хирургическое отделение отмечает юбилей одного из сотрудников. Круглая дата, накрыт стол, присутствует закуска. Торжество в разгаре, вдруг кто-то неожиданно вспоминает:

– А где наш рентгенолог, где самый большой друг нашего отделения? Почему не пришел поздравить именинника?

Рентгенолога в больнице уважали все, классный специалист и, естественно, редкостный алкоголик. Никогда не пропускал ни одной возможности, от предложения выпить по сто граммов после работы до торжественного банкета. Вспомнили, а он же в конце коридора! Он же уже почти неделю лежит на травматологии со сломанными ногами. Вечером шел с работы, на переходе сбит машиной. Можно даже поверить, что был трезвый, по крайней мере на ногах стоял. В результате бамперный перелом обеих большеберцовых костей. Лежит на вытяжении, ждет операции.

Но друга пригласить надо, как же без него? И четверо хирургов-мудозвонов берут каталку, грузят на него друга, естественно, с его согласия. Вместе с шинами Беллера, гирями, и по всему коридору катят дорогого гостя в ординаторскую, где и происходит действо. Не учли деталь, порожек. Ординаторская не предназначена для закатывания в нее каталок. Итог: друг со всеми железными конструкциями со всей дури вместе с носилками летит на пол. Один из переломов становится открытым. Бонус: сломаны ребра, пневмоторакс и дальнейшее лечение в реанимации. Шок. Операцию приходится отложить, приходится накладывать аппарат Илизарова, впоследствии договариваться о пересадке кожи.

Хотели как лучше…

6. Пятница

Совет: никогда не планируйте на пятницу никаких хирургических манипуляций ни себе, ни своим родственникам. Конец недели, вечер. Хирург, торопясь домой, просит дежурного:

– Слушай, там у меня дед поступил с аденомой, с задержкой мочи, кинь ему эпицистостому. Я сегодня не успел.

Дежурный хирург, молодой энтузиаст, откликается с радостью:

– А где он?

– В первой палате. Там их всего двое, не перепутаешь.

– Без вопросов. – К сестрам: – Там в первой палате лежит дедушка, брейте живот, подавайте в операционную. Я пока в приемное.

Сестры лишних вопросов тоже не задавали, указание получено, дед в наличии, в результате побрили живот соседу, глухому маразматику-облитеранту, которому долго и безуспешно лечили трофические язвы в надежде спасти ногу. Погрузили на каталку и в оперблок. А поступивший утром дедок почти весь день провел в туалете, продавливая струйку мочи через свою суженную уретру. А какое дело анестезиологу? Больной есть, история при нем, ну говорить не умеет, так оно и хорошо. Называешь имя, написанное на истории болезни, – мычит. Мычание – знак согласия. Внутривенный наркоз, операция. Дед отправляется в палату.

Но то ли от долгого лежания в кровати, а может, от небольшой операции у деда через пару дней начинается кишечная непроходимость. Вздутый живот, надо оперировать. Устраняется непроходимость, колостома. Ногу спасти не удалось. Еще через пару дней – ампутация. В итоге дед выписывается без ноги, зато с двумя дополнительными отверстиями на животе. По правде сказать, дед не заметил ни того, ни другого. Родня была довольна, легче поменять калоприемник, чем выгребать переработанные продукты питания из памперсов. Все получилось даже еще лучше, чем планировалось, иначе родне долго бы пришлось уговаривать оперировать парализованного дедушку в плановом порядке. Справки собирать, анализы.

Не спросил, прооперировали деда с аденомой или нет? Знаю, что его еще не выписали, все еще ходит по больнице на двух ногах. Почему так долго не выписывают, непонятно. Тревожно как-то за деда.

Встреча с однокурсником

Утром еду в метро. В нескольких метрах от меня в вагоне стоит немолодой азербайджанец. Точно азербайджанец, тут ошибаюсь редко, всех азиатов различаю безошибочно. Удивительно знакомая физиономия. Практически уверен, что вместе шесть лет учились в институте. Решил подойти, спросить. Уже встаю, двигаюсь в его направлении, и тут приходит мысль: я ведь абсолютно забыл, как его зовут. И не просто забыл, а никогда и не знал.

А было так. В самом начале первого курса его кто-то спросил:

– А как по-азербайджански звучит «распиздяй»?

Во-первых, хотелось пополнить свой лексикон словами из языков братских республик, ну а во-вторых, самого его иначе и назвать было сложно. Раздолбаем он оказался редкостным. Чувствовалось, что парень разбирается в родной лексике. Да и русскую успел неплохо освоить. Подумав, ответил:

– Ну точно такого слова в азербайджанском нет, хотя, если перевести дословно, ближе всего будет, пожалуй, слово «гиждуллах». Хотя у нас так чаще называют тех, кого вы зовете долбоебами, чем распиздяями.

Все. На этом было полностью навсегда забыто его настоящее имя. Иначе как «гиждуллах» его никто никогда больше не называл. Если кто-то произносил его фамилию, (исключительно преподаватели), все вспоминали, а кто это? Первые годы после окончания, когда еще встречались с однокурсниками, интересовались, кто где:

– А Гиждуллах где? К себе уехал?

– Да нет, женился на местной, в области работает.

– Вот распиздяй…

И решил не подходить. А вдруг окажется, что ошибся. Подойду, спрошу:

– Салам! А вы случайно не Гиждуллах?

Человек оскорбится, если незнакомый назовет его распиздяем. А если согласится? Тоже не гарантирует, что это именно он. Может, он такой по жизни и с этим согласен. Я, например, обычно соглашаюсь.

Короче, пока рассуждал, как обратиться, доехал до своей станции, надо было выходить.

Ночь в реанимации

Рассказывает знакомый врач-реаниматолог, зав. отделением:

– Тут недавно моя маман, человек от медицины далекий, сподобилась провести ночь в реанимации в одной из питерских фабрик здоровья. Ничего серьезного, плановая операция, просто немного затянулась. Из уважения к возрасту решили до утра подержать под присмотром. Море новых впечатлений с утра выплескивается наружу, на меня:

– Ты представляешь, какая у них работа? Ночью человека спасали!

Сижу молча, хотя никакого желания выслушивать рассказы о том, с чем встречаешься каждый день, нету. Особенно после дежурства. Маман продолжает:

– Я смотрю, все забегали, покатили какую-то тележку. Доктор кричит: «Быстрее! Мы его теряем!»

Тут уже я не выдерживаю:

– Мама, пожалуйста, я тебя очень прошу, не п…и. Что за фантазии у тебя после наркоза? Ни в одной реанимации ты такого крика не услышишь. Ты можешь услышать многое, ты можешь обогатить свой лексический запас, но такого ты никогда не услышишь. Бывает, нервные врачи кричат: «Девчонки! Все сюда! Тащите аппарат!» Ну и вдобавок пару слов-паразитов, определяющих состояние пациента. Чаще всего то слово, которое выражает в русском языке все. Но у нас обычно все происходит молча, зачем остальных больных пугать? Никто не суетится под клиентом. Вернее, над клиентом.

– Ты что, меня за дуру держишь? Сама слышала. И не только я, вот у соседки спроси, нас утром вместе в палату перевели.

Спорить сил не было, соглашаюсь. Пусть будет так.

Тут на днях приходит коллега, устраиваться на работу. Сам давал в сети объявление о том, что требуются врачи. Интересуюсь, кто, откуда. Оказывается, работает в реанимации в той самой больничке. Обычно такие ситуации настораживают. Не очень молодой врач уходит с привычного места. Интересуюсь причиной, там, по идее, спокойней, да и в зарплате у нас скорее всего потеряешь. Даже не скорее всего, а наверняка. Но товарищ объяснил:

– Знаете, не могу там работать, публика там просто, извините, ебнутая.

– А это правда, что там можно услышать крик: «Мы его теряем!»?

– Правда. Там еще и не такое услышишь.

В общем, убедил, причина понятная. Иди, говорю, подписывай заявление. Плохо, теперь придется перед матушкой извиниться.

Еще одна спасенная жизнь

Кончились сигареты, приходится выйти. Сосед, капитан милиции, в своем «Мерседесе» пьет водку из горлышка. Машина давно не на ходу, ржавеет во дворе. Но в качестве распивочной вполне пригодна, двери для желающих открыты всегда.

– Выпьешь?

– А повод?

– Ты ночью футбол не смотрел?

– Нет, не смотрел. Работал.

– Повезло… Ну тогда я один.

Глоток.

– А чего посмотреть не дали?

– Не дали, половину ночи в операционной проторчал.

– Ну расскажи чего смешного, а то тошно. Еще одна спасенная жизнь?

– Да нет, ничего интересного, ну хочешь, слушай.

Почти в полночь звонит хирург:

– У нас срочная операция, поднимайтесь. Женщина, лет тридцати, в животе какая-то беда. Чего там, не знаю, похоже, кровотечение.

– Иду. А за кем она? Ваша или гинекологов?

– Хрен ее поймет, молчит. Пьянющая, сука, из Псковской области приехала к жениху. Троих детей родила, говорит, оставила в деревне у бабушки, на воспитание. Мы решили, что начнем, а по ходу разберемся, за каким отделением оформим.

Ладно, поднимаюсь в оперблок. Тишина. Собрал новый наркозный аппарат, дважды проверил, ручки всякие покрутил, интересно. Все никак не собрался инструкцию к нему прочесть, лень, в ней 600 с лишним страниц. Сижу, жду. Надоело. Звоню хирургу:

– Вы где там?

– Слушай, эта скотина от операции отказывается, шкуру свою не хочет портить.

– Стыдно, – говорю, – сколько лет живешь, а даже на такую мелочь женщину уговорить не можешь. Как же ты дальше жить собираешься? Сейчас подойду.

На отделении девушка бьется в истерике, не дам! Жених увидит рубец на животе, расстроится, жениться передумает. Обещаем, что вначале сделаем лапароскопию, скорее всего у тебя внематочная беременность, тогда обойдемся без разреза. С трудом, но соглашается. Приходится ночью собирать стойку для эндоскопии.

Зову хирурга, мы готовы, мы спим. Приходит один.

– А где твоя помощница? Ты чего, в одиночку собрался оперировать? Зови-ка, нечего ей спать, мы бы лучше сами футбол посмотрели.

– Да ну ее в жопу. Сейчас посмотрю, что там в животе, потом, если надо, гинеколога позову.

– Не, ну ты даешь, пусть идет моется. Я ее, правда, последние лет пять в операционной не видел, не любит она этого дела, особенно по ночам.

– Это мы ее не пускаем. Она как в операционную зайдет, так перднет, что глаза слезятся.

– Специально, что ли?

– А кто ее знает, она тихо пердит, но вонь страшная. Может, что с кишечником, а может, и специально.

– Да, редкий дар. На что ни пойдешь, лишь бы не работать. Ладно, давай начинай, если надо, я помоюсь, камеру подержу.

Прокол в области пупка. На экране полное брюхо крови, откуда, понять невозможно. Отсос забивается сгустками. Не повезло девушке, придется резать. Зовем гинеколога. Разрез книзу, от пупка до лобка. Черт, придатки целы, не внематочная. Оказалась разорванной селезенка. Разрез вверх от пупка, до грудины. Препарат в тазик, шить. Да… Вид не эстетичный, художественная штопка, шов на весь живот. Хирург:

– А как мы ей теперь объясним, зачем такой разрез сделали?

– Скажи, что это и есть лапароскопия. Скажи, что троакар у нас широковат. Была бы лапаротомия, так разрезали бы до шеи. А впрочем, сама виновата, могла бы правду сказать, что отхерачили ее, тогда шов был бы и поменьше.

К утру невеста просыпается окончательно, обещаю:

– Скажешь правду – вытащу из горла трубку. Любимый бил?

– Нет, я сама упала.

– Врешь.

– Хорошо, он, но он только один раз ударил.

– Ну что я тебе могу сказать? Молодец! Спасибо ему скажи, что жива осталась. И тебе спасибо, что к нам приехала. Из-за тебя хоть одного из наших гоблинов посадят лет на пять.

– За что? Я заявление писать не буду, я сама!

– Можешь не писать, тяжкие телесные, возбудят по факту. Так что отдыхай пока, менты уже интересовались, скоро явятся.

Сосед, как человек с юридическим образованием, уточняет детали.:

– То, что возбудят по факту, это правильно. Но перспектива сомнительная, надо, чтобы на суде подтвердила.

– Ничего, следователь уже опросил, закрепился. Подписала. А жених ее – чувак известный, сядет, в поселке воздух почище будет.

Как избежать насилия

Разговор шел о способах, как избежать извращенного насилия. Знакомый врач «Скорой помощи» поделился историей. Пусть его рассказ, как обычно, гнусен и мерзок, но при этом поучителен и полон драматизма. Показывает пример народной смекалки и нестандартного пути выхода из сложной жизненной ситуации. К тому же он может служить подлинным образцом соцреализма как пример оптимистического взгляда в будущее и проявленного героизма на пути к новой, счастливой жизни. Уже не говоря об обилии речевых оборотов, понятных для простого народа. Но как ни старался, эпическое полотно размером с кирпич из этого сюжета не получается, пусть он так и останется записью в несколько строчек.

– Помню, был один смешной эпизодик. «Скорая помощь». Повод к вызову: «ножевое», на улице. У подъезда встречает счастливый мужичок с расцарапанной рожей. Почти трезв, причина радости сразу не вполне понятна.

– Это я, я вызывал!

– А чего случилось?

– Да во, ножом порезали.

На щеке царапина. Йод, лейкопластырь.

– Все, свободен. Слушай, а чего это от тебя так пованивает?

Довольная рожа расплывается в улыбке:

– Ну так я же обосрался, доктор!

– От страха, что ли?

– Ну ты даешь, думаешь, меня ножом кто испугает? Не… Меня на хате трахнуть хотели.

– Ты чего, пидор, что ли?

– Да ты фильтруй базар, какой я тебе пидор! Говорю же, трахнуть хотели. Ну был косяк, согласен, только чего они так сразу-то? Но я не, я не растерялся. С меня как портки стянули, я им и вывалил. Охота им, козлам, в говне-то.

– Ну молодец, иди портки поменяй.

– Как иди? Мне в больницу надо.

– Хер тебе надо, а не в больницу. С чем я тебя в больницу отвезу?

– Как? Меня ж чуть не зарезали!

– Да тебя чуть не трахнули. А на щеке царапина у тебя. Завтра сам перекисью промоешь.

– Не, так не пойдет, я твой номер запомню, я запишу…

Мужичок попался грамотный, знает, что с улицы «Скорая помощь» должна госпитализировать всех.

– Ладно, садись тут, только на пол, на газетку. Хрен с тобой, поехали.

Пришлось по пути выдумывать диагноз для стационара. В голову пришел только один: состояние после акта дефекации. Пусть в МКБ такого нет, но для приемного отделения сойдет. Один черт, мужик моментально получит пинок под зад и вылетит на улицу. Хотя нет, от пинка он, пожалуй, тоже себя застраховал.

Любитель персиков

Нет, все же уважаю я людей настойчивых, упорных в достижении цели. Пусть цель странна и необъяснима. Вопрос, какого черта понадобилось лезть на дерево в два ночи, чтобы наломать дубовых веников для бани? С чего такая неожиданная потребность попариться? Алкоголь? Разумеется. В результате разрыв легкого, эмфизема, мелочь. В итоге не спит вся палата, товарищ громко скрипит, ворочаясь на кровати… Сам любитель попариться в бане, но всему свое время. Хочешь ночью в баню – иди, но при чем тут мы? Так со злости и написал в его истории, в графе «Обстоятельства травмы»: рухнул с дуба. Что, собственно, и было абсолютной правдой. Один черт, никто историю читать не будет, если, конечно, товарищ не решит покинуть нас навеки, так и не успев помыться в бане.

Хотя порой получаешь большую пользу от чудаков с внезапно возникшими желаниями.

Вспомнилась старая история, начало 90-х. Лето, белая ночь, дом рядом с Сенным рынком. Добрая душа вызывает «Скорую» часа в 4 утра. В подъезде лежит нечто, по внешнему виду бомж. Что за тип, сколько лежит – неизвестно. Добрая душа, естественно, из квартиры не высунулась. Это понятно, на лестнице стоит страшная вонь. Воняет многослойная одежда по стандартной бомжатской моде (куртка, ватник, еще куртка, сверху непромокаемый плащ), пропитанная дерьмом, воняют гниющие язвы на ногах. Слой опарышей не успевает справиться с задачей, куски мяса отваливаются быстрее, чем черви успевают их переварить. И вши… Бомж обречен, не надо подходить близко, чтобы понять – не жилец. Но забрать и увезти в больницу надо, так положено. Фельдшер, подойдя на пару шагов, выбегает на улицу блевать. Задержав дыхание, подхожу, цепляю за одежду такелажным крюком. Воздуха не хватает, выскакиваю отдышаться. Надо бросать курить. Крюк падает в размазанное дерьмо. Жаль, полезный инструмент в машине «Скорой помощи», порой необходимый для транспортировки. На улице небольшое совещание, вечный вопрос, что делать? Отмыть существо водой из шланга? Не вариант, в мокрой одежде его не сдвинешь с места, да и ни в одну квартиру ночью не пустят с такой просьбой: «Разрешите к вашему крану шланг присоединить, нам человека на лестнице вымыть надо…» Ждать окончательного прекращения жизнедеятельности и вызвать труповозку? Только неизвестно, когда этот процесс закончится, тело вполне еще живо, мычит. Да и тела бомжей при прибытии похоронной команды частенько начинали дышать, случались такие казусы. Похоронщики жаловались, бывали неприятности. На помощь посторонних рассчитывать глупо. И тут происходит чудо: на пустом рынке появляется выпивший мужичок. Увидев нас в белых халатах, принимает за продавцов:

– Мужики, почем у вас персики?

– Да мы персиками не торгуем…

– А чем?

Мысль работает быстро:

– Да у нас картошка, а тебе чего, персиков надо?

– Ну. Жена персиков хочет, на рынок послала. Не видели, кто тут продает?

– Был тут один, не знаю, продал или нет, только нажрался, сука, вон он там лежит. Иди спроси.

Мужичок заходит в парадняк, начинает трясти бомжа:

– Эй, ты, персики остались?

– Да остались у него, – фельдшер поддерживает тему, – сам видел. Ты дай ему по морде, пусть просыпается, работать надо.

Слышно, как мужичок старается в парадняке, лупит бомжа по щекам:

– Давай, сука, просыпайся, мне персики нужны.

Минут через пять выходит весь в дерьме. Теперь от него воняет не меньше, чем от бомжа.

– Да нет, говорит, нет у него персиков.

Тут до мужичка доходит, что мы не продавцы, а скорее «Скорая помощь».

– Мужики, а чего вы меня наебали? Из-за вас весь в дерьме перемазался.

– Да никто тебя не наебывал, сами днем заезжали, видели, как этот персиками торговал. Ну а раз один хер ты весь в дерьме, помоги нам его в машину затолкать.

Мужик вытаскивает тело на улицу, мы расстилаем на асфальте кусок полиэтилена. Всегда имел при себе на такой случай. Заворачиваем в пленку, перевязываем. Сверток получается относительно чистый, заталкиваем его на носилки.

– Спасибо, мужик! Мы тебе утром мешок персиков купим.

– Да идите вы, мне сейчас персики нужны.

– Ну извини, сейчас нет.

В больнице в приемном отделении бросаем сверток в джакузи, где бомж, как ему и положено, находит свою смерть. А уж от чего, утонул или не перенес утрату своих вшей и опарышей, не ведомо.

Отпуск

Прошу заведующего:

– Слушай, мне надо в отпуск.

– С чего вдруг? Не сезон.

– Пора. Нервы. Тут на меня жалоба наверняка придет, извини, не сдержался.

– От кого?

– Да был вчера один гоблин. Вместо «Здравствуйте», он мне сразу конкретно заявляет: «Я тут вас, блядей, уже больше часа жду, а вам все похую! А у меня проблемы!» Я ему вроде спокойно ответил, мужик, если ты идешь к блядям, то им о своих проблемах рассказывать не надо. Ты в бордель идешь не мозги трахать. Ну тут чувачок раздухарился, жалобу, кричит, на вас напишу. Пиши, говорю, пиши. Лучше сразу на имя президента. Ему как раз сейчас до тебя дело. Могу образец принести. Лежит у меня один такой, сохранил на память. Хочешь дам почитать? Начинается так: «Дорогой Дмитрий, черт, опять забыл отчество, тогда еще Медведев президентом был. Отец родной! Спаси нас от того геноцида, что творится в районной больнице по отношению к самым убогим и социально незащищенным слоям населения…» И так листов на двадцать.

– Круто, талант. А кто писал?

– Какой-то приезжий козел, станичник из Ростовской области. Якобы мы его любимую тещу, девяностолетнюю старуху, тут заморили. Местные такого не напишут, им ссориться с нами ни к чему, еще встретимся. Я все удивлялся, неужели донская земля родила еще одного писателя-самородка?

– А с бабкой-то чего было?

– Да ничего, инсульт. Ну померла бабанька и померла, тут бы все без вопросов. Только дело было на праздники, пока этот мудак бумажки собирал, от вскрытия хотел отказаться, три дня прошло. Он бабку собирался в Ростов отвезти, похоронить, гробешник привез в багажнике, в своем универсале, ну если так можно назвать его раздолбанную «четверку». Короче, история до морга не дошла, никто труп не забрал, и бабка так в подвале у нас три дня и пролежала. А там тепло, сам понимаешь, крысы. Мишка-ретушер потом долго над ней работал, нос заново смастерил, крысами съеденный. И уши. Матерился, ё… Не знаю, из чего он его сделал, из пластилина, что ли, слепил, но чувак пишет, что нос в дороге отвалился. Для родни лишний стресс. Конечно, тебе смешно. Но нам тогда совсем не смешно было, после этой жалобы главврача сняли, нормального. Правда, снять давно хотели, все искали повод, вот повод и нашелся. И всем врачам, кто в этой жалобе был упомянут, с кем родственники столкнулись, от начмеда до дежурного терапевта, всем по выговору. Вот тебе сила художественного слова. Но самое смешное было, что бабку-то зачехлил непосредственно я. Мне тогда с утра в реанимацию закатили это агонирующее тельце, терапевт попросил взять, чтобы в палате оно никому не мешало. Я родне сказал, все сделаем, все, что возможно, ну и понятно, каталочку в конец коридора откатил, пусть там полежит, поправляется. Мог бы, конечно, ее на вентиль посадить, ну пожила бы еще бабулька денек-другой, а толку? Подождал с полчасика, кофе попил, покурил, к родственникам выхожу, говорю, извините, не смогли… Объяснил, что поздно. И ко мне абсолютно никаких претензий, потому что главное у нас – это чуткое отношение к населению. А вчера не удержался, урода на хуй послал. Давай подписывай заявление. Отнесу в отдел кадров.

Отнес заявление, оставил секретарю главврача. Подпишет. Возвратился, делюсь обидой:

– Подписали мне отпуск, только представляешь, спрашивают, а не хотите ли в отпуске в санаторий съездить? Я тут на Алтай с друзьями собрался, с такими же отморозками, как и я. Хотели по одной из рек сплавиться. А мне в санаторий? Неужели пора?

– А в какой предлагают?

– Так бы в какой интересный, а то, говорят, у нас в Старую Руссу есть путевки. А что мне там делать? Потроха лечить? Так вроде потроха у меня еще здоровые. И потом, я там как-то был. Проезжал мимо, на Валдай, зашел по парку погулять. Не понравилось. Женщины там какие-то мрачные сидят у фонтана, измученные гастритами и всякими там дискинезиями желчных путей. У многих наверняка изо рта пахнет, не люблю я этого. Не, говорю, мне если в санаторий, то какой-нибудь неврологический, там, где всякие дистонии у молодых лечат, разные неврозы. Вот это то, что надо, вот там можно отдохнуть. Но нет, в такие санатории путевок нету, желающих, говорят, много. У многих женщин дистония. Ну и пусть едут, только как они тогда там одни отдохнут?

– Слушай, а есть еще вариант. В кардиологический санаторий у нас в больнице путевки пропадают, селяне отказываются, им сейчас огороды копать. Оформим тебя на недельку в больницу, якобы со стенокардией, потом поедешь в санаторий, на Черную речку. Там нормально. Бухают там, правда, сильно, так что ты смотри, не увлекайся.

– Знаю. У всех мужиков после инфаркта первый вопрос: «Доктор, а выпить я теперь смогу?» Нет бы спросил кто, а смогу ли я играть в гольф или путешествовать на яхте? Ни разу не слышал.

– Давай, там и молодых много. Тут анекдот был, мы одного нашего знакомого отправили после инфаркта, заходил он на днях, благодарил. Он там так оторвался после двух клинических смертей, подругу себе завел. Молодец. Все, говорит, хорошо, только она после операции, клапан у нее искусственный, стучит громко, спать мешает. Жена его еще потом приходила, на нас жаловалась, семью, говорит, разрушили, сволочи. А зимой, согласен, там скучно. Зимой там одни старухи, в основном из Псковщины. Выкопает такая бабушка свой картофель, соберется в Питер, детей навестить, а те ей: «Мама! Как мы рады! А вот тебе и путевочка, заодно ты у нас и сердечко подлечишь». И на три недели ее туда. Срок подходит, заедут, еще три недели оплатят. И так до весны. А в марте ходит такая бабуля удивленная по санаторию, вот уже скоро домой ехать, картошку сажать, а я еще внуков не видела. Зато приедет в деревню, вот будет разговоров, ой, девки, я надысь в Питер съездила, а дети-то, дети у меня какие заботливые, в санаторий мне путевку купили, подлечиться.

– Нет, думаю, мне пока еще рано. Что я, новую байдарку зря покупал?

Эдипов комплекс по-русски

Трудно понять материнское сердце.

Районная пресса скупо освещает драматическое событие: Мужчина ударил ножом мать и гостя, после чего поджег дом.

Не отражен в статье драматизм ситуации, внутренняя трагедия персонажей, которая привела к столь страшным последствиям. Будучи непосредственными свидетелями, немного дополним.

Юноша не любил свою дачу. Трагедия для семьи огородников, для тех, кто с упорством параноиков роет себе могилу на своих грядках. Для тебя ведь старались, сынок, строили, приезжай, банька, огородик. Отдохнешь. А то мы все здоровье на участке оставили, папаня твой, царство ему небесное, до срока помер. Хоть и не молод был, на двадцать лет постарше супруги, но ведь мог бы еще. А ты, неблагодарный, не ценишь родительской заботы. Но не лежала у подростка душа к садоводству, не увлекался он выращиванием цветов и овощной культуры.

Наконец, к радости мамаши, сын собрался навестить ее на даче. Может, случайно, может, знал, что застанет ее там с новым супругом. Маманю почему-то бросает в крайности. Покойный муж был старше лет на двадцать, нынешний супруг на двадцать лет моложе. Понятно, возраст, чуть за пятьдесят. Еще есть шанс наверстать упущенное. Радость встречи, на столе огурчики, укропчик, все свое, с огорода, своими руками выращено. Ну и все остальное, что в таких случаях полагается. Далее как в протоколе, после совместного распития на фоне внезапно возникших неприязненных отношений и т. д. Короче, сынок вырубает молодого отчима ударом ножа в грудь. Ударом, надо сказать, весьма и весьма достойным. Центурион Лонгин не смог бы не одобрить и не позавидовать. Место удара, ход раневого канала абсолютно соответствуют его знаменитому удару. Но если верить преданию, центурион ударил привязанного к столбу человека не кухонным ножом, а тяжелым копьем. А стокилограммовое тельце нашего мученика было вполне подвижно и пыталось отразить атаку. Все любопытные почему-то обращали внимание на руки жертвы, но следов гвоздей среди множества порезов никто не заметил. И нож был приготовлен заранее, заточен, рассек кожу не хуже скальпеля. Однако новый папа выжил. Пройдя через кровопотерю, шок, клиническую смерть, возвратился на землю. Возвратился идиотом, хотя никто пока не знает, каким придурком он отлетал на небеса. Затем пришла очередь мамаши. Ей незатейливо вспарывается живот. Ну и по мелочи, руки, разрезанная почка. И заключительный штрих – надо поджечь дачу. Дом долго не разгорался, с бензинчиком дело пошло веселей. Одна беда, у парня остались сильные ожоги на руках. И еще он не успевает закрыть дверь, мешает огонь.

Маманя, подсобрав с пола свои кишки, вытащила из горящего дома супруга и сама выбралась на свежий воздух. Супруг в качестве благодарности из последних сил заехал ей в рожу, раскрошив челюсть, чтоб в следующий раз правильно воспитывала детей. Дом, гараж, машина сгорают до основания.

Дело вызвало у местной полиции живой интерес. Тяжкие телесные, покушение на убийство и в довесок несколько статей по мелочи. Раскрытие злодейства, пусть и очевидного, сулит многие приятные моменты на службе. Третий день нет отбоя от правоохранителей, от местного опера до чинов рангом повыше. Маман соглашается на интервью, с условием: «Дайте позвонить сыну, как он? Он разве уже в КПЗ? Ему же нельзя, он так обжег руки, когда поджигал дом… Ему лечиться надо».

Выборы

В поселке оживилась политическая жизнь. Местные политические силы готовятся к предстоящим выборам в сельский совет. До выборов почти полгода, но ближайшее воскресенье объявлено «Днем предварительного народного голосования», своего рода сельские праймериз. На стенках больницы развешаны призывы к участию. Местный электорат изучает списки кандидатов, заранее выбирая достойных. Никогда не хожу на местные выборы, не тот масштаб, посещаю исключительно выборы президента. А поскольку на президентских выборах в последние годы все кандидаты мне одинаково симпатичны, чтобы никого не обидеть, ставлю галочки напротив каждой фамилии. Графы «Против всех» в бюллетенях нет. Но нельзя оставаться в стороне, решил подойти поближе, взглянуть на список. Странно, разве можно проголосовать за кандидата с фамилией Курчавый, про которого известно только одно: его зовут Василий? Какое-то несерьезное погоняло, хотелось бы чего-то ярче, например, Вася Цветомузыка или более солидное, основательное, типа Вася Кувалда. Осмотрел прилагаемые портреты, укрепился в мысли о нецелесообразности посещения мероприятия. У американцев есть замечательная поговорка: «Купили бы вы у этого человека подержанный автомобиль?» Изучив портретную галерею, понял, что, если иные откроют автосалон, остерегусь в нем купить автомобиль новый. И главное: в списке ни одной знакомой фамилии. Откуда люди? Не местные? В былые годы главврач ЦРБ автоматически избирался в районный совет вместе с секретарями райкома и директорами основных предприятий. Остальные депутатские места по разнарядке занимали представители нерушимого блока коммунистов и беспартийных. Но времена иные, за депутатское кресло даже районного уровня приходится вступать в схватку с соперниками. Надеемся, на этот раз обойдется без стрельбы и пожогов. Тут чисто шкурный интерес, для нас лишняя работа.

Где-то в конце 90-х годов один из наших бывших главврачей решил пойти на выборы в местный совет. Но допустил ошибку, не заручившись поддержкой партии, не помню, какая была основной в то время, и даже своего ближайшего недалекого окружения. Поговаривали, что его больше интересовали вопросы депутатской неприкосновенности, но это все гнусные слухи, не имеющие под собой абсолютно никаких оснований. Каждому было известно, что уголовное дело против него было сфабриковано, что все это лишь происки недоброжелателей, недовольные найдутся всегда. Как независимый кандидат главный врач начал предвыборную кампанию, напечатал листовки, лично раздавал календарики с рекламой. На плакатах он изображался в белом халате, внимательно выслушивающим что-то в груди у пятилетней девочки. Подпись под фотографией говорила о вечной доброте кандидата. Правда, девчушка была в одежде, но это мелочь. Внимательный избиратель интересовался, порой спрашивая: «А что, разве наш главный врач – педиатр? При чем здесь ребенок на картинке?» Всем казалось, что он хирург. Приходилось отвечать, что да, по забытой врачебной специальности он хирург, и не просто хирург, а уролог. Естественно, в народе возникли пожелания увидеть изображение кандидата за родным делом, например, при цистоскопии или при проведении иной урологической процедуры. Предлагали изобразить процесс массажа предстательной железы. И написать соответствующий лозунг: «Я всем сделаю массаж простаты!» Выборы закончились для нашего главврача бесславно. Набрав три голоса, видимо, за него проголосовал, кроме жены и его самого, еще и шурин, директор местного кладбища, он отказался от дальнейшей политической борьбы и сосредоточился исключительно на административно-хозяйственной деятельности. За что и был вскоре снят с должности. Нет, не подумайте, снят не за какие-то финансовые нарушения, боже упаси, скорее за креативный подход к решению финансовых проблем. Кормить больных надо, не у каждого был огород, а в то время на каждого пациента в день выдавались два стакана кипятка и одна порция лапши «Доширак». Тогда один из этажей больницы, где находится ныне хирургическая реанимация, был переоборудован в цех по производству все той же лапши. Говорят, лапша была хорошая, не пробовал. При ремонте стены были зашиты панелями из гипрока. Смонтированы навесные потолки. Помещению придан вполне современный вид, однако что творится за временными перегородками, какая микрофлора там произрастает, не известно никому. Интересоваться боится даже местный врач-эпидемиолог. Сейчас бывший главврач вынужден ездить на работу в город, где руководит весьма солидной организацией, часто мелькая в новостях по телевизору. Административный опыт оказался полезен, помог сохранить положительную плавучесть даже среди окружающей не тонущей субстанции.

Славный был бой

Вечером на работе, естественно, смотрю фильм «Бег», раз, наверное, в двадцатый. Народ, посланный подальше со своим «Домом-2» злится:

– Да ты уже его наизусть помнишь, сколько можно!

Конечно, помню: «И помню, какой славный бой был под Киевом, прелестный бой!» Почему-то вспомнился один эпизод, когда один пациент, бывший штангист-тяжеловес, проходил у нас курс лечения от белой горячки. Да, это был славный бой… Грустно вспоминать, глядя на то существо, в которое превратился сейчас, лежит на кровати, после болезни. А прошло-то всего года три…

Было так: похоронив жену, товарищ запил. Это нормально. Допившись до мерцательной аритмии, попал в кардиологическое отделение. Там, лишенный возможности опохмелиться, три дня ползал по ночам под кроватями, собирая в мешок воображаемые детские игрушки. Когда соседям по палате был задан вопрос, а куда вы смотрели раньше, почему не позвали врача, разумные граждане, посмеиваясь, ответили, что вы, доктор, так он же никому не мешал, ну собирает игрушки, заодно пол подотрет. Но когда товарищ увидел за окном (третий этаж), пролетающую мимо жену, соседи по палате насторожились. Самого пациента испугало не то, что за окошком летает покойная, а тот факт, что на ней были надеты очки. «Как же так, она же никогда очков не носила!»

Товарищ выглядел сильно, такой матерый человечище. Кусок плотного мяса, ростом под два метра, на вид килограммов 120–130. Вспоминая чьи-то жалкие слова о том, что наше главное оружие – доброта, приглашаю товарища к себе в реанимацию. Клянусь, что у нас лучше, что над ним у нас никто не будет смеяться, что в наши окошки жены не залетают, у нас решетки. Про себя думаю, только бы дал уколоть себе в вену, только бы тебя уговорить ввести витаминчиков. Гражданин был удивительно послушен, легко согласился, пришел, лег, дал поставить капельницу. Вот тут бы и насторожиться, тут бы сразу загрузить до комы, но нет, решили по-доброму, мягко. А что такому галоперидол? Пусть даже сделанный звездочкой[3]? Но товарищ уснул, или сделал вид, или затаился, притворившись спящим. Разрешил себя привязать ремнями к койке. Возникло неудобство, длины кровати не хватало для его роста, пришлось снять спинку в ногах. Но до утра в палате было тихо.

Напротив лежала привязанная девушка с панкреатитом, лет 50, алкоголичка по имени Анжела. Каждого входящего в палату она встречала вопросом: «Вы не могли бы предложить мне опохмелиться? Я не откажусь». Психоз у нее еще не начался, ждали со дня на день. И вот под утро наш громила встает на ноги, веревки и ремни выдерживают, а реанимационная кровать, весом килограммов под двести, как рюкзачок висит у него за спиной. Но даже чемпиону-штангисту не удается зафиксировать поднятый вес, сделав пару шагов вперед, товарищ вместе со своей кроватью заваливается на соседку. Грохот, крик, мат, визг Анжелы, на пол течет кровь из оставшегося в вене катетера. Двойной гамбургер. Кровать, которую с трудом поднимают четыре мужика, с привязанной тушей не удается даже перевернуть. Кто-то залезает вниз, перепачкавшись в крови, пытается перерезать веревки. Санитарку послали на травму за гаечными ключами, открутить от кровати лишние детали. Наконец удалось опрокинуть ее на пол. Разбитый кафель навсегда сохранил следы борьбы. Кое-как оттащили кабана в угол, усыпили так, что перестал дышать. Пришлось засунуть трубку в трахею. Пришедшего на обход начмеда он встретил лежа на полу, перетащить его на новую кровать ни сил, ни возможности не было.

Дня через три голоса и видения прекратились, товарищ выписан, отпущен домой. А вот Анжелочка не выдержала потрясения. Крышу у нее снесло навсегда, пару недель что-то тихо бормотала в бреду, перевелась в психбольницу, где вскоре и встретила свою смерть. И вот на днях этот товарищ поступает вновь, прочитав фамилию на истории, долго не мог поверить, что этот доходяга и есть тот самый боец. На кровати лежит высохший, разбитый параличом дедушка, тихий такой, смеется, когда писает. Жаль…

Памятники

Смотрю, как некоторые памятники сразу после установки начинают привлекать внимание невротических личностей. А в Петербурге такие личности преобладают. Климат способствует развитию неврозов. Как говорит знакомый психиатр, навязчивости есть практически у всех, только не специалист их просто не замечает, порой даже у себя. Кто-то часто моет руки, кто-то грызет ногти. И никогда не обращал внимания, например, что человек, с которым знаком лет двадцать, входит в дверь исключительно спиной вперед. Зачем? Спроси – не ответит, просто так надо. На памятниках просто остаются заметными следы воздействия. Кто в Питере не видел памятник фотографу на Малой Садовой. Каждый обращал внимание на отполированный палец правой руки. Работа туристов, которые любят фотографироваться рядом? Не, это следы работы граждан с неврозом навязчивых состояний. Если с утра по пути на работу не дотронешься до пальца, день не сложится, это закон. У иных действия посложней, доведены до ритуала: сложив пальцы трубочкой, надевают ее на мизинец статуи и, оглянувшись, нет ли внимательных свидетелей, быстро-быстро совершают несколько привычных, знакомых каждому движений. Все, можно идти дальше, день сложится удачно. Некоторым надо потрогать нос. Не верите? Постойте минут десять на углу Малой Садовой и Невского, часов в 8 утра, убедитесь.

Помните краткое ругательство на бюстике Жуковского в «Двенадцати стульях»? Позавидуешь упорству исполнителя, хоть это тоже своего рода навязчивость. Авторы – журналисты, и, как все журналисты, сами придумать ничего не способны, и такой бюстик действительно был, и стоял он в начале века в Питере, на Покровке, и надпись на нем появлялась регулярно, несмотря на усилия правоохранителей. Памятник таки пришлось убрать, сил изловить злодея не нашлось ни у царской полиции, ни у новых органов, рожденных революцией.

Но люди одинаковые везде. Разве что европейцы отличаются чуть большим трудолюбием. Оказавшись проездом в Праге, смотрю, как не лень людям забираться на высокий постамент и до блеска полировать конец бронзовому юноше? Смысл действия непостижим. Думал, что местным в центре Праги с утра делать нечего, прогуляюсь, пока не набежала толпа туристов. А нет, ошибся, оказывается, у некоторых есть дело. Иной прохожий, заскочив в садик и убедившись, что любопытных немного, а полиции нет, быстренько выполняет свой ритуал и бежит дальше. Все, можно смело идти на работу, день сложится удачно.

На кладбище

По кладбищу прошелся, посмотрел, вокруг – почти все свои, как живые с эмали смотрят. Вот и думаю. Очередной товарищ, черт, моложе меня. Поневоле задумаешься.

Странные способности обнаружились в последнее время, заниматься организацией похорон. Родня просит, пусть и не очень близкая, друзья. Ну ты ж все знаешь, как, что, куда. Ну знаю только, ребята, есть похоронные агентства, все исполнят. Недорого, быстро, с гарантией. Но нет, близкий человек должен заниматься, ну пусть не очень близкий, но и недалекий. А то не по-людски. И как тут откажешь? Действительно, знаю, как все организовать, тема в общем-то близкая. И договориться могу со всеми, от врачей, получить справку о смерти, до могильщиков. Причем, что интересно, с кладбищенскими работниками разговаривать легче. Смотрят с уважением, когда свободно оперируешь их терминами: временное надгробие, полуторный гроб. Любому приятно, когда твоей работой интересуются. Пришлось заняться в очередной раз, смотрю, над входом в администрацию на стене висит знакомая эмблема, та, что была когда-то на бутылках технического спирта, в народе на «Красной шапочке». Фирма «Камея». Интересуюсь, это что, все та же? Ну да, отвечает, а что? Да так, говорю, это вы, значит, на всем пути человека сопровождаете, от колыбели до могилы? Как-то посмотрел он на меня задумчиво, почему-то спросил:

– А вы, случайно, не в реанимации работаете?

– В реанимации, а как догадались?

– Похоже, – говорит, – шутки у вас… Вам бы у нас работать, вы подумайте.

– Хорошо, – говорю, – подумаю, а пока до свидания.

Администратор:

– У нас не принято говорить до свидания, мы говорим – прощайте. Но вам советую – подумайте о моем предложении. Скажем так: до скорых встреч.

Новогодняя история

Товарищ, врач-реаниматолог, после праздников рассказал историю. В правдивости можно не сомневаться, приятель давно потерял способность что-либо сочинять, эта способность у него атрофировалась за ненадобностью. Поделюсь.

В праздники с утра звонок в реанимацию, нетрезвый женский голос:

– Алло! Реанимация? Как там Прохоров себя чувствует?

Прохоров, алкаш сорока лет, допившийся в праздники до панкреонекроза, от которого благополучно и помер. Шансов выкарабкаться у него не было, сепсис, шок. Ночью перенес две клинические смерти, на третий раз реанимировать не смогли.

– А вы кем ему приходитесь?

– Я его знакомая! Как он?

– Вы знаете, он сегодня рано утром скончался. Телефон для связи никто не оставил, поэтому вам не сообщили, вы уж извините.

Откуда-то издали доносятся звуки праздничного застолья: громкие голоса, звон столовых приборов, чавканье.

– Да вы чего, с ума сошли? Как умер? Вот он, рядом сидит, разговаривает. Что нам теперь делать?

– Закусывайте, прошу вас, закусывайте…

– Нет, я спрашиваю, что с документами делать?

– А что с документами? Завтра приходите, когда протрезвеете. Идите сразу в морг, за справкой о смерти, без вскрытия вам ее не дадут.

– Какое, на …, вскрытие, он живой! Вы там ох…, что ли?

– Извините, мне некогда ваши выражения выслушивать, вам говорят, приходите завтра. И не к нам, а сразу в морг.

Отбой. Звонок как звонок, таких звонков десятки, особенно в праздники, повесил трубку и забыл. Панкреатит косит население.

На следующий день звонок из приемного отделения:

– Слушайте, у вас такой Прохоров лежит или уже перевели?

– Перевели, в морг. А в чем дело? В сводку не записали?

– Да нет, все нормально. Просто пришел мужик, говорит, что он Прохоров, требует ему паспорт вернуть. Адрес прописки правильно называет.

– А его паспорт?

– Да вроде похож… Чего мне с ним делать?

– Гоните его к чертовой матери. Пусть в морг идет, справку о смерти забирает. Допились, козлы. Паспорт посторонним не отдавайте, Прохоров вчера умер, тут никакой ошибки.

– Хорошо.

Через пару часов прилетает бригада полицейских с местного райотдела:

– Кто у вас тут помер?

Показываю журнал, вот, Прохоров, имя-отчество, время поступления, время смерти.

– Да это совсем не он. Кого вы тут похоронили? Вы что, не смотрите, кого принимаете? В паспорте совсем другая фотография!

– Мы особенно паспорта-то не разглядываем, разве что в приемном отделении посмотрят, да и потом в праздники половина лиц похожи друг на друга, как желуди. Все опухшие. Больше китайских пчеловодов напоминают, чем европейцев. Ловите теперь этого самозванца, адрес есть, разбирайтесь.

Один из оперов старый знакомый, прошу рассказать о результатах следствия.

Не подвел, на следующий день позвонил, рассказал подробности. История такова: два друга мучительно пьянствовали больше недели, пока один из них окончательно не потерял свою основную способность: пить. Потерял ее одновременно с даром речи, способностью передвигаться и прочими, для него второстепенными функциями организма. Видя, что друг готов отдать концы, реальный Прохоров мечется в поисках. Друг – украинец, приехал в гости. Страховки нет, за лечение придется платить. Смекалка подсказала выход: поскольку друг уже не разговаривает, только мычит, и никто по выговору не заподозрит в нем коренного западенца, кладет ему в карман свой паспорт, полис и отправляет лечиться. Но друг подвел, хоть напоследок, но обманул русского, помер. Вот как теперь паталогоанатом будет объяснять, что свидетельство о смерти выписал на живого, но это уже его проблемы.

Будни оперблока

В операционной оживление, крики. На столе мужичок средних лет. Травматолог уже шестой час оперирует ему сломанную голень, никак не может остановиться, постоянно недоволен результатом. Доктора обуяла гордыня, хочет сделать красиво, лучше, чем было, хочет превзойти творца. Надо сказать, творец о красоте не позаботился, кривая нога сломана в двух местах. Вместо обычных полутора-двух часов операция затянулась. Больной под местной анестезией истомился лежать на операционном столе:

– Мужики. Ну вы скоро? Мне отлить надо.

Травматолог:

– Сейчас, сейчас, мы уже заканчиваем, зашиваемся.

Удар молотком по стамеске, хруст костей.

– Как-то странно вы зашиваетесь! Короче, если вы мне сейчас не дадите поссать, я сдохну!

Дневной анестезиолог:

– Слушай, ты имей совесть. Я из-за тебя тут ночевать не собираюсь, у меня рабочий день давно закончился. – Обращаясь к больному: – Потерпи, дорогой, извини, я не знал, что все так надолго затянется, мочевой катетер бы поставил.

В дверях операционной маячит дежурная смена:

– Вы скоро там? Нам операционная нужна. Экстренные поступают.

Травматолог:

– Скоро. Тут все непросто.

– Тебе дай любую операцию, и ты ее сделаешь сложной. У нас парень уже час как на каталке в коридоре лежит, аппендицит.

– Мужики, дайте поссать! Сдохну!

Операционная сестра посылает всех сразу:

– Как закончат, полчаса, не меньше. Мне еще тут стол накрыть, белье поменять.

Но все, что на этом свете имеет начало, когда-нибудь заканчивается. Завершилась и операция. Последний шов, гипсовая лангета. Счастливый мужичок с облегчением наполняет до краев утку. Уборка, закатывается новый больной. Двадцать пять лет, курсант академии наркоконтроля. Аппендицит. Парень заметно нервничает перед операцией. Двух часов ожидания в коридоре на холодной каталке почему-то не хватило, чтобы успокоиться.

– Не волнуйся, сейчас поспишь, все будет нормально.

На помощь приходит дежурная санитарка, Степановна, человек необычной доброты, редко понятной посторонним. Как всегда, находит слова утешения:

– Мил человек, а ты писать-то не хочешь?

– Да нет, не хочу.

– А то смотри, у нас тут все умирают.

Парня начинает трясти от страха, пульс подскакивает до 140. Приходится вмешаться:

– Степановна, да вы что говорите? Иногда ведь и выживают.

– Да что вы, доктор, такое говорите! Вон перед ним больной лежал. Как он умирал! Ах, как он умирал…

Парень собирается сорваться с операционного стола. Приходится схватить первое, что попалось под руку, а попался фентанил, и ввести сразу пару ампул. Клиент немного успокаивается и, почувствовав начало действия наркотика, как говорится – приход, облизывает губы, смакует.

– А что это было? Это наркотик?

– Да, наркотик. Это как раз то, с чем ты должен будешь бороться.

– А ничего…

Похоже, наркоконтроль потерял своего молодого перспективного сотрудника.

* * *

Три доктора-гинеколога копошатся над операционным столом. Все девчонки рослые, как на подбор, по 150 см. Анестезиологу скучно, смотрит на всех сверху, хотя все операторы стоят на табуреточках.

– Вас что, по росту принимают на работу? А то получается как в песенке: «На моем уютном столике танцуют рожицы смешные польки. Эти рожицы росточком с гномиков, но эти гномики – такие комики». Молчат, заняты, разговаривать некогда. На уютном столике пациентка, размером с лося. У докторов не хватает длины рук, чтоб добраться до ее внутренностей. Музыку даже им поставил, Пашу Кашина, чтоб веселее было, не помогло.

Хорошая, кстати, песенка. Часто привожу ее студентам в качестве примера кислородного голодания мозгов. В свое время заметил, первый признак горной болезни – люди начинают употреблять в разговоре уменьшительно-ласкательные суффиксы. Но с горной болезнью мы дело имеем редко, уменьшить содержание кислорода в воздухе ниже атмосферного трудно. Анестезиологу надо быть полным мудилой, чтоб перекрыть подачу свежего газа в контур наркозного аппарата и не обращать внимания на его вопли тревоги. Хотя многим такое удается. Зато с маразмом мы имеем дело часто. Примерно то же самое, кислородное голодание мозгов.

* * *

Приятно встретить человека, настроенного по отношению к тебе позитивно, несмотря на причиненные ему некоторые неудобства. Который до сих пор не сомневается в возможностях сельской медицины и ее справедливости.

Лет пять назад человека нашли в соседнем лесочке с разбитой рожей. Решив, что его кома связана с черепно-мозговой травмой, и чтоб проверить, нет ли внутри каких гематом, не долго думая, в пяти местах просверлили череп. Наложили, как это красиво называется, диагностические фрезевые отверстия. Операция не сложная, известна со времен каменного века, но с успехом широко применяется и в наше время. Компьютерных томографов в селе нет. Хотя во времена палеолита показания к ней были более развернутые, типа изгнания злых духов. Сама процедура очень мне напоминает игру в морской бой. Дырки в основном сверлятся наугад с тем же результатом: мимо, мимо, попал, убил. Гематом у мужичка не нашли, кома оказалась чисто алкогольной. Через пару дней настало пробуждение. Ощупав свой череп, голова болела, но не так, как обычно по утрам, мужичок произнес:

– Ну бля, крепко же я вчера дал…

Начали как-то оправдываться, мужик, извини, мы думали у тебя в голове гематома, вот и насверлили дырок. Больших неудобств они тебе не доставят, разве что будешь за ямки в черепе цепляться расческой. Но ты же не сикх, тебе расческу с собой носить не обязательно, да и вряд ли ты ею вообще пользуешься.

– Не, мужики, это я вчера в лесу на ветку напоролся. Надо ж так было нажраться.

С этим убеждением и был выписан. В последние годы встречаемся часто, и сколько ни пытаемся объяснить, что дырки в черепе насверлены нами, мужичок только укреплялся в своей мысли:

– Не, это я тогда в лесу на ветку упал, это она мне череп проткнула. Вам-то с какого хера мне дырки в башке сверлить?

И действительно, с какого?

* * *

Почти всю ночь неторопливая перебранка хирурга и анестезиолога в операционной.

– Слушай, ты не можешь работать быстрее? Минут через десять не жалуйся, что клиент начнет напрягаться. Релаксанта больше не получишь.

– Бля, ну ножницы, совсем не режут. Вроде недавно точил. Представляешь, на Удельном рынке заточить ножницы – четыреста рублей!

– А чего так дорого? Там один чучмек сидит в будке, я у него цепи для бензопилы затачиваю. Восемьдесят рублей. А ножницы почему так дорого?

– Так то же инструмент, импортный, работа кропотливая.

– А бензопила что, не инструмент? У меня тоже импортная, немецкая. Заточи бензопилу, она тебе все остальные инструменты заменит.

– А тебе самому бензопила зачем?

– Как зачем? Баню строил. И в поселке все знают: у меня есть бензопила. Уважают. Чего не так – распилю.

* * *

У всех свои проблемы. Пожилая женщина, сахарный диабет, гангрена стопы. Предстоит ампутация бедра. Слезы. Понятно, психологическая травма, операция калечащая, но другого выхода нет. Иначе смерть. В таких случаях стараешься быть поделикатнее с пациентом, успокоить не только препаратами, но и словами. Анестезиологу как-то даже неудобно даже задать обычный стандартный вопрос перед операцией, спросить рост, вес. На вид больная весит не менее ста двадцати. Спинальная анестезия уже подействовала, доктор ждет прихода хирургов, во время операции собирается ввести снотворное. Возраст, общий наркоз опасен. Бедняжка пытается приподняться на локтях, крестится, вдали за окном виден купол местной часовенки.

– Ой, ну и дура я, зачем согласилась, лучше бы я с ногой умерла!

Доктор испугавшись:

– Осторожней! Стол ведь узкий, не дай бог. Если свалитесь, мне же вас не поднять.

Степановна, санитарка, ходит вокруг стола. Примеряется:

– Ну и нога! Вот это нога! Как же я ее унесу? Тут надо пододеяльник брать.

* * *

Двое реаниматологов перебрасывают на операционный стол пожилого мужчину. Острая кровопотеря, шок, дед уже не с нами, где-то по пути на небеса. Торопятся, еще есть шанс вернуть человека на землю. Из прямой кишки льется чистая кровь, как оказалось, язвенный колит. Санитарка:

– Вы чего делаете! Я только полы вымыла, а вы опять! Совести у вас нет!

– Уйди, простыню бросишь на пол.

– Во народ! Нет, доктор, ну вы посмотрите на него, уже совсем обнаглели, уже срать сюда приезжают! Скажите ему, чтоб прекратил!

* * *

Ночь, скука. Беседуем с санитаркой оперблока о творчестве Набокова. Степановна человек разносторонний, готова поддержать беседу на любую тему, от биологии морских млекопитающих (регулярно посещает дельфинарий) до проблем адронного коллайдера. Человек одинокий, всасывает всю медийную информацию, охотно делится.

– Доктор, а вы не знаете, где музей Набокова?

– Не, Степановна, не знаю. Не был.

– А мне сказали, что вы знаете.

– Знаю, в Рождествено есть усадьба, а есть там музей или нет, не интересовался.

– А где это?

– За Сиверской, вернее, по Киевскому шоссе сразу за Вырой, далековато.

– Надо съездить.

– А вы так Набокова любите?

– Да, люблю.

– Много читали?

– Не, не читала. Хочу в музей сходить, а потом почитаю.

Вербальный контакт

Пора учить узбекский язык. На операционном столе товарищ из Средней Азии. Пытаемся наладить вербальный контакт:

– По-русски говорим?

– Русский, да, говорим.

– Что болит?

– Болит… (Показывает на низ живота, в область аппендикса.)

Черт, живот весь в следах от чесотки.

– Какой… его сюда притащил?! Почему в приемном не обработали? Сам-то ты давно чешешься?

Молчит, похоже, не понимает.

– Где чешешься?

– Болит… – Показывает на низ живота.

– Ну там болит, а слово «чесаться» ты понимаешь? Вот так ты делаешь?

Вместе с хирургом изображаем процесс чесания. Хирург скачет вокруг стола, задрав футболку, скребет двумя руками свой волосатый животик, напоминая маленького Кинг-Конга.

– Так делаю…

Пока ждем из приемного специалиста по обработке чесоточных, коротаем время за беседой.

– Ты давно в России-то?

– Давно в России…

– Чего говорить не научился?

– Говорить научился.

Похоже, товарищ повторяет первые слова из сказанной тобой фразы.

– Сам чем занимаешься? Плитка кладешь?

– Занимаюсь… Плитка кладешь…

Слово «плитка», похоже, знакомо. Смотрит на меня со страхом: «Шайтан! Откуда знаешь?»

– Плохо плитка кладешь. У тебя кончики пальцев стерты, такое только у неопытных облицовщиков бывает. И еще у тех, кто только учится играть на арфе. Но думаю, что это вряд ли.

– А где успел побывать? На что посмотрел? Куда вас на экскурсии возят?

– Много успел побывать.

– И Эрмитаж, наверное, уже посетил, да? Даже завидую тем, кто в первый раз.

Беседу прерывает появление санитарки с флаконом бензилбензоата от чесотки. Жаль. Так и не узнаем о программе посещения культурной столицы.

Диалог в операционной

Новогодняя ночь, хирургу плохо, хирург трезв. Пот со лба капает в рану. Руки уже работают, голова еще нет. На столе парализованный дедушка, 92 года, призреваемый сестрами милосердия в богадельне при местном соборе. Гигантская паховая грыжа, наследие еще советских времен. Ущемление в таком возрасте редкость, видно, дедок из последних сил потянулся к тумбочке за стаканом воды, пить. Когда – неизвестно, два, три, четыре дня назад? Дара речи дедушка после паралича лишен, пожаловаться не смог. Двоюродные сестры милосердия насторожились, когда началась кишечная непроходимость, заметив рвоту.

Операция долгая, скучно. Пытаюсь завязать разговор:

– Слушай, не пойму, а ты по какому автору делаешь пластику?

– Да тут получается что-то среднее между двумя способами, по Жирару – Спасокукоцкому и Кимбаровскому.

– Интересно, а где же у тебя канатик?

– Черт, не заметил! Вот же он, засохший, сверху остался.

– Так что получается, по Постемпскому? Не удержится, ткани-то говно. Сетку ведь сейчас не поставишь. Дед еще раз за стаканом потянется, и вся твоя работа псу под хвост.

– Не потянется уже… Ну а чего тут еще сделаешь?

– Отсеки его, этот канатик, один хрен передавится. Знаешь песню: «Как дружно рубились канаты…»?

– А яйцо? Его что, тоже? Одно оставить? Неаккуратненько…

– А яйцо-то ему зачем, кому показывать? Потом, если захочет – шарик ему в мошонку закатаешь, для эстетики. Хотя вряд ли.

– Ладно, я ему еще дупликатуру апоневроза сделаю, типа как по Мартынову. Удержит. А канатик, да пусть сверху болтается.

– Ты чего, хочешь все известные способы в одной операции объединить? Думаешь, дед скоро сразу со всеми авторами встретится, всем им от тебя привет передаст?

– А куда он денется…

– Не волнуйся, ты его еще выпишешь, ты его еще будешь в богадельню обратно устраивать. А то обрадовались там, понимаешь, спихнули деда.

Хорошо, что люди спят во время операции, не слышат профессиональных разговоров.

* * *

Разговорились со знакомым инспектором госнаркоконтроля. Анестезия местная, ему скучно лежать на операционном столе, мне нечем заняться. Хирургам работы часа на два-три. Товарищ нетрезвым упал с крыши гаража, перелом голени.

– А ты чего так бухаешь? Тебя с работы за пьянку не попросят?

– Да нет, у нас разрешают, ну так, в меру.

– Чего, прямо на работе?

– Ну а ты представь, в иной притон к нарикам трезвым не зайти. Или проблюешься, или крышняк съедет.

– Ну а я чего, по притонам не болтался? Девять лет отработал на «Скорой».

– А ты видел, как наркоман себе маникюрной пилочкой голень отпиливает? Мясо с ноги слезло, кость торчит. Так он ее перепиливает, мешает она ему.

– Маникюрной пилочкой не видел. Видел – ножовкой. Мужик подруге отпиливал отгнившие куски с крокодиловых ножек. Нормально им было, весело, по приколу.

– Ну вам-то проще, вы в медицинском учились, должны привыкнуть. А я сразу с педагогического института туда попал. А как они свое ширево варят, видел? Ширнулся, пока действует, часа три, надо сразу начинать варить, как раз будет готово. А «Белый китаец» помнишь? То была вообще песня.

Мне ли не помнить «Белого китайца»? Синтетический опиат, от которого дохли целыми семьями и коллективами. Были времена…

– Давай спи, хватит воспоминаний, после таких разговоров самому выпить захочется.


Под Новый год приказ – никаких праздников на работе, желающие – в ресторан. В больнице не сметь. Все отделения разбрелись отмечать в своем узком кругу. Заведующий хирургией после ночного дежурства принял 150, поплясал с сестрами оперблока и едва не заработал второй инфаркт. Черт, молодой мужик, успокаивает одно, он все-таки немного постарше меня, почти на неделю. Медсестры притащили в реанимацию в холодном поту. Предупреждают, если с ним что случится, вам придется его сегодня заменить. Так я же не хирург, как я его заменю? Дежурная смена трезвая, если что, пусть оперируют. Объяснили, что весь год он нам угрожал, обещал, что когда-нибудь он нас всех трахнет. Вот мы и решили, что сегодня мы заставим его свое обещание сдержать. Мы готовились. Так что если с ним что случится, придется вам…

Девушки были настроены решительно, пришлось лечить. К счастью, обошлось.

* * *

Урок анатомии малого таза. Взгляд изнутри. Оперируют хирург с гинекологом.

Хирург:

– А это что за хрень? Откуда это?

Гинеколог:

– Это влагалище. Вернее, то – что от него осталось.

– Да какое тут, на хер, влагалище?

– Просто у всех нас всегда между пузырем и прямой кишкой находится влагалище.

– Да ты не обобщай, не у всех!

– Просто ты его изнутри редко видишь, вот и не узнаешь.

– Выглядит, сказал бы, не эротично.

* * *

Внематочная беременность. Оперирующий гинеколог устраивает истерику:

– Нет, невозможно работать! Какой мудак ее оперировал в прошлом году? Вся анатомия нарушена, где тут что, найти невозможно!

Видя, что анестезиолога его истерика забавляет, срывается на визг:

– А вас что, это не касается? Больная напряжена, свет поправьте. Невозможно работать!

Приходится вступить в дискуссию.

– Простите, но если безмозглый сперматозоид папы-штукатура в темноте ловко распорядился, без проблем трубу нашел, то вам на свету сам бог велел. Кто из вас умней? Это только хорошему танцору ничего не мешает. Правда, мужика жаль. А за прошлый год вот у нее выписка, посмотрите, я без очков, кажется, это ваша подпись? Так что вы ошибаетесь, не козел ее оперировал, а коза.

* * *

Хирург матерится в перевязочной, зашивая бедро пьяной бабе:

– Да не ори ты, сука, артерия не задета, сейчас зашьем, и пойдешь на х… Это кто ж тебя порезал?

Женщина с гордостью:

– Родной муж! Моим любимым кухонным ножом.

– Мудила твой муж, козел.

– Да нет, он хороший, он дерется только когда выпьет. Мы с ним уже тридцать лет прожили. Сейчас он пьет две недели.

– Скотина пьяная. Наверняка не в бедро целился, а посередине. Попал бы, куда хотел, отдал бы тебя гинекологам, пусть бы они зашивали.

* * *

Дедушка три дня мучился с ущемившейся грыжей. Может опасался обратиться, и не без оснований – праздники. Трезвый врач в Новый год редкость, не пивший накануне – чудо. А может быть, просто был не в состоянии, лежал дома, на праздники забытый своей родней. Из последних сил потянулся за стаканом с водой, этого усилия хватило для ущемления грыжи.

– Доктор, вы сегодня не сильно выпили? Чисто символически?

Хотелось сказать правду, не пил ни сегодня, ни накануне. Не стал, все равно не поверит.

– Не волнуйтесь, мы на работе не пьем, разве так, чисто символически, за Новый год.

Хорошо, думаю, когда приведут хирурга, ты будешь уже спать. Не волнуйтесь, дышите глубже. На втором вдохе дедушка засыпает. Дедушке везет, хирург приходит самостоятельно, без поддержки.

* * *

В операционной скука. Гинекологи копаются в придатках, извлекая зародыша, застрявшего в трубе. Недовольны всем: спайки, больная напряжена, стол не наклонен, потеряли много времени, долго готовились к наркозу. Надоели.

– Слушайте, у женщины на вечер сегодня были другие планы. Смотрите, ресницы накрасила, губы. Зубы почистила. Наверняка планировала сегодняшний вечер провести не на операционном столе.

– Да откуда вы знаете? Тоже мне, знаток женщин. Всегда нужно хорошо выглядеть. Столько лет прожили и не разбираетесь. Я, например, всегда ресницы накрашу.

– Даже если будете ложиться на операцию?

– Да, даже перед операцией.

Обидеть хотят. Ладно, проглотим.

– Это правильно. Только я не видел, чтоб вы когда-то ресницы накрасили.

– Это почему?

– Так они же у вас накладные, приклеены. Думаете незаметно?

– Странно, никто раньше не замечал…

– А специалист сразу заметит. Кстати, как и контактные линзы. Может просто никто не говорил?

Ваня

Не могу больше видеть наших гоблинов. Один краше другого. К примеру, разговор с одним из типичных пациентов. Возраст – чуть за тридцать. Имя – Иван. Призвание – грузчик птицефабрики. Не женат. Перелом голени, обстоятельства: по-пьянке упал с мотороллера.

Идиотская привычка разговаривать с больными во время операции. Анестезия местная. Скучно. Ему скучно лежать, мне стоять.

– Иван, расскажи мне, а как ты ногу сломал? Предупреждаю, Ваня, я знаю всё, просто хочу услышать твою версию.

– Я с мотоцикла упал.

– Пьян был сильно?

– Нет, трезвый был.

– Обманываешь, Иван, нехорошо.

– Да нет, только баночку пива выпил. Меня ящиком ударило.

– Каким ящиком?

– Я два ящика с окорочками на мотоцикле вез с работы.

– Спиздил, Ваня?

– Нет, не спиздил, просто взял на работе.

– Значит, спиздил. Ты вор, Иван.

– Я не вор, я не пиздил окорочка, мне свою собаку надо было покормить.

– Собакам вредно куриное мясо. Ты должен это знать, Ваня. Не любишь ты собак.

– Я люблю собак, я люблю лошадей, я хочу завести лошадь.

– Чем кормить будешь лошадь? Ворованными окорочками?

– Нет, комбикормом.

– С птицефабрики?

Ответа я уже не услышал. Все. Достаточно. Пишу в наркозной карте: в связи с анатомическими особенностями и т. д., и т. п. спинальная анестезия не удалась. Общий наркоз. Сон на три часа.

Сижу, думаю. В моем доме открыты две вакансии: дворника и сантехника. Завтра попрошу председателя ТСЖ пока никого не брать на постоянную работу. Еще немного подумаю и скорее всего соглашусь.

Святочный рассказ

Говорят, на святки принято гадать. Сплошное суеверие. Первый рабочий день. Народ обсуждает, как сложится дежурство. Работать не хочется.

Первый поступивший с утра – мужчина. Хорошая примета, к удаче. Молодой – прекрасно, возможно – к деньгам. Кишечная непроходимость? Пока непонятно, посмотрим по ходу операции. А вот вскрывать перераздутую толстую кишку электроножом – примета плохая. Точно знаю, сталкивался, хоть в приметы и не верю. Успеваю только крикнуть хирургу: «Не делай этого!» и присесть. Не поверил… Редко такое бывает, но иногда кишечный газ горюч. Даже взрывоопасен. Слышу хлопок, крик: «Е… твою мать!» Вспышкой хирургу обжигает пальцы. Содержимое кишок разлетается в стороны. Запах жареного говна и горящей резины. А виноват кто? Я и виноват. И не потому, что не предупредил, а потому что вылез из-под стола единственный в белом халате.

Эх, нет в России веры… Одно утешает. Случай и так был неоперабельный, рак. До утра все равно не доживет.

* * *

Странный народ, недоволен. Капризничает народ.

– Это почему вы меня катите ногами вперед?

– В операционную всегда ногами вперед закатывают. Лучше головой вперед выкатить. Или у вас есть другие пожелания?

– Я хочу, чтобы меня мужчина оперировал.

– Еще?

– Музыку поставьте, хочу под музыку заснуть.

– Это можно, будет сейчас тебе музыка, будет. Будет Моцарт. Шопен…

* * *

Беседую с узбеком в операционной. Ну приехал ты в Россию, пожалуйста. Но зачем тебе пить водку? Все тут пьют? Ну не можете вы водку пить, так не пейте. Это же наш национальный напиток, а не ваш. Пейте свои. Какие там у вас любимые? Кумыс? Ослиная моча?

* * *

Пациентка на гинекологическом кресле. Доктор готовится к осмотру. Отвернувшись в сторону за зеркалами:

– Пожалуйста, оттяните губы, да-да, двумя руками.

Поворачиваясь к больной:

– Ты что, дура, свистеть сюда пришла? Рот закрой!

* * *

Утро в операционной. Товарищ еще на каталке, рядом история болезни. На обложке диагноз: «Отморожение среднего пальца правой кисти». Остальные пальцы целы? Целы. Тогда дел на пять минут. Аллергии нет? Хорошо.

А вообще-то странно, вроде уже весна, тепло. Пусть не тепло, но и не холодно. Как можно отморозить один палец? Тем более средний? Мизиниц еще бывает в мороз или сразу все. Куда он его засунул? Или просто так бог наказал его за частую демонстрацию известного жеста? А может быть, он на спор показал свой средний палец Деду Морозу, сжав в кулак остальные? Даже лень спрашивать, наверняка версия обмороженного не более превдоподобна, чем все прочие. Говорит, на рыбалке, а как?

* * *

Любитель ночных велосипедных прогулок (баня, пиво, поездка за добавкой) просыпается в шесть утра после операции.

– Доктор, все нормально?

– Нормально.

– Тогда с меня кабак. Как только выпишусь – сразу.

– Не беспокойся. С тобой в кабак ходить бесполезно, даже за твой счет. Ты пищу не прожевываешь, кусками глотаешь. Сам все съешь. Предупреждали ведь классики, наверняка читал. Пережевывая пищу, ты помогаешь не только обществу, но и хирургам.

– А чего было?

– А было то, что ты полный желудок набил креветками до плотности камня. И когда с велосипеда еб…ся, ты этим булыжником себе селезенку разнес в клочья. Говорят, ты просил ее тебе показать? Не покажу, выглядит не очень, я ее даже своей собаке предложить стесняюсь. Обычно беру.

– Да ну вас с вашими шутками…

– А я серьезно, не веришь, можешь убедиться, там полное ведро креветок в оперблоке стоит, можешь забрать, помыть… Полный желудок, до селезенки не добраться, я больше часа их из твоего желудка высасывал. Так что в кабак – это без меня.

Вывод: пьете – не закусывайте, закусили – сидите дома, пережевывайте.

Кабака, впрочем, мы так и не дождались, приглашения не получили.

* * *

Пора бросать работу. С возрастом соображаешь медленно, пусть и не так медленно, но уже не так быстро, как хочется. Порой просишь окружающих из тех, кому можно доверять: заметите, что косячу, забываю про элементарные вещи, – говорите. Сам еще никогда не замечал приближения собственного маразма. Пока из деликатности молчат, говорят, есть у нас и поглупее. Но сам чувствую – пора. Хорошо, когда в голове у тебя есть одна мысль, и ты ее не спеша думаешь. А как быть, если приходится одновременно думать о разных вещах? Записываться в шизофреники? Поздно.

Вечер, занимаюсь поиском решения проблемы: ДТП, ко всем прочим травмам ушиб легкого. Кровь течет из разорванного бронха, девчонка тонет в собственной крови. Старый надежный друг наркозный аппарат «Дрегер» пищит от бессилия, жалуется, не может накачать в легкие воздух. Отсасываешь кровь, одна-две минуты, и трахея наполняется снова. Было бы разорвано левое легкое, бог с ним, засунул трубку поглубже, в правый бронх, вентилируй одно правое. Спадется левое, ателектаз, – хрен с ним, это потом, сейчас другие проблемы, кровопотеря, давно нет никакого давления. Еще немного, и будешь объяснять, почему ты шестнадцатилетнюю мокрощелку оставил на столе. Да, дура, да, нечего кататься в чужой машине с такими же пьяными подростками. Но никто на это не посмотрит, а спросят, например, а почему не заинтубировал каждый бронх раздельно? А чем, хером своим? А не е…т! А где у вас двухпросветные трубки, где бронхоскоп в операционной? Не купили вам? А почему вы об этом не просили? Просили? А главврач говорит, заявок не поступало. И вперед, в дальний путь. И что делать? Устроить пневмоторакс справа, появится шанс, что остановится кровь? Никогда не накладывал, прошу хирурга, сможешь накачать воздуха в плевральную полость? Не, говорит, не умею, могу только пневмоторакс дренировать, а самому сделать – никогда. Попробовать заткнуть мочевым катетером, протолкнув его в правый бронх, и раздуть его там? Бред, как тогда присоединить коннектор к трубке? Хотя как-нибудь потом можно попробовать. Позвонить эндоскопистам? Вечер, пока кто-нибудь из них доберется из дома, пройдет полчаса, не меньше, будет поздно. Рядом висит рентгеновский снимок девчонки. Прикидываю расстояние до бифуркации, изгибаю проводник, с какой-то попытки трубка по нему, кажется, пролезает в левый бронх. Высасываешь из него кровь, одного легкого пока хватает. Остаются мелочи, центральная вена, зонд. Желудок полон смеси наспех проглоченной шавермы с кока-колой и какой-то спиртосодержащей жидкостью. Ну и смыть с халата кровь с блевотиной, черт, новый халат, первый раз надел.

А еще третья проблема: зрители. Вокруг стоят хирурги, все ждут твоей отмашки: начинайте! Их можно понять, полный живот крови, наверняка оторвана селезенка, черт знает что с печенью и в лучшем случае ушиб почки, вместе с мочой течет кровь, ну и хорошо. Хорошо, что что-то еще течет. И нельзя показать, что у тебя ситуация выходит из-под контроля. Попутно приходится развлекать публику своими наблюдениями:

– Вот смотрите, всего шестнадцать, на вид совсем зассыха, а как серьезно подошла к вопросу. Видите, побрила интимные места, ноги. Маникюр на пальцах такой, что датчик не пробивает. Кстати, ни у кого нет ацетона, хоть на одном пальце лак смыть? Так что, девчонки, если вас пригласят на автомобильную прогулку, вы смотрите, готовьтесь заранее.

Операционная сестра:

– А что, если я вас завтра попрошу меня до города подвезти, мне прямо сейчас побриться?

– Ну это смотря на что вы надеетесь. Да, и никогда не приглашайте девчонок покататься в конце цикла, мне уже не раз приходилось кресло от крови отмывать, я езжу быстро. Я всегда пятновыводитель с собой вожу на всякий случай.

Наконец все, потрошите, товарищи, пора. Теперь можно не спешить, заняться кровью, перелить, позвонить эндоскописту, пусть приедет. Сможет помочь – хорошо, нет, не судьба. Доктор недоволен, оторвали от ужина. К его приходу легкое частично спалось, кровотечение уже жизни не угрожает. Но доктор приехал не зря, нанес пользу, отмыв бронхи от сгустков крови. Теперь оба легких могут дышать относительно свободно, можно расслабиться, спросить хирургов, распоровших живот сверху донизу:

– А у меня все хорошо, а у вас?

И услышать ожидаемое:

– А у нас полный п…ц! Печенка, бля, расползается, не прошить. Прорезаются все нитки.

– Ничего, привыкайте к хорошему. Это вам не свинцовая печень наших граждан, которую так просто не проткнешь, это ребенок. Работайте, а я по-быстрому сбегаю на ингаляцию, покурю.

Смотрю, у дверей оперблока собрался народ. Родители ублюдка, сидевшего за рулем:

– А вы доктор? Вы знаете, наш мальчик так пострадал, у него сотрясение мозга, его положили в больницу. А как там девочка?

Думаю, что ответить. Сейчас наверняка будут предлагать помощь, спросят, не надо ли чего? У них живой интерес, чтобы девчонка выжила, их сынок уже совершеннолетний.

– Доктор, у нас к вам большая просьба, если она умрет, вы сыну не говорите, он так расстроится…

И тут в голове первая мысль, в верности которой не сомневаешься. И сразу находятся слова ее выразить:

– А не пошли бы вы на хуй со своим ублюдком.

– Что вы сказали?

– Я сказал: на хуй отсюда! Чтобы я вас тут не видел. Если она умрет, ему об этом сообщат.

Родители девочки обо всем узнали только ночью, приехали из города. Прошу оставить свои подписи в истории, это о том, что вы согласны на операцию, тут – что вы согласны на переливание крови. Зачем? Так положено, хотя кровь я ей все равно уже перелил. И операцию все равно уже сделали. Папу интересует только один вопрос: жить будет? Должна, но поправляться будет долго, возможно, придется удалить часть легкого. Маму интересуют детали:

– Вы что, хотите сказать, что у нее теперь на всю жизнь шрам на животе останется? Вы ей хоть косметический шов наложили?

– Что?!

Папаша не дает продолжить, выталкивает родительницу в коридор.

– Доктор, вы на нее не сердитесь, вы же понимаете… Мы зайдем завтра, большое спасибо скажем.

– Да не беспокойтесь, я не сержусь, а завтра не моя смена, и надеюсь, что меня тут уже не будет.

* * *

Развеселила ситуация. Старого деда, по виду явного отставника чином не ниже подполковника, на каталке заталкивают в лифт. На операцию. Лифтерша, немолодая узбечка, закрывая двери, о чем-то громко говорит по телефону со своим тюркоязычным собратом. Старый пидор не может не высказаться:

– Вот, смотрите! Когда я последний раз лежал в госпитале в Германии, там тоже была лифтерша. Немка! Так вот, она никогда не смела на работе разговаривать по телефону.

– Я даже, наверное, догадываюсь, почему…

– Правильно, доктор. Дисциплина!

Узбечка не выдерживает:

– Да? А ты когда в Германии последний раз по телефону говорил? Тюлпан, Тюлпан, я Рамашка, отвэть…

* * *

Очередной доктор-гинеколог в операционной делится планами:

– Все, увольняюсь.

Из вежливости деликатно интересуюсь:

– Ну и куда, если не секрет?

– Зовут в поликлинику метрополитена. Там им нужен гинеколог.

– Естественно, нужен. Решать старый спор сотрудниц?

– Какой?

– Ну как же, бабы спорили в метро…

* * *

Под утро неохота будить дежурную медсестру, пусть спит. Сам заполняю журнал поступлений:

– Фамилия?

– Фахрутдинов Равиль Ришатович.

– Татарин, что ли?

– Татарин.

– А хер ли ты нажрался в священный месяц рамадан?

– Знаю, грех это, большой грех. С друзьями после работы посидели. Хорошо так посидели.

– Где работаешь?

– В ТСЖ. Сантехник.

– Чего, цеховая солидарность сильнее заповедей пророка?

– Доктор, не могу, дайте попить.

– Сушняк? Не волнуйся, дам, как только стемнеет, сразу дам. Как только закончатся белые ночи – сразу. Недели через две.

* * *

Хорошее отношение к людям порой настораживает, открытое выражение симпатии пугает. Хирург разговаривает с коллегой по телефону:

– Слушай, ты долго еще на больничном будешь? Да нет, все нормально. Ты, это, не торопись выписываться. Держат пока? Ну и сиди дома. Да тут один твой больной поступил. Не помнишь такого? Нет? А он не знал, что ты на больничном. Пришел в палату. Молоток с собой принес. Первым делом гвоздик в стену вбил, твой портрет повесил. Не знаю, где взял. В рамочке, 20 на 30. Рядом полочку наладил, букетик цветов положил. Да не, серьезно, я в палату зашел и просто охуел, портрет твой висит на стене. Так что ты не торопись, смотри, будь с ним поаккуратней, а я к твоему приходу постараюсь его выписать.

* * *

С утра зачем-то звонит травматолог:

– Ты чего сегодня делаешь? А то зашел бы в гости, водочки бы выпили.

– Я вообще-то на работе.

– А жаль. Я тут шкаф в «Икее» купил, заодно бы собрали. Дома у меня и шуруповерта нет.

– Возьми на работе, у тебя инструмента полно.

– Да лень приезжать, все равно там одному не разобраться.

– Слушай, ты на работе поломанные из кусков собираешь, а новый шкаф не можешь? Или без анестезиолога уже шурупа не закрутить? Завтра зайду.

* * *

Два пациента в коридоре. Уролог объясняет одному из них:

– Да, ты должен после операции ежедневно промывать свою уретру раствором фурацилина. Как его сделать? Две таблетки на пол-литра воды. Промывать шприцем, через катетер, желательно трезвым, повторяю, желательно в трезвом состоянии.

Оба смеются. Понимают. Удивительно умные лица. Спрашиваю:

– Слушай, а почему желательно? Скажи, что обязательно трезвым, а то разорвет свою уретру к чертовой матери.

– Да вот даже не знаю, как быть. Скажу, что обязательно трезвым, то он, может, раз в году и промоет. А так действительно снова к нам попадет.

* * *

Смотрю на своих коллег, удивляюсь. Вроде как прослойка, люди с образованием, а разговор на уровне сезонных рабочих. Хирург:

– Уважаемые коллеги, я бы попросил об этом случае на стороне не распространяться, больной – человек известный, операция, можно сказать, интимная.

– Вам дай любую операцию, так вы ее сделаете интимно, через жопу.

* * *

Обсуждаем с хирургом вопрос, надо бы завтра сходить на день рождения к коллеге. Страшно, но идти надо, уважаемый человек.

– Слушай, – говорю, – давай, если что, сразу валить. У него не бывает, чтоб все прошло тихо. Ты помнишь, как лет пять назад у него на дне рождения одному из гостей профессор из Питера бутылкой по голове зае…л. Разбил. Потом пришлось на работу ехать, тыкву зашивать.

– Я-то хорошо помню. А вот ты-то забыл, что я и был тем самым гостем.

– Вот это не помню. Зато помню, был крик, паника, надо «Скорую» вызывать! А какой-то мудак с разбитой головой народ успокаивает: «Смотрите, ничего страшного, все хорошо, не волнуйтесь», – и сам себе бутылкой по голове херак! Вдребезги! И еще одну со стола тащит, с трудом оторвали.

* * *

В любом занятии главное – нацеленность на результат. А когда руками работают с душой, настойчиво, вкладывая умение и мастерство, результат поражает воображение.

Любимый жених воспитывал свою молодую невесту, лечил от блядства и алкоголизма. Бил лицо, кусал за ноги. Судя по цвету синяков от бордово-красного до желтоватого – работал дня три. Не помогло. Победить пороки удалось только пинком в живот. Еще не встречал кишок, полностью разорванных от удара. Хирург признается, за 25 лет работы один раз видел, но при подрыве на фугасе, и не так, чтобы почти до самого корня брыжейки. Век, как говорится, живи…

* * *

В районной больнице роды редкость, крайний случай, если уже совсем никак не доехать до роддома. А экстренное кесарево сечение вообще из ряда вон, соответственно опыта мало. Но бывает, приходится. Случай занес роженицу, стремительные роды, крупный плод, кровотечение. Будущая мать была сильно навеселе и сопротивлялась активно. Пока не завалили на стол и не пристегнули наручниками. Времени на подготовку нет, и как только существо извлечено из утробы, погасили мамашу от души, не заботясь, когда проснется. Радость первого кормления можно отложить, пусть протрезвеет. Про новорожденное чадо нельзя сказать, что оно очень крупное, крупное у него только одно, голова. Гидроцефал. К счастью, его быстренько забирает детская реанимационная бригада, а маман едет в реанимацию просыпаться.

Счастливый отец, как положено, мается под окнами. Вечер, охране строго указано, не пускать. Сказали, в реанимации, вход запрещен, но товарищ не понимает, товарищ пьян. И как можно не повидать любимую, подарившую наследника? Реанимация на втором этаже, неожиданно кто-то стучится в окно. К стеклу прижата расплющенная рожа, просунутая между прутьями решетки.

– Ты кто?

– А я, это, у меня тут жена!

– Ну и иди гуляй, спит твоя жена.

– А кто у меня родился, сын? У меня должен был сын родиться.

– Сын…

– А он на меня похож? – рожа крепче прижимается к стеклу.

– Вот теперь, пожалуй, похож. Только…

Как сообщить, что у ребенка гидроцефалия, что, если выживет, будет идиотом на радость родителям?

– Чего – только?

– Ну понимаете, у него гидроцефалия, голова очень большая.

– О! Это здорово! Будет умный, как я. А я умный, я – следователь.

– Да нет, вряд ли он будет умный.

– Ну как так он не будет умный? Я следователь, жена у меня следователь, и он будет умным.

– Слушай, умный, слез бы ты с березы, пока она под тобой не обломилась. Супругу твою, как только проснется, мы в роддом переправим. Туда езжай. Дорогу найдешь?

– А то!

Голова стремительно исчезает, предсказание насчет березы сбылось. Врачи открывают окно, всматриваются вниз, в темноту.

– Не разбился?

– Да вроде нет, под окнами земля мягкая. Если что, прохожие увидят, принесут.

* * *

К сожалению, многое начинаешь ценить слишком поздно, только потеряв. Будь то иная вещь, явление или живое существо. Только тогда понимаешь, насколько было необходимым для тебя то, что ты не сберег.

Возьмем простой пример – носки. Совершенно незначительный предмет, никто не обратит на них внимания, если, конечно, они у тебя из одной пары, не очень рваные и не хрустят при ходьбе. И естественно, не раздражают до слез обонятельные рецепторы окружающих. Но поскакав сегодняшней ночью пару часов на кафельном полу операционной в одних мокрых сандаликах, с каждой минутой начинаешь все больше осознавать их пользу и необходимость. Под конец понимаешь, что носки можно ставить в один ряд с такими достижениями цивилизации, как изобретение паровоза или летательного аппарата. А их значение для человечества гораздо выше, чем все открытия Ньютона, Резерфорда и академика Павлова вместе взятые. Хорошо еще, в больнице сравнительно тепло.

Торопишься, хлопаешь по щекам пациента:

– Николай Иванович! Просыпаемся! Поехали в палату, замерзнем.

Еще не пришедший в окончательный рассудок больной с удивлением смотрит на мои ноги:

– Доктор, а чего это вы без носков?

– Да так. Один страдалец взял и нассал мне на ноги. Может, хотел выше, но не хватило роста и силы струи.

– Это зачем он?

– Не знаю, просто так, неожиданно, взял и нассал. Пошутить, наверное, хотел, смеялся потом сильно, козел. Брюки-то я переодел, а вот запасных носков, как назло, не оказалось. На батарее сохнут. Поехали!

– Во урод! Да за такие дела надо сразу в дыню, а вы чего?

– Надо, только при свидетелях нельзя. Заехал один такой, из Воронежа или Липецка, не помню, теперь резонанс. Пишут, что сел.

– Так вы скажите, в какой он палате, мне как встать разрешат, я разберусь.

– Спасибо вам, конечно, добрый человек, только вставать вам нельзя не меньше недели, иначе снова тут, в операционной? встретимся. А страдалец у меня лежит в реанимации, к кровати прикручен. Поехали, может, носки уже высохли.

* * *

Подсчитал, что для полноценного общения с представителями среднеазиатских республик, кроме жителей Таджикистана, врачу достаточно запомнить пять слов на любом тюркском языке, лучше узбекском. Надо знать слова: «встать», «больно», «лежать», «молчать» и «нельзя». А если еще к ним добавить слова приветствия, например «Добро пожаловать» (кто бывал в Узбекистане, наверняка помнит вывеску над каждой чайханой: «Куш келибзис!»), «мудила» (можно по-русски), «пить», «можно» и «до свидания», тогда можно построить любую необходимую в разговоре фразу, и азиат будет на тебя смотреть с восторгом и уважением, обращаясь не иначе как «Брат!». К сожалению, редкие таджики понимают тюркские языки, но для общения с ними обычно слов и не требуется.

Труднее с жителями других бывших республик, напрочь забывшими русский язык в пылу национальной белой горячки. Вот, например, к немолодому армянину пришлось звать в оперблок переводчицу-санитарку.

– Амест, переведи, что он говорит?

– Он не говорит, доктор, он поет. Песню поет.

– А ты спроси, что с ним случилось?

– Говорит, мама умерла.

– А сколько времени он пьет?

– Не говорит, говорит, мама умерла. Говорит, с похорон пьет.

Тогда поставим вопрос по другому:

– Когда умерла мама?

– Не говорит, только повторяет, мама, мама. Плачет он, доктор.

– Ну не знаю, что делать, мне надо знать, сколько времени у него запой. Неделя или год. А может, его мама вообще при родах умерла? Может, не перенесла кесарево? Где его паспорт?

Паспорт российский, место рождения – Армянская ССР, город Ереван. Выдан пять лет назад. На фотографии мужественное гладко выбритое лицо, лишь отдаленно напоминающее нынешнюю небритую рожу. Временной интервал сужается, скорее всего пять лет назад мама была еще жива.

* * *

Смех не всегда полезен. На операционном столе веселый человек.

– Дед, ты чего-то тут развеселился. Хватит шутки шутить, тут шутить могу только я.

А дед разошелся не на шутку:

– А я такой сопливый после наркоза, в прошлый раз как харкнул хирургу в рожу! Ха! – и трясется от хохота.

– Хватит ржать! Короче, протез на верхней челюсти болтается, знаете?

– Так он уже пять лет болтается на одном зубе. Клык, ха-ха-ха…

– Предупреждаю, будет мешать – вытащу. Претензий не будет?

– Ой, будут претензии, еще какие претензии будут! Будут такие претензии, мало вам не покажется. Я думал зубами с пенсии заняться, а пенсия через месяц. – И снова ржать. – А разрез будет маленький? Я хочу на весь живот, во такой, – разводит руки, показывает.

Очередной приступ хохота.

– Это в следующий раз. Тут аппендицит, сантиметров десять.

Зря, думаю, ты смеешься, дед, не к добру. Аппендицит аппендицитом, но бывает всякое. Ладно, давай спать. Зубы пришлось вырвать сразу, остатки вставной челюсти опасно качались. Упаковал в конвертик, подписал: «Зубы гражданина такого-то». После этого всякое и началось. Не найти аппендикс, а такое бывает, особенно если он здоровый. Пока идут поиски, пока привлекаются старшие товарищи, часть кишки погибает. Метр кишечника улетает в тазик. В животе становится свободней, находится аппендикс, зато теряется культя отрезанной кишки. Очередные поиски. На шестом часу операции отказывают почки, наверное, они и болели, а не аппендикс. Разрез, как дед и просил, постепенно расширяется до грудины.

Просыпается дед на следующий день в реанимации, удивительно серьезный. Спрашивает, почему? Да так, говорю, операция затянулась, пришлось просыпаться долго, в реанимации. А надолго? Да нет, часов на восемь, бывает. Про вырванный зуб дед даже не вспоминает, да и не скоро он ему понадобится, а там и пенсия подоспеет, вставит.

* * *

Я люблю смотреть, как работают профессионалы. Не важно кто, будь то водопроводчик, пусть это плотник или сантехник. В плановой операционной анестезиологу делать нечего, медсестра со стажем в 40 лет с твоей работой справится лучше тебя. Но и по инструкции не отойти. И тут главное правило, с утра не смотреть в окно, иначе нечем будет заняться после обеда. Но зрелище за окном завораживает. К приезду высоких гостей решено возродить фонтан в больничном дворе, в середине заброшенной клумбы. Фонтанный мастер, он же больничный сантехник, и его приятель газовщик трудятся над водометами, добиваясь требуемой мощности и равномерной высоты струй. Наконец мастера довольны результатом. Водяные струи направлены точно в центр фонтана, а не на окружающие скамейки, и очень красиво смотрятся в зарослях цветущих одуванчиков. Наш маленький Версаль. Полюбовавшись на свою работу, друзья идут обедать в кафе. Их рабочий день закончен. Приходит узбек с газонокосилкой, скашивает траву.

Но тут срабатывает закон сообщающихся сосудов. Операция закончена, пора мыть инструмент, но на пятом этаже больницы, в оперблоке, пропадает вода. Мелочь, комиссия в оперблок подниматься не будет.

* * *

Однако находится на что посмотреть и после обеда. Вечером наблюдаю, как два хирурга на асфальте больничного дворика раскладывают фрагменты человека. Не послушались совета, зря.

Было так. В конце недели поступает очередной алкоголик. Кем он был избит, зачем, били конечностями или использовали предметы – никто, понятное дело, не разбирался. Это хлеб правоохранителей, пусть они. Разорванная селезенка выброшена в тазик, печень зашита, алкаш отправляется трезветь на отделение, так и не поняв, что с ним произошло. Все хорошо, но беда, в больнице никто не дает опохмелиться, и не потому, что жалко спирта, а потому, что алкоголь – яд. Но например, я – даю, чем не одну душу спас от белой горячки. Друзья, притащившие его в больницу и, вероятно, сами его и отоварившие, про своего больного не вспоминают. И естественно, на третий день к нему приходят голоса. Алкаш, сделав из простыни крылья, улетает в окно четвертого этажа. А так как санитарка отобрала у него швабру, на которой он и хотел улететь в окно, как Гарри Потер (Не смей! Казенное имущество!), летит недалеко и приземляется не совсем удачно, разбросав куски черепа и мозгов по асфальту. А поскольку из одежды на нем были лишь повязка и мочеприемник, на животе рвутся швы, и кишки вывалились наружу.

Прибегает хирург:

– Нужна срочно помощь!

Да нет, говорю, моя помощь уже не нужна. А что делать? А что, в первый раз? Вызывайте ментов и везите в морг. Ребята послушались совета, но почему-то изменили последовательность мероприятий. Собрав куски мозгов в пакет, засунув кишки обратно в живот, накинули на кожу пару швов, чтоб не вываливались обратно, и взяв ключ от морга в приемном отделении, потащили останки туда. В морг, где их с пятницы ждала отрезанная селезенка. Благо рядом. Вернувшись из морга, звонят в органы. Дежурный откликается с пониманием:

– Сейчас, мы приедем мигом. Только до нашего приезда ничего не трогайте, пусть так и лежит.

Б…! Срочно за трупом в морг, бегом обратно. Труп выкладывается на асфальте, вокруг раскладываются кишки, мозги. Пытаются восстановить затертую лужу крови в районе бывшей головы. Тут уже не удается сохранить чистоту халатов. Правоохранители, к счастью, не вдаются в детали. Прыгал сам, есть свидетели прыжка. Ну не уследили, кто знал. Сделав пару фотографий, полицейские отчаливают, предупредив:

– Ребята, труповозка на район одна, ждать будете долго. Если не сложно, вы как-нибудь сами.

Процесс повторяется, останки снова собираются в кучу и снова едут в морг.

И чего они теперь со мной не здороваются? Не пойму.

* * *

Следуя этическому кодексу, реализуем право пациента на выбор врача. Пожилой узбек интересуется:

– А мне больно будет? Вы мне заморозите?

– Посмотрим, покажите свою грыжу.

Достает из штанов два футбольных мяча. Размер внушает уважение.

– Нет, заморозить не будем. Очень большая грыжа, будет общий наркоз.

– А… Значит, больно будет. А зачем мне доктор сказал плавки купить? Я не умею плавать.

– Нет, больно не будет, вы будете спать. А плавки носить после операции, типа бандажа.

– А где я буду плавать?

– Не знаю, где вы будете плавать, дня три после операции вам вставать запретят. Еще вопросы?

– А можно меня мусульманин будет оперировать?

– Это не ко мне, это к завотделением. Если он даст указание – пожалуйста.

Но про себя думаю, напрасная, дед, просьба, есть у нас два хирурга-мусульманина, но им явно в детстве обрезали что-то не то. Оставят тебя, дед, без яиц. Но ничего не поделаешь, право гарантировано законом, просьбу придется удовлетворить.

* * *

Разве в армии не учат: отдавая приказ, в первую очередь думай о последствиях? Если учат, то наш новый хирург учился плохо. Уволившись в чине майора, устроился к нам. И как-то захотелось ему поздним вечером прописать клизму. Получить ее должен был некий Вася, прооперированный по поводу какой-то ерунды, но задержавшийся в реанимации по причине своей встречи с белой горячкой.

Спрашиваю хирурга:

– Ты хорошо подумал? Ты уверен? Почему не подождать до утра, в чем срочность?

– Уверен, – говорит, – ставьте. Иначе завтра докладная будет на столе у главного.

Ну что поделаешь, воля ваша. Вася долго сопротивлялся процедуре, но был жестоко связан и получил свою полную кружку Эсмарха.

– А теперь, – говорю, – если не хочешь повторения, если не хочешь еще на неделю у нас задержаться, терпи. Держи воду в жопе. Понял?

Вася понял. Звоню на хирургическое отделение:

– Слушай, ерунда вышла, извини. Вася так дернулся, что наконечник от клизмы отвалился. И что? Да ничего, он у него в кишку провалился. Что делать-то будем?

– Черт, сейчас приду.

Показываю, висит пустой клистир, наконечника нет. Надо искать. И начинаются ковыряния пальцем в Васином очке.

– Да нет вроде…

– Да там он, там, глубоко провалился. Ты поглубже посмотри.

И тут Васина жопа не выдерживает насилия и взрывается. И все, что в ней было, оказывается на халате и на роже хирурга… Редко кто из хирургов в наше время носит шапочки-колпаки, кроме как в операционной, а зря. В общем, весело. Вася матерится на весь свет, доктор на Васю:

– Да я тебе, козел, сейчас все очко разнесу!

Приходится прекращать:

– Да ладно, ты успокойся, нет там никакого наконечника. Это мы пошутили. Можешь у нас в душе помыться, там шампунь найдешь, мыло. А в следующий раз лучше думай, что делаешь. Напишешь докладную? Хочешь, чтобы вся больница завтра только о том и говорила, как тебя алкаш обосрал с ног до головы? Пиши. Тоже мне, напугал ежа…

* * *

Не знаю, но почему-то мне нравится работать первого января. Причина первая – есть повод не увлекаться проводами старого года и встречей нового. Во-вторых, с самого начала своего рабочего дня попадаешь в какое-то волшебное царство белой горячки.

На пороге больницы встречает санитарка из приемного отделения, ей поручен труд предупреждать входящих:

– Осторожно, не споткнитесь!

Это правильное поручение, на пороге лежит тело охранника. Страж умер, не оставив свой пост, лежит, ждет смену. Смена еще не доехала, задерживается.

– А чего так пованивает? Он что, обоссался уже?

– Знаете, доктор, он встает, достает, отливает и снова ложится, в лужу.

Зачем вставать? Зачем, в конце, концов, доставать? Осмысливать логику некогда, прямо у поворота к больнице ДТП, остатки двух легковушек, наверняка кто-то из водителей уже ждет в операционной. Все оказалось, несмотря на праздник, просто и буднично: спешил, под утро семья, пожелав добавки, посадила в машину своего самого трезвого члена. Встречная полоса, лобовое столкновение. В тазик летят селезенка, части печени, нейрохирург, дождавшись своей очереди, моется, собираясь долбить череп. Небольшая пауза обдумать, зачем у парня на предплечьях наколоты женские имена: Алена и Анфиса? Татуировки сделаны примерно в одно время, одинаковыми буквами. Загадка. Выдвигаются версии. Скорее, думаю, он так ласково, по именам, называет свои руки. Как в старославянском языке, десница – правая, шуйца – левая. И размышляет скорее всего примерно так: Сегодня я, пожалуй, буду с Аленой, а завтра проведу вечер с моей Фисочкой». Если что-то осталось от мозгов, когда проснется – спросим.

Почти по Стивенсону

Кстати, зря Стивенсона считают детским писателем. Интересная история про доктора Джекила и мистера Хайда оказывается вовсе не вымыслом. Наблюдаем за развитием сюжета в надежде на его полное повторение. Главное, чтобы окончание истории полностью соответствовало описанному в повести.

Хирург, завотделением, требует отчета от дежурных врачей. Ежедневно вечером, ровно минута в минуту в девять часов, и в выходные с утра, в конце дежурства. Армейская привычка, надо быть в курсе, обозначить свою причастность к процессу. Правда, в остальное время телефон отключен, и позвонить, спросить совета, попросить помощи, приехать, помочь при сложной операции, как всегда это у нас было принято, еще не удавалось никому.

Дежурный хирург звонит вечером, зачитывает краткий отчет:

– Поступило, выписано, прооперировано. Какие указания?

– Указание одно. Завтра (в субботу) на моем столе должно лежать ваше заявление на увольнение! Иначе будете уволены по статье. Завтра лично приеду, проконтролирую. И еще с вас объяснительная на имя главного врача.

Естественный вопрос, а за какие грехи?

– А вы что, не помните? За то преступление, что вы совершили! Как вы посмели отправить домой ребенка с разлитым перитонитом! Теперь девочка умирает в детской городской больнице. Таким, как вы, у нас не место!

– Минуту, да, была девочка, приводили родители, причем приводили два дня подряд. Было подозрение на аппендицит, им предлагали лечь, я предлагал прооперировать, но они категорически отказались. Дважды писали расписку и уходили. Там все оформлено, расписка, отказ, даже подписи трех врачей, свидетелей, что, несмотря на все предупреждения и прочее, они категорически отказываются…

По телефону слышно, как заведующий заливается опереточным хохотом.

– Ха-ха-ха. Нет в истории никакой расписки, нету! Ха-ха! И ни одного анализа вы не взяли. Вы преступник! Да за такое вас уволить мало!

Интересный сюжет. Сходили в лабораторию, во всех журналах отмечено, были анализы. Берем историю, явные следы вырванных листов, чистые подклеены заново. Хирург в панике:

– Вот сука, вырвал, теперь же, блядь, ничего не докажешь, что была расписка.

Успокаиваю:

– Не паникуй, пошли видеозапись посмотрим, наверняка видно, как тетка сидела за столом, писала расписку. Перепишем. Мы еще этого гондона привлечем за подлог.

– Да ну их, говорит, что и главный требует увольнения, еще до начала разборок. А разборки будут, якобы уже написана жалоба. Сейчас напишу заявление и на х… Пусть завтра сам дежурит. У меня отпусков скопилось больше полугода, припомню немецкий и к чертям, давно в Германию зовут работать, уеду. Там хирурги нужны.

– Ладно, успокойся, завтра решим твою проблему, есть мысль.

Поздно вечером на телефон хирурга приходит эсэмэска с напоминанием: «Заявление мне на стол!!!»

– Опять-таки, – говорю, – не переживай. Такие эсэмэски получали почти все ваши. Это у него такая черная метка. Кстати, тоже по Стивенсону. Никто же не уволился.

Утро субботы, очередной звонок с отчетом. Напутствую:

– Будет пи…ть, расскажи-ка, как он вчера на плановой операции накосячил, я свидетель. Мужика надо срочно на стол брать, пусть сам приезжает и оперирует.

Возвратившись после звонка, хирург задает странный вопрос:

– А что такое сумеречное сознание?

– Ну форма такая помрачения сознания. Обычно у эпилептиков. А что?

– А амнезия при нем бывает?

– Не только бывает, а обязательно, человек потом вообще ничего не помнит. Ну ты объясни, в чем дело?

– Понимаешь, звоню, отчитываюсь. Жду, что скажет. А он мне: «Ну молодец, вы, наверное, устали? Столько тяжелых больных прооперировать за дежурство, я просто в восторге. Отдыхайте, а вы что, остаетесь еще на одни сутки? (Хирург по домашним обстоятельствам много лет дежурит два дня подряд, в пятницу и субботу, о чем в больнице знают все.) Ну держитесь, – говорит, – я всегда спокоен, когда вы дежурите. Из всех вы единственный, на кого я могу положиться, в ком уверен на все сто». Странно как-то все это, о вчерашнем ни слова. Что это такое, вещества?

– Да черт его знает. Попивать-то он попивает, но тогда логичнее предположить агрессию с утра, с перепоя, а вечером хорошее настроение. А у него наоборот, и это почти каждый день, это не первый случай. Если только он пьет «Агдам», от которого сначала похмелье, а все остальное потом. Но не похоже, он вроде коньяк пьет.

– Может, патологическое опьянение?

– Да не очень похоже, при патологическом опьянении обычно слов не говорят, обычно что-то делают нехорошее. И почему оно у него ежедневно ровно в девять?

Загадка.

Как в реальной жизни определяются показания к экстренной операции? Расскажем об извилистом пути диагностической мысли.


Вечер, звоню дежурному хирургу:

– Слушай, тут ваша тетка решила врезать, да, да, та самая, что ты к нам час назад перевел, якобы с кишечной непроходимостью. Про которую ты говорил, что она тебе не понравилась…

– А с чего вдруг? Не от непроходимости же?

– Нет, непроходимости у нее точно нет, это гарантия, полный памперс дерьма вывалила. А сейчас давление сорок, мокрая. Пять минут, и мы ее на ИВЛ переведем, и все, контакта с ней уже не будет. Спустись, посмотри напоследок, пока она не в коме.

Приходит хирург с недовольным видом.

– Черт, теперь она у вас на аппарате до утра доживет.

– А с хера она гемоглобин теряет? Уже семьдесят. Дерьмо-то у нее нормальное, без крови. Можешь сам убедиться, его много.

– И чего ты предлагаешь? На стол ее взять? Ты чего, совсем? Ну если хочешь на столе оставить, давай возьмем.

– Не хочу. Совсем не хочу. Только знать бы, от чего она помрет.

– Наверняка тромбоз мезентериальных сосудов. Ну и чего мы ее брать будем? Что так, что так. Ты ее на стол перетащишь?

Признаюсь, что нет, не перетащу, девушка весит на вид под сто пятьдесят.

– Может, хоть лапароцентез сделаешь? Будет там выпот или говно, один черт, придется брать.

– Какой лапароцентез? У тебя есть троакар в полметра? У меня нет. Слушай, может быть, вы ее быстро захороните, а я напишу: тяжесть состояния, время, хуе мое, не позволили… В общем, времени не хватило. Мы же ее стопудово на столе оставим.

– Оставим… А чего, в первый раз? Сегодня как раз день сурка уже наступил, а у нас с тобой традиция, второго февраля кого-нибудь на столе оставлять. Забыл? В случае чего напишу, что сняли живую, привезли в реанимацию, умерла тут. Ну не смогли…

– Не, лезть в такой живот, не зная, что там!

– А вдруг там разрыв селезенки? Ну бывает же спонтанный. На УЗИ вон пишут, селезенка гигантская. Я такую ерунду встречал. Раком нас с тобой поставят, если внутреннее кровотечение просрем.

– Резон есть… Давай так, курим, если за это время не помирает – берем. Влезть-то в такое брюхо полдела, главное – вылезти.

– Ну а чего тянуть? Давай как обычно: монетку бросим. У меня для таких случаев еврик припасен, вражеский, для объективности.

– Бросай. Решка? Ну и что это значит? Резать?

– Нет, я на орла ставил. Уговорил, пошли курить.

Минут десять интенсивного наблюдения. Жива, вроде даже стабильна.

– Я предлагаю ее на стол не перетаскивать. Давай прооперируем прямо на кровати. Разрежешь, посмотришь, зашьешь.

– Давай, нам все равно ее не перетащить.

Разрез… Всегда говорю: держитесь в нужный момент в стороне. Из живота, как из переполненной лоханки, выплескивается литра три крови. Откуда? Удивление выражается исключительно одним образом: охуеть! Терять уже нечего, хирург с ассистентом по пояс в крови, руки опускаются по локоть в глубины живота.

– Странно, селезенка маленькая, целая. Твое предположение, значит, не проканало. Печень… Вроде цела. Откуда?

На брюшной стенке находится какое-то небольшое образование с разорванной брюшиной, похожее на гемангиому. Только откуда ей взяться в шестьдесят лет? То, что принято за селезенку, оказывается сгустком крови размером с человеческую голову.

– Вот блядь! Если бы проебали полный живот крови, нас по головке бы не погладили. Теперь лечи, собственно, кроме кровопотери тут ничего нет.

– Ну если почки не сядут, говно вопрос, шок должна прежить. Мозги пострадать не должны, мозгов у нее и так не было. У нее двойка минус, как раз заведующая ОПК просила кровь на кого-то списать, у нее пакетов пять осталось, срок годности истекает. Выливать жалко, группа редкая. Зато прикинь, доброе дело сделали, Мишкины нервы поберегли. (Мишка – санитар морга.) Вот бы он удивился, когда вскрыл брюхо, а на него бы вся эта кровь выплеснулась.

К утру тетка просыпается, нормальное давление, приличный гемоглобин. Рассказываю на обходе, так и так, полный живот крови, шок. Заведующий, уважаемый, как-то вы проглядели. Вы вчера тетку смотрели, а у вас даже никаких мыслей не возникло, что что-то тут не так. А нам на всю ночь развлечение. В ответ зав. хирургией, обращается к начмеду:

– Гемангиом в таком возрате никто еще не встречал, не бывает. Фантазируют ребята. – И при этом вроде так намекает: а не пили ли ребята ночью? И обращается к начмеду: – Я бы обратил ваше внимание на сотрудников, были сигналы, я давно подозревал. А потом снятся им всякие глупости.

Хорошо, пусть так, значит, все нам приснилось, и ночь, проведенная в операционной, залитой кровью, и утренние матюги анестезистки, что как следует не стерли кровь с аппаратуры, и стопка пустых пакетов от перелитой крови.

* * *

С утра приходит хирург:

– Слушай, пошли в операционную, хочу тетку прооперировать. Что-то мне не нравится, как она блюет.

– Так она у вас уже почти месяц лежит на отделении, обследуется, томограммы всякие делает. Гастроскопий только пять штук. Все платные клиники уже обошла. Весь месяц и блюет. Это же заведующего больная, вам-то что? Я слышал, он ее выписать собирается. Живот у нее заболел?

– Да нет, не заболел, я случайно в ее палату зашел, чую, запах блевотины у нее стал какой-то не такой, с гнильцой…

С хирургом не поспоришь, опыт, но мозги работают лучше, чем у молодых. Пошли, достали камушек. Размером сантиметров шесть, но дело не в этом. Хирург, человек со стажем в пятьдесят лет признается, такого еще не видал. Булыжник, созрев в желчном пузыре, продавил стенку желудка, провалился внутрь и пошел в путь по кишкам. Естественно, застряв на выходе из них. Четыре часа операции. Достали из кишки камушек, из сплошного рубца сформировали некое подобие желудка, накинули петлю анастомоза. Поворчать надо, говорю хирургу:

– Найдете же вы всякого дерьма. Ну кто вас просил заходить в чужую палату? Надо было ей раньше поблевать вам под ноги, может быть, давно бы уже прооперировали.

К вечеру, проснувшись, тетка просит еды, естественно, проголодалась, больше не блюет. Есть рано, пока пей водичку, промывай свой новый желудок. Надо было вовремя убирать камень, а не ползать обследоваться по модным клиникам.

* * *

Упрямство – признак тупости. Ночью уговариваю хирурга – оставь кишку в покое, не трогай. От того, что ты по ней пальцем щелкаешь, она здоровей не станет. Нет, говорит, что-то тут не так. А вдруг там разрыв слизистой? Вдруг лопнет, что тогда? Тогда плохо, но тогда не парь мозги, тогда отрезай, время два часа, а еще дел полно. Лучше посмотри на клиента, это у него кишка сжалась наверняка от голода, совсем дистрофик. Уверяю, ничего интересного там не найдешь.

Не убедил, хирург таки вскрыл кишку и достал интересное – глиста.

* * *

Очередная таджикско-узбекская разборка, в итоге кишки пьяного узбека начинают жить самостоятельной жизнью, вырвавшись на свободу из тесноты брюшной полости через разрез брюшной стенки. Пока хирурги ковыряются в кишках, анестезиолога интересуют вопросы поважнее. Первый: что за нож? По виду раны, лезвие широкое, но тонкое и длинное и заточенное с обеих сторон. Причем конец ближе к закругленному, широко распоров одну из стенок желудка, снизу, не повредил противоположную, не дойдя до диафрагмы и соответственно до сердца чуть больше пары сантиметров. Видел такие ножи у производителей шавермы, срезать мясо с вертела. Может очень даже быть, что оттуда. Пытались нарезать шаверму. Интересно второе, с любопытством изучаем ход раневого канала. Вначале прямо, потом смещается вверх, разрезая поперек кишки, сальник. Вариантов два. Либо узбек с ножом в брюхе отжигал танец живота, либо бил человек теоретически подготовленный, направляя нож после удара кверху, вспарывая кишки и пытаясь достать до более важных органов груди. Но не хватило силенок, узбек жирный, и его спас туго набитый желудок, сработав как бронежилет.

Мой ординатор-туркмен, записывающий в блокнотик слова своего учителя, то есть мои, интересуется:

– Скажите, так он бил правильно?

– Если бил человек высокого роста и не смог ударить сразу снизу вверх, то теоретически правильно. Опыта не хватило.

– А, значит, еще два-три раза тренировка, и после него к нам уже привозить не будут? Это хорошо.

Но самое интересное, что удивило, – третье. Увидев распущенные наружу кишки, в приемном отделении перепугались так, что сразу закинули узбека в операционную. Не раздев, не взяв анализов, не сделав положенных элементарных вещей. Брить живот пришлось самим уже в операционной. Но, строго, в наспех оформленной истории болезни вложена квитанция об оплате. На это хватило выдержки, успели выполнить строгое указание администрации: нет полиса – брать плату за лечение. И успели взять с узбека деньги за три дня лечения в русском стационаре, отметив на истории статус пациента: платный. Наверное, с собой у него больше не было. Странное решение, оформили бы по другой статье, как бюджетного больного, больница бы получила больше, полностью за все лечение. Но вид живых денег манит. Спрашиваю, а где в таком случае оплата за наши услуги? За операцию, за наркоз? Ели хочет лечиться платно, то пусть лежит у нас, в реанимации, отпустим, только когда оплатит все.

* * *

Два хирурга тащат в операционную тело гостя с Украины. Тело пьяное, хотя и связано крепко, но пытается отбиваться, грызет веревки:

– Отпустите! Мне надо домой, мне надо собаку кормить.

– Ты бы раньше о собаке думал, прежде чем под машину бросаться. За добавкой он пошел, козел!

– А куда вы меня везете? Зачем?

– В операционную, мудила, лежи тихо, и так у тебя полный живот крови. Сейчас тебе селезенку отрежем, вот твою собаку ею и покормишь.

– Нет, вы не понимаете, у вас, наверное, нет собаки?

– Нету у меня собаки. Зачем мне собака? У моей тещи курицы.

– Не, курица не то, вот собака – это друг человека.

– А кто тебе сказал, что курица – враг человека? Еще какой друг, самый настоящий друг.

А ведь и не поспоришь, трудно не согласиться, разве курица не друг? Съедобный друг.

* * *

Первый ночной снегопад в области. «Скорая» притаскивает пострадавшего в ДТП узбека. Узбек плох, кровопотеря, шок. Переломаны ребра, разрыв легкого, печени. Голова порезана осколками стекла. Спрашиваешь, кто он? Пешеход, водитель, пассажир? Отвечают, водитель, лобовое столкновение. А что со встречной? Там труп, даже не понять, что была за машина.

Узбек обеспечивает занятием на всю ночь. Занятие бесплатное, страховой полис есть, но страховая пошлет подальше, не оплатит, можно и не пытаться. За сутки оплатит областной бюджет, дальше – за счет больницы. Если выживет, то зависнет надолго. Спрашивается, ты зачем приехал из своей солнечной республики? Зачем едешь в снегопад по ночной дороге? Чтобы убить встречного водителя? А может, у него семья, дети? Напарник успокаивает, может, он и не виноват? Может, на встречку вылетел другой, погибший? Да как же он не виноват? Он уже виноват, он виноват уже тем, что оказался сегодня не в песке своего Каракума, на корабле пустыне, а на нашей скользкой дороге за рулем своей раздолбанной «девятки», да еще и пьяный в хламину. Звали его сюда? Приглашали?

Завтра узнаем имя второго участника ДТП. А пока хирургам приходится зашивать печень, заталкивать дренажи в плевральную полость, я развлекаюсь художественной штопкой рожи. Кровь стекает на мою наркозную аппаратуру, мешает работать. Тут уж не до красоты, как получится. Получилось плохо, но это тоже хорошо, зато сможет позировать художникам-авангардистам. Только к утру более-менее удалось привести узбека в порядок, теперь пусть развлекается новая смена.

Утро, иду с отчетом к начмеду, заодно хочу поинтересоваться, кто погиб во встречной машине. И странно, погибший какой-то Жосталбек Джани… в общем, какой-то бекович, гражданин Узбекистана. Встретились земляки.

* * *

Интересный вопрос: какая сволочь выдала права юной автомобилистке в 83 года? Первая самостоятельная поездка на дачу по шоссе «Скандинавия». Радует одно, никого, кроме себя, не покалечила.

* * *

Вечер, сижу в ординаторской. Вбегает испуганная медсестра:

– Доктор, там бабка, она, она…

– Успокойся, что она?

– Ну как вам объяснить, не могу, она…

– Говори, как есть.

– Ладно, короче, доктор, она пиздой срет!

Речь идет о бабушке, лет 90, давно лишенной коры. Первая теория, объясняющая феномен, требует уточнения:

– А она привязана?

– Да нет, она тихо лежала. А что?

– Может быть, она сама туда натолкала? Скучно старушке, развлекается.

– Да нет, что вы, я сама так подумала, но оттуда прет и прет, целыми кусками, столько не натолкаешь. Пойдемте, посмотрите, я еще такого не видела.

Вставать, идти лень.

– Слушай, не охота, я и на то, и на другое достаточно насмотрелся, бывает. Наверняка свищ у бабки, рак, скорее всего. Или, думаешь, как в известном припеве к частушкам: опа-опа, срослись… Завтра гинеколога позовем, пусть покопается, это его хлеб. Не хлеб, конечно, но все равно его работа. Хотя нет, давай позовем, несправедливо это, почему все лучшее достается нам? Поделимся.

Призванный гинеколог ясности в ситуацию не внес, засунув пальцы в бабушкины пути, начинает ворчать:

– Да вроде все тут нормально, не вижу я никакого свища. Я уж не знаю, как говно туда попало. Может, сама натолкала?

– Ты оставь свои стереотипы, ты уже третий, кто об этом сказал. Никто ей ничего туда не заталкивал, ищи.

При очередной попытке осмотра бабка выпускает через влагалище накопившийся в кишках газ. Доктор, отряхивая халат:

– Да вы, блядь, что, специально все это подстроили? Шутки у вас, вашу мать, завтра все начмеду расскажу!

– Если бы знали, как такое подстроить, тогда бы могли.

– Ну не знаю, не вижу я свища. А знаете что? Давайте-ка хирурга позовем, пусть он посмотрит.

Ну пусть посмотрит, когда все в одном дерьме, не так обидно.

* * *

Начмед:

– А что у вас за конфликт был ночью с хирургом? Жалуются на вас.

– Да ну его. Ему говоришь по-хорошему, как человеку: «Не надо брать сейчас бабку на операцию, не выдержит старушка». Совсем не потому, что час ночи. Подготовить надо, подлить. Бабка вся высохшая, недели две не ела. Если хотите, давайте я этим займусь, сам предлагаю, привозите в реанимацию. А с утра спокойно ей ногу отрежем. Так нет, надо, извините, лезть в одно место, говорит: я тебе бабку спущу, а ты напишешь, что она на столе помрет. Мое, говорю, дело, что написать в истории, не волнуйся, я смогу объяснить задержку с операцией. И часов 5–6 тут ничего не решают, бабка с этой гангреной уже три недели дома валяется. А хирург заявляет, нет, это моя история, это моя больная, я за нее отвечаю, считаю, ее срочно надо брать в операционную, а ты напишешь, что ты отказываешься, что она умрет от наркоза. Ну тут я и не выдержал: «Больная будет у меня в реанимации, и что написать в истории и что как обосновать – мое дело. Что захочу, то и напишу. Вот захочу написать слово «жопа» и напишу. И не волнуйся, обосную, зачем я это написал».

– Ну а бабка-то где?

– Мы бабку полечили, она заговорила. Послала нас, извините, на хер, показала средний палец и сказала, что от операции отказывается. Сами, говорит, себя оперируйте, и добавила обидное. Мы ее обратно на отделение отправили, пусть там лежит со своей гангреной, воняет.

– А что там за история с водянкой яичка? Почему не осмотрели больного перед операцией?

– Зачем? И тут нажаловался… Я не понимаю, зачем его вообще в заявку включили. У мужика была травма, разрыв спинного мозга. От груди он вообще ничего не чувствует, какой наркоз?

– А как же его тогда водянка беспокоит?

– Он говорит, когда переворачивается с боку на бок, яйца перекладывает, чтоб не отлежать. Вот и заметил, что одно отечное, обратился.

* * *

Как-то наткнулся в интернете на бложек, вроде коллега пишет. Не понял только кто – хирург, анестезиолог? Это не важно, главное круто. Слегка беллетризованный вариант операционного журнала. Кратко – клинический случай и подвиг. Далее сплошной героизм. Народ читает, народу нравится, десятки комментариев, правда, много удаленных. Нет, не зависть, просто думаю, а почитаю-ка я свой журнал экстренных операций, тоже интересно, почти за каждой строчкой – судьба… Заодно проверю, соответствует ли электронный журнал бумажному, квартальный отчет не за горами. Не успел за день, зачитался третьей графой, ФИО. Скопировал на память список больных за последние два месяца, будем анализировать. Там, где пропуски, там удалены славянские фамилии, их не много.

Холдаров Хамидулло Хабибулло оглы

Матмуратов Инболджон Эрмаматович

Павилайнен Ээро Армасович

Махкамов Салим Ахмаджонович

_

_

Сайдилаев Туйчи Нурмахамедович

Мамирахимов Шавкатбек

Шарафиддинова Шарафат Зайналобидиновна

Хамедулаев Акмал Акрамджанович

Нургалиева Аделина Зуфаровна

Шукуров Мирсалол Хосил оглы

_

_

Буранова Ирода Исомитдим кызы

Алимжонов Артур Сайджонович

Насыров Марат Раисович

Абдурасулов Жамшид Абдугоппор оглы

Мосолиев Холбой Богирович

Михай Анвар Конфетович

Джуракулов Хасан Салимович

_

_

Бабиев Мирзохужа

Курбаназаров Жаногид Холмурадович

_

Бабахонов Боташ Рамилович

Рамазанов Вахат Вахидович

Мирзамахмазова Мубарак Жамолидин кызы

Хаитбаев Бахадир Базарбаевич

Матирзаев Расулбек Рузматович

_

Пирниязов Азамат Календерович

Да, кстати, это обычная районная больница в средней полосе России. А еще спрашивают, с чего это вдруг знаю несколько слов по-узбекски? Кроме всем известного «Куш келибзис», добро пожаловать.


Так начинаешь верить в судьбу. Стоило мусульманину приезжать из среднеазиатской республики, не просто в Россию, а в район, где среди верующих преобладают лютеране, чтобы по пьянке попасть под колеса к православному священнику? Тоже, по слухам, не вполне трезвому.

* * *

Пациент вступает в доверительную беседу с анестезиологом. Внешность врача располагает к откровенности.

– Слышь, брат, я это, я своему козлу не сказал, а тебе скажу. Я иногда ширяюсь. Ты имей в виду, ты мне того, дозу побольше вкати, а то меня не возьмет.

Под словом «козел» подразумевается лечащий врач-травматолог. Несмотря на категоричность заявления, с ним отчасти можно согласиться.

– А то я бы сам не догадался, что ты ширяешься. Полная коллекция гепатитов. СПИДа-то хоть еще нет?

– Не, СПИДа нет. А ты чего мне будешь делать?

– Маркаин.

– А это что?

– А это почти как кокаин, только посильней. Только вводить его нужно прямо в мозг. В вену не канает. Кокаин-то пробовал?

– А то! Круто! Давай, я люблю новое.

– Ну поворачивайся на бок, один укол в поясницу.

Товарищ послушно поворачивается, получает дозу анестетика в спиномозговой канал. Остается подождать начала действия. Любитель нового ждет «прихода», настраиваясь на приятные ощущения, напевает песенки. Сплошной позитив.

– Скажи, ногам тепло стало?

– Тепло, доктор, тепло. Классно… Доктор, а чего я ногами пошевелить не могу?

– Ничего, это нормально.

– Доктор! Что это за «приход»? У меня отнялись ноги!

– Не волнуйся, это бывает.

Санитарка присоединяется к разговору:

– Мил человек, а ты ж наркоман? А теперь приказ, не слышал? Всем наркоманам укол делать в спину, чтоб ноги отнимались. Теперь ты за наркотиком не побежишь, все, отбегался…

– Доктор, помогите! Я серьезно ног не чувствую, отпустите меня, я не хочу!

– Ладно, лежи. Так и быть, получи ампулу сибазона. Спи.

Стойкость гражданина к воздействию психотропных средств оказалась преувеличенной. От одной ампулы, после перенесенного стресса, два часа крепкого сна.

Предоперационный осмотр

Совсем забыл, есть ведь в нашей больнице хирургическое отделение. Хирурги обленились, не оперируют, только в экстренных случаях. И правильно, зачем? Никто операции не оплачивает, стимула нет. Что лечить холецистит но-шпой, что оперировать, цена одна. Затраты разные. И вдруг подают заявку на плановые операции, на завтра, сразу пять. Надо вечером сходить, посмотреть. Заодно вспомнить, совсем забыл, как это делается.

Палата не из элитных, но и не гоблинская, так, для среднего класса, местами горят лампочки. Селяне уважают, расселись на кроватях, ждут осмотра. Мужичок средних лет, грыжа.

– Ну, давайте сразу определимся, надолго операция или нет. Грыжа большая?

– Ну!

Вываливает наружу мошонку размером с авоську.

– Черт, это надолго. И как вы такие отращиваете? Вы что, к врачу идете, только когда яйца уже почесать не можете? Когда уже не достать?

В палате одобрительный гул, доктор шутит.

– Так не болит, чего идти? Подвяжу полотенцем, хожу, нормально.

На соседней койке мужичок интеллигентного вида интересуется:

– Да это что! Вы у нашего уездного главы яйца видели?

Вопрос как-то даже ставит в тупик, и самого-то волостного главу не встречал, а если встречал, так не помню.

– А чего, он их всем показывает?

– Да не, он, короче, когда садился, у него два шара таких свисали со стула. Во! С арбузы! Вы ж его потом оперировали.

– Не помню. Может быть. Ладно, тут работы часа на три, наркоз будет общий, будем спать. Чего во рту делается, зубы не качаются?

– Нет.

– Чего нет?

– Зубов.

– Это хорошо. Короче, с утра не есть, не пить, все понял? Тогда распишись, что на наркоз согласен. Вот тут, где галочка.

* * *

Странно, вроде бы уже много лет, а до сих пор пугает вопрос, услышанный от незнакомой женщины:

– Здравствуйте, а вы меня не помните?

И в очередной раз как-то становится тревожно – когда, где? Почему должен помнить? Так и сегодня утром на улице подходит незнакомая женщина, за руку держит девочку лет семи. Симпатичная…

– Здравствуйте! Я так рада вас видеть! Вы меня забыли?

Видимо, заметила какой-то испуг на лице:

– Да вы не волнуйтесь, я Наташа. Помните, я пять лет назад к вам с девятого этажа прилетела? Вы тогда меня с Игорем Анатольевичем по частям собирали.

Отлегло, вспомнил:

– Конечно, помню! Как тут забыть, это как раз в мой день рождения было, только собрались вечером посидеть после работы, отметить, и такой подарочек мне прилетел, спасибо.

– А я так рада, что выжила.

– Так и я рад, молодец. Вот тогда не думал, что выживете, честно не думал.

Случай был действительно редкий. Законченная наркоманка, перейдя уже на «крокодил», решила выпрыгнуть в окошко с девятого этажа. Помнится, из всех длинных трубчатых костей целым осталось только одно плечо и, кажется, одна из костей предплечья. Разорваны легкое, печень, селезенка. Рассыпались тазовые кости. Шансов практически не было и у здорового, а тут еще в придачу ВИЧ, полный набор гепатитов. Но каким-то чудом выкарабкалась. И что удивительней всего, слезла с «крокодила», переломалась, пролежав под наркозом две недели. Когда вышла из шока, пытались ее перевести в солидную клинику, случай явно не нашего уровня, уровня сельской районной больницы. Но куда? Кому нужна наркоманка со СПИДом? Пришлось самим.

– А когда соберетесь железо удалять? Сколько там пластин у вас еще осталось?

– Соберусь, обязательно приду, а куда мне еще идти? Просто сейчас некогда, дочка в школу пошла.

– Ну, тогда не прощаюсь, до встречи. Если что, звоните, правда буду рад.

* * *

Ненавижу вид из окна оперблока, а особенно на рассвете, когда перед этим любуешься на него весь вечер и всю ночь. Красивый вид сверху, с пятого этажа, особенно на закате: озеро, лес. Когда наблюдаешь, как за лесом садится солнце, а через несколько часов появляется с другой стороны холма. Красиво и зимой, и летом, и в солнечный день, и в грозу. Глаза бы мои его не видели.

Пару лет назад в очередной раз смотрю на природу, наблюдаю, как с горки скатывается автомобиль марки «Запорожец», мыльница, проезжает по льду метров 200 и останавливается. Стоит, из авто никто не выходит. Становится интересно, в чем дело? Час, два, вокруг никакого движения. Тревожно, не иначе, кто-то потерял рассудок и съехал с дороги, а теперь сидит внутри без всякой надежды на помощь. Жив ли? Надо сходить, посмотреть. Находится пара добровольцев прогуляться, спуститься вниз к озеру.

Все оказывается просто. У «Запорожца» вырезан кусок днища, человек спокойно сидит, просверлил во льду лунку, ловит окушков. Удобно, черт возьми, тепло, автономная печка. Спасателей, естественно, посылает по известному адресу, распугаете рыбу.

* * *

Начмед интересуется:

– Где вчерашний больной с травмой черепа? Почему он у вас убежал из приемника?

– Он, извините, мудила. Услышал, как хирург говорит мне по телефону:

– Слушай, посмотри одного кадра в приемном. Может быть, его оперировать придется.

– Срочно? – спрашиваю.

– Да нет, сейчас его на рентген отвезут, минут через двадцать подойди.

Спускаюсь, в приемном тишина, ни больного, ни хирурга. Одна медсестра за столом.

– А где все? Мне что, делать нечего, к вам бегать? Где больной?

– Убежал. Васильич сказал санитарке: «Давайте, снимите ему голову и на отделение», и все, тот услышал, вскочил и за дверь. Наверное, не так понял…

* * *

Приказы для того и нужны, чтобы их нарушать. Накануне перед праздником строгое указание: на работе никаких корпоративов. Замеченные в употреблении будут наказаны. Утро, захожу в кабинет к эндоскописту. Доктор задумчиво слушает свой личный плейлист, говорит, помогает при проведении процедур.

– Пошли, – говорю, – в честь праздника по соточке накатим.

– Не, не могу, мы вчера посидели. Голова болит. А вы чего не пришли? Наши функциональные женщины с диагностики вас так вчера звали. Салатиками соблазняли, вкусными. Как вы смогли устоять, не понимаю.

– Ну, с каждым годом устоять все легче. Пошли, заодно здоровье поправишь.

– Ты послушай, хорошая песенка, подходящая, старый добрый Лаэртский. Все как сегодня. Ладно, пошли, только у вас там хирурга Васи нет?

– Нету Васи. Вася у себя спит. А зачем он тебе?

– Я его с утра убить обещал и убью. Прислал мне сегодня бабку на колоноскопию. Я его спрашиваю, зачем? А он мне говорит, понимаешь, я ее выписать никак не могу. Думает, после меня она сама попросится домой. Скорее я после нее уволюсь. Ты посмотри на стены, кто теперь это будет отмывать? Вот и слушаю песенку, летит из жопы говно…

* * *

Смотрю, как старый наркозный аппарат ритмично надувает резиновый мешочек, искусственные, так сказать, легкие. Новый, купленный по программе модернизации, накрылся, не проработав года, дерьмо оно и есть дерьмо, пусть и стоит миллион. Не рассчитан он на суровую российскую реальность, влажность воздуха в системе ему не нравится, капризничает. Отказывает в самый неподходящий момент. Сколько раз приходилось вместо него дышать вручную, сжимая в руке дыхательный мешок. А я уже не молод, мне эти упражнения ни к чему. Это молодежи полезно, руки тренировать, чтобы не отвыкали. К тому же стресс, для врача, естественно. Достал из кладовки старую надежную пыхтелку фирмы «Дрегер», готовую к списанию. Пусть поработает часок, проверим, готов ли он к работе, можно ли доверить ему надувать настоящие легкие. Мешок жестий, аппарат орет: высокое давление на вдохе! Думает – разжалобит, обращу внимание. Хрен тебе, качай, сдохнешь – спишем окончательно.

Почему-то вспомнился случай, пример, как надо отвечать на поставленный вопрос. Четко, кратко, без лишних деталей. Второй курс института, субботник. Уборка листьев в парке. А после субботника что? Понятное дело что, водочка. И уверенность, что сегодня больше никаких занятий. Когда все разбрелись по кустам и вволю попили, декан неожиданно погнал всех в институт: ничего не знаю, после часа дня занятия никто не отменял. И моя группа попадает на физиологию, писать контрольную. Двойки получили все, но не в этом суть, интересные были ответы. Вопрос в контрольной работе: «Значение эластической тяги легких». Ответ: «Значение эластической тяги легких очень велико». Точка. А ведь не поспоришь, все верно. Но парнишка получает свои два балла. Жаль, сейчас он в сумасшедшем доме. Навсегда.

* * *

Безнадежной бабушке надо ампутировать руку. Заведующий хирургией думает, кого из хирургов послать на операцию, кто еще не отрезал рук. У бабушки нет шансов выкарабраться, пусть молодежь учится. Предлагаю поискать анестезиолога, который еще самостоятельно не проводил наркозов. И таким образом свести шансы к нулю.

* * *

Жара, у народа плавится мозг. Знакомый пациент с очередным, третьим по счету ножевым ранением в живот. Говорит, что случайно, вечером вышел на улицу подышать воздухом. Навстречу человек, и знать его не знаю, а он ни с того ни с сего меня ножом в живот… Надоел ты мне со своими рассказами. Когда же тебя зарежут окончательно? Спрашиваю, а в прошлом году тебя с распоротым брюхом привозили тоже случайно? Нет, говорит, я тогда человека спасал!

Дежурных хирургов не хватает, помочь зашить живот просят дежурного гинеколога. Мог бы и я, но у меня и своих забот хватает. Ничего, пусть спит до утра. Утром огорчу. Скажу, все, парень, тебя зашивал гинеколог, и теперь тебя смело можно назвать одним словом: пизда, то есть именно тем, кем ты теперь стал. Заслужил на все сто.

Утренний обход

Патриархальная семья

Начмед требует подробного доклада. Рассказываю:

– Больной, шестьдесят лет, глава настоящей патриархальной семьи. Человек, известный в поселке, имеет пятнадцать детей. Правда, сейчас осталось четырнадцать, один из сыновей задушил своего брата. В последнее время больной исчез из поля зрения односельчан. До этого его ежедневно видели в магазине покупающим продукты питания для семьи. В продуктовый набор в течение многих лет неизменно входили бульонные кубики «Кнорр», водка и одна конфета «Чупа-Чупс».

– Вы себя-то послушайте, что за бред вы несете? Какие кубики? Какой «Чупа-Чупс»?

– Леденец такой, круглая радость. На закуску хватит всей семье, каждый лизнуть сможет…

– Короче, что с ним?

– Кахексия. Уросепсис, септический шок. Состояние преагональное, лечится. Ждем.

– Хорошо. Уросепсис откуда?

– Вероятно, рак мочевого пузыря. Шанкр у него еще на конце…

– Главное – страховой полис у него есть?

– Да, есть. Дети передали со «Скорой». Вот он. Тут даже для нас надпись оставили.

– А что там написано?

– Я без очков не разберу, вот, прочтите.

Начмед берет полис, читает:

– Уважаемые врачи, вы заебетесь нас лечить… Подпись. Кто это написал?

– Дети, наверное. Если их четырнадцать, то они абсолютно правы.

– Вообще странно, почему-то я про эту семью не слышала. Пятнадцать детей, такая редкость, это не шутка. Нет, ну я слышала про семью у них в поселке, где семеро детей и родители тоже алкоголики, но чтобы пятнадцать!

– Я тоже не слышал. Просто о таких семьях не пишут в газетах. Им не высказывают пожеланий не останавливаться на достигнутом. Но, говорят, пособие на детей они получают исправно, на «Чупа-Чупс» хватает. А мы, наверное, говорим об одном и том же семействе. С ними сейчас действительно только семеро остались. Но соседи утверждают, что всего детей пятнадцать. Просто они их раздавали своим родственникам, знакомым, тех, что чуть поприличней получались. Ну как котят. Не топить же…


Начмеда разрывает от крика:

– Это что такое? Вы мне историю на вскрытие подаете, а где, где, я спрашиваю, рентгенограмма грудной клетки?

– Мы не успели. Его к нам привезли практически в агональном состоянии. Он у нас всего полчаса прожил. Диагноз подтвержден, рак легкого.

– Вы что, не помните мой приказ? Всем поступающим в реанимацию делать рентген!

– Ему две недели назад делали. Зачем человеку лишняя лучевая нагрузка?


– Больной, пятьдесят лет. Поступил к нам с целью опровергнуть сложившееся мнение, что все пациенты нашей районной больницы на редкость гоблинизированная публика, алкаши, наркоманы и прочие маргиналы. Доказал, что это далеко не так. Порой, к сожалению, и попадается деклассированный элемент, отброс общества. Но это в исключительных, единичных случаях, а в большинстве своем наши люди вполне образованные и современные, знакомы с достижениями прогресса. И пусть будет стыдно тем, кто считает наш передовой рабочий класс отсталой серой массой, не способной к творческим порывам.

– Короче, с чем больной?

– Инородное тело сигмовидной кишки. На рентгенограмме отчетливо видны две мизинчиковые батарейки и нечто, напоминающее моторчик. Прооперирован. К счастью, кишку вскрывать не пришлось, предмет удалось выдавить наружу. Извлеченный девайс оказался женским фаллоимитатором.

Начмед:

– А кто он по профессии?

– Сварщик.

– Ну так объясните ему, что это дурной тон, запихивать в задницу женские вибраторы. Козел…


Начмед читает табличку над кроватью больного:

– Инородное тело толстой кишки… Так, интересно, рассказывайте. Что это за инородное тело?

– Пешка.

– Какая пешка?

– Шахматная.

– А как она там оказалась?

– Понятия не имею, не выяснял. Сейчас в Сочи идет матч за шахматную корону, может быть, тоже решил сыграть партию, но не нашел лучшего партнера. Или как анальную пробку использовал, не рассчитал размер, провалилась.

– Достали?

– Да, к счастью, обошлись без операции. Конечно, порвали слегка, но ничего, ему не привыкать.

– А что он тогда у вас делает?

– Спит. Пришлось ночью слегка успокоить, дергался.

– А синяк под глазом – ваша работа? Успокаивали?

– Как можно… Нет, мы эндоскописта вызывали. Он хоть и недоволен был, но руки не распускал. Ворчал только: «Ну за что мне такое наказание? Я же в детстве никогда лягушек через соломинку не надувал. А теперь только этим и занимаюсь. Разве что соломинка потолще и жаба побольше».

– Ну хорошо, как только проснется, гоните этого шахматиста. Идиот. И смотрите, чтоб на вас не пожаловался за побои.

– Не волнуйтесь, не посмеет. Будет жаловаться – мы ему ферзя затолкаем.


Приятель звонит с утра:

– Слушай, не возьмешь к себе мою тещу на пару дней? Если надо, я заплачу. Мне бы сейчас только с переездом разобраться, я ее сразу заберу.

– Говно-вопрос. А чего с ней?

– Инсульт с ней случился. Приехала к нам в гости на новоселье, с Краснодарского края, а тут ее паралич разбил.

– Сочувствую. Помогу, конечно. Готов даже с тобой поменяться, только у меня тещи нет.

– Ну а тебе-то зачем теща парализованная? Будет теперь лежать овощем. Короче, разберусь с делами, отправлю домой. А то, понимаешь, нашла повод задержаться в гостях.


Начинаю ощущать себя семейным врачом. Утренний обход, докладываю начмеду очередной клинический случай:

– Больная…… шестидесяти лет, многодетная мать. Вы должны помнить ее супруга, главу семейства, который умер у нас где-то в начале года от уросепсиса. У которого было четырнадцать детей. Тот, который постоянно покупал в магазине на закуску конфеты «Чупа-Чупс»…

Начмед:

– А, конечно, помню, это у него еще на страховом полисе кто-то из детей написал, что, уважаемые доктора, вы зае…, извините, затрахаетесь нас лечить? А с ней что случилось?

– Совершенно верно, это его вдова. Пациентка с тех пор, естественно, пьет с горя, уже полгода. Говорит, что пьет водку хорошую, по сто пятьдесят рублей. Эконом-класса. Говорит, что покупает в магазине. Но теперь приходится пить без закуски, поэтому сегодня ночью поступила с кровавым поносом, с острой кровопотерей. Гемоглобин около сорока. Кровопотерю восполнили, на утро гемоглобин девяносто пять. Данных за продолжающееся кровотечение нет. Источника пока не обнаружили, сегодня планируется колоноскопия после соответствующей подготовки. Кстати, у нее сегодня день рождения, заодно поздравим, клизмой…

– Хорошо, вы уж постарайтесь. Можете с шампанским. Пойдем дальше…


Обход начмеда на терапевтическом отделении. Начмед – женщина утонченная, с претензией на интеллигентность. Для своих лет выглядит более чем стильно. Хотя никто не догадывается, какие для этого прилагаются усилия. Я тоже не догадываюсь, просто знаю.

Заходит в очередную палату. Мужичок средних лет, с запущенной сердечной недостаточностью на фоне, естественно, алкогольной кардиопатии, который ниже пояса больше напоминает мешок с водой, неожиданно вскакивает с кровати:

– Доктор, как здорово, что вы пришли! Я вас так ждал!

На лице начмеда удивление:

– А мы разве с вами знакомы?

– Нет! Но я вам сейчас такое покажу! Смотрите, что они тут со мной сделали.

И одним движением сбрасывает больничные штаны, вываливая наружу свое хозяйство. Хозяйство размером и видом больше напоминает две перезрелые дыни сорта «Колхозница».

– Вот, видите!

Начмед:

– Ой, ой! Уберите, что вы делаете!

Но мужичок угрожающе приближается к ней. Начмед в ужасе выскакивает из палаты. Слава богу, обход закончен.

– Ну и больные у вас. Вы хоть с ними работу проведите.

Обещаем провести, но слово не сдерживаем. В свой прыжок больной вложил последние силы. Тромбоэмболия легочной артерии, в клинической смерти его везут в реанимацию. Ничего сделать не удается.

Через час стучусь в кабинет начмеда, приношу на подпись историю болезни:

– Подпишите. Все. Заведующие сегодня все на конференции, я сам эпикриз написал. Пока паталогоанатом домой не уехал, может, сегодня еще успеет к нему на прием.

Начмед берет в руки историю.

– Как это все? Он что, умер?

– Умер.

– Когда это случилось? Мы ведь только что с ним беседовали.

– Вот сразу после беседы он и умер. Он вас дождался, видимо, осуществил свою мечту. А как без мечты жить…

– Ладно, что вы ставите? ТЭЛА? Ну смотрите, чтоб расхождений не было.

– Не будет. Обещаю.

Паталогоанатом, услышав историю танатогенеза, сгибается от смеха:

– Ой, бля, не могу, я только представлю рожу нашего начмеда… Ты на его мотню посмотри, любого испугает. Нет, ты иди, все нормально. Только справку я сейчас уже написать не смогу. Родне скажи, пусть в понедельник придут.

С утра с нетерпением дожидаюсь травматолога, назрел вопрос:

– Слушай, я все понимаю, только не пойму одного, ты что, уже всех местных гопников прооперировал? Где ты таких берешь? Вот где ты взял этих трех братьев с Вологодчины?

– Завидуешь, да?

– Естественно. Как тут не завидовать, со всей страны вся гопота почему-то едет исключительно к тебе.

– Ну а ты их посмотрел перед операцией, хочу их всех сегодня взять, прооперировать и на х… Там все нормально, можно подавать?

– Нормально. У тебя всегда все по историям нормально. Кто их так отхерачил?

– Да местные, такие же гоблины, арматурой им руки перебили. Так смотрел?

– Смотрел… Полчаса у тебя на отделении просидел, с медсестрой твоей чай пил, ждал, когда они все втроем поссать сходят.

– А чего так?

– А ты сам подумай, у них на троих одна здоровая рука, пока он себе достанет, пока братьям. Ты в следующий раз, когда будешь оба предплечья сразу гипсовать, ты одно вниз опускай, чтоб сам достать смог.

– А вообще да, не подумал. Надо всем дежурным будет сказать.

– Скажи, а то как-то им неудобно. Хоть и гоблины, но забавные, как дети. Я как понял, их все время бьют. На всех необъятных просторах родины. Я от смеха с ними с трудом говорить мог. Одному где-то под Воронежем челюсть сломали, давно, рот с трудом открывается, зубов нет, шепелявит как Кирпич: «А мне доктор шказал, шо я после операции таншевать шмогу». Смотри, не подведи, детей нельзя обманывать.


Звонок в реанимацию:

– Скажите, каково состояние больного Степанова?

– Извините, мы по телефону справок не даем. А вы кем ему приходитесь?

– Ну это почему же? Я его внук, я его единственный наследник!

– Извините, а о каком состоянии вы спрашиваете?


С возрастом допускаешь одну ошибку, чья-то неопытность кажется глупостью. Задаю, казалось бы простой вопрос клиническим ординаторам:

– Скажите, какова в данном случае цель промывания желудка? Когда известно, что прошло уже не менее четырех часов и человек заведомо выпил не больше десятка таблеток? Выпил бы больше, сейчас не был бы в сознании.

Начинают рассказывать. Надо, говорят, положено, потому что мы не можем быть уверены, может быть, выпил больше, необходимо очистить желудок. Самый умный вспоминает про циркуляцию отравы по энтеропеченочному кругу… Глупости.

– Ерунда. Ваша цель – это так промыть желудок, чтоб в следующий раз, если у человека возникнет желание покончить с собой, у него даже не появилось мысли пить таблетки. Чтобы он запомнил эту процедуру на всю жизнь. Если он стойкий суицидник, пусть он повесится, пусть он бросится под поезд или в окно, но никогда в жизни больше таблетки пить не станет.


Докладываю:

– Больной, тридцати лет, жертва недобросовестной рекламы, которую создали наши средства информации курительным смесям. На рекламу ведутся даже те, чье дело – потомственный алкоголизм.

В прошлом неоднократно лечился у нас по поводу алкогольных психозов алкоголик с пубертатного периода, изредка баловавшийся метадоном, перенес тяжелую черепно-мозговую травму, трепанацию черепа. Решил попробовать новых ощущений. О нем мы слышали еще за два дня до его поступления в стационар, из подслушанных разговоров в поселке. Две местные жительницы обсуждали тему.: «Тебе-то хорошо, твой-то пьет. А мои чего учудили, обкурились какой-то дури, третий день голыми в простынях по стене дома лазают, по балконам, вверх-вниз». Наконец вчера вечером трое друзей, тоже обсаженных, но в меру, привезли нашего давнего знакомого, возомнившего себя Бэтменом. На вопрос, зачем привезли сами, зачем обдолбанными ехать в темноте, по сельским дорогам, друзья ответили, что у них машина надежная и называется она «Бэтмобиль». Пока мы решали, что надо их задержать, надо хотя бы предупредить гаишников, друзья уже улетели на нем в темноту. Пациент утверждал, что послан к нам с великой миссией спасти всех наших больных. Пока аминазин не подействовал.

– Спас кого-нибудь?

– Да, вот у бабушки на соседней койке, к которой мы уже подкатили аппарат ИВЛ, от страха неожиданно прекратился астматический статус. Но не смог спасти лесоруба, которому упавшим деревом на куски раскололо череп, хотя и предлагал свою помощь в проведении трепанации, имея в этом деле немалый личный опыт. На данный момент ориентирован, понимает, что находится в больнице. Критика снижена…

Начмед, обращаясь к пациенту:

– Кто ты? Откуда?

Ответ был дан четкий:

– Как вы мне все остопи…ли! Сколько раз вам можно повторять, что я – Бэтмен!


Начмед:

– У этого пациента родственников кто-нибудь видел? Мне поговорить с ними надо, как они своего отца до такого состояния довели.

– Да, я видел. Приходи, я с ними разговаривал. Объяснил, что дедушка болеет, тяжело…

– И где же они?

– В церковь пошли…

Утренний обход. Начмед читает табличку над кроватью больного:

– Катаральный аппендицит… 25 лет. И что, все?

– Все.

– Ну так а что он у вас со вчерашнего дня делает?

– Спит…

– Вы мне объясните, почему он у вас уже почти сутки не просыпается?

– В оперблоке Степановна дежурила, санитарка…

– Понятно. И чего она на сей раз ляпнула?

– Да ничего. Только спросила, успел ли он причаститься перед операцией. Ежели не успел, вон в окошко церковь видна, помолись на всякий случай, мало ли чего… Ну, мальчик немного разволновался, пришлось резко погасить, слегка перестарались. Вот он до сих пор и спит.


Начмед гордится своим даром предвидения:

– А я говорила! Я предупреждала, что он алкаш! Вот, полюбуйтесь, естественно, белочку поймал. Теперь лечите.

Приходится разочаровать:

– Никакой белочки у него нет. У него собачки. Две у дверей, одна под кроватью, маленькая, зовут Жуля. Он с ней всю ночь разговаривал. Тихо, никому не мешал, мы его даже не грузили. Лежит спокойно, что-то негромко булькает, как задница под водой.


С утра привычные вопли начмеда:

– Так! Я вас спрашиваю, почему к больному не вызвали нейрохирурга? Вы мне за это ответите!

– Вызывали, не приехал. Я лично с ним разговаривал, он извинился, сказал, что занят. Его срочно вызвали в Кириши, кому-то тыкву долбить. Сегодня же Хэллоуин, надо… Предложил самим.


Начмед:

– Почему, почему я случайно узнаю, что ваш больной вчера выдал остановку? Что было десять минут реанимации??? Что теперь у него в голове, остались какие-нибудь мозги? Или сплошное, извините, говно? И объясните мне, почему в истории ваши доктора ничего об этом не написали?

– Он алкоголик. Гоблин. Мозгов у него нет и не было. Делирий у него, вполне имеет право сдохнуть. А как лежал он на трубе, так и лежит. Ничего страшного с ним не случилось. Лень было записывать.

– А где написано, что он гоблин? Где, я спрашиваю? Никто не посмотрит, что он алкаш. Молодой мужчина, тридцать шесть лет. А вот следы от дефибриллятора как теперь скроешь? Мне его родня уже все телефоны оборвала, спрашивают. Какая сука им сказала, что он в тяжелом состоянии?

– В справочном сказали. Там всем так говорят: «Состояние тяжелое, температура нормальная».

– Хорошо, а почему он у вас на ИВЛ был?

– Его успокоить не удавалось, кабан здоровый, все вязки порвал. Все представлял, что у него в руке поводок от собаки. Дергал и кричал: «Полкан, ко мне, ко мне, сука!!! Взять их!» Еще ему казалось, что напротив него стоит микроволновка, а в ней люди крутятся на тарелке.

– Короче, он выживет?

– Да выживет, никуда он не денется. Вон как трубочку жует. Оральный автоматизм есть, ему вполне достаточно, сосать сможет. А смерть? Смерть для него дело привычное. Я его лет двадцать знаю. Он каждый день умирает, и воскресает каждый день. И ничего, пока живой.

– Ну не дай бог похороните, пока ожоги на груди не заживут. Что родным скажете? Утюг уронили? Убью всех.


Начмед:

– Ну когда вы научитесь разговаривать с родственниками больных? Ну неужели нельзя по телефону сказать, что случилось с их близкими? А вы: «По телефону справок не даем, приходите, побеседуем». Они потом мне звонят, главврачу звонят. Я должен все это выслушивать?

– А кто жаловался?

– Мужчина, его жена у вас лежит после ДТП.

– Это та, которая со скутера по пьянке упала?

– Наверное, та, но все равно, поймите, у человека горе, психологическая травма.

– Травма. Некому щи сварить? Так он после звонка приходил, я с ним разговаривал.

– Ну и как он?

– Да похоже, что вся его жизнь – одна сплошная травма, начиная с родовой.


Люди торопятся жить…

Родственники у входа в отделение:

– Скажите, пожалуйста, можно маму без вскрытия забрать? А то нам в справочном сказали, что состояние тяжелое.

– Тяжелое, но в ближайшее время бабушка умирать не собирается. И потом, это не ко мне, это к начмеду. Только напрасно, можете не ходить, начмед после операции без вскрытия не разрешит.

– Но почему? Поймите, она человек глубоко верующий, она и к врачам-то не ходила, а если я вызову доктора на дом, то она, извините за выражение, его просто на х… посылала. Да-да, именно так и говорила: «Зачем ты мне его привела, пусть идет на х…»

Разговор начинает надоедать.

– Слушайте, идите домой. Вскрытие, собственно, уже сделали, осталось только дождаться смерти. Идите, если что случится, я вам позвоню.


Докладываю:

– Очень интересный клинический случай. Больная сумасшедшая, с выраженным негативизмом к персоналу, если проще – всех посылает, извините, на три буквы. Направление «Скорой помощи» дает скупую информацию, графа «Обстоятельства» заполнена одними причастиями: «Найдена лежащей, хрипящей, ничего не говорящей». Поэзия. Диагноз: нарушение мозгового кровообращения. Наш невролог согласен, ставит диагноз: ишемический инсульт в области правой среднемозговой артерии. Описывает монопарез левой руки, снижение рефлексов. Рука действительно не двигается, потому что больно. Обычный вывих плеча. В результате нашел себе занятие, пришлось вчера вправлять под наркозом.


Начмед:

– Слушайте, а что с ним случилось? Вся кожа на голове разодрана.

– Люстра на него упала, он ее случайно топором задел.

– ?

– Бухали они вдвоем с мамой, а мама в один момент стала утверждать, что на люстре сидит маленькая женщина. И смеется, значит, над ними. Вот сынок и пытался ее оттуда выгнать, люстра разбилась и упала ему на голову.


С утра голова соображает с трудом. Затрудняюсь ответить на простой вопрос. Хотя наверняка возможны варианты.

Начмед:

– Кроме него, пострадавших в ДТП не было?

– Нет, он врезался в разделительную полосу. В машине он был один.

– Он водитель?

– Скорее всего – да.


Травматолог:

– Слушай, дай наркоз бабушке. Надо репозицию сделать.

– Чего репозицию?

– Предплечья.

– А старенькая бабушка?

– Старенькая, на операцию брать страшно.

– Ну так сделай под местной. Помрет она еще от наркоза.

– Да нет, под местной хорошо не сопоставить.

– Сопоставь как получится. Или ты хочешь, чтоб бабушка на прощание тебе прямой ручонкой помахала?


Начмед:

– Вы помните больного, вы его еще переводили в областную больницу с циррозом печени? Ему операция планировалась. Не узнавали, чем закончилось?

– Еще бы не узнавали, узнавали, еще как. Там такая история получилась. Перевели. Он как лежал у нас голый, так его на носилках и понесли, только простынкой накрыли. А кто-то из местных жителей увидел. И сразу слух пошел, а, Витька помер! Его старушке маме сообщили, та подсуетилась, костюмчик справила, гробик заказала. И ждет, когда мы позвоним. Ума не хватило позвонить самой, поинтересоваться, видимо, сама-то рада была, достал ее сынок. Ну и отметить это дело не грех. А алкаш поправился, домой пришел, как раз типа на девять дней, здрасте. А его давно ждут, уже поминки справляют. Гроб стоит посреди избушки. В результате часть команды поминальщиков попадает к нам с белой горячкой, понятное дело, стресс, а сам больной так на своих поминках упился, что до нас не дошел, замерз на обочине у своего дома.

– Значит, зря переводили?

– Похоже на то. Артель «Напрасный труд»…


Докладываю на обходе:

– Женщина, семидесяти пяти лет, имеет очень непослушную дочь.

Начмед:

– При чем тут ее дочь? Я спрашиваю, что с ней!

– Так я и рассказываю. Они вместе с дочерью выпивали, не знаю точно сколько, дня два или три, потом дочь вспомнила, что ей пора на работу. Выкатила из гаража свой внедорожник «Ниссан», собралась ехать. Мама, естественно, встала перед машиной, расставила руки в стороны: «Не пущу!» Но разве удержишь руками двухтонный внедорожник? В итоге: перелом таза с нарушением целостности тазового кольца, вдавленный перелом черепа, перелом восьми ребер справа. Прооперирована, наложен аппарат наружной фиксации, декомпрессионная трепанация черепа. В настоящий момент находится на нейровегетативной блокаде, искусственная кома. Уровень сознания оценить невозможно…


Утренний обход. Начмед:

– Коллеги, вы, наверное, все знаете, что наш безногий депутат вчера наконец-то помер.

Речь идет о депутате местного законодательного собрания, дегенерате-алкоголике, который последние пару месяцев жизни провел в нашей больнице по приказу чуть ли не самого губернатора. Обе ноги, по самое не балуй, он потерял раньше, разбившись на машине. Начмед продолжает:

– Диагноз всем известен, подтвержден, рак легкого, четвертая стадия. Тут проблем не будет. Прошу об одном, еще раз просмотреть всю историю, исправить все недочеты, и не дай бог, на вскрытии будут какие-то случайные находки. Кстати, зачем ему мочевой катетер засунули? Он мне на это жаловался. По-моему, он и сам мочился прекрасно, причем везде.

– Понимаете, он режим нарушал, а выписать его за нарушение режима мы же не могли…

– Я знаю, что он режим нарушал, каждый день по литру вискаря высасывал, сволочь. Вечно со своей каталки падал.

– Да нет, не только в этом. Он подругу себе завел, ну ту сумасшедшую, которой пришлось ноги ампутировать после обморожения. Да-да, ту самую, которая в лесу жила. Ну и начал близко с ней, так сказать, общаться, короче, они в его палате совокуплялись…

– То есть как это?

– Да так, просто трахались. А уж как они это делали без ног – это их проблемы. Вот мы и испугались, как бы чего не вышло. Ей-то всего тридцать, баба телом здоровая, только на голову больная, еще залетит ненароком. А после выписки мы же ее собирались сразу перевести в дурдом, вдруг она там родит, неприятности будут. Вот и пришлось нам ему катетер засунуть, и клапан заткнули наглухо. А как его вытащить, он сам никак не мог сообразить, вот и все. Любовь закончилась. С трубкой-то в конце и с мочеприемником оно, видимо, не очень удобно. И невесту мы вскоре в психушку отправили. Он и затосковал.

– Молодцы, это вы здорово придумали. Моему бы супругу кто-нибудь воткнул, старому козлу. А кстати, вы ее на беременность случайно не проверили?

– Обижаете, конечно, проверили, тест отрицательный. Только зря, ее из психбольницы сразу обратно нам вернули, написали, что да, больная, шизофрения, но острой патологии нет, пусть лечится амбулаторно.

– И где же она теперь? Так до сих пор и лежит на отделении?

– Нет, мы ей денег на такси дали, отправили домой. Пока не вернулась.

– Хорошо, – звучит сдержанная похвала, – молодцы, потом рассчитаемся. Короче, готовая история до часа должна быть у меня.


Утренний обход. Юноша, терминальная стадия цирроза печени. Начмед:

– Что с ним? Почему он такой ярко-желтый?

– Этот больной – типичный представитель эпохи барокко, живущий по принципу того времени: жизнь надо прожить интересно, ярко и главное – быстро. Старость не в почете. За короткую жизнь надо все успеть попробовать. Алкоголь, наркотики, гепатит, СПИД. А тут уж куда ярче? От одного желтого цвета кожи просто глаза слезятся.

– Опять вы со своими шутками, опять обход превращаете в балаган!

– Какие тут шутки? Человеку остались считаные часы жизни.


К кровати привязано существо, вылитый Полиграф Полиграфович. Испуганная рожа озирается по сторонам, анализируя обстановку. В дополнении сходства издает соответствующие звуки: «Абыр, абыр…»

Докладываю начмеду:

– По строению тела человек совершенный, рост маленький, начал курить, ест человеческую пищу.

Начмед:

– Он что, чем-то обкурился?

– Нет, это метадон. Это я так, вспомнил…


Кто не знаком с последними достижениями в области челюстно-лицевой хирургии, может удивиться, читая записи специалистов, встретив описание, например 36-го или 45-го зуба. Нет, человечество не мутировало, просто первая цифра теперь обозначает отдел челюсти, 1–2 – верхняя, справа и слева, 3–4 – соответственно нижняя, вторая – номер зуба.

Утро, начмед читает историю болезни таджика, упавшего на стройке с третьего этажа. Кто-то, никаких сомнений нет – случайно, положил ее на стол, оставив открытой на записи челюстно-лицевого хирурга.

– Так, что нам пишет консультант? Так, «в полости рта большое количество инородных тел (песок, щебень, цемент)…». Он что там, на стройке, бетон ртом замешивал? Дальше: «отрыв альвеолярного отростка нижней челюсти от 35-го до 46-го зубов…». Что за черт? А кто знает, сколько у таджиков зубов?

Не успеваю поддержать предположение руководства, как находятся желающие оказать любезность, объяснив новые правила описания зубной формулы.

– Да что вы, у них тоже тридцать два зуба, как у всех, просто сейчас так принято описывать, сорок шестой зуб – это…

Зачем? Блажен неведающий.

Начмед:

– Больная поступала в сознании?

– В сознании. В ясном.

– А почему она молчит, отказывается разговаривать?

– Не отказывается, она не может. Язык у нее болит.

– А почему?

– Со слов соседей, она три дня матерные частушки орала на лестнице. Пока те «Скорую» не вызвали. И у нас еще пела… Пока аминазин не наступил песне на горло. Я на диктофон записал, хотите послушать? Складно…

– Ой! Хватит, выключайте эту дрянь!


Праздник местного значения, торжественное собрание. Впервые вижу своего начмеда без халата и в цивильном костюме. Человек явно отвык, дорогой костюмчик сидит не очень. Но стремление к прекрасному поддержать надо.

– Хороший у тебя костюмчик, смотрю, новый, еще не лицованный. Береги. Я бы в таком даже сидеть не решился. В таком костюме можно только стоять. Ну или лежать.


Утренний обход. Начмед:

– Нет, с вами невозможно работать! Опять устраиваете какой-то балаган. Докладывайте по существу!

– А я по-существу и докладываю. Пациент…, поступил…, в очередной раз обнаружен на обочине в канаве на краю поселка. Диагноз при поступлении: перелом височной кости, ушиб головного мозга. Известно, что больной – кавалер ордена Мужества, человек широчайшей души и большой пенсии. Постоянно угощает с пенсии всех желающих и регулярно получает травмы черепа. В среднем раз в две недели посещает наш приемный покой. Обслуживается амбулаторно…

– Ну это я все знаю, короче, какая динамика за сутки?

– За сутки в целом динамика положительная, в сознании, очаговой симптоматики нет. Но сегодня ночью к нему якобы пришли друзья, стучали в окна, он пытался встать, впустить гостей. В результате – фиксирован, лежит, беседует с каким-то Андрюхой. Как и положено, на третий день, горячка… Лечится.

И куда короче?


Странные вещи происходят с памятью. Забываются имена, лица. Совершенно не удается вспомнить человека, с кем сталкивался всего неделю-две назад. Запоминаются только самые яркие, какие-то основные черты, характеризующие личность. Что интересно, не только у меня одного. Вот и сегодня, начмед:

– Тут на вас жалоба пришла, чушь полная, но вы почитайте, надо ответить. Жена пишет одного мудака, дура полная. Утверждает, что после вашего лечения ее муж совсем идиотом стал. Пишет, был умный… Хороший был человек…

Вспоминаем, кто такой? С чем лежал? Хоть убей, фамилия ни о чем не говорит. Начмед начинает злиться:

– Да даже я помню. Лежал, козел, у вас с пневмонией, на кровати у окошка. Ну это тот самый, который соседу по палате под подушку насрал! Тот еще пришел, лег, не сразу заметил.

– А, ну так бы сразу и говорили. А то пневмония какая-то, фамилия… Ну и что, что хороший был человек. Хороших людей много. Только под подушку срут не все.


Приехал профессор с кафедры, воспитатель подрастающего поколения. Проверить, как идет учебный процесс у клинических ординаторов, оценить успехи. Профессорский обход. Все обставлено на уровне, солидно. Санитарка с чистым полотенцем, клинические ординаторы с блокнотами. Готовы записывать исходящую мудрость. Чувствую, что профессор торопится, лишних слов говорить не надо. Докладываю:

– Пациент обнаружен родственниками на полу в ванной. При осмотре – сопор, гемипарез справа, в височной области гематома около трех сантиметров. На рентгенограмме повреждений костей черепа не выявлено. На компьютерной томограмме внутримозговая гематома. Не совсем понятно, что это: геморрагический инсульт или же гематома вследствие черепно-мозговой травмы.

– А какая разница? Немолодой, сосуды херовые, чуть приложился головой, и писец. Лечите. Так, что дальше…

– Дальше. Больная…, двадцати шести лет. Доставлена «Скорой помощью». Со слов мужа, очень спешила за водкой, решив сократить путь, вышла в окно второго этажа. Перелом 4–5-го шейных позвонков, повреждение спинного мозга. Тетраплегия, полное отсутствие чувствительности от уровня шеи… Пооперирована. Спондилодез…

Профессор желает убедиться лично. Откидывает одеяло, стучит по коленке. Мощный сухожильный рефлекс подбрасывает вверх голень вместе с одеялом.

– Ну о какой плегии вы говорите, доктор? Смотрите, движения сохранены, не надо вводить нас в заблуждение. Тут прогноз вполне благоприятный. Согласны?

Отвечаю, что согласен, с трудом удерживаясь, чтоб не назвать профессора по фамилии: Мудак. С трудом сдерживаюсь, неудобно при молодежи.


Начмед выливает очередную порцию недовольства. На обходе машет перед собравшейся публикой листом назначений, полотном размером в четыре стандартных формата. Продуктом моего творчества, рожденным глубокой ночью в результате раздумий и долгих поисков.

– Вот, смотрите! Просто вершина совершенства! Это же какой путь надо проделать, чтобы прийти к такому шедевру?

Посередине листа одно слово. АМИНАЗИН. 8 мл. И кружок со стрелкой как символ мужского начала, обозначающий внутривенный путь введения. Обидно… Но ничего, Малевич тоже не сразу пришел к строгости и простоте квадрата. А это мое произведение по силе воздействия на психику желающих с ним ознакомиться будет куда как посильней любого супрематизма.


Начмед на обходе:

– Могу вас порадовать. Ваш пациент, который перенес делирий, потом клиническую смерть, реанимацию и пять дней комы, вчера выписан домой. Выписывали его за нарушение режима. Супруга, такая же пьянь, как и он, принесла водки. Пациент нажрался ночью до блевотины, пытался трахнуть медсестру, подрался с охранником. С дежурным врачом я еще поговорю. Можете гордиться результатом своей работы, работали не зря.

Приятно. Есть и в нашей работе позитив. Удалось вернуть человека к полноценной жизни, а обществу возвращен полноценный член.


Странно. Последнее время жители Туркмении, с которыми приходится встречаться, приезжают к нам учиться. А узбеки и таджики – копать канавы и мести тротуары.

Теперь у меня свой персональный врач-интерн, из Туркмении. Прицепился, ходит за мной с блокнотиком, чего-то записывает. Говорит: «Вы очень хорошо объясняете, все понятно. Нас так не учили». Думаю, ну чего он там пишет? Разговариваю я обычно матом. Ничему хорошему научить не могу, только плохому. Не удержался, подсмотрел. На одной страничке записаны мои советы, как легче и безопасней поставить подключичный катетер: «иглу вводить прямо, направление после вкола не менять, рука должна быть твердой, как шанкр». Эх жаль, похоже Макаренко погиб… Звали на кафедру преподавать, отказался, зря.


Начмед:

– Послушайте, а где ваш новый ординатор? Почему-то я ее давно не вижу? Не приходит? Передайте, что отчет о работе я не подпишу.

– А мы ее послали, как бы вам сказать, на …, сказали, чтобы больше не приходила.

– Ну а чего ты так жестоко? Пусть бы сидела, хотя бы помогала вам истории писать.

– Да ну ее. Писать она не хочет. Говорит, я не за тем сюда пришла. Дайте мне что-то руками поделать, просила разрешения подключичку поставить.

– А она умеет?

– Говорит, что умеет. Позавчера мы ей показали, а вчера, она говорит, дома весь вечер тренировалась.

– На ком???

– Говорит, что на мишке.

– На каком, к черту, мишке?

– Мишка, говорит у нее есть, плюшевый…

– А, ну тогда понятно. Правильно, что послали. Пусть ищет другую базу.


Утренний обход в первый рабочий день после долгих праздников испытание суровое, порой накануне не хватает дежурства понять, что же тут происходило с людьми за девять выходных? А что-то рассказать надо. Хорошо, когда случай наш, типичный, докладываешь спокойно:

– Новый год, обычная история. Со слов больного (больной), в честь праздника пригубил (пригубила) только один бокал шампанского. Такого-то числа началась рвота кровью, поступил, прооперирован… Лечится… (Или как вариант – эндоскопический гемостаз.) Вместо диагноза можно прочесть заключение эндоскописта, почерк у доктора разборчив даже в праздники.

Хорошо, что таких большинство. Непонятно одно, почему все в Новый год пьют исключительно шампанское? Даже когда рожа опухла от недельной пьянки? А что делать, когда случай посложнее?

Начмед, читая табличку у кровати:

– Так, сотрясение головного мозга? Интересно, а почему у вас, почему в коме? Почему на ИВЛ?

Отвечаю честно, что не имею понятия.

– То есть как? Получается, вы сутки лечили человека, не зная от чего? Давайте разбираться.

– Давайте. Женщина, пятьдесят пять лет, поступила на травматологическое отделение вечером 30-го декабря как неизвестная, с диагнозом «сотрясение головного мозга, запах алкоголя». Принимал доктор Васильев, я пытался разобрать его почерк, но, сами понимаете, это…

– Так, это понятно, что дальше?

– Дальше четыре дня пробел в биографии, ни одной записи в истории болезни я не нашел. Вероятно, в этот период была опознана или сама сказала, как ее зовут. Пятого января запись дежурного врача: больная ведет себя неадекватно, заходит в чужие палаты, залезает в кровати к мужчинам. Вызван реаниматолог. Дальше идет отметка о переводе в реанимацию.

– Ну и что?

– Ну и все. С пятого числа на ИВЛ, почему – я не понял. Но динамика положительная, просыпается. Думаю, тут не обошлось без аминазина, чтоб в чужие кровати не лезла, шалунья…

– Ну я с вами разберусь! А что предыдущая смена говорит?

– Предыдущая смена вчера с утра не говорила. Ну как бы просто не могла, тяжелое дежурство, устали. Вечером я им пытался позвонить, выяснить подробности, но не дозвонился, абоненты вне зоны доступа, уехали, наверное. Кстати, у вас телефон тоже выключен, утром звонили из комитета, спрашивали, не у нас ли вы. Что-то насчет годового отчета. Я сказал, что нет, вы приходили, но уже ушли.

– Спасибо большое, правильно. Так, я ухожу, меня до обеда не будет, вы уж тут, пожалуйста, сами разберитесь. Все, меня нет.


– Слушайте, ну вы мне объясните. Каждый день вы выпиваете две бутылки водки. Так? Жена говорит, что уже несколько лет. При этом ходите не работу, неплохо зарабатываете, на водку хватает. Скажите, где такую работу можно найти, чтобы можно спокойно литр водки в день выпивать и чтобы тебя с работы не выгнали? Я со вчерашним выхлопом приду, у меня будут проблемы. А вы кем работаете?

– Тоже, сравнил. Я – плотник! Мастер! Пятый разряд.

– Здорово. А гробик-то себе уже сколотили? Если не завяжете с алкоголем, скоро пригодится.

– Два!

– Зачем два?

– Ну ты даешь, доктор, а откуда мне знать, когда я помру? Зимой, летом? А какое у меня настроение будет? Да и смотря кто на похороны придет. Ты не понимаешь.

– Куда нам…


Фармацевты сделали подарок на Новый год, подарили халат с логотипом фирмы. Хороший халат, прочный. Надпись на кармашке селяне принимают за бейджик, обращаются вежливо:

– Уважаемый Гедеон Рихтерович, не будете ли вы так любезны…


Коллега приходит с утра с красными от бессонницы глазами. Наблюдательный начмед обращает внимание:

– Вы что, вчера пили? Или не спали ночью?

– Не спал…

– А что случилось?

– Так я же за городом живу, в деревне, все ко мне, по любым вопросам. Кому в драке череп проломят, то жена, сука, рожает. И никого не волнует, что ты не хирург, не акушер.

– А вчера у вас что случилось?

– А ничего. Соседи – гоблины, до полуночи в соседнем доме орали, только удалось заснуть – стучат в окно: «Слышь, у тебя стерильная марля есть?» – «А вам зачем? Повязку сделать? Бинт есть, сейчас принесу». – «Не, бинт нам не надо, нам марля нужна. Стерильная. Мы бражку поставили, а в ней крыса утонула. Процедить надо». – «А стерильная вам зачем, отжать?»


Утренний обход. Докладываю начмеду:

– Юноша поступил в глубокой коме, с признаками декортикации. Пытался выяснить причину у родителей. Спрашивал, ваш сын алкоголь не употреблял? Мать отрицает, с ее слов, он вообще не пьет, посчитав про себя, загибая пальцы, сказала, что не пьет уже больше двух недель. Пальцев на руках не хватило. Друзья угостить не могли, на улицу он не выходит, он домашний. И друзья давно перестали угощать, так как он не работает, денег у него нет.

– Ну а может, он дома что-то нашел? Дома нет спиртного?

– Мать говорит, что есть. У отца стоит десятилитровая канистра с карельский бальзамом, смешанным пополам со спиртом. Бальзам хороший, покупается в супермаркете. Спирт на рынке. Но мать утверждает, что он никогда еще не пил из папиной канистры…


Утренний обход. Докладываю:

Больной Трифонов, 67 лет. Диагноз: ушиб головного мозга. Перелом скуловой кости. Обстоятельства травмы неизвестны.

Начмед:

– А предположительно?

– Не могу сказать. Но вот в историю болезни вложено два листа текста с заголовком: «Как я успокаиваю своего мужа гр. Трифонова Н. И. при психомоторном возбуждении». Успокоение, судя о списку, начинается со стакана теплой воды и массажа сосцевидных отростков. В пункте два перечислена почти вся психофармакология, начиная с глицина и заканчивая тяжелыми нейролептиками. В третьем пункте описаны способы фиксации к кровати. Правда, такое воздействие, как это, которое привело к перелому черепа, в перечень не входит. Видимо, пробует новое.


Начмед:

– Откуда у вас этот дедушка со сломанным бедром?

– Понимаете, поздним вечером позвонила медсестра с неврологического отделения, якобы у них скончался дедушка. А дежурный терапевт поверил на слово, мороз за двадцать, зачем идти? И послал двух санитаров за телом. Прошло время, а санитаров нет. Пришлось идти искать. В темноте услышали стон, это в сугробе лежал дедушка и стонал, сломал бедро. А санитары спят на снегу рядом. Вот его и привезли к нам.

– Интересно, а как вы теперь будете объяснять родственникам, что парализованный дедушка сломал бедро?

– Они уже приходили, сначала возмущались. Спрашивали, почему его перевели в реанимацию. Мы сказали, потому, что он бедро сломал. Те не понимают, а как он мог, не вставая с постели, бедро сломать? Мы объяснили, что по пути в реанимацию и сломал.


Утренний обход. Начмед:

– Почему у вас больной плачет, его что-то беспокоит?

– У него сегодня день рождения, пятьдесят лет.

– Поздравляю. А почему слезы?

– Да нет, сейчас его ничего не беспокоит. Просто товарищ придумал интересный способ отметить свой день рожденья, полувековой юбилей. Вернее, отмечать он начал заранее, а встретил его в реанимации. Поступил с обильным желудочным кровотечением. Синдром Мэлори-Выйса. Выраженная анемия. Плакал очень сильно. Не таких поздравлений он ждал, не так хотел встретить день рождения. Но мы утешили. На юбилей к нему пришло очень много гостей. Мы все собрались, неаш врач-эндоскопист трижды посетил с гастроскопом, поздравил. Из города приехал специалист, заглянул к нему в желудок. Дома наверняка столько людей на юбилей бы не пришло. После пятой попытки удалось добиться эндоскопического гемостаза. Перелито четыре дозы крови, кровопотеря восполнена. В данный момент признаков продолжающегося кровотечения нет. Надеемся обойтись без операции. И еще он расстроился, что весь закупленный коньяк и водку его супруга отдала нам, сказав, что своему дятлу она больше пить не даст. Просила выпить за его здоровье, только после смены, не на дежурстве. Может быть, обиделся на слово «дятел».


В ожидании начмеда обсуждаем с дежурными хирургами интересную тему: как приспособить знаменитую Бристольскую шкалу формы стула к суровым условиям российской реальности. Согласно ей, человеческий стул, в зависимости от формы и плотности, делится на семь типов, от первого, жестких, напоминающих орехи кусочков, до седьмого – абсолютно жидкого. Прошел слух, что скоро заставят применять в повседневной работе данную классификацию, разработанную британскими учеными. Что это? Очередная попытка навязать чуждые нам западные ценности? Такие, как рациональность и индивидуализм? Но наши исконные ценности – коллективный труд и общая параша.

Вот тут возникают вопросы. Первый, как быть с теми, для кого понятие «стул» обозначает только предмет мебели? Второй – с теми, кто лишен ежедневной возможности анализировать, чей экскремент улетает в глубины выгребной ямы? Или же это требование борцов за чистоту русского языка? Можно из лексикона убрать слово «засранец», заменив его на новое определение: человек с седьмым типом стула.


С утра реанимацию посещает представительная делегация из медицинского института. Заняты поиском базы для кафедры травматологии. Два профессора, доцент. Познакомились с отделением, приняли участие в обходе. Академическое обсуждение интересных клинических случаев. А интересных случаев у нас много… Выражен восторг:

– Мы просто не могли себе представить такого высокого профессионального уровня ваших сотрудников, такого серьезного отношения к работе! Неужели вам удалось спасти человека после такого сильного переохлаждения?

Обсуждаемый случай, упившись, сутки проспал в неотапливаемом сарае. Да, говорю, как ни странно – удалось. Скромно умалчиваю, что за сутки влил в окоченевший организм почти бутылку водки из личных запасов, а количество соды даже не считал, на глаз.

На заведующего страшно смотреть, кажется, еще слово, и неизбежна смерть от гордости. Высокие гости приглашаются в кабинет – за чашкой кофе обсудить детали сотрудничества. У дверей одна из медсестер с листочком бумаги:

– Пожалуйста, вы не могли бы подписать заявление на отпуск?

Гости согласно кивают, правильно, подпишите, мы подождем. Нельзя забывать и о нуждах простых людей. Заведующий прикладывает листок к двери кабинета, ставит размашистую подпись. Пожалуйста! От нажима образуется маленькая щель между дверью и табличкой с надписью «Кабинет заведующего». Из-под таблички высовывается уголок бумаги. Что это? Заведующий аккуратно вытаскивает листок, на котором маркером крупно написано: «ПЕДЭРАС!»

Смешно… Профессора смотрят с удивлением. Серьезные люди, а пишут с ошибками.

Скорее всего, бумажка провела под табличкой не один год, со времен одного из начальников, подозреваемого, и не без оснований, в пассивном мужеложестве.


Начмед постоянно недоволен:

– Опять у вас в ординаторской пахнет грязными носками.

– Ну извините, а какими носками еще может пахнуть с утра? Когда трое мужиков сутки не снимали обувь. Накрахмаленными?

Вообще должность начмеда предполагает чувство абсолютной неудовлетворенности. Как здорово, что в свое время даже слушать не хотел о такой перспективе. Хочется хоть в чем-то быть в гармонии с окружающим миром. С утра вызывает для очередной приватной беседы.

– Я все понимаю, но скажите, зачем вы реанимировали бабушку в девяносто лет? Ну неужели не могли ей дать уйти спокойно? Разве она не заслужила?

Вроде даже как-то приходится оправдываться:

– Привычка… Да и бабулька тяжело умирала, рано ей еще, пусть поживет.

– Ну пусть поживет. Крыша-то у нее на месте осталась после клиники?

– На месте. Бабка вполне в разуме.

– Скажите, а кардиостимулятор ей обязательно было ставить? Вы представляете, мне сегодня весь день придется договариваться о переводе ее в областную больницу. Думаете, ей там будут рады? Ее там ждут? Родственники-то у нее хоть есть?

– Думаю, что не рады. А родственники есть. Приезжал с ней мужичок, говорит, что он самый близкий, муж покойной двоюродной племянницы. Но он так, нормальный, о бабке заботится, наследства ждет. Даже ночью батарейки съездил купил для кардиостимулятора. У нашего кончились, я пока из часов на стене вытащил…

– А у вас почему своих нет?

– Нету, забыл, понимаете, с утра купить. Знаете, в следующий раз напишу, что в связи с отсутствием на отделении батареек кардиостимулятор поставить не удалось, и так далее. Похоронил бы бабку, сами бы потом визжали с утра: «Вот, ни черта не умеете! Как мне теперь объяснять родственникам, что их близкий человек погиб по вашей вине!»

– Ну да, покричал бы при всех, как положено. Сами понимаете, как без этого. А зато теперь мне весь день на телефоне сидеть, ладно, идите. Спасибо за дежурство.


Утренний обход. Начмед выражает удивление:

– Мне кажется, или у бабушки вчера на самом деле было больше конечностей?

– Да, вчера пришлось ампутировать еще одну ногу. Тромбоз бедренной артерии, гангрена.

– Вы что, ее по частям выписываете? У бабки осталась всего-то одна рука! Я просила, кстати, ее невропатологу показать, нет ли у нее инсульта. Он смотрел?

– Смотрел. Написал, что сухожильные рефлексы симметричные, живые. Как оценил симметричность, мы не знаем.


Начмед в очередной раз недоволен:

– Нет, вы берете больного на операцию в шоке. Шансов выжить у него, с ваших слов, почти не было. Так почему, я спрашиваю, в истории нет записи терапевта? Я вам должна объяснять, что перед операцией терапевт больного осмотреть обязан?

– Она пришла, когда мы его уже в операционную везли, обиделась.

– На что?

– Я ее на х… послал. Понимаете, такую картину вижу в первый раз: из желудочного зонда бьет струя алой крови. Парень уже отъехал, предупредив напоследок, что, кажется, я сейчас обосрусь. Парень оказался человеком слова, пацан сказал – пацан сделал. И сразу дал остановку. Завели, поехали в операционную. Встречает нас терапевт у лифта, вспомнила, что надо оставить свою запись в истории. «Ой, говорит, – а почему это от него так пахнет?» Интересно ей. «Да, блядь, – говорю, – потому что только у Михалкова перед смертью просят показать сиськи! Нормальные пацаны по пути на небеса хотят срать». Вот мы ее и послали. Ну а потом язву прошить удалось, все нормально. Пусть идет смотрит. Только я его пока не будил, после клинической смерти пусть спит, отдыхает.


Докладываю на обходе интересный клинический случай:

– Товарищ на третий день пребывания в больнице стал вести себя вполне адекватно. Вчера вечером услышал голоса и выпил одеколона. После этого почему-то решил, что в животе у него бомба, а снаружи торчит фитиль. Взял зажигалку и поджег свой мочевой катетер. Никому раньше никогда не приходила в голову мысль, что китайский мочевой катетер хорошо горит. Разве хоть один нормальный человек догадается проверить? Наши резиновые дренажные трубки безопасны, горят плохо, поджечь ему их не удалось, только оплавил концы. В результате товарищ стоял посреди коридора абсолютно голый, одежду ему не выдали, вставать после операции еще не разрешали. Догорает фитиль… Товарищ вооружился, в руке держит наполненную колостому. Пришлось применить физическое воздействие, к сожалению, следы на лице остались. Фитиль был растоптан, гражданин переведен в реанимацию и фиксирован к койке. Лежит, разговаривает с невидимым нам Серегой. К утру у нас кончился недельный запас нейролептиков.


Новый начмед решает жестко навести порядок в реанимации. На очередном обходе заявляет:

– Ну вы меня достали, я всех вас вые…у!

Зря, думаю, ты так. Будем считать шуткой, ты пошутил, я тоже пошутить люблю.

Пару дней пришлось ходить по больнице с удивленным видом:

– Нет, вы не поверите, разве моя худая задница может кого-то возбудить! Я понимаю, есть у нас люди, вот там – да. А я-то никак не ожидал, что смогу понравиться педику.

На третий день ко мне стал подходить народ и шепотом спрашивать:

– Слушай, а это правда?

– Что правда?

– Ну то, что у нас новый начмед голубой?

– Не знаю, я этого не говорил. Говорят, у него семья есть, дети.

– Так это ерунда, я слышал, он вам предлагал это самое…

– Да побойтесь бога, мне?

Но предположение почему-то в народе крепло. Крепло до того, что в него поверили даже наши местные сотрудники с нетрадиционной ориентацией, начав строить планы обольщения. Слухи дошли и до главврача. Узнав, в чем дело, приказывает начмеду извиниться и впредь не сметь. Начмед звонит по телефону:

– Зайди.

– Зачем?

– Надо.

– Ну ты извини, я без свидетелей к тебе в кабинет не пойду. Мне лишние разговоры не нужны.

– Хорошо, возьми с собой кого хочешь, приходи.

Прошу клинического ординатора поприсутствовать при разговоре. Начмед неловко извиняется, погорячился, но вновь намекает на возможность нас наказать за работу. Правда, уже в более мягкой форме, без извращений. Отвечаю:

– Знаешь, ты можешь говорить все, но запомни, а лучше запиши эту простую и мудрую мысль: начмед – самое бесправное существо в больнице. Реальных рычагов воздействия у тебя нет. Ни одного. Ты можешь только кричать, угрожать и жаловаться главному врачу. У меня как у заведующего возможностей наказать врача больше. Я могу лишить премии, летнего отпуска, удобного графика работы. А в своем деле я разбираюсь лучше и прекрасно знаю, кто из врачей чего стоит. И больше чтобы ни одного наезда с твоей стороны на кого-либо из моих ребят не было. Кто накосячит – разберусь сам.

Почти на год эта мысль у начмеда в голове задержалась, потом забыл или потерял бумажку, на которой она была записана. Пришлось напомнить.


Троица. Вечером в праздник больница наполовину опустела. Традиция на Руси, на кладбище принято помянуть родных. Умные люди идут с утра. Посадить цветы, выпить сто грамм за упокой, оставив символическую чарочку на могилке, накрытую кусочком хлеба. И по своим делам, жизнь продолжается. Но мудрые люди, мудрые идут ближе к вечеру. Думаю, понятно почему. Допить оставленное не грех, а дело благое. И сейчас, к вечеру, богадельню покинуло с десяток организмов. Один из бегунов, с циррозом печени, с желтой майкой кожей лидера, желая сократить путь, даже стартовал через окно третьего этажа. В приемном отделении маленькая паника. Ответственный врач суетится: надо милицию! Надо всех выписать как самовольно покинувших! О чрезвычайном происшествии сообщили начмеду. Указание строгое – выгнать всех.

Но мы-то знаем жизнь. Говорим, не надо милиции, не торопитесь выписывать. Не волнуйтесь, не в первый раз, это ежегодный забег на приз Святой Троицы. Люди пошли правильным путем, из больницы прямо на кладбище. За натуральным продуктом. Минуя промежуточные этапы товарно-денежных отношений. Они вернутся, кладбище недалеко, кто сможет – сам, кого привезет «Скорая». И точно, к ночи подтянулись почти все уставшие спортсмены. Один, желая загладить вину, подарил дежурному врачу шикарный букет свежесорванного клевера. Только желтый лидер остался ночевать на кладбище, где и был найден на следующий день, теперь лежит привязанный. Белая горячка.


Утренний обход. Начмед:

– Что у человека с рукой?

– Волк откусил.

– Какой, к чертям собачьим, волк? Вы что, издеваетесь?

– Нисколько не издеваюсь, настоящий волк, люпус. Обыкновенный…

– Это в лесу, что ли?

– Зачем в лесу. Просто товарищ решил подтвердить один из самых популярных лозунгов: «Россия – страна возможностей!» Доказать, что у нас возможно все. Знаете лучший способ накормить зверя в зоопарке? Это просто, надо на клетке повесить табличку: «Кормить животных строго запрещено!» А если еще написать «Не подходить к клетке, опасно!», можно быть спокойным, животное будет сыто. Добрый у нас народ, душевный. В иной стране мы бы давно без работы сидели.

– А это вы к чему?

– Знаете, у нас в лесопарке неподалеку мини-зоопарк открыли. Мишка там, волки, олени. Рядом озеро, летом пикники. Ну разве можно не угостить волчару свежим шашлычком? Держи, братан, не грусти. Все мы в клетке хоть раз, да побывали. Выходных летом не проходит, чтоб кто-то не поступил с откушенными пальцами. Так с приемного и зовут: «Спуститесь, тут очередной завтрак туриста вас ждет». Туристом тамошнего волчару прозвали.

– Нет, ну это же просто безобразие. Надо этого волка пристрелить!

– Жалко. Он же не виноват, что всякие козлы ему руки в клетку засовывают. А как-то у их администратора спрашивал, не боитесь, что волка пристрелят? Говорит, что не боится. Один браток пытался, но без пальцев стрелять не очень удобно. И потом, кто же их заставляет через забор лезть, чтоб до клетки добраться и пальцы туда просунуть? Так что по закону все чисто.


Россияне слушают диалог президента с народом. А в это время мой народ, в палате, беседовал с ежиком. Ежик пришел навестить одну из пациенток, одну из тех, на кого невозможно смотреть без слез. Начинают слезиться глаза от ярко-желтого цвета ее кожи. Цирроз печени.

– Вы с кем разговариваете?

– С мужем. Вот он, на подоконнике сидит, ежик.

– Ваш муж что – еж?

– Да, еж.

Ну еж так еж, пусть беседуют. Ежик-муж сообщал ей новости, что дома, как дети. Через час в диалог вступили остальные. Пытались ежа прогнать, разговоры мешали заснуть. От зависти, наверное, никто их не навещал.


У входа в реанимацию стоит мужичок средних лет:

– Вы доктор? Доктор, вы просто обязаны, вы должны подтвердить, что последние слова моего дедушки были о том, что он хотел свой домик завещать мне.


Начмед:

– Что вы там вчера с гинекологами так долго делали в операционной?

– Девственность восстанавливали. Девушка поступила, четырнадцать лет. Невинности случайно лишилась, родители говорят, сломалась ножка стула. Бывает… Как в садистской частушке: девочка Света, качаясь на стуле, … что-то там чесала, мечтая о …, в общем, чем-то. Ножка у стула под ней подломилась…

– Хватит! Трезвая была?

– Обижаете, конечно, нет. А нам какая разница, пусть хоть они утверждают, что осколок челябинского метеорита залетел. Разрыв промежности, пришлось оперировать.


Рассказываю на обходе:

– Пациентка, имя, фамилия, наша постоянная посетительница. Неоднократно лечилась у нас от токсического гепатита с трансформацией в цирроз печени. Больной была осуществлена трансплантация печени. Странно, что до сих пор еще жива, уже три года, как новая печень совершает свой молчаливый подвиг. Новая печень оказалась покрепче старой, повезло.

– Ничего, это не надолго.

У входа в реанимацию заботливые родственники интересуются:

– Доктор, а наш дедушка долго у вас пролежит? Можно как-нибудь подольше? Пусть поправится, а то он один живет, мы в городе, ухаживать-то некому. Вы его когда переведете?

– Никогда.

– Что значит никогда? Он что, умрет?

– То и значит, что лучше за своими стариками приглядывать надо. Привезли бы сразу после инсульта, выжил бы.

– Так мы его сразу и привезли. Нам как в пятницу его соседка снизу позвонила, как сказала, что у него в квартире наверху что-то упало, так мы к нему. Представляете, он два дня к телефону не подходил, все выходные, вот мы и приехали. Поняли, что что-то случилось.

– Долго же вы соображали. Сегодня уже вторник.

– Ну мы же работаем…

– Короче, дедушка ваш парализованный три дня пролежал в луже своей мочи, на полу, пневмония, и еще захлебнулся чем-то, похожим на кефир. Что смогли – удалили, только поздно уже. Не знаете случайно, пил он кефир?

– Да какой кефир, доктор! Он его на дух не переносит. Йогурт! Говорила ему, папа, ну не пей ты столько йогурта, не слушал, вот видите теперь что.

– Да, действительно зря не слушал. В его-то возрасте пить столько йогурта опасно. Так что ждите, позвоним.


Крики в приемном покое:

– Товарищ, куда вы собрались? Лежите спокойно, сейчас в операционную поедем. Ну и наконец положите же вдоль тела то, что осталось от вашей руки!

Подхожу, выясняю обстоятельства. Циркулярная пила, оторвало полкисти. Алкоголь, естественно, присутствовал.

Товарищ пьян в хламину. На вводном наркозе выдает страшное возбуждение, проснувшись, интересуется:

– Слушай, я не буйствовал? А то мне какая-то чушь снилась, будто я правой рукой за стаканом тянусь, тянусь, уже вот он, пытаюсь схватить, и никак. И тут такой удар по роже… Ё! Я и проснулся.

– Правильный, – отвечаю, – сон. Когда я тебя будил, ты в драку полез, извини, пришлось тебе по роже заехать. А стакан научишься держать, ничего, два пальца осталось.


Начмед:

– А зачем вы дедушку так крепко привязали? Он что, пытается встать?

– Нет, он руками к своим гениталиям тянется, мы боимся, что мочевой катетер оторвет.

– Понятно. Скоро умрет?

– Должно быть, да.

Клинический ординатор:

– А почему он должен умереть?

– Потому что это надежный признак приближающейся смерти. Если пациент из последних сил бессознательно тянет руки к своим гениталиям, вероятно, напоследок вспоминая некие приятные моменты жизни, то конец его близок и чаще всего неотвратим. Конец, естественно, жизни. Единственное, хотя это давно всем известно, но в справочнике клинических симптомов, есть такой, в двух томах, с именами авторов, он не описан. Займись, можешь увековечить свое имя. Надо бы исправить эту ошибку. Останется только подобрать подходящее название для синдрома.


Платная «Скорая помощь» – это особая форма деградации врачей.

Заботливая родня устраивает скандал, требуя перевести мужичка из сельской районной больницы в город. Мужичок лет пятидесяти, проснувшись на даче утром с перепоя, потерял дар речи и способность шевелить рукой. Но в ясном сознании, контактен.

– Как! У вас в больнице даже нет томографа! Как же вы лечите?

– Хотите – забирайте, я не возражаю. Только под расписку.

Из города вызывается платная «Скорая». Докторица, мощная такая мадам, решает показать сельским врачам мастер-класс по лечению инсульта.

– Да у вас больной в коме! Почему он не заинтубирован! Я его не возьму, он не транспортабелен!

В рот зачем-то засовывается воздуховод. Мощный хоботковый рефлекс втягивает в процесс сосания пустышки все мышцы головы вплоть до ушных. Забавно… Мужичку самому становится интересно, что же это за штука и почему ему так хочется ее пососать? Здоровой, не парализованной рукой достает трубочку изо рта, удивленно разглядывает. Засовывает обратно в рот, продолжает процесс орального автоматизма. Кома…


Начмед:

– Где это он умудрился ноги отморозить? Холодов еще не было.

– Он три дня назад в валенки, извините, нассал.

– Так это как можно до такого допиться?

– Можно. А нассать в валенки опасно вдвойне: брюки-то всегда заправлены внутрь. Как говорится, ни капли мимо. И бегать в валенках тяжело, добежать до нужного места, в тепло, успеешь не всегда.

– Вот идиот, без ног остался.

– Точно. На месте главного санитарного врача я бы валенки запретил.

– Ну вы даете, запретить валенки, наш национальный, можно сказать, символ.

– Нет, я не говорю о запрете. Я просто бы издал такой указ. Ввел бы строгий дресс-код во всех ресторанах, пабах, рюмочных и винных магазинах. Посетителям в валенках категорически бы запретил продажу алкоголя. Не одну пару ног спас бы от ампутации.

– Ладно, шутки шутками, но тут придется ампутировать. Больной согласен?

– Согласен. Только просит об одной вещи, перед операцией дать ему нашу пилу, заточить. Он говорит, что разбирается в пилах, он плотник…


Читаю историю болезни. Поражаюсь наблюдательности. Запись терапевта. Неврологический статус: «Анизокория. Зрачки D>S, правый глаз искусственный».


Невообразима человеческая жестокость. Консультация терапевта:

«Изо рта – запах алкоголя, походка шаткая, в позе Ромберга неустойчив. Диагноз: закрытый перелом правого бедра».


Прошу начальника:

– Мне в отпуск пора, устал…

– Это с чего так решил? Рано.

– Понимаешь, прогуливаюсь со своей собакой по парку. У одного куста лежит камень. Раньше его вроде не было, поэтому заинтересовало. Подошел посмотреть. Камень размеров солидных. Поднять одному, пожалуй, можно, но принести – сомневаюсь. На камне выбито четверостишие. Вот такое:

Они, наверное, даны нам свыше,
Лохматые вместилища любви.
И бесконечной верностью своею
Нас человечней делают они!

И подпись внизу: Чак.

Странно… Место, думаю, обычное для таких стихов – забор, ну стена сарая, а инструмент – мел, баллончик с краской, но никак уж не зубило. И решил в Яндексе поискать поэта по имени Чак, которому не лень было свой корявый стих таким непростым способом донести до читателей. О наболевшем. Кому же так повезло, кому досталось такое преданное вместилище любви? Да еще сделавшее автора более человечным? И тут с ужасом понимаю, что это памятник на могилке любимой собаки. Чака. Все. Пора мне в отпуск.


Звонок из терапевтического отделения:

– Помогите, пожалуйста. У нас тут больной неадекватный, ничего не помнит, где он, как сюда попал.

– Так он накануне бухой поступил, протрезвеет – может, и вспомнит.

– Нет, он не хочет говорить, как его зовут. Спросили, а как звать жену – помнишь? Отвечает, что тайна.

– А где он сейчас?

– Убежал, где-то по больнице бегает.

– Так что, вы мне предлагаете его поймать? Поймаете – звоните.

До вечера так и не дождался звонка. Интересно, отловили или нет? Звоню сам:

– Ну и где ваш псих?

– Да мы его домой отпустили. Жена за ним пришла, и знаете, как ее зовут? Действительно Тайна. А мы его чуть в сумасшедшие не записали.


Начмед:

– Это что за прическа у человека? И почему на табличке написано Йети? Он кто?

– Пока неизвестный. Но у нас сегодня неизвестных трое, вот мы им пока дали временные имена. Этот – Йети.

– А почему?

– Просто у нас их намного больше, чем в Гималаях. Этот уснул в луже во время оттепели, а лужу прихватило морозцем. Вмерз так, что «Скорой помощи» лед в луже вокруг головы пришлось обрубать топором. Голову он на весу держать не мог из-за тяжести намерзшего льда. Так и привезли, тут только оттаял. И ничего, кажется, даже не простудился.

– Ну а что, «Скорая» не могла как-то лед растопить, все бы поаккуратнее вытащили?

– Говорят, пытались попросить у прохожих принести теплой воды, но никто так и не принес хотя бы ведерко. Далеко, говорят. Предлагали теплой мочой полить, пришлось отказаться. Хотя, может, и не отказались, воняло от товарища…

Прейскурант

В приемном отделении у входа вывесили объявление, прейскурант цен на платные услуги. 20 страниц. Начинается безобидно: прием врача, КМН, ДМН. Анализы крови, мочи, биохимия, УЗИ и т. д., все возможные в больнице исследования по нарастающей сложности и цене. На последней странице – цены на бритье, посмертный макияж, одевание… Ничего не скажешь, все этапы курса лечения в больнице отражены полностью.

Докладываю на обходе:

– Бандит пошел чистоплотный. Должника собрались отвезти в лес для дальнейших мероприятий. Перед тем, как бросить в багажник, крайнюю плоть ему заклеили клеем, а в задний проход залили монтажную пену. Чтобы от страха не испачкал обивку багажника. Товарищу удалось убежать, на ходу открыть багажник и вылезти из машины. Доставлен «Скорой» с диагнозом: перелом правого бедра. С крайней плотью у него проблем не было, пришлось сделать обрезание. А вот удаление монтажной пены из прямой кишки оказалось задачей непростой, особенно потому, что с подобным столкнулись впервые. Зато теперь приобрели полезный опыт. Ампулу прямой кишки раздуло пеной. Но человек бывалый, сидел неоднократно, в авторитете не был, так что, похоже, на зоне его ампула привыкла к расширениям. Пусть теперь приобретает анальные пробки. Хотя не уверен, что они понадобятся, работали с ним ребята серьезные, личности творческие, найдут. Ночью уже кто-то звонил, интересовался. Долги надо отдавать вовремя.

Клинический ординатор

Поражает быстрота и логика мышления нового клинического ординатора. Хочется выяснить глубину познаний, полученных в институте, так сказать – базовый уровень. Начинаем с простого:

– Так, сколько камер в сердце у человека?

– Две! Нет – три. Ой, нет, нам говорили – четыре!

– Правильно. А что является причиной инфаркта?

– Инфаркт? Ну это когда желудочек не качает кровь и она не поступает в предсердие. Так? Нет. Это когда, наоборот, кровь не поступает в желудочек. Неправильно? Ну еще инфаркт возникает, когда у человека нет коронарных артерий.

– Совсем нет?

– Совсем.

– А как же он живет?

– А он и не живет, он умирает.

– Правильно. А почему он умирает?

– Как почему? Кровь не поступает к предсердию, нет, к правому желудочку. Нет, к левому.

– Скажите, а вот есть, например, такое животное, змея. У нее нет коронарных артерий, но при этом змеи никогда не болеют инфарктом. Почему?

– Почему? Не знаю, надо подумать. А при чем тут змея? К нам разве змеи поступают?

– Еще как поступают, посмотрите в палате, полный серпентарий. Шипят.

– А что это такое?

– По-русскому – гадючник.


Приходит очередная жалоба. Начмед вызывает для разбора. Возмущенный ветеран труда пишет президенту России: Почему гинекологи не смогли мне выскоблить полость матки, а только сказали, что маточный зев непроходим? Как непроходим? Я еще в 50-е годы легко делала себе аборты с помощью обычного градусника. Они даже и не пытались. Надо было позвать мужчину, он бы смог.

У президента не нашлось времени ответить заслуженному человеку. Жалоба вернулась из его канцелярии с требованием разобраться на месте. Теперь придется сидеть, сочинять объяснительную записку. В жалобе досталось и мне: Положили меня на кресло, доктор сделал укол в вену и сказал: «Слезай, все закончилось». А я даже не успела заснуть. Двадцати минут наркоза бабка не помнит. По идее, заявление стоит расценить как благодарность, это высший класс, когда человек не помнит наркоза. Так и напишу. Надо бы еще как-то попросить материальной помощи в связи с состоянием здоровья и окружающим идиотизмом.


Новая жалоба написана от руки на 50 листах, адресована на имя президента. Спущена вниз из комитета по здравоохранению. С требованием разобраться, принять меры.

Умер безнадежный онкологический больной. Рак 4-й стадии. Жена, естественно, обвиняет нас в его смерти. В своем труде описывает весь жизненный путь покойного, начиная с рождения. Каким прекрасным человеком он был, сколько сделал хорошего. Начинается с рождения, трудное детство в крестьянской семье, начало войны. Вероломное нападение Гитлера на нашу Родину. Фронт, плен, лагерь. Нелегкие послевоенные годы. В общем, непростая жизнь, и мы виноваты в том, что ее погубили окончательно.

Начмед требует написать объяснительные всем врачам, кто упомянут в жалобе.

– Извините, но там перед нами стоят имена Гитлера, Сталина. Они как бы тоже виноваты в его трудной жизни. Возьмите объяснительные сначала у них. А потом и мы напишем.

Доброе начало дня. Шесть часов утра, «Скорая» закатывает очередную загадку. Ну никак я не могу понять страха мужского населения перед законными мужьями. Непонятная мне фобия. Естественно, у той его части, что спит с чужими женами. Какого черта прыгать в окно при неожиданном возвращении супруга, когда следы своего присутствия скрыть невозможно? По принципу, я пошел, а вы разбирайтесь без меня? Что может тебе сделать обманутый супруг? Забодать своими рогами? Когда ты – кабан ростом за два метра и прямым ударом в табло расколешь харю любому европейцу (у азиатов лицевой череп крепче). Но нет, надо в окно, такова традиция. Даже когда нет опыта в прыжках с высоты. Удар спиной о бетонную отмостку у дома разрывает легкие. Поэтому совет: если не удается приземлиться на пятки, падайте на выдохе. Порекомендую, если выживет. А еще лучше по чужим женам не таскаться, в его возрасте женщины к нему должны приходить сами.


Приятно, когда кто-то рад твоему выходу из отпуска. Привязанный товарищ с переломанными ребрами, хрустящий, как вафля, кричит от радости:

– Ну наконец-то вы пришли! Я вас так ждал! Может, вы мне скажете, когда пиво привезут?

– А я-то как рад, не передать. Родные лица…


Тетка пятидесяти лет своим криком разбудила всю больницу. Приходится общаться с сыном.

– Давно у нее живот болит?

– Да вот, два часа назад заболел. Но она все время кричит, когда ей папа спирта не принесет. А ей же нельзя…

– Чем она болеет?

– У нее пять лет назад была травма черепа, в голове металлическая пластина. Ей врачи пить запретили. И на улицу она не выходит.

– Ну а какого хера вы ей наливаете?

– А что делать, доктор, не нальешь, так она кричит. Ей папа с работы спирт приносит. Но с Пасхи она нет, не пила. А до этого все пять лет, каждый день, но по чуть-чуть.

На операции такая находка. Ущемленная вентральная грыжа. Черные кишки вываливаются в тазик. Подарок для паталогоанатома. Надо попросить, пусть не торопится выбрасывать, не прячет в живот постороннему человеку, тетка со своими кишками встретится еще на этом свете, скоро она их догонит. Сынок явно врет, живот заболел не два часа назад. Дня три-четыре. Вечером супруг подтвердил, да, кричит она четвертый день. «Ну мы же думали, это как обычно, я просто ей спирта не приносил. А сын не обращал внимания, он привык». Короче, сказал ему, что лучше бы ты, мужик, а еще лучше, чтоб твой отец лишних пару деревьев бы посадили, чем таких уродов выращивать. Больше бы было пользы. Черт с ними, пусть жалуются.


Звонок в реанимацию. Женский голос:

– Здравствуйте, а вы не подскажете, как состояние Семенова?

– А вы кем ему приходитесь?

– Я его бывшая жена. Вы должны меня помнить, я приходила, мы на прошлой неделе с вами разговаривали.

– А, помню. Тяжелое состояние, стабильное. В данный момент угрозы для жизни нет. Кровотечение удалось остановить без операции, кровопотерю восполнили. Сейчас лежит, лечится от психоза.

Орденоносец Семенов – местный алкаш сорока пяти лет, допившийся до разрыва пищевода и кровавой рвоты. После жестокой гастроскопии (не пожелаю врагу) и еще одной, контрольной, в голову, окончательно сошедший с ума.

– Да? А мне сказали, что ему хуже… Мне сказали, что он в коме, что он на искусственной вентиляции легких.

– Кто, интересно, вам это сказал? Да, на ИВЛ, спит, иначе его не удавалось успокоить. Завтра разбудим.

– Так что у него, белая горячка?

– Типа того. Пил бы он поменьше.

– Ой, вы знаете, он как в отставку вышел, так каждый день.

– Я знаю, знаю, что он бывший офицер, заслуженный человек. Еще я слышал от его соседей, что, пока он у нас, в его квартире что-то происходит. Какие-то люди там ходят, стучат, мебель выносят. Вы бы разобрались.

– Нет, это нормально, эта квартира наша общая, мы ее с сыном на троих поделили и продали. Ему мы комнату обещали купить. Вот я и хотела спросить…

– Чего?

– Покупать нам комнату или подождать?

– Покупайте, раз обещали.

– И еще, от нас не надо никакой помощи?

– А что вы имеете в виду под словом «помощь»?

– Ну лекарства там какие, может, деньги нужны?

– Нет, лекарства пока не нужны, извините, мало времени. Спасибо за звонок.

Идиотка. Ну разве можно так открыто проявлять интерес к здоровью бывшего мужа? Такие вопросы обсуждаются наедине, надо обозначить проблему, совместно найти пути решения. Даже здоровый организм на ИВЛ очень уязвим, к примеру, трубочка может случайно забиться. А теперь, не дай бог, помрет – обвинят в сговоре. Придется вылечить, назло.


– За что вы этого пациента назвали Гарри Поттером?

– Говорят, тот летал на метле. А этот метлы не нашел, сел на швабру и с третьего этажа вылетел в окно. В буфете на окне нет решеток. Отделался переломом бедра. Потом отбивался этой шваброй от персонала, пока сам ею же не получил по тыкве. Обычный алкоголик, белая горячка. Вы посодействуйте, чтоб нам в буфете решетки на окнах поставили.


Докладываю очередной клинический случай:

– Пациент, пятидесяти семи лет, основоположник новой школы бесконтактного боя. Все началось с того, что был в поселке избит неизвестными. Гематомы лица, ссадины скуловой области, возможно – сотрясение мозга. После этого он решил отомстить своим обидчикам. Но в прямой контакт из-за своего астенического телосложения входить не решился. В результате, насосавшись пива, зажал, извиняюсь, свой член руками и поджидал своих противников у магазина, желая облить их мочой. Но достать свое орудие не успел. Техника была еще не отработана, в результате его поприветствовали пинком в живот, после чего переполненный пузырь разлетелся на куски. Лапаротомия, мочевой перитонит, ушивание пузыря, эпицистостомия. Лечится.

Одно не пойму, почему в очередной последний раз предлагают докладывать серьезно?


Начмед:

– А бабушка-то в полном маразме. Говорите, надо оперировать? И как мы будем оформлять согласие на операцию?

– Как всегда, коллегиально.

– А родственники у нее есть? С ними кто-нибудь общался?

– Есть, я разговаривал. Самая близкая родственница – бывшая невестка. Супруга покойного сына.

– А она согласна?

– Она согласна. Говорит, что готова ее потерять.


Начмед:

– Почему не выполнили мое распоряжение? Я вчера говорила, больному обязательно сделать эхо-кардиографию. Как мы его теперь будем переводить?

– Все вопросы к отделению функциональной диагностики. Мы заявку подали, но там, как узнали, что он лечится платно, делать отказались.

– Почему?

– Так им же за него ничего не заплатят. А бесплатно… Сказали, что бесплатное эхо только в горах.

Начмед:

– Кто это написал: «Рекомендовано суппозиторий на мошонку»? Это как свечку поставить в память о своем погибшем друге? Что за странный ритуал?

– Уролог написал. Дружок-то, может, еще и ничего, поправится, поработает, больному только одно яичко пришлось отрезать. А свечка по-латински – кандела. Суппозиторий, свечка ректальная, а если перевести дословно, то скорее подставка, подсвечник. Для ректальной свечки подсвечник один, понятно какой. Не ругайтесь, скорее всего просто описался, хотел написать суспензорий, повязка такая.


Интересный клинический случай, белая горячка у сотрудника психиатрической клиники. Переносит тяжело, но, надо сказать, профессионально, стойко. Голоса обещают ему страдания не только на этом свете, но и на том, какие-то потоки воды льются со стен. Чьи-то липкие руки пытаются схватить за горло. Но пациент – человек опытный, знает, в его ситуации лучше промолчать, лишний раз не жаловаться. Иначе аминазин. А аминазин, как известно, не женьшень, бодрости не прибавит. Пусть уж лучше будут голоса.


Пятый час утра. Самое время для беседы с интересным человеком. Мадам, 50 лет, судя по лицу, накануне крепко дружила с зеленым змием. На ЭКГ мерцательная аритмия под 180 в минуту.

– Что вас беспокоит?

– Аритмия.

– Давно?

– Два часа назад началась.

– Раньше не было?

– Как так не было? Она у меня постоянная, уже два года.

– Так постоянная, или только сейчас началась?

– Она у меня давно, но началась два часа назад.

Зайдем с другой стороны:

– Вы к врачу когда-нибудь с ней обращались?

– Конечно, обращалась.

– Лекарства принимаете?

– Да, принимаю, конкор.

– Это вам врач прописал?

– Конечно, врач, кто же еще? Только не мне, моей маме. У нее тоже аритмия.

– И что мне с вами делать?

– Лечите, вы же врач, а не я.

– Вы название такое слышали – мерцательная аритмия?

– Конечно, слышала.

– Тогда ответьте, постоянная она у вас или нет, или только что началась?

– Она постоянная, но началась два часа назад.

Беседа пошла на второй круг. Надо менять тему.

– Вы когда-нибудь ЭКГ снимали?

– Конечно, в прошлом году, нас без медосмотра к работе не допускают. Что-то там написали, не помню.

– Хорошо, где вы работаете?

– В школе, преподавателем.

– И что сеете?

– В каком смысле?

– В смысле, чему учите подрастающее, так сказать…

– Биологии.

– И что, преподаватель биологии не может сказать, была на ЭКГ аритмия или нет? Я бы лично вас и с нормальной ЭКГ к работе не допустил.

– Это почему же?

– Потому что учитель биологии обязан знать такие вещи. Понятно, почему к нам столько придурков поступает, ваших выпускников.

– Наши выпускники в институт поступают! Это к вам со второй школы поступают, там преподавательский состав слабее. А я Заслуженный учитель Российской Федерации!

– Ну вы же должны преподавать основы физиологии, анатомии. А как же гигантский аксон кальмара? Нам еще в школе об этом твердили. Помнится, в институте очень удивился, когда узнал, что Ходжкин и Хаксли вполне себе наши современники.

– А у нас сейчас все часы срезали, оставили только шесть.

– Но у вас ведь в голове ничего не должны были срезать? Или тоже срезали?

– Да как вы… Я на вас жаловаться буду!

– Короче, сейчас вы аритмию чувствуете?

– Ой, сейчас, кажется, нет. Но после разговора с вами она наверняка начнется.

– Идите, вам там ЭКГ сделают.

Протягиваю дежурному терапевту пленку, нормальный ритм.

– Забирай, вылечил я твою больную, прошла у нее аритмия.

– А чем снял?

– Словом. Я тебе всегда говорил, главное в нашем деле – внимательное отношение к больному. Лечи ее сам, в реанимацию не возьму.


Начмед выражает претензии по поводу проводимого курса терапии:

– Это что такое, миорелаксант каждые полчаса по четыре миллиграмма? И без всякой седации? Он что, так всю ночь у вас и пролежал на ИВЛ под релаксантами? Это же кошмар! Вы что же, решили в одном месте собрать Гуантанамо, гестапо и прочую инквизицию?

– Ну, во-первых, не каждые полчаса, я на аппарате тревогу поставил на один вдох выше заданной частоты дыхания. При первой же попытке самостоятельного вдоха вводили очередную порцию, к утру уже требовалось пореже, накопилось. А потом, при чем здесь инквизиция? У человека было время отдохнуть, поразмышлять. Интересные ощущения, согласитесь, тела нет, одна чистая душа. Пусть подумает, решит, как жить дальше. Он только вчера из тюрьмы освободился, вот у него справка, решил отметить. Первый раз с передозировкой поступил днем, проснулся, выписали. Не попрощался, сказал, сволочь, до скорой встречи. Ему у нас понравилось… Вечером его снова привезли, в коме. Опиаты. Видимо, отвык или в поселок чистый героин завезли, за вчерашний день – третий случай.


Странно, что дедушка еще жив. С такой-то ЭКГ. А зачем ему вообще снимали?

– Динамически наблюдали.

– Давно пора динамически наблюдать за цветами на его могилке.


Докладываю очередной случай: пациента нашли в сугробе. Просто пьяный. Начал просыпаться, сказал, что он Серега. Но вертелся рядом нейрохирург… И заподозрил, а у мужика-то травма черепа. И просверлил ему на всякий случай пять дырок в голове. Понятно, что ничего не нашел. Когда мужик проснулся, потрогал голову и стал орать на все отделение: «Зачем!!!» Ну, естественно, другими словами, более привычными. Лучше бы меня в сугробе оставили, я в ГРУ служил, я не в таких переделках выживал, нас учили. Пришлось усыпить снова дня на три, будем будить потихоньку, чтоб без лишнего стресса. Пока спит.


– Ну и кто тебе печень ножом проткнул? Жена?

– Сам.

– Что, стыдно признаться, что бывшему майору спецназа баба брюхо распахала?

– Стыдно, доктор.

– Группа крови у тебя наколота, четверка минус, так и есть?

– Правильно.

– В следующий раз ты с такой редкой группой крови ответственней подходи к выбору жены. Это тебе не спецназ.

Странное существо привязано к кровати. Девчушка, на вид лет двадцать. Неизвестная. Все тельце разукрашено татуировками, по замыслу автора так должен выглядеть человек, если с него содрать всю кожу вместе с мышцами. Красиво изображены все внутренности, кости, из печени вылезают какие-то черви, из сердца высовывается нечто, напоминающее дракона. Какие-то птицы на спине сидят на ребрах, позвоночник обвит плющом. Красиво.

– Ты кто?

– Не знаю.

– Как зовут?

– Не знаю…

– Где живешь, адрес помнишь?

– Не знаю.

Выполняю указание начмеда, разобраться в причинах амнезии: невропатолог, психиатр, травматолог, компьютерная томограмма. Ага, сейчас. Выяснить, кто она такая, – дел на час, никакого труда не составит узнать, кто делал татуировку, делал мастер, а их в городе не так много. И наверняка подобного клиента запомнил. Делать мне больше нечего. Видали мы истеричек, захочет жрать – заговорит.

Вечером попросила пить, пожалуйста, повторяю вопросы.

– Ты кто?

– Аня.

– Где живешь?

– Псковская область, деревня Марьино.

– А тут чего делаешь?

– К жениху приехала, замуж…

– Адрес давай, телефон. Пусть забирает. Ты работаешь?

– Сейчас нет.

– Слушай, это уже личный вопрос, а откуда у тебя деньги на татуировку? Тут, грубо говоря, не меньше сотни тысяч вложено.

– Свекровь дала.

– На…?

– Ну как, она не хочет, чтобы ее сын на провинциалке женился. Хочет, чтобы я хорошо выглядела, как современная питерская девушка.

– А твой будущий супруг в курсе? Не удивится, когда увидит тебя всю разрисованную?

– Не знаю. Мы хотели сделать ему сюрприз, ему должно понравиться.

– Ну-ну. Боюсь, твоя будущая свекровь не пожалела сотню тысяч, чтобы вашу свадьбу расстроить. Тонко придумано, ничего не скажешь.


Обидно, кинули, развели как последнего лоха. И главное, кто, обычный дежурный хирург. Звонит:

– Тут дедушка у нас, нормальный дед был, сошел с ума. Посмотри, может, возьмешь? Хороший дед, домашний, ухоженный.

– Точно был нормальный?

– Да клянусь, мы его завтра выписать собирались. Ты прикинь, в семьдесят семь лет он еще работает. Сегодня бы отпустили, но он больничный попросил, завтра оформим.

Дедушку удалось найти в соседней палате.

– Здравствуйте, давайте знакомиться.

Называет фамилию, имя, адрес. Все правильно.

– А где вы находитесь, знаете?

– В городе.

– А точнее?

– В большой организации.

– Тоже правильно. А чем организация занимается?

– Точно не скажу, но похоже, что утилизацией бытовых отходов.

– Может, не бытовых, а биологических?

– Может быть, я в этом слабо разбираюсь.

Спрашиваю хирурга, в чем безумие-то у дедушки. Только в том, что он в мусоре не разбирается?

– Да нет, он по отделению гуляет, совсем потерялся. Возьми, места у тебя есть, а то у нас сегодня как бы корпоратив, сам понимаешь, кто его ловить будет. Утром заберем, обещаю.

– Да и у вас с местами не проблема. Хорошо, возьму, но только в честь праздника.

Наутро рассказываю начмеду о внезапном помешательстве дедушки, про его сравнение с фабрикой по переработке мусора. Начмед смотрит с недоверием:

– Вчера, да? Вот так резко сошел с ума? А не его ли мы на прошлой неделе всей больницей отлавливали, когда он в одних трусах дошел до остановки и сел в автобус? Я им сказал, зовите психиатра, отправляйте его в дурдом. Родственники его домой забирать не собираются, на черта он им такой нужен. За неделю ничего не сделали? Вот теперь, будьте любезны, сами психиатру звоните, вызывайте «Скорую». А если его из психушки вернут, то не знаю, как вы теперь от него отделаетесь. Так что провели вас, уважаемый, нашли кому верить.


Начмед:

– А что у больного с глазом?

– Ну это пример дарвиновской эволюции…

– Короче!

– Так рассказываю: давно известен факт, если человек внешне чем-то напоминает известную личность, то со временем сходство все более увеличивается. И роль в этом играет не только субъективный фактор, стремление самого индивидуума усилить сходство, но и факторы природные, влияние окружающей среды. Наблюдаю подтверждающий пример человеческой эволюции, своего рода дарвиновской конвергенции признаков организма.

Года три назад гражданин проходил у нас курс лечения от алкогольного психоза. Документов при поступлении при себе не имел. Пока шла борьба с голосами, он представлялся одновременно Витей, Вовой и дядей Лешей, и в результате был зарегистрирован как неизвестный. Организм внешне отдаленно смахивал на Питера Фалька, за что и получил рабочее название лейтенант Коломбо. Не хватало только одной детали, оба глаза были на месте, но при необходимости проблема решаема. На третий день Коломбо смог сообщить свое имя, адрес, был опознан супругой и выписан.

Сейчас пришла пора в очередной раз отдать долг белой горячке. За прошедшие годы в его жизни произошли события, в частности, в правый глаз его укусила собака. Как и за что, пока загадка. Оторван кусок верхнего века, и глаз приобрел способность к самостоятельному независимому движению. Правда, по мнению окулиста, зрение сохранено. Пока самого его об этом спрашивать рано, товарищ занят. В данный момент он представляет себя пилотом трактора, кем, собственно, и является в жизни, постоянно резко дергая рычаги управления так, что срывает с рук кожу. Но руки к воображаемым рычагам, точнее – к кровати, привязаны намертво. Очень грубо просит не отвлекать от работы даже на еду, впереди труд, целое непаханое поле.


Племянник приходит навестить дядю:

– Я могу его увидеть?

– А смысл? Он вас все равно не узнает.

– Что с ним?

– Горячка белая. Пить надо было меньше.

– Вы знаете, он последнее время так боялся попасть в вашу больницу, наслушался от друзей всяких ужасов. Поэтому и пил.

– Логично.


В пятницу вызывает главный врач. Высокая честь. В кабинете посетители, судя по рожам – пришли жаловаться.

– Итак, это вы сказали родственникам, что дедушка пролежит у нас не меньше недели?

– Сказал, что это в лучшем случае. Только он пролежал меньше. А граждане ровно через неделю и пришли, спросили, а можно ли дедушку забрать домой?

– Ну и что вы им ответили?

– Сказал, что давно пора, он еще во вторник скончался. Телефон свой никто из них не оставил, так что сообщить не смогли. А в чем проблема?

– Вот, проблема. Жалобу на всех вас написали, что родственника отправили на вскрытие без их согласия.

– Не знаю, дедушка не отказывался, а от них никаких заявлений не поступало. Начмед историю на вскрытие подписал, все вопросы к нему. В следующий раз пусть заранее отказ от вскрытия пишут, лучше при поступлении в больницу.


Диалог врача с пациентом. Врач:

– Коль, а ты чего такой желтый? Сколько уже дней не просыхаешь?

– Неделю.

– Может, отравился? Дерьма какого выпил?

– Нет, только водку пили. Хорошую. В магазине покупали. И название у нее правильное – «Путинка».


Парню повезло отбывать срок вместе с профессиональным татуировщиком, вместо традиционного, про родную мать, латынь: Человеку свойственно ошибаться.

– Это ты про себя или про своих родителей?

– Это вообще-то латынь, ептыть. Это вообще, бля, про всех.

– Понятно, что латынь. А перстень чего с кожей срезал, чтоб о своей ошибке не вспоминать? Один черт понятно, что за перстень был. Наверняка козла опущенного. Или скажешь, что тебе его по ошибке накололи?


Начмед:

– А что это за печать у больного на груди? РЕАНИМАЦИЯ. Кто поставил?

Это наши, еще в прошлый раз. Вчера снова прилетел, ангелочек, долго порхал по палате, никак не давался в добрые руки. На вопрос: «Ты кто?» так и представляся: «Я ангел!» А имени, под которым живет среди людей, так и не сказал. Какой-то добрый спайс, ангелами еще себя никто не называл. Но зато видно, явно наш ангелочек, недавно посещал нашу фабрику здоровья, на груди еще сохранилась печать отделения. Краска для маркировки белья, не смывается месяц, а то и больше. А ангелы мыться не любят, так и летают с печатью на груди. Это удобно, сразу понятно – наш, не надо оформлять как неизвестного. Кто соберет на груди три печати, получает бонус: сутки на ИВЛ в ясном сознании. Будет время подумать, стоит ли попадать снова. Редко, но иногда помогает.


Докладываю случай:

– Огнестрел, суицидная попытка, травматический пистолет. Пуля, пробив височную кость, не нашла пути наружу, застряв внутри у противоположной стороны черепа.

– Выживет?

– Шанс есть, хотя лучше бы этого не делать. Судя по направлению канала, пуля прошла через обе лобные доли, если выживет – то будет очень веселым человеком. С головой-погремушкой. Доставать пулю невозможно, не долбить же череп с противоположной стороны раны. Может быть, потом, хотя вряд ли. Жаль, мальчик хороший, наверное, не был уверен в эффективности травматики и предвидел возможную трепанацию. Перед тем как выстрелить себе в висок, с утра подстригся наголо, за что ему огромное спасибо.


– Этот интересный человек вчера гулял по поселку. Пока не закончил прогулку в приемном отделении. На вид – лет сорок, вид самый обычный, повседневный костюм, кепочка. Напоминает слесаря-интеллигента. Из ушей и носа торчат клочки ваты.

– Зачем уши заткнул? Если болят, то не ко мне, к ЛОРу.

– Не, не болят. Черти в них лезут.

Это уже интересно.

– А что за черти?

– Да разные, мелкие. Бесы. Точно бесы. А через уши и ноздри прямо в мозг. Самый короткий для них путь. Мозг рядом.

– Ну тогда рот заткни ватой. Рот тоже близко к мозгам.

– Нет, через рот они не лезут. Изо рта один путь – в жопу. А вот в мозг – только через нос и уши.

Резонно, с логикой не поспоришь.


Ночь. Две подружки-маргиналки лет по 25 встречаются в приемном отделении.

– Привет! А ты чего тут?

– Да вот привезли. Бухала, бля. Сердце… А ты чего в таком прикиде?

– А я обсадилась. Опять в реанимацию залетела. Вот, выписывают. Расписку им написала. А мать, сука, прикинь, вчера все мои шмотки забрала, так этот козел мне обоссанную простыню дал, говорит, хочешь домой – иди в чем есть.

– А как доедешь?

– Ерунда, такси вызову, отвезут.

Забавные подружки, жалко расставаться, хотя тебя и называют козлом.

– Роза, ты лучше мой график запиши. Я в следущий раз третьего числа работаю, приезжай, буду ждать. Мы с тобой славно скоротаем времечко. Да, и пора уже запомнить, что «расписка» пишется через А, а «претензия» через Е.


Начмед с серьезным видом разворачивает кардиограмму, смотрит. Понимает…

– Да… А товарищ-то у вас на ногах инфаркт перенес. Или вы опять не согласны?

– Согласен, что перенес. Только выражение «перенес инфаркт на ногах» тут не подходит.

– Это почему? Он ни к кому не обращался.

– Видите ли, у человека всего одна нога, правая. Левую он потерял еще в молодости. А сказать «он перенес инфаркт на одной правой ноге» будет звучать как-то не совсем корректно.


Двадцать первый век, три дня назад беседовал с современником. Собеседник, этот самый желтоглазый гость из Республики Беларусь, упившийся до судорог.

– Раньше судороги были?

– Да ты чего, никогда. Эпилепсия была, с детства была, а судоргов не было.

Пауза, у товарища очередной припадок, ждем сознания.

– Чем нибудь лечились?

– А как же! Только вы смеяться будете, все смеются, я потому не рассказываю. Меня к колдуну водили, заговор.

– Это пусть врачи смеются, но мы-то с вами люди серьезные, мы-то понимаем, что при падучей заговор – первое дело.

– Во, точно! Сразу видно: понимаешь, не то что эти, – показывает пальцем на терапевта. – А еще мне надо каждый день уголек завернуть в лист лопуха и под подушку на ночь. А потом с утра его зарыть в огороде.

– И как, помогает?

– А то! А к врачам я не хожу, что толку? Они мне только пить запрещают. Но я ж не то что Петька. Это друг мой, вот он пьет. А я не, я только раз в день.

– Ну вот и допился до судорог.

– Не, это не от водки. У меня сейчас лопушка нет, потому трясёть меня. Щас весна, будут листья, будет хорошо. Я пойду, а?

– Иди на отделение, лечись.

Ну а через три дня у нас, в реанимации, как положено. Человек третий день утверждает, что в Белоруссии есть военно-морской флот. И он на нем главный, поскольку он – мичман. Я не знаю, есть флот у Белоруссии или нет. А вдруг это не бред и мы зря на него галоперидол переводим?

– Вроде есть флотилия.

– Флотилия не то, человек грезит океанскими просторами, флотом открытого моря.


Начмед с утра:

– Как вы посмели больную домой отпустить? Почему не отправили в сумасшедший дом? Объяснительную… быстро, вы мне за это ответите!

– Успокойтесь, убежала и убежала, у нас не тюрьма. Я ее привязывать не имею права, психиатр приходила, написала, что она нормальная. А суцицид – личное дело каждого гражданина свободной страны, так же как и свобода передвижения. Ловить ее я не собирался.

– Я ей сейчас позвоню, она заключение перепишет, а вы мне за это ответите.

– Поздно, я на всякий случай ксерокопию сделал, вот. И на электронку самому себе скинул. И не волнуйтесь, дома она, я звонил.

– А кто ее из больницы голую выпустил?

– Охрана выпустила. Там такой дебил на вахте сидит, ну знаете…

– Ну хорошо, с ними я еще разберусь, а как же она, интересно, без одежды до своего поселка добежала?

– Не вопрос, подвез кто-то, чего голую бабу-то не подвезти, вполне могла расплатиться по дороге, на роже ж у нее не написано, что имеет ВИЧ, а сказала, что из нашей больницы убежала, так и бесплатно довезут. Люди же понимают, от нас надо бежать. Плохо, что тапки у доктора из шкафа сперла, вот за это она ответит, если не вернет. Вы мне лучше объясните, как позавчера у вас парализованный дед с нервного отделения убежал? Только-только его сняли с аппарата, только перевели. Еще трахеостому не вытащили, а вчера его «Скорая» нашла за двадцать километров.

– Где?

– На местном кладбище, на чьей-то могилке лежал. Верной дорогой пошел, конечно, но люди помешали, в «Скорую» позвонили, вернули. Дед в коме, и то понимает, бежать отсюда надо. Вот как он там оказался? Выясняйте.

– Какой такой дед? Почему мне не доложили?

– Расстраивать, наверное, не хотели. Вон он, теперь у нас лежит, снова на ИВЛ. Да что паралитик, если у нас даже из морга труп исчез, ожил, понимаешь ли, замерз. Да еще прихватил с собой костюмчик, снял с покойничка. Родня наутро пришла за телом, а тут такой конфуз, труп без одежды. Сами тогда бегали, успокаивали, чтобы скандала не было. Или Федю вспомните, хорошего человека. С болезнью Альцгеймера. Почему, он как только поступит, сразу убегает, и все время его находят километров за пятьдесят? Чего он там забыл? Как он туда в одних носках добирается и зимой, и летом? И те надеты на руки, жена говорит, ладошки у него мерзнут, он все время так носки носит. Хотя ладошки у него скорее болят, он ими так и хлопает с утра до вечера. А тут подумаешь, здоровая двадцатипятилетняя баба. Убежала и убежала.


Направление «Скорой помощи», как всегда, лаконично. Неизвестный мужчина около 30 лет: ДТП. ЗЧМТ, УГМ. Ушибленная рана и гематома лобной области. Запах алкоголя. Обстоятельства травмы: водитель легкового автомобиля. Со слов очевидцев, выйдя из машины, в течение получаса бился лбом о капот.

Зачем???


Утро на работе, в ожидании прихода начмеда коротаю времечко за телефонным разговором. Какой-то коллектор ищет человека, работавшего у нас пару лет назад. Не вникая в суть, поддерживаю беседу. Увлекшись разговором, даже не замечаю, что начмед давно стоит в дверях, прислушивается:

– Интересно, это вы с кем так беседуете?

– Да какой-то козел звонит, говорит, что из коллекторского агентства, кто-то указал наш телефон в качестве служебного. Угрожает еще, говорит, работать не дадим, будем звонить каждые две минуты.

– А… А я-то думаю, кто звонит? Просто за пять минут вы произнесли только два существительных, блядь и, извиняюсь, хуй. Я слышала, вы в отпуск собираетесь? Билеты уже купили? Вот и езжайте, чтоб месяц я про вас даже не слышала.


Пятница, с утра начмед недоволен:

– Вы объясните мне, что вы по ночам делаете с людьми? Вчера нормальный человек был, а что за чучело вы мне сегодня показываете? Приличный был вроде человек, работает, написано – директор комбината. Как же так можно допиться?

– Можно.

– Да даже если месяц он пил, у него что, на следующий день начнется белая горячка? Да никогда не поверю!

– Бывает…

Не рассказывать же все как было. Как мужичок поступил с кровавой рвотой, как два человека его держали при гастроскопии, а третий придерживал доктора. Как удивительной доброты санитарка всегда найдет нужное слово, чтобы приободрить человека. А нервишки у мужичка расшатаны месячным запоем, но лишения переносит стойко. У нас не Белгород, у нас человек жестко фиксируется сразу, никто не позволит организму махать своими конечностями при процедурах. А процедур много, и каждый сможет выбрать свою. Промывание желудка – раз, это мое, это я люблю. Катетер в вену – два, уступим клиническим ординаторам, им тоже надо учиться. Ждем, выдержит ли разум экстренную гастроскопию? Если да, есть шанс обойтись без психоза. Ночь, но специалиста долго ждать не пришлось, набрав номер его мобильника, приготовились выслушать его мнение обо всех, о каждом в отдельности и о поступившем алкаше. Немного удивились, услышав звонок телефона в его кабинете. Оказалось, уставший доктор накануне решил переночевать на работе, прямо на своем процедурном столе. Хотя, судя по запаху, никакого решения ему искать не пришлось, решение пришло само. Надев на него кровавый передник, потащили в реанимацию вместе с его тележкой. Это труд, доктор весит далеко за сотню. Несмотря на свой вид, человек добрый. По дороге честно предупреждает:

– Посмотреть могу, но записать – извините, завтра, если, конечно, напомните.

Разум не содрогнулся даже от внешего вида прибывшего доктора. Проворчав:

– Ну и зачем будили? Тут же явный варикоз, кровь черная. – И со словами: – Не могли сами, что ли, зонд Блэкмора поставить, без моего осмотра? – доктор пошел к себе отмывать гастроскоп от крови. Вышла заминка, за зондом пришлось идти на пятый этаж.

Мужичок просит сделать паузу:

– Развяжите, пожалуйста…

Санитарка, не очень сложная баба, проще говоря, дура, решает успокоить:

– Лежи! Я слышала, к тебе еще какой-то Блэкмор прийти должен. Говорят, теперь его очередь.

Кто не в курсе, зонд Блэкмора – инквизиторское устройство с двумя баллончиками, предназначенное для остановки кровотечения из вен пищевода. Раздутые баллончики пережимают расширенные вены. По своему принципу изделие мне чем-то напоминает старинную железную деву, с той лишь разницей, что та сдавливает человека снаружи, а раздутые баллоны зонда изнутри. А если их наполнить водой, а не воздухом, по эффективности зонд Блэкмора оставит ее далеко позади.

И все. Разум не выдержал ожидания предстоящей встречи с каким-то Блэкмором. Белая горячка опередила, зонд пришлось засовывать в ноздрю абсолютно безумного тела.


Семья таджиков, интересные люди:

– Доктор, как она? Глаз открила?

– Нет еще, спит.

– А у нас муфтий знакомый есть. Можно он ей по телефону молитву прочитать? Вы трубку к ее уху приложите, она слушать, поможет, да? Я звониль, он сказаль: может.

– Да ты чего, это ж грех, голос человека по телефону слушать. Аллах не велит.

– А можно мы святой воды из вашей церкви принесем, покропим ее?

– Вы чего, совсем ох…ли? Какая святая вода? Ты мне еще сюда шамана приведи, есть тут один, могу посоветовать.

– Зачем шаман? Мы муфтий хотим молитву по телефону читать.

– Идите вы… Приведете муфтия, пропущу, пусть молитву прочтет, нет – идите.

– Он нас далеко. А ви нам позвоните, когда она глаз откроет, ми должен бить рядом…


День не задался, с утра пришлось думать. В поликлинике бабуля, увидев человека в белом халате, обратилась с вопросом. Бабуля такая не очень сложная, явно из местных. Спрашивает:

– Милай, а скажи-ка, а где мне найти мудасёра?

– Кого-кого? Да в принципе тут таких много…

– Не, мне тут один мудасёр нужен. Хирург.

– Ну не знаю, хирурги сейчас на третьем, спросите там.

Бабуля топает наверх по лестнице. Интересно, как-то раньше не встречал я такого слова в русском языке, отстаешь, думаю, отвыкаешь от общения с коренными носителями. Смысл-то слова понятен, догадаться не сложно, да и чего скрывать, много у нас всяких тряхомудов и прочих мудозвонов. И среди хирургов, и среди прочих специалистов. Наверняка и мудасёр какой-нибудь попадется. Но чтоб просто так кого-то называть открыто, пусть даже заслуженно? Наверняка жаловаться пошла, ведьма старая, видно, круто обидел ее хирург. Размышляя о нюансах, отличающих мудасёра от мудозвона, вспомнил, а вроде есть такое арабское имя Мудасер или как там оно пишется правильно, но откуда ему взяться в сельской поликлинике?

Только к вечеру, пытаясь насосать из истории болезни максимум информации о дедушке, который в ответ на все вопросы произносил только одно слово: «Да!», в направлении на госпитализацию наткнулся на личную печать врача. Печать расплывчатая, но читабельна: Мунтасер Адельм Абу Хасира. ВРАЧ.

В общем, бабка засрала мозги на весь день со своим мудасёром. Пусть учит арабский, произносит правильно, пригодится. Докатились и до нас.


– Бабушка замечательная, симпатичная, несмотря на наше интенсивное лечение, почти оправилась после инсульта, сохранив ясный рассудок. Все мечтали о ее выписке, что для их отделения случай вообще редкий. Обычно после инсульта больные в реанимации остаются до самого конца. И вдруг на очередном обходе бабушка заявляет:

– А ко мне сегодня маленькая собачка приходила, пописала на пол и ушла…

Естественна и понятна реакция начмеда:

– А ну-ка психиатра, без его консультации не выписывать!

Бабушка повторяет консультанту историю про маленькую собачку. И нетрудно догадаться, куда едет бабушка продолжать курс, вначале в отделение психосоматики, а потом в сумасшедший дом. И никто не признался, что работает у них доктор, затраханная кучей совместительств, которая бегает с дежурства на дежурство по трое-четверо суток подряд. А собачку оставить не с кем, приходится брать с собой на работу. Днем собачка сидит в сумке, в шкафу, умная собачка, сидит тихо, понимает. Вечером выпускают погулять…


Есть вещи, которые раздражают даже меня. Первая – человеческий идиотизм. Вторая – застарелый фимоз у татарина. Их сочетание приводит в бешенство. Докладываю с утра:

– Больной Гайнутдинов, известный, тромбоэмболия легочной артерии, третьи сутки на ИВЛ, из нового: ночью перенес клиническую смерть, остановка кровообращения, асистолия в течение десяти минут. Реанимирован, восстановлен собственный ритм, гемодинамика стабилизирована. Спит. Но, похоже, отказали почки. К тому же есть проблема. Контролировать диурез мы не можем, из-за фимоза не удалось поставить мочевой катетер. Попробуем пригласить уролога, если у него не получится, придется накладывать эпицистостому.

Начмед:

– Кошмар какой, мне его жена каждый день звонит, интересуется. Если что, она не переживет. Хотя я знаю, он ее давно, извиняюсь, затрахал своими болезнями.

– Да, у нас такое же мнение сложилось, немудрено затрахать, имея такой фимоз. Она приходит каждый день, спрашивает, жив или нет, и уходит.

– Хорошо, лечите.

Клинический ординатор тоже хочет принять участие в обсуждении, высказать представление:

– А почему у него почки отказали?

– Больные у него почки, после реанимации отказали, по принципу где тоньше.

– А это из-за фимоза? А разве у татарина может быть фимоз?

– Может, если не сделано обрезание! Как вы думаете, зачем обрезание делают? Чтобы почки лучше работали. В жарком климате это необходимо, воды мало, жарко, потеют, чтобы моча не застаивалась, делают обрезание.

– А, понятно… А можно посмотреть?

– Да пожалуйста, любуйтесь.


Трое проверяющих из госнаркоконтроля копаются в отделенческом сейфе. Смотрят. Правильно ли списываются наркотики, правильно ли хранятся, работает ли сигнализация. Замечания – на листочек, смотрю, уже начали заполнять третий. Ребята выглядят сильно, классический образ бойцов невидимого фронта, если не открывают ртов. С первыми словами образ моментально тает:

– Почему? Не положено!

Других слов нет.

В ординаторскую заглядывает морда приятеля-хирурга:

– Слышь, Сань, дай мне пару ампул наркоты. Какой-нибудь, чтоб собаку усыпить минут на десять. Мне у нее надо бородавку срезать!

Бойцы замирают с открытыми ртами, не находя подходящих слов. Выталкиваю хирурга в коридор:

– Ты чего, охренел? Не видишь, кто пришел?

– А кто это? Да мне только две ампулы, я пустые принесу, ты же знаешь.

– Потом, исчезни…

Возвращаюсь обратно.

– Почему вы ушли, оставив открытым сейф? Кто это?

– Да не обращайте внимания, это больной у нас лежит, он сумасшедший.

– Не положено. А теперь проверим, через сколько минут приезжает наряд при срабатывании сигнализации.

Давит на красную кнопку. Знаю, что наряд не приедет, сигнализация давно сломана. Но это уже не мои проблемы.


Пусть возразят, но на свете много замечательных людей, желающих доставить радость окружающим и в меру своих возможностей поблагодарить тебя за твой труд. Исключительно ради таких и стоит работать. Перед глазами пример, человек не поленился взять перо, написать в инстанции: Хочу поблагодарить сотрудников отделения реанимации, а также лично… перечислены фамилии, есть там и моя, за то, что меня поставили на ноги и отправили лечиться в психиатрическую больницу номер 3. Я там научилась делать кефир… Дальше идет список приобретенных полезных навыков и в конце: прошу наградить, отметить, объявить. Комитет наверняка оставит просьбу неудовлетворенной, но разве дело в этом? Лучшая награда – простая человеческая благодарность за хорошо проделанную работу.


Весна затянулось – плохо. Народу не угодить, народ хочет тепла. А по мне – пусть лучше дождь, селяне сидят по избам, в больнице тишина. Разве что кого-то «Скорая» подберет из лужи. Было как-то жаркое лето, в конце 90-х, поступал сплошной тепловой удар. А как лечить? В палатах температура 42, как и у перегревшихся на солнышке. Горячие тела не остудить. Но выход нашли, стали по старинке обтирать кожу водкой. Аромат в реанимации стоял восхитительный. У всех родственников просили – приносите, литр в день, остатки вернем, пить не будем. Люди несли.

Жаль только было одного дедушку. Привезли его, уже не помню с чем, помню одно: с маразмом. Обжился дедок на коечке, осмотрелся, глядь, а рядом, на соседней тумбочке, стоит бутылочка с водочкой. Значит, так надо, значит, оно входит в комплекс лечебного питания. Старая закалка подсказала: раз стоит – надо пить. Дедушка схватил пузырек своей ручонкой, припрятал под одеялом, и из горлышка высадил все полкило. Деду хватило. Потом возмущалась родня: «Как так? Откуда в справке о смерти слова: “содержание спирта соответствует средней степени алкогольного опьянения”? Дедушка не пил!» Грозили скандалом, с трудом удалось успокоить: «Ну вы что, считаете, что мы его тут перед смертью напоили? Да подумайте сами, полный бред».


Интересные люди, и имена у них интересные: Гога Матросович. Естественно, цыган. Пусть не барон, но все равно каждый член табора считает долгом позвонить, поинтересоваться здоровьем соплеменника:

– Это брат звонит. Слушай, как там наш Матросович?

– Я по поводу Михай звоню, я дядя, из Москвы приехал!

Каждые 10–15 минут. Сначала пытаешься вежливо намекнуть, что столь частые звонки нежелательны:

– Ну не надо так часто звонить, мешаете работать! Сообщаю, что на сегодняшний день вы исчерпали лимит телефонных звонков. Да идите вы в жопу со своим Матросовичем!

Но к вечеру не выдерживаешь, и на любой телефонный звонок отвечаешь голосом автоответчика:

– Вы позвонили в отделение реанимации. Для соединения с дежурным врачом нажмите цифру один. Если вы хотите побеседовать с заведующим отделением – нажмите два. Если вас интересует состояние здоровья Михая – повесьте трубку. Пи-пи-пи…

Странно, но многие вешали. Но не все. Очередной звонок. Только начинаешь сообщать, что «вы позвонили в отделение…», перебивает какой-то старушечий голос:

– Ну что за черт… Опять робот. Куда ни позвонишь, везде робот. Слушай, робот, ты мне лучше скажи, как там мой сынуля, Васечка Шмаков.

– Стабильное состояние, завтра переводится.

– Ой, ну спасибо тебе, робот, я завтра приеду.

Ну вот никакого уважения к роботам-автоответчикам.


Читая выписку из истории болезни, думаешь о хрупкости человеческой жизни. Дедок под 80 лет, пару месяцев пролежал в институтской клинике. Обследован серьезно, поставлена целая куча диагнозов. Оно понятно, возраст. Сердце, почки, легкие, куда ни копни – найдешь тяжелую болезнь. ИБС, астма, хроническое легочное сердце, системный амилоидоз, цирроз печени, сахарный диабет. Целый список. Каждая может свести в могилу, а в совокупности страшно представить, как дед еще жив. Дальше перечисляются сопутствующие хвори, всякая мелочь типа остеохондроза, тугоухости и катаракты. И совсем уже скромно. На последнем месте стоит диагноз: перелом полового члена от 3 марта… И вот что не могу понять, даже представить, как, находясь в стационаре, за неделю до выписки полулежачий дед смог заработать последний из сопутствующих диагнозов? Искалечила супруга, приревновав к какой-нибудь из медсестер? Деда от легочной гипертензии лечили виагрой, и он увлекся, экспериментрируя с покладистыми медсестрами? Засунул конец в утку и сломал, свалившись с кровати, опять-таки после виагры? Способ лечения практикуется, но в описании проведенной терапии ни виагра, ни прочие хреноподъемные препараты не указаны. Сам дед уходит от темы, хотя вполне еще в здравом рассудке, несмотря на то, что пребывает в септическом шоке.

Но самое главное, если придется писать посмертный эпикриз, а вероятнее всего, придется, то последний диагноз, по идее, надо вынести на первое место как основной. Именно травма явилась причиной задержки мочи, пиелонефрита и уросепсиса. Жаль деда, но, видно, судьба – болеть годами, а умереть от пустяка.


Нет, жалко увольняться, расставаться с родными пациентами. Где еще встретишь таких, как у нас? А встретишь везде. Например, неожиданно в аэропорту Рима мелькает знакомая рожа.

– Серега, ты?

– Ну я.

– Хорошо выглядишь, если не пьешь.

Знакомы мы лет десять, давно перешли на «ты».

– К мамаше в гости?

– К ней, еб… А ты чего тут?

– Да я просто так, посмотреть.

– А, тоже дело.

Вспомнили историю знакомства, последнюю встречу.

– Привет, Серега! Опять к нам? Снова голоса?

– Нет пока, нет голосов, но будут, куда они денутся. Придут.

– А сколько бухаешь?

– Почти два месяца.

– И что пьем?

– Медовуху.

– Это ж сколько ее надо выпить, чтобы почки отвалились? Сколько в медовухе градусов? Десяток?

– Не знаю, как у вас, у меня лично у дома в ларьке продается медовуха – сорок. Так и написано: медовуха, сорок градусов.

– Эх, Серега, Серега… Сдохнешь ведь. Сестре скажи спасибо, как узнала, прилетела из Италии. От говна тебя отмыла, в больницу привезла, переживает.

– Правильно, пусть чаще приезжает, не хер Родину забывать.

– Так ты у нас патриот, Серега? У тебя вроде вся семья давно в Италии, а ты чего к ним не хочешь? Не хочешь быть, как тебя там, Жирков? Не хочешь быть синьором Серджем Жирконелли? Или не зовут?

– Зовут, только ну их на х…, эту блядскую семейку. Сеструха не могла себе русского мужика найти, вышла за итальянца, на тридцать лет старше, за полтос ему уже было.

– Ну если он бухает поменьше тебя, то, может, и в полтинник мужик ничего?

– Да хер там не пьет. Приезжал, так не просыхали тут с ним. А маманя-то моя, блядь, нашла там себе бойфренда, евонного брательника-близнеца. Теперь один братан сеструху жарит, а второй маманю. А кто кого, хер поймешь, они на одно лицо.

– Ну ладно, а обосрался-то зачем?

– А ты как думаешь? Черти. Они хоть и маленькие, но страшно, вон они, на потолке.

– А ты говоришь, пока никаких видений.

– Это ты про голоса спрашивал, голосов нет. А черти уже второй день. Думаешь, я бы иначе к тебе приехал?

– Ладно, Серега, давай дружить. Иначе привяжу, как твоего соседа, дня на три.

Звоню психиатру:

– Слушай, не зайдешь? Тут у меня один товарищ лежит, говорит, что ему психиатр какие-то таблетки прописал. Требует. И взгляд у него какой-то мрачный, суровый такой взгляд.

– Ну так я его хорошо знаю, он у меня на принудительном учете состоит.

– Тогда, если не секрет, с чем и можно ли его на общее отделение переводить?

– Он нормальный, он просто дебил. Не опасен, так что можешь переводить, только предупреди, чтобы с ним поласковее, чтоб не спорили.

– А с чего это просто дебил будет у тебя на учете состоять? Чего он натворил?

– Он соседа убил…

– Как убил?

– Ну как, не понравился ему сосед. Конкретно, ножом убил, если тебе это интересно. Зарезал.

– И что, по 105-й он всего лишь только на учете состоит? Да я с удовольствием буду к тебе раз в неделю приходить за таблеточками. Буду самым лучшим пациентом.

– Да нет, он год в психушке полежал. А сейчас он тихий, так что переводи его смело.

– Нет, ты все-таки зайди, оставь запись. Мало ли кто ему в палате не понравится. Заодно расскажешь, как за 105-ю так легко отделаться. Очень надо, есть люди, ради которых я и на два года в психушке соглашусь.


Все усилия, вся работа, труд почти целых суток напрасен. Алкаш мучительно прощается с белой горячкой. Мужчина серьезный, положительный, трудится в охранном агентстве, к работе относится ответственно, даже порой чересчур акцентирован на своей деятельности. Веревки с трудом удерживают порыв сходить проверить посты, сменить караул. В конце недели притих, пора выпускать в люди. Но с утра должен ответить на главный вопрос: «Ты где?» Последние дни в ответ звучало:

– Я на работе!

Галоперидол. Вчера утром:

– Я в дурдоме!

Прогресс, человек уже в медицинском учреждении. Надо развивать успех. Весь день занимаемся спортивным ориентированием, заучиваем ответ:

– Запомни, ты в больнице, ты в реанимации. Повтори.

– Я в больнице, я в реанимации.

– Молодец!

К вечеру практически уверен в успехе, отвечает сразу, четко, не дожидаясь вопроса, достаточно взять в руки шприц.

Утро. Начмед:

– Где вы находитесь?

– Я в дурдоме. Я тут работаю.

– А простите, а кем?

– Санитаром-психологом.

– Хорошо, лежим до завтра.

И весь мой курс обучения псу под хвост. Обидно.


Решил, что завтра после работы напьюсь, точно напьюсь, терпения уже нет. Скорей бы утро. Час, целый час, больше, пытаюсь добиться от местной селянки ответа на вопрос, что произошло с ее мужем, сорокалетним диабетиком. Простой вопрос, простейший, заданный на понятном языке людям:

– Пожалуйста, ответьте, ваш муж такой долбоеб всю жизнь или это случилось с ним только сегодня?

– Доктор, а что с ним? У него ведь диабет.

– Я знаю, что у него диабет. Я знаю, что у него был кетоацидоз. Но сахар сейчас нормальный, ацидоза сейчас нет. Я не могу понять одного, почему у него голова на место не встает и почему, кроме как «пошел ты на хуй», я от него других слов не слышу. Вы мне скажите только «да» или «нет», он вчера, вчера он нормальный был?

– Я не знаю, я вчера была на работе, я пришла, а он сидит на кухне, читает. Я ему все время говорю, не читай ты так много, тебе вредно читать. У него же инсульт пять лет назад был.

– Знаю, что был у него инсульт, ну и что?

– Ему же нельзя после инсульта мозг нагружать, а он читает. Вот все от этого. Его дядя, когда инсульт перенес…

– Меня не интересует его дядя. Когда вы от него нормальные слова слышали, кроме «пошел ты на хуй».

– Это у него наследственное, я вам скажу, доктор, его покойная бабушка…

– Не надо мне про его бабушку, царство ей небесное. Меня интересует, не мог он вчера перебрать с дозой инсулина? Или не поесть после укола? Вы с ним вчера разговаривали? Может, он какое-то время вчера без сознания был?

– Нет, вчера не разговаривали, я же говорю вам, я весь день на работе была, пришла, а он читает. Знаете, у нас дома справка есть, там написано, что у него дырки в голове. Ему читать нельзя.

– Где?

– В голове у него дырки нашли в прошлом году, там так написано.

Пришлось выставить за двери: иди за справкой, срочно иди. Но приноси завтра, и не раньше 10, пусть новая смена побеседует. Про дырки в голове я уже читать не буду, читать вредно.


Никогда не был поклонником больничной кухни. Наш шеф-повар тетя Ира в очередной раз хворает белой горячкой. Второй раз за год, с начала января. Кажется, сегодня уже третий день, надо подумать, не пора ли выпускать в люди. Несколько простых вопросов, проверить способность ориентироваться.

– Привет. Ты кто?

– Ирка.

– Ты где?

– На пристани.

– Посмотри по сторонам, какая тут пристань.

– Нормальная пристань, пароходы тут приплывают, отплывают.

– Ты чего, дура, что ли? Где ты видишь пароходы?

– Да вон же стоит, разгружается.

– Ну хорошо, а что ты сейчас делаешь на пристани?

– Ну как что? Мы тут рыбой торгуем…

– Какой рыбой? Ты чего, рыбу с пищеблока воруешь?

– Я? Да ты чего? Да я ни разу! – В сторону: – Вовка, ты этому пидору рыбы не продавай, он говорит, я ее пизжу!

– Ладно, ладно, успокойся. Скажи лучше, обедать будешь? Поешь?

– Поем. А чего у нас на обед-то?

– Суп гороховый, говорят, вкусный.

– Тамарка, что ли, наварила? Сам ешь. Приятно тебе помузицировать, смотри не обосрись.

Интересно, в бреду, а понимает. Знает, что Тамаркин суп лучше не есть. Кстати, Тамарки, сменщицы и подруги, что-то давно не было, пора бы и ей у нас появиться.


Страна готовится к очередному знаменательному событию, к диалогу президента с народом. Народ готовится, заранее задает вопросы. Товарищ из Казани интересуется, его волнует: «Откуда вы берете столько сил, чтобы управлять такой огромной страной?»

Помнится, подобный вопрос я задавал человеку с должностью куда выше – царю всей вселенной. Как и положено при его статусе, он постоянно проживал в психиатрической больнице № 6, ходил в короне и раздавал подданным свои рисунки. На рисунках обычно изображался Кремль, состоящий из шестеренок. Я был удостоин аудиенции и спросил, а как вам удается управлять целой вселенной? Задумавшись ненадолго, царь ответил:

– А очень просто. Я беру поросенка, разрезаю его и смотрю, что налево, что направо. Так и управляю.

И в этот раз хочется услышать такой же вдумчивый и аргументированный ответ.

Звонит старый знакомый. Судя по номеру, звонит откуда-то из Средней Азии. Это он любит, – путешествовать. Выяснять, как его туда занесло, нет никакого желания. Да чаще всего он и сам не сможет ответить на этот вопрос, где он. Чистый туризм, путешествие ради самого процесса, а куда, не важно. Иногда, найдя в кармане старый посадочный талон, смотрит на него и удивляется: «Надо же, а я, оказывается, в Риге был…»

– Плохо, поговори со мной.

– Выпил?

– А ты сам-то как думаешь? Давай с тобой, по телефону. У тебя есть чего налить?

– Есть, только я на работе.

– А говорить можешь?

– Могу, пока тихо.

– У тебя что, как обычно, все без головы?

– Почему все? Один умный есть, смеется.

– А чего он смеется?

– Не знаю. Он уже двенадцать лет смеется. Все время, когда не спит. Наш старый клиент. Как двенадцать лет назад реанимацию пережил, так и ржет весь день. От радости, наверное, что тогда выжил. Послушай, сейчас я ему дам трубочку. Алексей, поговорите с моим товарищем, грустно ему.

Алексей отзывчив, берет телефон. Откашлявшись матерной тирадой, начинает хохотать. Из трубки слышен голос друга:

– Все, все, на х…, хватит, я перезвоню. Ну развеселил, пойду накачу.


Я раньше удивлялся, почему так часто в больнице отключают свет. Теперь понял.

Пресса пишет. В Ленинградской области ликвидируют последствия урагана. Упавшая сосна висит на проводах и падает, естественно, на голову электрика. Неприятно, производственная травма, сломаны два шейных позвонка. Спинной мозг, к счастью, не поврежден. Руководство Ленэнерго мчится в больничку, предлагает любое содействие. Производственная травма, скандал никому не нужны. Успокаиваю:

– Пока все нормально, операция на данный момент не нужна, спинной мозг не поврежден. Но если вы хотите помочь, съездите в ортопедический салон, купите аппарат для фиксации шеи. В нем ему будет безопасней, сможем даже перевести из реанимации. У нас есть, но сами понимаете, не новый.

– Да мы не в курсе, мы того, не знаем.

Пишу на бумажке название: головодержатель жесткой фиксации. Слово «жесткой» подчеркиваю, говорю, обязательно из пластмассы, с фиксирующими винтами. Рисую на бумажке, как выглядит.

– Поняли?

– Понятно, чего тут не понять, сейчас привезем.

Жду два часа. На шею пока пришлось наложить гипс, прижав челюсть. Мужичок лежит, скучает, посасывает через соломинку манную кашу, проголодался. Прилетают руководители, привозят изделие из поролона.

– На хера ж вы его купили, тут же написано на этикетке: мягкой фиксации. Это только при радикулите. А я что просил? Жесткой фиксации.

– Ну мы ж не понимаем, мы сейчас привезем.

Жду еще часа три, привозят. На лицо прогресс, изделие пожестче, из полиуретана, с надписью: головодержатель полужесткой фиксации.

– Да на х… ж вы его привезли? Вот же, написано четко: ЖЕСТКОЙ.

– Дак там не было жесткой, какой был. А че теперь делать, уже все закрыто.

– Тогда до завтра будет лежать, завтра купите, привезете.

– Ну вы тогда ему отнесите передачку, пусть погрызет, он, это, любит чего-нибудь погрызть.

Протягивают пакет с яблоками, красивые, твердые, размером с дыньку.

– Слушайте, идите отсюда, идите, пожалуйста. Я же говорил, ничего, кроме воды, у него шея в гипсе, ему рта не раскрыть. Все, до завтра, увижу еще раз, честно говорю, огорчусь.

Забирают пакет с яблоками, уходят. Яблоки могли бы и оставить, козлы. Мы-то рот раскрыть можем.


В приемном отделении, не успеваю спросить у больного, «что вас беспокоит? что случилось?», как слышу в ответ:

– Да пошли бы вы все на хуй! Ходят тут, спрашивают, – и развернувшись, уходит.

А я думаю, спасибо тебе, незнакомый человек. Главный врач уже замучил своими криками: «Перевыполнили план! Будете лечить за свой счет!» А как отказать? Вот бы все больные так, только пришли, и сразу на хуй. Заводи, говорю сестре, амбулаторную карту, пиши – отказ от госпитализации.


Начмед сообщает:

– Жалоба пришла на ваше отделение, но такой еще не было. Трудящиеся пишут, загубили их родного человека в рассвете, можно сказать, сил. Ну понятно, разборки будут. Вины нашей нет в том, что помер насквозь прогнивший пятидесятилетний алкаш с циррозом печени и с белой горячкой. Какие-нибудь бумажные недоработки найдут, нервы помотают. Но суть не в том. Родня, не надеясь ни на справедливость, ни на минздрав, ни на правоохранителей, пишет: Мы знаем о солидарности медработников, на правду не надеемся. Поэтому наняли ведьму, и сейчас ведьма работает над наведением порчи на все ваше отделение и персонально на заведующего и причастных к гибели нашего близкого. Ведьма обещала, что у всех вас сгниют потроха, придет беда в семьи и случится еще много бед.

Прошла неделя, пока воздействия на себе не ощущаю, в случае чего у самого знакомых ведьм хватает, в случае наведения порчи – позвоню. Но придется писать ответ, что-то типа объяснительной. Не первый раз, напишем. Только надо немного подумать. А заодно подумать над вопросом: а зачем ведьму-то нанимать? Зачем наводить порчу на целый коллектив? Достаточно прислать одного эффективного менеджера типа нашего нового главного врача. И все. В отделе кадров растет стопка заявлений по собственному желанию, хорошо, если пишутся отдельно, а не целым отделением. Например, отделение рентгенологии закрылось, не осталось ни одного врача. И вроде бы наплевать, мне рентгенолог не особо нужен, надо – сам спущусь, посмотрю снимок. Но без описания рентгенограммы ни одну историю болезни страховая компания не оплатит. На это тоже наплевать. Но месяца через два зарплаты не будет, а это уже наши проблемы.


Работаешь всю ночь, а с утра даже как-то приходится оправдываться. На вопрос, почему пованивает от товарища бомжа, отвечаешь:

– Это же известный бомж Рома. Профессиональный собиратель грибов и ягод. Избитый вчера вечером, всю ночь провалялся у магазина «Пятерочка». Грелся. Почему грелся? Просто человек в отличие от всех нас более рационально использует полезные свойства пищи. Не только для питания организма, но и для его обогрева. Особенно нижних конечностей, а когда лежит, так и всего тела. Вот и лежал почти сутки, грелся. Обещаю, мы больше кормить его не будем.


Лучше выключать телефон на все выходные. Или купить еще одну СИМ-карту и никому на работе не давать номера. Стоило включить с утра, звонок от начмеда:

– Вы в курсе, что на вас жалобу написали? В понедельник мне на стол объяснительную.

– Первый раз слышу. А кто хоть написал?

– Жена вашего алкоголика, как его… Ну у вас там в углу лежит, с белой горячкой. Пишет, что вы ее не пропустили к мужу, нахамили.

– Да пошла она… Заявилась пьяная в дымину, кричит: «У меня муж тут уже пять дней один лежит, без женщины!» Я ей вполне вежливо объясняю, что он без вас не скучает, у него черти, а без женщины он прекрасно и сам справляется. Санитарок смущает, как только галоперидол отпустит, сразу включает кожаный движок, и вперед.

– А что такое кожаный движок?

– В понедельник напишу, в объяснительной.


Начмед с утра:

– Вы что, хотите мне сказать, что больной дошел до такого состояния просто от голода?

На кровати лежит мужичок лет 30, в последней стадии кахексии. Интересуется, понимает, что говорят о нем.

– Да, просто от голода. Вчера поступил в коме. Подлили водички, покормили, ожил. Вон, смотрит, даже на имя отзывается.

– Он что, один живет?

– Нет. Женат, брат с ними живет в одной квартире, вполне приличные люди. Просто он любит одиночество, когда пьет, запасается напитками и запирается в своей комнате. Говорят, месяц не выходил.

– И что родня? Вы говорите, нормальные люди? Какая же вонь там должна стоять?

– А он нужду справляет в баночки из-под «Спрайта», размер, сами видите, позволяет, может отлить в горлышко. И в окно выбрасывает. Я на всякий случай адрес записал, вдруг мимо придется идти. Правда, говорят, окна у них во двор, но я на всякий случай, чтоб под их окнами не проходить. Говорят, вчера перестал шуршать, родственники встревожились, дверь сломали, увидели это чудо, привезли к нам.


Под выходные отделение реанимации заполняетя неизвестными телами. Неизвестный номер один, неизвестный номер два… Смотрю, как отдежуривший доктор, сдавая смену, боясь перепутать больных, на ходу изобретает мнемонические приемы. Сонный бродит между кроватями, бормоча:

– Переправа, переправа, череп левый – череп правый.


Ремонт на работе – стихия и катастрофа. Особенно ремонт, решение о котором принято накануне вечером. Без плана, проекта, сметы и согласований. Экспромт. Так захотелось руководству. Хотя слово «захотелось» не совсем то, перебрав все синонимы, остановился на наиболее подходящем: присралось. С утра во двор загнали два вагончика с таджиками. Материал еще не завезли, а ребят надо занять, когда ребятам скучно, они делают известно что. И ребятам приказано таскать все, что попадается под руку, освобождать площадку для работы.

Сколько интересного нашлось в кладовках! Инструмент, место которому в музее, резекционные ножи размером с мачете, аппаратура довоенных времен, кем-то забытый стальной ящик с замками для хранения револьверов, производства 20-х годов. Жаль, все одному не унести, вполне можно открыть свой ларек на блошином рынке. Нашлось инвалидное кресло на колесиках, годов примерно 50-х, попросил оставить, изучить конструкцию. Кресло функциональное, в нем можно с комфортом провести жизнь. Высокая спинка легко превращается в лежанку, сиденье – в стульчак унитаза. Кроме того, конструкция развивает приличную скорость, но, имея большой вес, требует навыков управления.

Вечером осваиваю, коридор длинный, зачем топтать свои сандалии? Катаюсь туда-сюда. Редкий проходящий мимо персонал не обращает внимания, нормально, еще один сошел с ума, наверное, готовится к повышению в должности. Отрабатывая повороты, заезжаю в палаты. Заодно – вечерний обход. Удобно и интересно. Но любопытство и любовь к технике подвели. Правда, не меня, а человека, который проходил у нас курс молодого делирика, то есть запоминал главное: на вопросы начмеда с утра должен ответить четко, назвать имя, сказать, что нахожусь в больнице. Тогда – свобода. Нет – продолжение урока.

Делирик не подвел, назвал фамилию, сказал, что он в больнице, да, уверен, что в больнице, потому что вокруг катаются врачи в инвалидных креслах. Парню не повезло, выписку отложили.


Наблюдаешь, как на глазах меняются поколения одной семьи. Человек, проспавший неделю после того, как закусил водочку метадоном, наконец-то вспомнил главное. А главное, что должен делать человек в этой жизни: дышать. Спал он как неизвестный мужчина, на вид лет сорока. Испив вволю водицы, само собой, сушняк, обрел дар говорить. Представился Борисом, назвал фамилию, адрес. Оказался очередным представителем древнего клана, славного рода Борис Борисычей. А ведь, кажется, еще совсем недавно его отец, Борис Борисович, отдавая у нас очередную дань белой горячке, запомнился своим изысканным литературным языком, редким, почти забытым в наших краях. Помнится, как даже в бреду он формулировал вопрос:

– Извините, а не могли бы вы быть так любезны и предоставить мне возможность опохмелиться?

Вызывало интерес сочетание имени-отчества, на что Борис Борисович-старший отвечал:

– Доктор, ну вы поймите: человек родился! Разве тут до пустяков? Разве у вас есть время имя придумывать? У меня и отец – Борис Борисович, и дед. И сына я Борисом назвал.

Понятно, праздник, тут не до пустяков. Очередной потомок продолжает традиции семьи, сделав шаг вперед, к метадону.

– Борис, а дети у тебя есть?

– Да, двое, пацаны.

– Я даже не спрашиваю, как их зовут.

– А че? Обоих Борисками назвал.

– Де не, ниче. Просто надеюсь дожить до встречи.

Больной, лежащий на искусственной вентиляции легких, по очереди поднимает вверх ноги, тянет носочек. Рисует им в воздухе какие-то знаки.

– Что, – спрашивает начмед, – инструктор с ЛФК наконец-то пришел? Давно пора.

– Нет, – отвечаем, – белая горячка.


Странный диалог:

– Как ваша фамилия?

– Птыха.

– Бывает… А имя-отчество?

– Почти как у Пушкина, Александр Сергеевич.

Почему почти?


Женщина пожилая, интеллигентная на вид, работала учительницей в местной СОШ, устроила скандал, кричит на медсестру. Пытаюсь вникнуть в суть претензий.

– Мне ваша медсестра нормальную клизму не может поставить! Да я дома сама себе делаю клизмы с помощью пылесоса! А это что? Это разве клизма?

– Хорошо, вы не волнуйтесь, мы разберемся. Все сделаем. Завтра.

Интересно, конечно, знать, как сумасшедшая старуха промывает свои кишки пылесосом? Спрашивать неудобно, сразу обвинит в некомпетентности. Плохой ей, значит, доктор попался, неграмотный. Не разбирается. Жаловаться будет. А спросить не у кого. Может, кто подскажет?


С утра заставляю клинического ординатора, (русского) писать истории болезни. Пиши, вернусь с операционной, проверю, пиши без ошибок, имя-отчество полностью. Он:

– А я забыл, как нашего терапевта зовут?

– Николай Васильевич. Запомнить просто, как Гоголя.

– Хорошо.

Возвращаюсь, читаю: Зав. отделением Гайшун Александр Сергеевич.

Блядь!

Есть люди, которым нечем заняться, которые пишут. Прислали новые рекомендации по правилам проведения сердечно-легочной реанимации. С требованием четко следовать протоколу. Нового ничего, разве что рекомендуют несколько изменить последовательность действий. Раздел «Непрямой массаж сердца» начинается с подзаголовка: Наложение рук. Хотя, по идее, этим должно все заканчиваться.

Больше ничего интересного, корзинка для мусора стоит рядом.


Территория больницы выглядит страшно. Унылая питерская погода, дождь, сырость. Потемнели опавшие листья. Те, что не успели убрать, ветер смел к стенам больницы. Слежавшиеся, прижатые к земле дождем, кучи листьев стали напоминать фантастические фигуры. Несколько дней, глядя в окно, можно было тренировать воображение: одна куча напоминала гигантскую ящерицу, другая – сидящего у стены человека. Но оказалось, не только напоминала. Узбек-дворник, начав уборку, сидящего человека под ней и обнаружил. Человек присел отдохнуть еще до начала листопада, под телом нет листьев, только смятая трава. Чей труп, откуда взялся? Проверили всех выписанных, всех поступивших, не наш. Человек явно со стороны, шел мимо, присел отдохнуть и умер. Документов при нем нет, следствие зашло в тупик. Главный свидетель, дворник, после пережитого стресса запил. Только на пятый день начал произносить русские слова и приступил к труду. Но что-то от русской водки что-то случилось в голове мусульманина, и вместо своей работы, убирать мусор, разбросал по территории содержимое всех урн и помойных баков. Каждый, идущий с утра на работу, испытал легкий шок. Что случилось? Взрыв на помойке? Теракт? Каждому приходится объяснять, узбек старался всю ночь, разбрасывая мусор, только под утро забылся сном на заднем крыльце в обнимку со своей овчаркой. Подойти разбудить страшно, собака рычит, охраняет покой хозяина. Пусть пока спит, не замерзнет, собака рядом, согреет.


Гвозди бы делать из этих людей… Как назвать нового пациента? Не иначе, марсианин. На праздник пил раствор аммиака и не морщился.

– Интересно, как ты его мог глушить стопками, не чуя запаха? И откуда у тебя столько?

– А я, – говорит, – его в незамерзайку добавляю, привык. А на бутылке написано «Наш спирт», думал, жена с работы принесла. Я и выпил. Выпишусь, начищу ей еб…ще.

– Ну я бы на твоем месте пока таких далеких планов не строил. Лежи, не шевелись, молись, может, пронесет.


Странное совпадение. В больничном коридоре поздним вечером замечена летучая мышь. Это раз. Главный врач наводит порядок на территории. В разросшемся вокруг больницы лесочке убирают лишние деревья, подлесок. Рубят почему-то исключительно осину. Два. Вопрос, нет ли связи?


Давно убедился, хочешь получить подарок на свой день рождения, особенно на юбилей, – сделай его себе сам. Иначе ваши близкие позаботятся, выберут вам подарок по своему вкусу. Такой подарок, что достанется не только тебе, но и окружающим.

Очередной взрыв недовольства со стороны начмеда:

– Я бы хотела видеть лист назначений этой больной.

– Нету его, я не писал…

– То есть как это нету?

– А я ей ничего не делал, только трубочку засунул в трахею, и все. Полежала, подумала, когда попросила вытащить, я вытащил.

– То есть как это вы ничего не делали? Мне докладывает «Скорая», привезли к вам больную с ларингоспазмом, в гипоксической коме. Они не смогли ее заинтубировать, говорят, у нее раньше была трахеостома, сложная интубация. Ну с ними я потом разберусь. А вы ей что, без всякой седации, без наркоза трубку засунули?

– Без.

– То есть как???

– Уговорил. Я бы сейчас тут перед вами от стыда сгорал, если бы не смог женщину на такую ерунду уговорить.

– Хорошо, а что это за диагноз: «Истерия»? Вы у меня психиатр, такие диагнозы ставить?

Приходится как бы оправдываться:

– Не знаю, что там за трудности были с интубацией, прекрасно дала осмотреть всю гортань, рвотного рефлекса у нее нет. Голосовая щель – позавидуешь, ни спазма, ни отека. Я бы сказал, даже шире, чем все остальные щели ее организма. Ну, я на всякий случай трубочку засунул, она потом спасибо сказала. Говорит, было дело, прошлой осенью она тоже якобы задыхалась, ей в 26-й больнице трахеостому наложили, не разобрались в ее душевных страданиях. А вчера она мужу такой подарок сделала на пятьдесят лет, гостей перепугала, все тут в панике примчались. Истеричка она, я ее давно знаю.

– Откуда?

– А я еще лет двадцать назад, когда на неотложке работал, к ней на вызов попал. Тогда, помнится, они за столом сидели с подругами, у них тоже какой-то юбилей был, так она им устроила представление. Такой дугой выгибалась, акробат позавидует.

– И вы что, так ее и запомнили?

– Запомнил, и она меня запомнила. Я ее тогда лазиксом лечил. Вкатил миллиграммов сто, а пока ждали эффекта, нас девчонки за стол пригласили. Маринованными миногами угощали. Я не любитель, но под водочку замечательно… Потому и запомнил.

– А лазикс-то зачем при истерии?

– Как зачем? Ей при всех, извиняюсь, обоссаться было неудобно, но и признаться, что в сознании, тоже. Смотрю: начала глазками по сторонам зыркать, туда-сюда, не смотрит ли кто? А я смотрю, нет, говорю, лежи, нельзя вставать. Терпела, ну а когда совсем стало невмоготу, вскочила, побежала в туалет. Не помню, кажется, не успела. Потом с нами за стол села, миноги есть. Так что вызывайте к ней психиатра, пусть лечит.


В понедельник прихожу пораньше, за выходные обдумал ситуацию, надо кое-что дописать и исправить в истории болезни. Пока история болезни не ушла в морг. Но оказалось, ничего исправлять не надо, товарищ по имени Витя жив. Уходя в пятницу, попрощался. Не выживет, Витек, а выживет, то без остатков коры мозга в своей голове. Уверен был, последняя встреча. Витя старый знакомый, хворает диабетом. И сколько объяснял ему, пить можно, но пить исключительно водку, и на какое ее количество сколько потребно дополнительных хлебных единиц, напрасно. Или на сколько снизить дозу инсулина, если закуска скромная или недоступна. Первую часть совета Витя запомнил. Пил водку две недели, забыв про инсулин. Закусывал. Закончив пить, про инсулин вспомнил, но забыл про закуску. В итоге кетоацидоз, но притом сахар в крови меньше единицы. Естественно – кома, даже сразу две. Но жив Витюша, в здравии, проходит процедуру утренней гигиены. Санитарка обтирает Витька салфетками, полощет мошонку в специальном тазике.

– Витя, да на твоем месте сегодня должен быть я!

Витя довольный, смеется. Рот без зубов, последний шатающийся клык я выломал при интубации.

– Э, да ты столько переживи, сколько я, будешь.

Что есть, то есть, пережил Витя немало. Три дня ИВЛ и прочие радости лечения в реанимации.

– Ну ладно, наслаждайся, заслужил.


Век живи… Случайно узнаю, что в поселке Дружноселье Гатчинского района, в бывшем родовом имении князей Витгенштейн, красивейшем, надо сказать, имении, ныне поселилась туберкулезная больница. Наверное, потому и не знал, что выписываются из нее редко, туда отправляют самых безнадежных, умирать. И вроде бы хорошо знаю Гатчинский район, но всю жизнь был уверен, что главным и единственным градообразующим предприятием поселка Дружноселье является сумасшедший дом под названием «Дружносельская психиатрическая больница». Мощная фабрика психического здоровья, пожалуй, самая большая в области.

Так бы и прожил в неведении, если бы из нее не убежал один житель нашего района. В больничной одежде пробрался почти на другой конец области, домой, к родным источникам метадона. Употребив, попал в реанимацию. Матерый отброс, гниющий заживо снаружи и изнутри. Язвы на всем теле, пневмоторакс, который не удается дренировать. Одно легкое спалось полностью, зловонный воздух выходит наружу через дырку в грудной клетке. Видимо, там долго стоял дренаж, потерянный где-то по пути. Но умирать тело не собирается, а избавиться от него надо. Тело заразно, а у нас еще не все больны туберкулезом.

Почесав репу, звоню районному фтизиатру:

– Вам случайно такой не знаком?

– А как же не знаком, еще как знаком, только он умер пару лет назад.

– Может, и умер, только покойники выглядят лучше. А он вроде еще дышит, сегодня ночью поступил, обсаженный. Из больницы свалил. Одного легкого нет, спалось полностью, сгнило.

– А… А я думаю, куда он исчез? Давно должен был сдохнуть. Ну тогда вы за него не волнуйтесь, он с таким легким уже давно ходит. Теперь все, теперь вам от него не отделаться, попробуйте, конечно, позвонить в Дружноселье, хотя сомневаюсь, что его возьмут обратно. Скажут: убежал так убежал. Кстати, у него еще СПИД, вы с ним поосторожнее.

Пока сижу, узнаю телефон, звонок. Звонит начмед Дружносельской больницы:

– Скажите, к вам такой-то случайно не поступал?

– Поступал.

– Ой, слава богу, а то мы его по всем больницам ищем. А вы не были бы так любезны, не могли бы привезти его к нам обратно? А то он убежал от нас с открытой формой, у нас будут неприятности.

Тут даже сразу не знаешь, что ответить. Есть же на свете заботливые люди. Да только заберите, привезем.


Наконец-то мой отрывной календарь сообщает правильную дату дня рождения Пушкина. В предыдущие годы предлагал отмечать в феврале, почему-то путая день рождения с датой смерти, может быть, случайно.

В честь праздника кто-то из местных шутников развесил над постами дежурных медсестер плакатики с цитатами из Пушкина. Один очень подходит к обстановке:

Но боже мой, какая скука,
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!..

И далее по тексту, вплоть до забирающего дядю черта. И подпись внизу: А. С. Пушкин.

Медсестры, прочитав:

– Смешно, точно про нас. А откуда это?

– Что откуда? Кто плакатик повесил?

– Да нет, при чем тут Пушкин? Разве он такое писал?

– Да как бы да.

– А где, чего-то не припомню.

– А вы читали?

– Конечно, читала.

– Ну тогда спасибо, избавили от выбора, что вам подарить на Восьмое марта.


Новое административное начинание: кто поступает без страхового полиса – в кассу. Нету денег – домой. Не можешь выписать, тогда по крайней мере экономь на всем, на обследованиях, на препаратах. Приказ спорный, пусть его законность обсуждают специалисты, мне интересно другое. Вот, например, постоянный пациент. Фамилия Бухарин. Социальный статус – старший прапорщик в отставке. Военный билет не нужен, на лице написано: прапорщик. Место постоянной дислокации – полузаброшенный военный городок. Вопрос: человек с такими данными может не пить? Ответ: может. После 10-го числа, когда заканчивается пенсия. Дальше – все, тупик. На помощь и содействие соседей рассчитывать не приходится, соседи в основном отставные майоры, их пенсия побольше и заканчивается в середине месяца. И тут остается выбор – или в петлю, или прыжок с крыши. Выбирается крыша. Но дома в поселке в три этажа, поэтому Юра – наш старый знакомый. Так и вчера, весь день стоит на крыше в позе Рамзеса Второго, почему-то в женских трусах-стрингах. Наверное, в надежде, что так люди скорее заметят и предложат слезть поправить здоровье. Но никто не предлагает. Юра к вечеру покрывается волдырями от солнечных ожогов и, устав стоять, падает. До темноты продолжает принимать воздушные ванны в кустах, в той же позе, но уже лежа. Люди ходят мимо, не обращают внимания. Лежащий на земле Юра – явление привычное, пусть и в стрингах. Но вечером кто-то замечает неладное. Вызывает «Скорую» и Юра поступает в реанимацию. И тут самое интересное. На рентгенограмме расколотый череп, и все знают, что точно такая трещина, в том же самом месте на его тыкве была и месяц назад, и полгода, и вообще всегда. И он с ней живет. И все знают, что через пару дней Юра проснется и пойдет домой, томиться в ожидании очередной пенсии. Но меры принимать надо, специалисты, томограммы. Цену вопроса подсчитать не сложно. И как тут быть, как исполнить приказ?


Рассказываю начмеду вчерашнюю историю. Если будет скандал, надо упредить, пусть лучше вначале узнает мою версию происшествия, а потом чужую, со стороны. Накануне похоронили в больнице одного важного чиновника. Хотя, надо сказать, похоронили не мы, а как в таких случаях часто случается, убила должность.

Товарищ разбился на своем авто, сев за руль пьяным до безумия. Супруга погибает на месте, зять скорее всего выживет, но останется придурком. Народ, проезжая по шоссе мимо, останавливался, удивлялся, как в таком куске металла кто-то еще смог не умереть на месте. По шильде гаишники установили марку, оказался новенький «Крайслер». Еще все удивлялись, откуда у чиновника деньги на новый «Крайслер»? Хотя бывает, наследство, счастливый лотерейный билет.

Сразу звонки с работы, с министерства: как? Чем помочь? А что он делает в районной больнице? Мы его переведем в серьезную клинику! Спрашиваю начмеда, если заберут – отдавать? Тот категоричен: да к еб…м! Пусть забирают, и хер с ним, меньше геморроя.

Хорошо, отвечаю его сотрудникам, переводите в ВМА, только учтите, клиент в коме. Реанимобиль, ИВЛ, пожалуйста, за ваш счет. Нет вопросов, оплатим все. Приехала пара докторов на платной «Скорой», посмотрели, погрузили на носилки. Я показал им свои часы:

– Время, с этой минуты он ваш.

Через 10 минут ребятки закатывают носилки обратно, пытаясь реанимировать труп.

– Заберите его себе, он у вас нетранспортабельный.

– А зачем вы его брали?

– А мы и не брали, мы еще даже не отъехали, еще на вашем крыльце были, как он остановился.

С армейскими надо разговаривать на понятном людям языке:

– А меня это не е…т! Зачем я вам на часы показывал? Прошло десять минут? Прошло. Я возьму, базара нет, только сбегайте в приемное, я туда позвоню, оформим новую историю. Направление мне напишите, так и так, доставили нам труп. Я напишу, что мои ребята его оживили, но ненадолго. И не е…те мне мозг, что он был нетранспортабельный. Это просто вы свой аппарат ИВЛ вовремя не проверили. Это мы еще разберемся, исправен ли он у вас.

Те поняли, что простой наезд не пройдет, во избежании дальнейших разборок взяли смерть на себя и отвезли тело в морг. Как выяснилось, у парней в машине действительно сломался аппарат ИВЛ. А вчера я не поленился, сходил на вскрытие. Оказалось, что вещество, находящееся в черепной коробке, практически не пострадало, произошло не более чем его сотрясение. Ушиб легких был, но вполне совместимый с жизнью, и через неделю у нас он бы наверняка поправился. Но это судьба.


Твердят постоянно: кризис, кризис. Ерунда все это. И деньги есть, и никакого кризиса в стране. Нам покупают новую технику, новый передвижной рентгеновский аппарат. Вещь нужная, особенно в операционной. Дорого, но зато цифровой, фотобумаги не требует. Уже прикинули экономию, дух захватывает.

Плохо одно. Приехали инженеры, собрали, проверили. Уехали. И оказалось, по высоте ни в одну дверь он не проходит, в ту же операционную. Это ерунда, у нас есть кувалда, а кувалда, как говорит знакомый прораб на стройке: кувалда – это хорошо. Короче, двери разнесли. Потом подумали, в лифт-то он тоже не входит, а тут сложнее, тут кувалда не поможет. Звонят инженерам, приезжайте, разберите, закиньте в оперблок, а там соберете. А те резонно: хер вам. Заплатите – приедем, а так нет, это не гарантийный случай. А так если сломается – звоните. Сами разберете – с гарантии снимем. А как он теперь сломается? Никогда он не сломается, так и стоит на первом этаже. И где тут, спрашивается, кризис, в чем?

Селфи

Вот селфи, кажется, забава безобидная. Но бывает всякое.

Утром в реанимацию врывается мадам:

– Пустите, мой муж тут! Я его уже три дня ищу, как ушел из дома ночью.

Судя по одежде, он пришел сразу к нам, под утро влетел в приемный покой с криком «Помогите! Я сейчас умру!». Вернее, одежды на нем не было, а был с собой только образ Спасителя и полотенце на бедрах. Долго по улицам в таком наряде не погуляешь, по ночам уже холодно. Третий день человек лежит связанный, а отпускать его страшно, здоров. Потом оказалось, мастер по боксу, тяжеловес, потому и вязали всем коллективом. Непонятное вещество, грибы, спайс или что-то новое, расширяющее сознание.

– Ну ладно уж, раз вошли, проходите, только предупреждаю, он связанный, сейчас спит. Буянил.

– Ничего, он меня боится, я его сейчас домой заберу.

В палате достает телефон и начинает фотографировать все подряд, себя, мужа, себя вместе с мужем.

– Вы посмотрите, какой он хороший, когда нормальный, – начинает совать в лицо свой телефон, прокручивая картинки, – это мы с ним в Турции, это с мамой… Ой, извините, я его сейчас разбужу.

И, отскочив на пару шагов, с разгона ногой по еб…, ну то есть по роже. Ё! Кровища из носа. Мужик от неожиданности сгибается пополам вместе со спинкой кровати. Открывает глаза. Серия снимков процесса пробуждения.

– Смотрите, доктор, я сейчас вам нашу свадьбу покажу.

Снова начинает совать в лицо телефон. Супруг начинает говорить:

– Ты лучше ему покажи, как ты на мостик умеешь вставать, гимнастка ты херова. Знаете, доктор, как прикольно.

– Сейчас, сейчас покажу, я действительно мастер спорта по гимнастике, смотрите, правда здорово? Только сначала покурить сбегаю, ладно?

– Все, идите курить, через двадцать минут придете, заберете свое чудо. Только смотрите, одежды на нем не было. Вот икона была, в приемном получите.

– Ничего, я на машине, отвезу домой.

Странные вещи под Новый год. Ночь, трезвые, строго выполняем приказ руководства: на работе никаких корпоративов. Народ затаился, отмечать еще не начал, отделение реанимации полупустое. В 4 часа ночи в палате появляется маленький мужичок, в пальто, в шапке, с палочкой. Пальто в снегу. Совсем маленький, как гном, не выше 140.

– Ты кто, ты Дед Мороз?

– Я Сеппялайнен!

– Да мне все равно, ты как сюда попал?

Отделение закрыто, на дверях кодовые замки. Есть один путь, если забыли закрыть кладовку, то через ее окно можно спрыгнуть на крышу. Но им можно воспользоваться только как выходом, и скорее всего удастся это сделать только один раз в жизни.

– Я Сеппялайнен! По-русски – это Кузнецов.

– Да хоть ты Смит или Ковальчук. Дед, ты мне объясни, ты чего здесь делаешь?

– Я Сеппялайнен! Мне девяносто четыре года. Я очень хочу кушать!

– Пошли, накормим. Но у нас только каша.

– Я Сеппяляйнен! Я Герой Советского Союза!

Больше в 4 часа ночи заняться нечем. Выяснять, не живет ли по соседству некий Сеппялайнен, оказалось – живет, на соседней улице. Накормить, договориться с отделением терапии, пусть переночует до утра. Как он попал на закрытое отделение, выяснять сил уже не было.

Хитрый киргиз

Наблюдаем, как глобальные процессы в мире затрагивают жизнь нашей богадельни. Исчезли узбеки, местная диаспора свернула деятельность, не выгодно стало работать в России. Иссякает поток гастарбайтеров со славянских республик. Даже таджики потянулись на родину. На смену появились киргизы, народ незнакомый, темный народ, неизвестный. Что мы знаем про киргизов, кроме слов известной частушки о том, что они злые? Помните: не ходите, девки, низом, там живут одни киргизы?.. Поэтому относишься к ним с опаской. А еще оказалось – они хитрые. На днях поступает чей-то очередной работник, упавший с крыши дома. Пятый этаж. Шансов нет, сломан позвоночник, разорваны легкие. Но умирать будет долго, по ходу процесса нанесет немалый ущерб бюджету больнички. Но тут их бригадир, он же смотрящий, приносит документы, паспорт, страховой полис. Надо же, какой сознательный народ, оформляет страховку. Полис подозрительно потрепанный, странно, у молодого мужика, но по сроку действителен, страховая подтвердила, да, такой есть, присылайте счет, оплатим. Руководство прыгает от радости, полис дорогой, покроет все расходы на лечение. Лечите, ребята. Ребята лечат. Делают пару операций в надежде, вдруг повезет. Но не повезло, парень умирает. Что поделать, судьба. Выписывается справка о смерти, страховка предусматривает отправку тела домой. Администрация выставляет счет страховой компании, ждет, деньги потрачены не маленькие.

В дверь реанимации стучится восточный человек, киргиз.

– Вам кого?

– Я живой.

– Я очень рад.

– Нет, я не умер. Я не хочу быть умер, это не я умер.

– Ну как бы понятно, что ты не умер. А в чем проблемы?

– Это мой паспорт. И справка мой. А умер мой брат. Его паспорт вот, он Асталбек, я Жолынбек.

– А какая разница? Асталбек или Жолынбек?

– Разница, что я живой.

Смотрю на паспорта, внешне братья почти не отличимы. Интересно.

– Он что, тут по твоим документам лечился?

– Да.

Оказалось, хитрые киргизы на троих покупают один полис и лечатся по нему в больницах по очереди, чем и объясняется ветхость документа. И никто бы ничего не заподозрил, если бы киргиз остался жив.

– А чего ты хочешь?

– Я хочу другой справка, на имя брата.

– Я тут помочь не могу, иди к начмеду, пиши заявление, разбирайся с моргом. Только тогда тебе придется за его лечение заплатить, одна операция там около двухсот тысяч стоит. И за свой счет домой везти. Так что ты подумай.

– Хорошо, подумаю.

Ушел думать. Пришлось сообщить начмеду, но пока решили шум не поднимать, с киргиза денег все равно не получишь. А так есть шанс, что страховая заплатит. Может быть, киргиз ради экономии решит брата под своим именем похоронить, какая, собственно, разница, кто умер, Асталбек или Жалынбек, и под каким именем жить. А потом дома разберется, пусть там доказывает, что он живой. Пока не появляется, думает.


Родственники в приемном покое:

– Доктор, скажите, а что с бабушкой?

– Инсульт.

– Ее сейчас в реанимацию?

– Нет. На отделение.

– А почему?

– Понимаете, вы приехали через сутки после начала инсульта. Что случилось, то случилось, уже ничего не изменишь. Поэтому сейчас на отделение, а дальше, дальше все зависит, насколько она восстановится, тут в основном ваша помощь понадобится.

– А может все-таки в реанимацию?

– Понимаете, я бы взял понаблюдать, хотя бы до утра, но у меня сейчас ни одного свободного места, и некого перевести. А на данный момент ее жизни ничего не угрожает.

– А может, мы договоримся? Может быть, можно платно? Мы заплатим.

– Да можете заплатить сколько угодно, ну нет у меня ни одной свободной койки, даже если кто-то поступит, положить будет некуда. Обещаю, буду к вашей бабушке заходить на отделение. Если что случится, будем думать.

– Ну вы, уж пожалуйста, нас не забывайте…

– Хорошо, хорошо, идите домой.

Через пару часов встречаю родню в коридоре приемного.

– Чего вы домой не идете? Подходил я к вашей бабушке, с ней все в порядке, спит, идите домой.

– Не, ну вы же обещали, что не забудете? Ну а вдруг у вас кто-то умрет, место освободится. Вы ее к себе возьмете. Мы лучше подождем.

– Ждите.

Не стал обнадеживать, что место должно было вскоре освободиться умирал парень, выпивший метилового спирта. Нехорошо это, ждать чужой смерти, плохо, избавим добрых людей от греха.

Аутизм

Наблюдаем интересный случай – аутизм у девушки 26 лет. Поступает после ДТП. Сбита самосвалом. Отделалась переломом ключицы. Со слов мамы, «ребенок с тонкой душевной организацией». С детства на учете у психиатра. Аутизм. Имеет одну небольшую странность. Точно повторяет все разговоры окружающих, копируя их голос и интонации. На слух отличить трудно, но есть всего одна небольшая разница. Через каждое слово – мат. Вчера иду по коридору и слышу, как за стеной матерится дежурная медсестра. Испугался, медсестра тоже не без странностей, из них одна – она никогда не выражается матом, что у нас редкость. Оказалось, что это больная повторяет ее речь. Получалось примерно так: «Ты, блядь, Машенька, заебала, полежи, на хуй, до утра у нас, заебала, сука. Утром, на хуй, мама придет, мама, пизда, ты, блядь, домой, на хуй, поедешь». Когда к ней никто не обращался, она от скуки разговаривала с мамой на два голоса. Голосом мамы: «Машенька писать хочет? Пойдем, Маша, пописаем». Своим: «Да, Маша хочет писать, мама пизда, пошла на хуй». Благодарен медсестрам, что до утра терпели этот бред. Грузить ее нейролептиками боялся. Родители собирались жаловаться, что не переводим в город, а в больнице нет компьютерного томографа.

Девочка, похоже, в маму, однако та работает стоматологом-хирургом. Мечтаю попасть к ней на прием. С эмоциональной сферой напряженно, думаю, что никогда не сердится на больных, даже если те будут кричать от боли.


Модный ныне термин: «Синдром профессионального выгорания. Проявляется нарастающим безразличием к происходящему на работе, дегуманизацией в форме негативизма по отношению как к пациентам (клиентам), так и к сотрудникам…» Ощущаю его на себе.

Прошу санитарку:

– Больного с третьей койки отвезите, пожалуйста, на рентген.

Даю в руки историю болезни.

– А он сидеть может? Или на кровати везти?

– Не сможет.

– А чего с ним? На вид-то вроде не помирает.

– Да вот же, написано: спонтанный разрыв прямой кишки. Вчера прооперировали.

– Мужчина? – читает титульный лист истории. – Мужчина… Бульдозерист. Ой, как нехорошо, как некрасиво-то… А кто ему так, своим-то бульдозером?

– Не знаю, мне без разницы, написано – травма производственная. Страховой полис есть. Больничный ему не нужен. Остальное мне безразлично. Хотите, спрашивайте сами.

А раньше бы поинтересовался. Наверняка история бульдозериста интересна и полна внутреннего драматизма. Но на тему разрыва жопы я все же выяснил. Знакомые хирурги даже удивились, что я интересуюсь подобной чепухой. Говорят, ты чего, первый раз видишь подобное? У нас часто азиаты с разорванным очком попадаются. У них такой способ практикуется: плохо работает, накосячит – его в наказание всей бригадой в… Но этот же, говорю, славянин? Ничего, значит, накосячил круто.

Но вопросы остались:

1. Прописана ли подобная мера воздействия в трудовом договоре?

2. Разрешено ли в качестве поощрения отыметь своего начальника?

3. Если попадется пидор, так он что, совсем работать не будет, или для них предусмотрено иное наказание?


На днях подслушал диалог супругов в палате.

Тетке далеко за 70, несчастная женщина, сахарный диабет, гангрена, ампутация бедра… Как она ни отбивалась, пришлось на время операции перевести на инсулин. До этого пила таблетки, колоть инсулин категорически отказывалась. И вдруг в организме происходит непонятный гормональный сдвиг, и не сдвиг даже, а взрыв. Навещает ее супруг, дедушка лет восьмидесяти. Пропустил его в отделение. Бабка, увидев супруга, сразу:

– Дед, делай, что хочешь, но сегодня ты мне нужен как мужчина! Как, твои проблемы, но если не вы…, домой не приходи.

Падать лицом в грязь деду неудобно, да еще при посторонних, хотя до этого у него много лет никаких шевелений в штанах не было. Начинает скулить:

– Да ты что, да как я могу! С инвалидом, без ноги.

– А меня это не ебет! Подумаешь, нет ноги. Пизда на месте. Пизда у меня пока что не инвалид!


Административная мысль решает кадровые вопросы. Начмед интересуется мнением коллектива:

– Ну и как вам новый заведующий хирургическим отделением?

– А вы сами его видели?

– Один раз. Главврач его без меня на работу принимал. О чем они там беседовали, я не в курсе. Знаю, что он в районной больнице заведовал отделением. Говорят, все может.

– Это известно. В районе его все хорошо знают, и кто в больнице работал, и кто там лежал, и кто просто живет в районе и больницу стороной обходит. Все знают. Если честно, то напоминает маленький фрагмент игры в пазлы, из которых в целом должно сложиться слово.

– Какое?

– А извините, пиздец. Вчера новый зав заходит в палату, подходит к больному, у которого вся гортань удалена, рак. Ну не заметить же невозможно, правда? Трахеостома, трубки. Здоровается: «А как ваше имя-отчество, что беспокоит?» Мужик смотрит на него, он бы и рад ответить, да вот никак. Чувствуется, хочет в морду, но силенок еще маловато.

– Ну вы уж полечите его, может, его сила нам еще пригодится.

Менеджмент чайки

Сижу в приемной главного врача, имею желание лично подписать заявление, по собственному. Надоело. Секретарша сосредоточенно что-то печатает на компьютере, изображает, что занята. Да и у меня нету особенного желания беседовать. Сказала, что главный просил подождать. Жду. Открывается дверь, с воем вылетает главный врач:

– У-у-у-у-у-у

***у-у-у-у-у-у

*** у-у-у-у-у-у.

Руки расставлены в стороны, изображает самолет. Притормаживает, идет на посадку:

– Ну что, боитесь меня? Правильно! – И, не дождавшись ответа, покачивая крыльями, улетает, заложив вираж в повороте коридора.

Интересно, как же он полетел-то, без опознавательных огней, без утвержденного диспетчером маршрута? Неровен час, ПВО собьют. Как говаривал один лектор на командирских курсах, наше ПВО что волосья на манде, прикрывать – прикрывают, а защитить не могут. А может быть, это неспроста? Сейчас в тренде стиль руководства под названием «менеджмент чайки», когда начальник прилетает, кричит, срет и улетает.

Секретарша, так и не оторвавшись от монитора, предупреждает:

– А вы можете его не ждать, его сегодня уже не будет, улетел. Хотите – передам.

Да нет, думаю, спасибо, подожду-ка я пока увольняться, впереди много интересного.


Административная мысль долго билась в тисках, зажатая стенами кабинета, и наконец-то прорвалась наружу, выдав продуктивную симптоматику – очередной приказ: везде, во всех документах запретить сокращения в тексте. Разрешены только общеупотребительные: ЖКБ (желчекаменная болезнь), МКБ (мочекаменная), ГБ (гипертоническая) и ИБМ (ибэистическая) и парочка других, понятных не только каждому. В следущих пунктах – штрафные санкции за нарушение. И примечание: все записи с сокращениями считаются недействительными, подлежат исправлению. Необходимость приказа подкреплена речью на собрании: «Прочел тут диагноз: «ЗЧМТ, УГМ, САК? ТТЖ». Или еще: «Область исследования: ШОП, ГОП и ПОП». Скажите, нормальный человек поймет, что вы имели в виду? А вот гинекологи пишут, видимо, название операции: «Нам с придатками». Что это такое?

Народ молчит, всем понятно, нормальный не поймет, не для нормальных людей и пишется. Надо подсунуть тему, выдать приказ о повышении грамотности. Новый терапевт почему-то упорно считает, что слово «Анестезиолог» начинается с буквы Э.


Иногда администрация мыслит точно так же, как и я. То есть правильно. Например, что главное к празднику? Вы скажете: премия? Премия, конечно, хорошо. Но встает вопрос, а что с ней делать? Пропить? Купить на нее что-то такое, о чем давно мечтал, но не мог позволить? У кого есть мечта ценой в 2–3 тысячи рублей, поделитесь, позавидую. Пока будешь думать, на что потратить премию, деньги незаметно разойдутся. Другое дело – грамота, благодарность. Особенно от Государственной Думы. Тут никаких вопросов, ни малейшего сомнения, что с ней делать, она сама находит свое место. Есть дача, на даче есть сортир, у сортира стенки. Гвоздик нашелся быстро. А зато сколько получаешь полезной информации! Ну, во-первых, оказывается, наша Дума уже шестого созыва. Быстро летит время. Второе: есть в Думе комитет по земельным отношениям и строительству. Видимо, комитет давно решил свои задачи и теперь занят рассылкой почетных грамот. И наконец-то, что в комитете служит заместителем некий Петров, которому уже совсем нехер делать, кроме как подписывать письма к дню медицинского работника. А стоит заглянуть в Яндекс, кто такой Петров, вообще находишь массу интересного и думаешь, надо бы сохранить автограф, как знать. Не у каждого есть автограф человека из списа «Форбс».


Жестокая у нас профессия. У людей горе, а ты с трудом сдерживаешь улыбку. Обстановка такая: морячок получает телеграмму: срочно возвращайся, дочка на последнем сроке, завтра свадьба и сразу в роддом. Мужик бросает все, прилетает из Аргентины. Долгая разлука, но надо спешить, время. Быстренько проглотив бутылочку рома, родители невесты падают в койку. И тут, поторопившись, мужичок ломает себе, извиняюсь, член. Ломает буквально пополам, повредив уретру. Пока в темноте идут разборки, кто же из них так сильно кончил и из кого же это так потекло, оба с ног до головы перемазываются в крови и наконец понимают, что течет явно что-то не то. А кровотечение при этом бывает не слабым, и главное – остановить невозможно, тугую повязку не наложить. «Скорая» даже не делает попыток, напихав в трусы простыней, притаскивает семейную пару в приемник. Оба на кочерге, лица, руки в крови. Мужик кричит:

– Это все из-за тебя, сука!

Супруга пытается успокоить:

– Ты не волнуйся, сейчас пришьют, все будет хорошо. Ты лучше представь, а если бы это случилось завтра, во время свадьбы?

Не знаю, как мужичок, но я себе представил очень живо, как во время бракосочетания дочери, во дворце, родители невесты во время церемонии…


Под утро приходит в рассудок бабушка-потеряшка, до того числившаяся неизвестной лет восьмидесяти. Отогрелась за ночь. Невовремя, до обхода не успеваешь узнать о ней ничего, кроме того факта, что накануне вечером найдена в лесу. Высунула голову из-под одеяла. Безумные глаза.

– Ты кто, бабуля?

– Я? Я – домашняя!

– Ну а раз домашняя, должно у тебя быть имя. Как зовут?

– Изольда.

– Просто Изольда?

– Нет, не просто Изольда. Изольда-Мария.

Черт знает, в нашей местности чего не встретишь, намешано разных кровей, может, и Изольда-Мария.

– Бабуля, а откуда ты?

– Я из Раппало.

– Это чего, в Италии что ли?

– В Италии, бля, в Италии.

– Знаешь, бабушка, полежи-ка ты еще, вспоминай, где живешь. Вспомнишь – отпустим.

– Стой! Серега! А воды ты не принесешь, баню пора топить. Я спасибо скажу.

За ширмой действительно лежит некий Серега, с белой горячкой. Услышав свое имя, Серега конкретно формулирует мысль:

– Пошла ты на х…, манда старая, дай спать!

– Это ты, Серега?

– Ну я.

– Так принеси воды.

– Пошла на х…

Ладно, пусть беседуют. Тут я лишний, я не Серега. Беру бабкину историю. Неизвестная, на вид – 70. Доставлена «Скорой помощью», направление, стандартная запись терапевта: в детстве росла и развивалась нормально. Вензаболевания отрицает. Ладно, пусть развивается дальше. Диагноз: общее переохлаждение. Вклеен маленький листок, переписаны бабкины вещи. Одежда, сумка, документов нет, деньги: более чем приличная сумма в евро, сотня долларов США, 48 тысяч рублей… Да… Напрасно Серега воды не принес, бабка реально могла бы сказать спасибо. Черт, а вдруг она действительно из Италии, Изольда-Мария? Потянуло на родину, в баньку? Чего не бывает. Не нарваться бы на скандал, бабку вечером связали крепко, бабка рвалась на свободу, следы от веревок наверняка останутся. Евросоюз, права человека. Это не местные чухонцы, те привыкли, их у нас много. А из-за одного пьяного гражданина Германии по имени Арон проблемы были. Надо бы выяснить.

Бабка, получив от Сереги отказ топить баню, замолчала. Хорошо, есть база данных страховых компаний. Попробуем наудачу, по имени, имя довольно редкое. Слава богу, нашел. Есть такая, только насчет Италии пошутила, живет у нас, в Рапполово. Вот откуда у нее с собой столько не наших денег? Ну это меня не касается, главное – наша бабушка, главное, страховой полис есть. Начмед будет спокоен.


В углу палаты уже давно желтеет организм старшего прапорщика в отставке. Цирроз печени, терминальная стадия. Случай некурабельный, остается только ждать. Но что для отставного прапорщика билирубин за 1000? Насморк, простуда. Лежит давно, второй месяц. Ест, пьет, улыбается и вполголоса поет украинские песни. Даже не пытается разорвать веревки. Идеальный пациент. В истории болезни среди справок и выписок из госпиталя попался интересный документ: «Служебная характеристика на дежурного по батальону связи старшего прапорщика…» Не удержусь, частично запишу. Общая часть не интересна: зарекомендовал себя, характеризуется, успевает, аттестован на «отлично», подготовлен в строевом отношении и пр. Далее – личное: тяготы и лишения военной службы переносит хорошо. Морально устойчив. По характеру уравновешен, в общении с сослуживцами вежлив, тактичен. Государственную тайну хранить умеет. Принимает активное участие в общественной жизни батальона. Обладает творческими способностями, участвует в художественной самодеятельности. Пользуется уважением коллектива. Вывод: прошу направить на военно-врачебную комиссию на предмет увольнения в запас. Черт, да с такой характеристикой надо представлять к Герою, навечно зачислить в списки части, а не отправлять в запас. А как же способность хранить военную тайну? Стойкость к тяготам и лишениям? Нам он никакой тайны не выдал, когда спросили – засмеялся и запел грустное. И скоро унесет ее с собой навсегда.


Докладываю крайне скупую информацию:

– Пациент поступил в коме, с нарушением дыхания. Заинтубирован, переведен на ИВЛ. Практически ничего о нем не известно, в истории болезни информации практически ноль. Врач «Скорой помощи» краток. В графе «Место оказания медицинской помощи» отмечено: На улице у Сбербанка. «Обстоятельства несчастного случая»: Танцевал. Падал.

Диагноз: ушиб головного мозга. Отравление неизвестным психотропным преператом.

Современный танцевальный костюм санитаркой приемного отделения описан кратко: «Грязные рваные вещи. Все в дерьме».

Зрачки узкие, как при героине, загадка. Но героинщики ведут себя тихо, не танцуют. А тут непонятно, какое вещество пустило в пляс неизвестного танцора? Ладно, проснется, может быть, расскажет.

– Кровь на наркотики взяли?

– Обижаете…

– Хорошо, идем дальше.


Товарищ во время обхода выражает недовольство:

– Я уже всю ночь тут у вас в реанимации пролежал, а мне не легче! Кашель не проходит.

– А вы бы со своей пневмонией еще бы пару дней дома посидели, уже бы наверняка прошел.

– А когда же начнется реанимация?

– Сейчас, вот только освобожусь, после обхода сразу начнем…


Начмед:

– Что у вас за вонь в отделении?

– Товарищ уборкой занялся. Не раз предупреждал всех знакомых, повторюсь: пятьдесят лет – дата опасная. Особенно если ее начинаешь отмечать заранее. Есть шанс встретить свой день рождения в гостях, в реанимации. Но товарищ об этом не знал. Вот и очередной раз именины отмечаются у нас, хотя не приглашали. Вежливый, тихий, даже в горячке. Отпустите, просит, неудобно. А чего неудобного? Лежишь на мягком, привязан гуманно. Оказалось – во время гастроскопии не сдержался, открылись чакры, и теперь лежит весь в дерьме. Отвязали, чтобы перестелить, вымыть. Мужичок принимает активное участие в уборке: «Ребята, извините, сейчас уберу». И пытается запихнуть обратно. Зря…


Главное в нашей работе – это не только гуманное отношение к больным, но и к их близким. Терапевт просит подойти на отделение. Говорит, что у них скончалась бабушка. Знакомая больная, безнадежная парализованная старушка. Вежливый тон заведующего насторожил. Явно хочет о чем-то попросить. Не представляя, чем могу помочь, зашел к ним. Объясняет ситуацию:

– Понимаешь, бабка дышать перестала, мы родственникам сказали, что она умерла. Стали перекладывать на каталку, а она живая. Как нам теперь объяснить родственникам? Они и так скандалят. Жаловаться грозят. Может, вы ее возьмете к себе в реанимацию на часок, а родне мы скажем, что вы ее оживили.

– А вы справку о смерти еще не выписали?

– Да нет, родня между собой грызется, каждый обвиняет всех остальных, что они заморили бабушку, а квартиру продали. Они без вскрытия ее забирать отказываются. А патанатом уже уехал. Так что они придут за справкой завтра.

Решил сходить посмотреть. Вдруг к завтрашнему дню справка и понадобится. Отнюдь. Бабуля была на пике формы. Ровно дышала. Вела активную растительную жизнь. Врачи явно поторопились.

У кровати две ее сестры собирали бабкино барахлишко. С одной из них я был знаком. Пришлось, объясняя ошибку доктора, прочитать им целую лекцию о том, что смерть – процесс не одномоментный, диагностика смерти чрезвычайно сложная вещь, тем более в таком возрасте. Понесло на тему каких-то промежуточных форм существования. Пока говорил, два сестры в споре сцепились между собой, дошло до драки. Пришлось разнимать с помощью медсестер. Вытолкали в коридор, пусть там разбираются между собой. Время еще есть.

* * *

Терапевт орет в приемном отделении на очередного алкоголика:

– Нет, не возьму, даже не просите. Пусть протрезвеет и идет к наркологу. Что? Жаловаться будете? Жалуйтесь сколько хотите. Жалуйтесь, в комитет, губернатору, президенту, мне пофигу. Как пить, так все нормально, а плохо – сразу в больницу. Пошли вон! У нас тут не наливают.

Подхожу:

– Зачем людей обманываешь, что не наливают? Еще как наливают. Это ты нам утром в реанимацию женщину закатил с эпилептическим статусом? Ты хоть поднимись, пару слов в истории напиши. А лучше ее себе забирай, на отделение.

– А как она, судороги прошли?

– А их и не было. Я ей полташечку спирта в рот влил, и все, теперь у нее все нормально, никакаких судорог. Еще просит. А то у меня на нее питание не выписано, если не возьмешь, скажи своим, пусть хоть закусить ей принесут.


Начмед:

– А что за конфликт вчера был?

– Да не было никакого конфликта. Просто товарищ вчера принес на отделение функциональной диагностики суточный ЭКГ-монитор. Вы, говорит, его папе вчера поставили, а он ночью умер. Я принес.

– Спасибо, что не забыли.

– А мне ответ подождать?

– Вообще-то мы ответов сразу не даем, только на следующий день. Расшифровывать довольно долго. А вам он вообще зачем?

– Ну как это зачем? Надо.

Ну мы и спросили, для лечащего патологоанатома, что ли? Он после этого к вам жаловаться побежал.

Начмед:

– У этого узбека полис есть? Кто платить будет?

– Вы знаете, не силен я в страховом бизнесе. Изучал страховой полис иностранного человека. Написано, страховая премия всего 1200 рублей. Хорошо, заплатил. Что ему полагается? Максимальная выплата – 100 тысяч. Не много, но, казалось бы, на первую помощь хватит. Но следующая строчка: 30 тысяч на медицинскую помощь и расходы на депортацию.

А у бедолаги сломана шея, разрыв спинного мозга. 30 тысяч при этом смешная сумма. Операция, которая уже не поможет, но которую делать надо, плюс неделя в реанимации максимум, больше не проживет, обойдется дороже. Страховка не покроет десятой части расходов. Вопрос, а зачем она нужна? 100 тысяч получит родня в случае его смерти… Что-то подозрительно много в последнее время попадается узбеков с переломами шеи. Такими переломами, после которых не выживают. Якобы упавшие с высоты собственного роста. А нет ли тут налаженного бизнеса? Отправил в Россию человек пять, а тут их уже ждет специалист. Свернуть шею человеку пара пустяков. Раз, два, и домой, можно на новом автомобиле.


Начмед:

– Почему мне сегодня историю приносят подписать на вскрытие, а я не в курсе? От чего умер больной на терапевтическом отделении, которого вы им вчера перевели? После инсульта.

– От доброты. Мы его перевели с трахеостомой, а санитарке показалось, что он замерз. Вот она и накрыла его одеялом до подбородка…


– Интересная фамилия, Спецмандель, это та же самая? Что-то не узнаю.

– Представьте себе – нет, однофамилица. Та, первая Спецмандель, лечилась у нас от какой-то мозговой болезни, кажется, менингита. Вела себя безобразно. Все пыталась схватить мужской персонал за мошонку с криком: «Теперь ты мой, доктор!» Помнится, брюки мне еще порвала. Я когда увидел в списке знакомую фамилию, предупредил всех об опасности. Но оказалось, что это не та. Даже не родственница, просто тихая алкоголица, поступила с циррозом печени… Кома.


– Начмед:

– Как-то у вас сегодня тихо в реанимации. Праздник прошел зря? Как-никак день Конституции.

– Да, все было тихо, никто не боролся за права человека, никто из местных омбудсменов. Даже за право на жизнь. Правда, двоим это право реализовать не удалось. Даже известный дедушка-говномет, который встречал всех входящих в палату броском дерьма, очень активный в будни, лежал тихо. Мы ему слабительного дали, жидким не очень-то побросаешься. Только один клиент боролся за право покурить. Но под угрозой жесткой фиксации замолчал. В реанимациях всех больниц России, и не только, закон один: когда клиент только начинает вспоминать о правах человека – его надо привязывать. А с властью он уже недавно столкнулся, в довольно жесткой форме. В результате чего и попал в реанимацию. Множественные переломы ребер, пневмоторакс…

* * *

Поселился в больничке бомж. Еще в начале зимы остался без ног, обоссавшись в сапоги и уснув на морозе. Выписать некуда, в приют без документов никак, вот и прячут от проверяющих комиссий. Спрятать не сложно, обычно ставят в кладовке, за ведрами. И с ногами-то был не велик ростом. Стал ниже. Понимает, что зав. отделением рискует, стоит тихо, не шумит. Мужичок оказался рукастым. Смастерил тележку, катается по вечерам по коридору, старается помогать. Постоянно что-то чинит или читает.

Бедняга мучается, что в душевой не может дотянуться до кранов. Но руки сильные. Подставляет стул, забирается в старую железную раковину. Принимает душ. Зрелище для сильных: человек вылезает из сливного отверстия.

Наконец удалось выправить документ и отправить в приют. Попрощались, привыкли. Расстались, думали, навсегда. Нет. Познакомился там с одной из сестер, женился. Взяла к себе жить. Смотрим – возит его в кресле-каталке по поселку. Любовь…


С утра отпрашиваюсь у начмеда:

– А можно мне сегодня уйти пораньше, с утра после дежурства хочу зайти в пенсионный фонд. Мне вроде по стажу уже досрочная пенсия положена.

– Хорошо, идите.

– Спасибо, только чего-то страшно. А вдруг зададут вопрос, вот вы хотите оформить льготную пенсию, а что вы, лично вы сделали для развития пенсионного фонда? И что я отвечу? Ничего не сделал, приношу только вред. Бабушек лечу, ровесниц Октября, рожденных революцией. И вы еще хотите оформлять пенсию? Нет, не дождетесь. Можно, конечно, поспорить, чем дольше работаю, тем больше принесу убытков пенсионному фонду. Придется сослаться на президента, вчера он в своем выступлении говорил о продолжительности жизни, что надо повышать.


Докладываю: больной, 29 лет. Панкреатит после месячного запоя. Насторожило то, что пациент был слишком доброжелателен, позитивно настроен, соглашается на все процедуры, ФГДС, катетеризацию вен, мочевой катетер. Улыбался. Жалоб не предъявлял. Вывод один: пора привязывать. Не ошиблись. Белая горячка началась после обеда, хотя ждали вечером. Хотел уйти, но уже не смог. Ободрал руки веревками, ему казалось, что в руках пакеты с водкой. Не поднять. И бросить на дороге жалко. Потом, со слов, оборвал буксировочный трос у самосвала. Тросом ему показался мочевой катетер Фолея. Оборвал с кровью. Стал требовать покурить, выпить и сходить в туалет. Аминазин не действовал. Пришлось усыпить до стадии хирургического наркоза. Увидев приготовленную интубационную трубку, почему-то встревожился. Спросил, что это? Ответили, что это мундштук от кальяна, который ты сейчас будешь долго курить, дня три. Вечером пришел его навестить старший гоблин. Просил передать никотиновый пластырь. Ему, говорит, очень тяжело без курева. Ему ответили, что брат решил бросить курить.


Всегда боюсь тех, чья мотивация не поддается логическому анализу, когда не знаешь, что от них ожидать в следующий момент. Можно понять логику шизофреника, но никогда не поймешь логику идиота. Потому что ее нет. А формула страха универсальна, всегда пугает неизвестное. Родное руководство укрепляет в этой идее, демонстрирует непредсказуемость очередного зигзага административной мысли. Зачем повешено объявление? Внимание, в связи с участившимися случаями беременности в туалете ведется скрытое видеонаблюдение.

Очередной клинический случай, маленький эпизод из народной жизни. Сам не пойму, чем удивил?

Бабушка, 93 года. Глубочайший старческий маразм. Три поколения потомков в панике, у бабушки кровотечение, весь памперс в крови. Родня кричит: «Доктор, да никогда такого не было! Да всегда все было нормально, это в первый раз».

Молоденькая врач-гинеколог собирает крупицы анамнеза. А когда были у бабушки последние месячные? Да какие месячные? Вековые! Бабушка давно забыла такие слова, как, впрочем, и все остальные. Торопим, давай, сначала зашей, потом разбирайся, почему треснуло влагалище. И пусть родня своего потомка, правнука, клинического имбецила вдвоем с бабкой не оставляет. А то, все было нормально, все было нормально. Ну увлекся юноша. Хотя их дело, семейное, пусть сами разбираются.

* * *

С утра начмед в очередной раз выражает возмущение:

– Это почему у вас больной лежит на аппарате в верхней одежде? Что за дела? Нет, вы представляете, если кто увидит?

– Ну не успели одежду снять, тяжелый случай. А когда он уже на ИВЛ оказался, то снимать неудобно. Не разрезать ведь…

– А в чем дело?

– Понимаете, вечером решил подняться на хирургическое отделение, просто так, кофе попить. Смотрю, навстречу по коридору двигает пациент со шваброй в руках:

– Я вас сейчас, если не успокоитесь, я с вами быстро вопрос решу! Мы с вами будем разговаривать по-другому!

И шваброй по стенам. Интересно стало, сразу забыл про кофе. Интересуюсь:

– Товарищ, вы это кому?

– Да вон они, пионеры, по всем комнатам прячутся. Я до них доберусь!

– А откуда вы знаете, что они пионеры? Они что, в пионерских галстуках?

– Нет. Без галстуков. Но я знаю. Они с потолка начали прыгать, а теперь мне спать не дают.

Медсестра спокойно сидит на посту. Спрашиваю, давно он тут пионеров ловит?

– Да, – говорит, – с утра, не обращайте внимания, он каждый месяц у нас лечится.

– Ну пойдем ко мне, поговорим.

– Так. Поговорить можно, но никуда я не пойду. Давай здесь разговаривай.

– Слушай, ну ты как бы у меня в гостях, я тебя к себе приглашаю. Вот я к тебе приду поговорить, ты же мне скажешь, пойдем на кухню, посидим, или в комнату, я же соглашусь, ты же хозяин. А тут я тебя приглашаю, пойдем ко мне. У меня пионеров нет. Только швабру оставь, у меня чисто.

– Ладно, пошли.

Спускаемся на лифте.

– Опа, а ты меня в реанимацию привел? Нет, я тут не останусь, я тут у вас был. Я нормальный, давай бумагу, расписку напишу.

– Пиши.

Даю ему листок бумаги. Написал. Вот она. Для слесаря-сантехника более чем неплохо:


Заявление.


Я, такой-то, отказываюсь лечиться в вашей организации районная больница. Причина отказа. Неизвестная молодежь в течении всего не дают мне покоя, все время угрожают, пытаются убить. Обсолютно в трезвом виде ваши два сотрудника забрали в реанимационное отделение. Причем без всяких причин.

Дата, подпись.

И наша резолюция: Ознакомился, врач Филатов.

– Держи, вот, написал. Теперь что?

– Ничего. Все. Ты, собственно, сам все написал. Мне тут и добавить нечего, извини.

Вот тут-то он почувствовал недоброе, пришлось привязать. Аминазин не берет, у него же пионэры. Пионэры сильнее аминазина. С трудом ушатали. Ну виноваты, конечно, перестарались, здоровый кабан, сволочь, вязки рвет. Ничего, как только проснется, разденем.


В районной поликлинике у кабинета уролога никого, зашел:

– Пошли, покурим.

Тот сидит за столом, улыбается, что-то пишет:

– Сейчас, объяснительную напишу, пойдем.

– А чего тут веселого?

– Да дед один на меня жалобу написал, ветеран. Ему где-то, видно, в частной клинике, порекомендовали виагру принимать, так он ко мне за бесплатным рецептом приперся, кобель старый.


Золотое правило: если твое мнение кого-то интересует, если ты не без оснований считаешь, что к нему прислушаются, – выскажи. А есть сомнения – лучше держать его там, где на днях местный поселковый наркодилер прятал свою выручку.

Вчера дежурю, вечером звонок из приемного отделения. Молодая девушка-хирург просит содействия:

– Вы не могли бы нам помочь? У нас тут больной, у него денег много…

Времени мало, перебиваю:

– Он что, хочет ими поделиться?

– Нет, нам их не достать.

– В жопу, что ли, он их засунул?

– Да, понимаете, и глубоко…

– Ну а чем я могу помочь? Дайте слабительного, а в задницу вазелин, сам прохезается. Наверняка не в первый раз. Ну или зажимом попробуйте. Потерпит.

– Отказывается он, сопротивляется, я не знаю, что делать. Может, под наркозом? А то оперировать придется.

– Он с ментами? Вот пусть и подержат, а вы ему в глотку влейте магнезии, с полстакана.

– Да, с ментами… А откуда вы знаете?

– Просто не знаю другого места, где деньги в задницу запихивают, кроме милицейского участка. Денег-то там много? Стоит возиться?

– Ой, полицейские говорят, должно быть пол-миллиона.

– Хера себе! Минимум пачка? Да ну, что за очко надо иметь. Хотя попадаются специалисты, знатоки анальной жизни.

– Я не знаю, я пальцем только достаю, они в рулончик свернуты.

– Ну если достаете, вы там пальцем-то пошевелите, пересчитайте на ощупь. И скажите, меньше чем за половину мы не согласны. Пропофола[4] у меня мало, пусть терпит.

– Попробую, спасибо.

Спускаться в приемный покой лень, если надо – позовут в операционную. Делюсь информацией с напарником, он моложе, и его почему-то страшно заинтересовала ситуация:

– Пойдем, посмотрим. Интересно.

Ладно, пошли.

Больше шутить не буду, никогда. Обещаю. Доктор воспринимает мой совет как руководство. В приемном отделении картина: двое сотрудников удерживают скованную наручниками орущую жертву, хирург шерудит своими пальчиками в очке, пытаясь пересчитать купюры. Смешно…

Через пару минут к нам возвращается способность разговаривать.

– Ладно, дай-ка я попробую.

Натягиваю перчатку на свою ладошку девятого размера, так, иди сюда, милый, теперь моя очередь. Милый начинает кричать:

– Стойте, ребята! Я сам! Пустите!

И не добежав со спущенными штанами до унитаза, вываливает на пол кучу денег. На вид сумма явно меньше заявленной, но пересчитывать лень, хотя и говорят, что деньги не пахнут.


Администрация нашего уезда не желает оставаться в стороне, в масштабах поселка на День Победы организуя акцию «Бессмертный полк». Кладбище в поселке есть, правда, полузабр