Читать онлайн Как перевоспитать герцога бесплатно

Меган Фрэмптон
Как перевоспитать герцога

Герцогам, так же как генералам, дворецким и иным ответственным лицам, категорически запрещается заниматься какой-либо полезной работой на глазах окружающих. Герцоги, а также генералы, дворецкие и иже с ними ничего никогда не делают сами. Иногда, в случае досадной недогадливости тех, кто ниже герцога в табеле о рангах, герцог может озвучить свое желание и отдать соответствующее распоряжение. Притом что герцогу не следует слишком злоупотреблять даже такого рода деятельностью, ему абсолютно необходимо добиться от всех прочих ясного понимания того, как им следует вести себя с титулованными особами самого высокого ранга.

Таким образом, герцог может делать все, что он пожелает, путем ничегонеделанья.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 1

На дне бутылки из-под бренди

На последнем (третьем) участке пути ко дну бутылки (еще на треть наполненной бренди)

Спальня герцога

Лондон, 1840 год


Маркус недовольно скривился при виде свидетельств недавнего буйного кутежа в бальном зале, который им лично никогда не использовался по своему прямому предназначению, а именно для проведения банкетов, балов или иных светских мероприятий.

Рядом с хаотично расставленными стульями, прямо на полу валялись пустые бутылки из-под бренди. В том же художественном беспорядке, и не только на полу, но и на стульях и прочей мебели, были разбросаны разнообразные предметы дамского туалета, включая корсет, надетый на бронзовый бюст одного из очень мужественных и суровых предков Маркуса. Тарелки с остатками еды стояли неубранными, и один из котов, не пожелавший покинуть помещение, вернее сказать, у которого не хватило духу его покинуть, деликатно подъедал то, что пришлось ему по вкусу, в то время как второй кот настойчиво терся о скрещенные лодыжки Маркуса.

– Так ты, кажется, говорил о том, как трудно быть герцогом?

Подчеркнуто нейтральный, без намека на заинтересованность тон Смитфилда мог засушить кого угодно и что угодно. По своей сухости он мог сравниться только с сухостью в горле Маркуса. Впрочем, Маркус знал, чем излечить этот недуг.

Он осушил бокал, после чего, глядя на Смитфилда, попытался придать своему лицу выражение крайней степени досады. Нельзя сказать, что лицевые мышцы вполне справлялись с поставленной задачей. Смитфилд был одним из двух приятелей Маркуса, с которыми он познакомился сравнительно недавно. Второй его собутыльник, Коллинз, устроившись на диване, крепко спал, накачавшись бренди – тем самым, что принадлежащая Коллинзу судоходная компания регулярно завозила на Туманный Альбион из солнечной Франции. Сам Маркус уснул раньше Коллинза и, проснувшись, чувствовал себя уже почти трезвым.

– И тебе мои доводы представляются нелепыми, – хмуро констатировал Маркус, но, перехватив ироничный взгляд Смитфилда, невольно улыбнулся. – Ты прав. Мне грех жаловаться на судьбу. Я герцог, у меня нет финансовых проблем, я не женат, здоров как бык и могу делать почти все, что захочу.

– Ключевое слово тут – почти. Или я не прав? – сказал Смитфилд, заполнив затянувшуюся паузу.

– Герцог обязан обзавестись наследником. А для этого он должен жениться на девице с подходящей родословной, которая будет исправно рожать ему сыновей. С запасом, что называется. Плодиться и размножаться – вот главное предназначение носителя титула. Словно у племенного быка. Когда я об этом думаю, мне хочется затянуть вот этот корсет вокруг горла и свести счеты с жизнью, – печально сказал Маркус, кивнув на бюст предка. – Мало того, что я вынужден вести жизнь, к которой никогда себя не готовил, мне еще придется жить бок о бок с женщиной, которую я в лучшем случае буду слегка недолюбливать, а в худшем – ненавидеть всеми фибрами души.

– Ужасная перспектива, – все тем же скучающим тоном заметил Смитфилд. – Ты должен жениться и вести презренную жизнь герцога, в то время как ты мог бы… Кстати, а что ты делал полгода назад, до того, как унаследовал титул? Или даже так: что бы ты хотел делать, если бы мог?

«Я бы хотел исчезнуть. Уехать на край земли. Чтобы быть свободным. Свободным от любых забот и обязательств».

– Я раньше много гулял. Ну да, я люблю ходить пешком. Долгие прогулки делают меня почти счастливым. – Маркус отдавал себе отчет в том, что он никогда бы не признался в своей любви к прогулкам, если бы не выпил столько бренди. Как бы там ни было, он все еще надеялся, что ему повезет, и завтра ни он сам, ни Смитфилд уже не вспомнят об этом жалком крике души.

И провалу в памяти они будут опять-таки обязаны бренди из трюмов кораблей Коллинза.

– Выходит, до того, как стать герцогом, ты любил ходить пешком?

Тон Смитфилда изменился. В нем появились нотки, смахивающие на легкую заинтересованность. Словно он понял, что Маркус говорил о почти… сокровенном. Даже если Смитфилд догадывался о том, что Маркус сказал не вполне то, что хотел сказать. Но ведь Смитфилд не мог догадаться о том, что конкретно хотел сказать Маркус, потому что для того, чтобы об этом догадаться, надо знать, что может сделать Маркуса счастливым. Маркус точно знал, что ни пьянство, ни азартные игры, ни блуд счастливым его не сделают. Еще до того, как вступить в наследство, он экспериментальным путем выяснил, что пьянство не приносит ему удовлетворения, как, впрочем, и азартные игры, и блуд. Маркус путешествовал по миру, и в разных странах он пил, играл и блудил и по возвращении в Лондон обнаружил, что в собственном доме пить, играть и блудить немного приятнее просто потому, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Если не брать в расчет отменное качество бренди и мягкий роскошный мех унаследованных вместе с титулом котов, к которым он, кажется, уже привязался, Маркус не находил в новом статусе никаких преимуществ.

– Да, я любил ходить пешком, – ответил Маркус и поднял взгляд на Смитфилда. Тот уже отключился и храпел. Маркус покачал головой, осушил бокал и наклонился, чтобы почесать под подбородком черно-белого кота. Кота, похоже, гораздо больше общения с хозяином интересовала еда. Итак, общаться Маркусу было не с кем, разве что с самим собой. Привычная ситуация. «Все лучше, чем вынужденно общаться с теми, от кого с души воротит», – привычно утешил себя Маркус.

– Я раньше постоянно гулял, гулял один, и никто меня не искал, и никто за меня не волновался, и никому не было до меня никакого дела, – сказал Маркус, обращаясь к коту, которому не было никакого дела до Маркуса. Коты, приобретенные прежним герцогом, прилагались к титулу и были, по мнению Маркуса, куда ценнее самого титула. Он налил себе еще немного бренди из запасов Коллинза, но пить не стал. – Гулял, пока отец не запретил мне бродить по окрестностям, потому что, как он сказал, «то, что позволено бродяге, не позволено джентльмену, даже если он не наследник». – Маркус сделал маленький глоток. – А потом отец умер и брат умер, и когда умер герцог, первым в очереди внезапно оказался я. А ведь я едва знал покойного. И вот я здесь, живу в его доме, владею его титулом, его котами и трачу его деньги. – Ком в горле мешал Маркусу дышать. – Все это словно и не мое. Я не чувствую себя здесь своим. – Он грустно вздохнул. – Хотя, если на чистоту, я нигде себя своим не чувствую.

Кот, мудрое создание, уже спал.

Был ли причиной внезапной смены настроения вчерашний (и уже сегодняшний) бренди или что-то иное, но только вселенская грусть как-то слишком стремительно сменилась раздражением и даже злостью. Маркуса ужасно раздражало отсутствие ясности в самом главном: он не знал, чего хочет от жизни.

Но зато он точно знал, чего не хочет. Он не хотел, чтобы эти двое спящих мужчин продолжали спать в его бальном зале. Людей – вон, а коты пусть останутся.

– Вставай, – громко сказал Маркус и, подойдя к Коллинзу, ткнул его пальцем в грудь. Коллинз нахмурился, отмахнулся от пальца Маркуса, словно от назойливой мухи, и вывел особенно звучную и крайне неприятную на слух руладу.

Маркус ткнул Коллинза во второй раз, но только уже не в грудь, а в мягкий толстый живот. Коллинз рывком сел, скинул ноги с дивана и нервно подскочил. Стук каблуков о паркет эхом пронесся по залу.

– Я встал, – доложил Коллинз, озадаченно поглаживая себя по волосам. – Что происходит? Смитфилд умер?

Маркус бросил взгляд на Смитфилда. Тот пока дышал.

– Вроде жив, – сказал Маркус. – Но вы оба должны уйти.

Маркус уже успел по достоинству оценить одно из преимуществ герцогского титула. Герцог не обязан никому ничего объяснять. Слово герцога – закон, а законы, как и приказы, не обсуждают. Герцогу достаточно сказать: «Вы должны уйти». Или, скажем, среди зимы: «Я хочу клубники». Или еще: «Переставьте мебель во всем доме». Он пока не требовал клубники среди зимы и полной перестановки мебели в доме тоже, но сознание того, что такого рода возможности перед ним открыты, грело ему душу.

Последнее из перечисленных выше пожеланий он берег на самый черный день.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросил Коллинз. По всей видимости, он не понимал, что герцог не обязан ни перед кем отчитываться. Маркус не стал затруднять себя ответом на вопрос, он просто подошел к дивану, на котором спал Смитфилд, и ткнул его в живот. Живот у Смитфилда был плоским и твердым, но эффект оказался таким же, как и в случае с Коллинзом: Смитфилд сел, спустив ноги на пол, и заморгал в недоумении. Волосы его торчали в разные стороны в вопиющем противоречии с законом всемирного тяготения.

– Вон.

Смитфилд кивнул, посидел немного, тупо уставившись в пол, затем встал и, покачиваясь, направился к дивану, возле которого по стойке «смирно» стоял Коллинз.

Окинув Маркуса холодным взглядом, Смитфилд, глядя прямо в глаза собеседнику, спокойно сказал:

– Надеюсь, вы найдете то, что ищете, ваша светлость.

Смитфилд не стал дожидаться ответной реплики, и это к лучшему, ибо у Маркуса не было в запасе подходящего ответа. Потому что, если бы даже Маркус знал, как на это ответить, ему пришлось бы промолчать, если он действительно хотел избавить себя от общества своих вчерашних собутыльников. Как бы там ни было, Смитфилд взял Коллинза под руку и повел к двери.

Но не успели они выйти, как раздался громкий стук в дверь.

«Кого еще принесло?»

– Войдите, – сказал Маркус, стоя спиной к двери. Коты стучать в дверь не умеют, а больше никого он видеть не желал.

Когда же он стал брюзгой? Как ни странно, у него был ответ на этот вопрос. Ему было лет восемь, когда он, случайно подслушав отца, узнал, что его родитель глубоко сожалеет о том, что он, Маркус, мало похож на брата.

С тех пор прошло двадцать лет – больше чем достаточно, чтобы забыть обиды. К тому же ни отца, ни брата уже не было в живых. Все так, но только с годами боль не притупилась.

Маркус услышал, как открылась дверь, как прочистил горло дворецкий. Вот это уже кое-что. Если Томпсон прочищает горло, значит, на то есть очень веская причина. Заинтригованный Маркус обернулся и застыл с открытым ртом.

Причина покашливания Томпсона была налицо. Весьма любопытная причина.

Девочка. Маленькая девочка с темными волосами, в грязном платье и с огромными глазами. Никогда прежде не видел он людей с такими большими глазами, как у этой девочки. Он смотрел на нее, и она смотрела на него.

– Это Роуз Досет, – объявил Томпсон.

– Вон, – тотчас сказал Маркус, но, увидев, как Томпсон потянул девочку за руку, собравшись увести ее из этой комнаты бог знает куда, поморщился и, кивнув в сторону двух своих собутыльников, не отводя от девочки взгляда добавил: – Это я не вам, а им сказал.

Девочка продолжала во все глаза смотреть на Маркуса.

Смитфилд и Коллинз спешно покинули помещение, сбив по дороге всего одну полупустую бутылку. Под мерную капель из бренди Маркус и девочка молча рассматривали друг друга.

Томпсон во второй раз деликатно покашлял, прежде чем сказать:

– Ваша дочь, ваша светлость.

Лицо у девочки было относительно чистым. По крайней мере, по сравнению с ее платьем. Что касается сложения, девочка выглядела худощавой, но не худосочной. А лицо ее словно состояло из одних только не по-детски серьезных глаз, которые смотрели на него в упор.

У Маркуса сладко засосало под ложечкой – полузабытое ощущение сродни светлой грусти. Или как бывает во сне, когда ты знаешь, что тебе надо срочно что-то сделать, но никак не можешь вспомнить, что именно. Но от него не требовалось никаких действий. Он в своем теперешнем статусе мог делать все, что захочет.

Он и не предпринимал ничего, что не мешало ему злиться на себя из-за собственного бездействия. Отчего же раньше он мог ничего не делать, не испытывая при этом никаких угрызений совести? С тех пор как он закончил учиться, никто никогда ничего от него не требовал. Тогда почему сейчас ему было не по себе?

Маркус попытался мысленно встряхнуться, и вдруг до него дошло, что все то время, что он смотрит на девочку, девочка смотрит на него и пытается разгадать его намерения. И, вполне возможно, со страхом ждет, что он сейчас прогонит ее точно так же, как прогнал тех двоих у нее на глазах. Хотя, возможно, она ни о чем таком не думала и все это Маркус придумал себе сам, потому что знал, что совесть его нечиста.

Он уже встречал похожий взгляд. Так иногда смотрят на него коты.

Но…

– Вы сказали Досет? – уточнил Маркус, по-прежнему не отводя глаз от девочки.

– Досет, ваша светлость, – подтвердил Томпсон.

– Ее мать… Ее мать… – Маркус замолчал, словно ему было неловко поминать мать в присутствии ее дочери.

В ее молчаливом, неподвижном, угнетающем присутствии.

Фиона Досет. Маркус с трудом вспомнил ее имя.

Она забеременела, когда они были любовниками, и Маркус распорядился насчет содержания на ребенка. Он даже не потрудился поинтересоваться, какого пола его отпрыск. Сказать по правде, он не хотел ничего знать о нем или о ней.

Внезапно при виде этой маленькой молчащей девочки его тогдашнее равнодушие представилось ему порочным, даже преступным.

– Прикажете отправить ее в голубую спальню? – спросил Томпсон, словно его дочь была ненужным хламом, который надо срочно убрать с глаз долой. И в этом была своя горькая правда.

Девочка… Роуз… крепко зажмурилась, когда Томпсон задал свой вопрос. Маркус почувствовал теснение в груди. Этот ее взгляд… Он был ему знаком. В детстве, глядя в зеркало, он не раз встречал тот самый потерянный взгляд, хотя лицо его обычно бывало значительно чище.

Этот взгляд говорил: «Я не нуждаюсь ни в любви, ни в участии, потому что здесь никто меня не любит». Потому что здесь никому нет до меня дела.

Хотя, возможно, он всего лишь вложил в голову этой девочки свои мысли, а она думала совсем о другом.

– Нет, не сейчас. Не отводите ее в голубую спальню сейчас, – ответил Маркус, пытаясь смягчить тон. Ему никогда прежде не приходилось проделывать подобную процедуру с собственным голосом, и отсутствие опыта сказалось на результате. – Мы с мисс Роуз будем пить чай во втором салоне. – С этими словами он протянул девочке руку, и она, пусть не сразу, вложила свою маленькую ладошку в его ладонь. И в этот момент Маркус почувствовал, что на него… сошла благодать?! Осталось только понять, что это такое и что с этим делать.

Частное агентство по найму элитного домашнего персонала объявляет об открытии офиса в доме номер сто тридцать пять на Плам-лейн и приглашает всех желающих воспользоваться предоставляемыми услугами.

Агентство осуществляет посредничество между заслуживающими доверия домашними работниками любой специализации и нанимателями, которым срочно требуется помощь по дому. Мы специализируемся в подборе камеристок, дворецких, экономок и гувернанток. Агентство по найму элитного персонала принадлежит группе благовоспитанных дам, которые имеют четкое представление о нуждах и желаниях элиты.

Мы называемся элитным агентством, но служим всем слоям общества.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 2

Прикрепленный к двери колокольчик зазвенел, оповестив Лили о том, что в офис, где она уже три часа, не разгибаясь, корпела над бухгалтерскими книгами, пришел посетитель. Лили встала и потерла затекшую спину. Три совладелицы агентства дежурили в конторе по очереди, заодно занимаясь делопроизводством и бухгалтерией, и сегодня была очередь Лили.

Дела у них с самого начала пошли неплохо. К слову сказать, они открылись всего пару месяцев назад и снабжали работой (и время от времени подложными рекомендательными письмами) женщин с, так сказать, сомнительным прошлым. За время, прошедшее с открытия агентства, им удалось удачно пристроить целых шесть молодых женщин с подмоченной (по разным причинам) репутацией. Лили и ее партнершам было не понаслышке известно, как подмоченная репутация снижает шансы на получение достойной работы с приличным заработком, и потому их бизнес помимо прибыли приносил своим хозяйкам еще и моральное удовлетворение, что, как известно, случается нечасто.

Открыв дверь, Лили увидела на пороге молодого человека в ливрее лакея. Визитер смерил ее презрительным взглядом и, не удосужившись пройти внутрь, протянул сложенный вчетверо листок бумаги.

– Велено передать тому, кто предоставляет гувернанток, – презрительно процедил посетитель.

Лили развернула листок и принялась читать, и уже к концу второго предложения (которых и было всего два) глаза у нее полезли на лоб.


«Срочно требуется гувернантка. Соискательниц на должность посылать к герцогу Резерфорду, в Мейфэр».


Лили, не веря своим глазам, перечитала записку раз, потом другой.

Неужели настоящий герцог решил прибегнуть к услугам их агентства?! До сих пор самым «элитным» из клиентов их элитного агентства был внучатый племянник барона. Но что такое внучатый племянник барона по сравнению с герцогом? Все равно что крысолов по сравнению с бароном! Удача сама плыла им в руки. Если герцог останется доволен их работой, агентство станет элитным не на словах, а на деле, со всеми вытекающими последствиями, в том числе и финансовыми. Работы точно прибавится, и они смогут удачно пристроить всех тех несчастных женщин, что приходят сюда в поисках приличного места. Владелицы агентства и мечтать не могли о таком чуде.

Но нельзя поддаваться эмоциям. Вообще-то Лили не была склонна к авантюрам, но понимала, что сейчас риск оправдан как никогда. Хочет она того или нет, придется выйти из тени, куда ее в свое время загнали обстоятельства. Лили, в отличие от своего родителя, была и разумной, и ответственной, и совсем не хотела испытывать судьбу. В свое время отец ее из-за пагубной любви к риску оставил семью без гроша. Но она не станет думать об этом сейчас, не станет вспоминать, как страдала, как опустила руки и как, словно свеча, растаяла ее мать.

Отец рисковал потому, что ему это нравилось, но она, Лили, не такая. Если она и прибегнет к риску, то не ради азарта, а из-за осознанной необходимости. Как раз сейчас подходящих кандидатур на должность гувернантки у агентства не было, но она не имела права упустить шанс, который дается раз в жизни. Значит, придется рисковать. Придется принять удар на себя.

– Я жду, – недовольно напомнил ей лакей.

Ах да, кажется, она слишком много думает, и, похоже, избавиться от этого недостатка ей никогда не удастся.

Лили стремительно обернулась к лакею, прижимая к груди листок, словно боялась, что его отнимут.

– Вам не придется ждать. У меня есть идеальная кандидатура. Она прибудет по указанному адресу через полчаса.

Лили не видела необходимости сообщать этому снобу в лакейской ливрее о том, что идеальной кандидатурой является она сама.

И только убедившись в том, что дверь в офис плотно закрыта изнутри, Лили принялась бегать вокруг стола, размахивая над головой запиской герцога и визжа от радости.

Педантичная и сдержанная Лили, каким-то образом уживавшаяся в одном теле с той Лили, что сейчас вприпрыжку скакала по комнате, была в ужасе.

Но, право, повод для необузданной радости у нее имелся, и если бы Аннабель и Кэролайн были сейчас здесь, они бы пустились в пляс вместе с ней. Ведь ради этого они и создавали агентство (не для того, чтобы скакать и визжать, а для того, чтобы помогать женщинам, попавшим в трудную жизненную ситуацию), но она никак не ожидала, что столь удачная возможность откроется так скоро.

Лили схватила бумагу и карандаш и черкнула своим партнершам записку, сообщив, где она находится и кем является их новый клиент. Оставив записку на столе, она надела плащ, вышла из конторы, заперла за собой дверь и отправилась на собеседование.

Разумеется, лишь после того, как издала последний вопль радости.

Радостное возбуждение, в котором пребывала Лили с того самого момента, как прочла записку герцога, несколько поутихло к тому моменту, как она поднялась на площадку перед внушительной парадной дверью герцогского дома. Лили никогда не бывала в домах, подобных этому, и не могла представить, как в таких хоромах можно жить и не потеряться. Это был даже не дом, а дворец.

Ей уже было страшно, а ведь она еще ни с кем даже поговорить не успела. Сделав глубокий вдох, девушка постучала в дверь. Стук дверного молотка, многократно усиленный эхом, разнесся по холлу, и Лили затрепетала от благоговейного ужаса при мысли о том, что она осмелилась нарушить величавый покой дворца, беззастенчиво стукнув молотком по столь внушительной парадной двери.

Эту дверь ей уже никогда не забыть.

Между тем та самая дверь широко распахнулась, и пожилой джентльмен с умеренно презрительным выражением лица окинул ее беглым, но проницательным взглядом, с ходу заметив и изрядную поношенность ее плаща, в силу своей ветхости почти утратившего способность защищать от холода, и дешевизну ее перчаток, чей материал и покрой, безусловно, оставляли желать лучшего.

– Я пришла, чтобы… – преодолевая робость, сказала Лили, но открывший дверь джентльмен ее перебил:

– Я знаю. И вам следовало бы заходить с черного хода. Но раз вы уже здесь, проходите.

Неужели все слуги герцога такие напыщенные и высокомерные? Или только те двое, с кем ей довелось познакомиться? Как бы там ни было, надо бы взять это на заметку. Лили совсем не хотелось провалить собеседование, и если сюда берут на работу только снобов, она должна показать, что умеет задирать нос не хуже, чем тот лакей и этот дворецкий.

Лили проследовала за самодовольным дворецким в фойе, стараясь не смотреть без надобности по сторонам. Любопытство не самое лучшее качество для прислуги, к которой она мысленно относила и гувернанток.

– Ждите здесь. Я сообщу герцогу, что вы прибыли, – сказал дворецкий и, оставив Лили в фойе, зашел в одну из комнат справа от входа.

Роскошная обстановка фойе подействовала на Лили угнетающе. Не хотелось даже думать о том, как подействует на нее обстановка того помещения, где будет проходить собеседование!

Лили насчитала в фойе десять дверей. Трудно представить себе назначение всех этих комнат. Может, герцог выделил по комнате для каждого из своих пальцев? «О нет, мистер Большой палец, сейчас не ваша очередь. Сегодня мы будем в комнате Безымянного пальца». Или он проводит каждый день недели в разных комнатах, а три оставшиеся приберегает для праздников, дней рождения и… Нет, эта задача ей не по силам. Если у каждой комнаты действительно есть свое предназначение, то герцогу можно только посочувствовать. Как же трудно быть герцогом! Все время помнить, за каким пальцем какая комната закреплена, и следить за тем, чтобы никто не заходил в комнату Дня благодарения на Михайлов день. Или наоборот.

Лили подскочила от неожиданности, когда прямо у нее над ухом раздался голос дворецкого. Лили не услышала, как он подошел. Уму непостижимо, как ему удавалось бесшумно перемещаться по дому и так же бесшумно открывать и закрывать двери!

– Герцог примет вас сейчас, – сообщил дворецкий, демонстрируя виртуозное умение насыщать презрением каждое слово, не выходя за рамки приличий.

Дворецкий направился к одной из многочисленных дверей. Лили поспешила следом.

Широко распахнув дверь, дворецкий торжественно объявил:

– Леди к вашим услугам, ваша светлость.

После чего быстрым кивком дал Лили знать, что ей следует войти.

Девушка вошла и тут же решила, что эта комната называется розовой, поскольку почти все предметы обстановки были розового цвета. И этот цвет не имел ничего общего с симпатичным и жизнеутверждающим цветом летней розы; то был нездоровый, безжизненный цвет погибающей бегонии, которой досталось слишком много солнечного света и слишком мало воды.

Эта комната была… Короче, эта комната в тошнотворных розовых тонах оказалась совсем не такой, какой, по мнению Лили, должны быть комнаты в доме, выбранном герцогом для постоянного проживания.

Но все мысли о неудачной цветовой гамме вылетели у нее из головы, когда она увидела его. Он был в комнате один; ребенка при нем не было.

Лили была потрясена до глубины души. Она представляла себе герцога иначе – совсем иначе.

Он стоял перед секретером, само собой, розовым, и весь он был таким… ужасно внушительным, что Лили диву давалась, как он не переломал всю эту игрушечную розовую мебель.

Он был высоким и очень, очень импозантным. Чрезвычайно мужественным. И сильным. Мужская сила била буквально через край, и при мысли об этом Лили почувствовала, что щеки ее розовеют в тон обстановке.

Право же, Лили видела немало картин с изображением богов, воинов, королей и прочих героев, ведущих за собой племена и народы, но, глядя на всех этих достойных мужчин, она ни разу не испытала желания сорваться с места и пойти за ними туда, куда они позовут. Хоть в бой, хоть на смерть. Хоть в светлое будущее.

Однако за этим герцогом она, возможно, и пошла бы туда, куда он поведет, даже если по дороге случится такое, о чем порядочной девушке думать не пристало. Особенно если эта девушка – добропорядочная гувернантка, которой крайне необходимо произвести хорошее впечатление.

У него были прямые темные волосы длиной чуть ниже края воротника. Если его прическа и выглядела немного небрежно, то это ничуть не портило общего впечатления. Скорее наоборот – добавляло ему привлекательности. Прямые черные полоски бровей над темно-карими глазами придавали взгляду особую пристальность. Казалось, эти глаза видели ее насквозь, заглядывали в душу.

И если он действительно читал ее мысли, то это могло создать проблемы.

Его довольно резким чертам лица придавала особую выразительность синеватая щетина на щеках, делавшая его похожим на ночного разбойника – красивого и в то же время наводящего ужас.

Коварный герцог – похоже на заглавие готического романа. И внешность его вполне соответствовала образу коварного искусителя, толкающего женщин на весьма опасные поступки.

Герцог вопросительно приподнял бровь, и Лили, к своему ужасу, поняла, что все это время беззастенчиво его разглядывала. Но, возможно, он так привык к тому, что женщины не могут отвести от него глаз, что не увидел в ее поведении ничего предосудительного? Хотя, наверное, беззастенчиво разглядывать хозяина дома при первой встрече решится не всякая женщина, особенно если она метит в гувернантки. Или его вопросительно поднятая бровь имеет совсем иное объяснение: у герцога имелась особая комната для того, чтобы его разглядывать, а эта предназначалась для иных целей.

– Гувернантка, – сказал он с ноткой сомнения в голосе.

По правде говоря, его сомнения были оправданы, поскольку, хотя Лили и имела опыт общения с детьми, он ограничивался общением с собственной сестрой, то есть с детьми до пяти лет включительно. Воспитанием детей старше пяти лет она никогда не занималась. Вспомнив о сестре, Лили испытала ставшую привычной боль утраты. То была первая из утрат, за которой последовали и другие, в конечном итоге приведшие ее сюда, в этот дом. «Риск вполне оправдан», – шепнул голос в ее голове.

– Ваши рекомендательные письма, – произнес герцог и протянул руку.

– Рекомендательные письма? – повторила Лили, чувствуя, как заливаются краской щеки. Возможно, эта комната специально отводилась для того, чтобы в ней краснеть, и тогда она делала как раз то, что требуется. Герцог обладал уникальной способностью разговаривать бровями. Одна из его черных бровей оставалась приподнятой, словно она – его поднятая бровь – заметила, что Лили покраснела, но сам герцог ничего необычного не замечал.

Они продолжали молча смотреть друг на друга. Ситуация напоминала детскую игру в гляделки, когда ни один из игроков не желает проигрывать.

И вот уже вторая его бровь поползла вверх, поближе к своей товарке.

– Смею предположить, что заслуживающая доверия гувернантка, присланная заслуживающим доверия агентством – я видел объявление в газете, и мой дворецкий осведомлен о репутации агентства, – идет на собеседование, вооружившись рекомендательными письмами?

Лили молча смотрела на герцога. Щеки ее полыхали багрянцем.

Герцог вскинул голову и скрестил руки на груди.

– Вы хотите сказать, что мой дворецкий плохо информирован? Или вы намекаете, что я принял неверное решение? – с едва уловимой иронией осведомился хозяин дома.

Лили продолжала молчать. Не потому что она пришла на собеседование неподготовленной. Она готовила к собеседованию всех тех шесть женщин в трудных жизненных обстоятельствах, которые благодаря ей получили путевку в новую, надо думать, более счастливую, жизнь. Лили могла бы без запинки сказать все, что полагается говорить в таком случае, даже если бы ей приказали это сделать, разбудив среди ночи. Но сейчас что-то мешало ей говорить. Может, дело было в его бровях, а может, и не в них.

И чем дольше она молчала, тем меньше (даже в собственных глазах) соответствовала образу добропорядочной гувернантки с безупречной репутацией.

Губы его, чьей упругой полнотой она только что восхищалась, вытянулись в струнку.

– Мне нужна гувернантка. Не мне лично, прошу заметить, – добавил он, и левый угол его губ пополз вверх, будто этот герцог, в отличие от большинства ему подобных, обладал чувством юмора, – а для моей… моей воспитанницы. Юной леди четырех лет от роду. – Точеные брови сдвинулись, насупились. – Или около того. Я точно не знаю.

Ради агентства она не имела права на ошибку. И на молчание тоже. Не имело также никакого смысла открывать и закрывать рот, словно выброшенная на берег рыба.

– Да, конечно, ваша светлость. – Лили сделала неглубокий реверанс, в точности в соответствии с теми наставлениями, что давала другим соискательницам. Все для того, чтобы польстить клиенту, потешить его тщеславие, заставив забыть о том, что он просил… – Рекомендации. С сожалением вынуждена сообщить вам, что у меня при себе их нет. Я поторопилась явиться сюда, как только получила сообщение о вакансии, не теряя времени. Приняв во внимание ваши слова «срочно требуется гувернантка», я не стала тратить лишний час или два на то, чтобы заехать за рекомендательными письмами. – Вместо того чтобы собраться с мыслями и запастись всем, что может понадобиться, она скакала вокруг стола и визжала от радости. – Я непременно исправлю свою ошибку завтра или когда вам будет угодно позволить мне это сделать. Я хочу, чтобы вы знали, что воспитание девочек старшего дошкольного и младшего школьного возраста – моя специализация, и если бы я могла познакомиться с юной леди, о которой мне предстоит заботиться, вы имели бы возможность лично убедиться в моих умениях.

Брови его опустились. Похоже, герцог обдумывал ее слова.

– Вы готовы доказать свое мастерство, приняв участие в конкурсе гувернанток?

Лили ответила, не дав себе труда предварительно обдумать ответ.

– Обучение девочек – не та область, в которой соревнование имеет смысл. Они либо учатся чему-то, либо не учатся. Уверяю вас, я знаю, о чем говорю.

«Ах ты, безголовая курица! Неужели тебе незнакомо железное правило: герцог всегда прав?!» Особенно когда речь идет о том самом герцоге, в чьих руках находится ее будущее трудоустройство! Плюс будущее агентства, ради процветания которого и она, и ее партнерши отдали столько сил.

Хорошо еще, что она вовремя спохватилась. А то ведь могла еще наговорить глупостей.

Но герцог не выставил ее вон. По крайней мере, пока не выставил. Затаив дыхание, Лили наблюдала за тем, как в подобии улыбки пополз вверх правый уголок его губ и одновременно с ним правая бровь. Право же, брови его были на удивление подвижными. Глядя на него, можно было подумать, что она его развеселила.

Лили выдохнула, когда он кивнул и сказал:

– Вы меня устраиваете.

Услышав эти слова, Лили с восхищением подумала о тех женщинах, что приходили в агентство, чтобы найти работу. Они-то знали, на что идут, и их мужество, безусловно, достойно всяческих похвал.

Больше не сказав ни слова, герцог достал из дальнего угла розового секретера крохотный розовый колокольчик и, хмуро оглядев сей странный предмет – кто же станет его за это винить? – тряхнул им. Вполне ожидаемо звук у этого колокольчика был высоким и слабым. Лили непроизвольно задержала дыхание, чтобы вообще не издавать никаких звуков, поскольку, чтобы расслышать этот звон, надо обладать поистине феноменальным слухом. Как ни странно, через пару мгновений дворецкий открыл дверь.

– Приведите сюда мисс Роуз прямо сейчас. – Ни «пожалуйста», ни иных намеков на вежливость. Но для Лили эта фраза звучала слаще ангельской музыки. Слаще, чем пирожные с кремом в шоколадной глазури. Мысль о пирожных была лишней. Лили вспомнила, что не ела с раннего утра. Что, если у нее заурчит в животе? И может ли урчание в животе являться основанием для того, чтобы не брать человека на работу?

Лили надеялась, что ей не придется получить ответ на этот вопрос в ближайшее время.

Герцог, разумеется, не предложил ей сесть; она пришла просить места гувернантки, а не чаи распивать. После того как герцог распорядился привести к нему девочку, он не удостоил Лили ни единым взглядом. А вот Лили то и дело украдкой бросала взгляды на своего потенциального нанимателя. Как же, право, несправедливо устроена жизнь, где одним – все, а другим – ничего. Взять, к примеру, хозяина этого дома. Мало того, что он герцог и богат как Крез, так он еще и красавец, каких поискать.

Как раз сейчас этот возмутительно везучий герцог изучал какие-то документы, лежащие на куда более подходящем какой-нибудь жеманнице розовом секретере, и пальцы его правой руки – длинные, узкие, но ни в коем случае не женственные – перебирали бумажные листы. Левой рукой он приглаживал волосы, но в результате прическа его принимала все более растрепанный вид – и эта растрепанность страшно ему шла.

Нос его – разве раньше она замечала, какая у кого форма носа? – был прямым, острым и, пожалуй, слишком длинным, но при этом опасно привлекательным, как и все в нем.

Выдающийся нос. Лили целиком погрузилась в его изучение.

От ее внимания не мог ускользнуть тот факт, что на носу его не было бородавок и прочих довесков. Бородавки сами по себе могли бы стать предметом исследования, но в этом случае, хоть материалов для изучения у Лили и прибавилось бы, процесс был бы намного менее приятным.

Наконец Лили услышала, как открылась дверь у нее за спиной, и, обернувшись, она увидела маленькую худенькую девочку в поношенном платье. Девочка прижимала к груди остатки какого-то печеного изделия, с которого на пол сыпались крошки.

А что до выражения ее лица, так девочка выглядела такой же встревоженной и напуганной, какой если не выглядела, то чувствовала себя Лили, и потому Лили сразу же прониклась к девочке особым чувством, которое можно охарактеризовать словами «ты и я одной крови». Наверное, эта девочка даже не может сосчитать все комнаты в доме герцога. Возможно, их первый урок следует посвятить именно этой теме, если, конечно, Лили получит работу.

– Мисс Роуз, эта леди хотела бы стать вашей гувернанткой, и сейчас решается вопрос о том, получит ли она это место. – Тон герцога, когда он обратился к девочке, изменился. Голос его был спокойным, даже ласковым. Можно подумать, он понимал, каким его видит эта крохотная, похожая на Дюймовочку, девочка. Он для нее человек из совсем иного мира, чужого и страшного. И сейчас этот суровый незнакомец вершит ее судьбу. Страшно было не только маленькой девочке, жующей печенье, страшно было и Лили, которая давно уже вышла из детского возраста и в людоедов и злых волшебников не верила. Лили приказала себе не завидовать мисс Роуз на том основании, что ей досталось печенье, а Лили – нет. Хотя она бы не отказалась и от куска хлеба. Впрочем, не хлебом единым, как говорится. Лучше подумать о высоком. И, подумав о высоком, Лили была приятно удивлена тем, что этот надменный высокородный господин, привыкший получать от жизни все, ничего и никому не давая взамен, все же оказался не чужд участия и такта. На своем веку Лили ни разу не встретила ни одного участливого (или тактичного) джентльмена. В том месте, где ей – вот уж не скажешь – «посчастливилось работать», таких точно сроду не бывало.

И об этом ее последнем месте работы участливый герцог Резерфорд ни в коем случае узнать не должен. Иначе о месте гувернантки придется забыть, это точно.

– И эту леди зовут… – все так же мягко продолжил герцог. – Как вас зовут? – с легким раздражением в голосе бросил он в сторону Лили.

Лили сглотнула слюну.

– Лили Рассел, ваша светлость, но вы можете называть меня мисс Лили.

– Мисс Роуз, позвольте вам представить мисс Лили. – Герцог негромко рассмеялся, чем удивил Лили даже больше, чем способностью войти в положение другого человека. – Возможно, меня следовало бы называть герцогом Садоводом, а не герцогом Резерфордом. – Его умение шутить стало для Лили еще большей неожиданностью, чем умение смеяться, и она чуть было не углубилась в размышления о том, насколько более опасным делает Коварного герцога (или герцога Сердцееда – она еще не решила, какое прозвище подходит ему больше) обладание чувством юмора. К счастью, она вовремя спохватилась, вспомнив, зачем здесь находится.

– Привет, мисс Роуз. – Лили говорила тихо и ласково, как и герцог. Она прекрасно понимала, как важно еще сильнее не напугать и без того напуганного ребенка. И ей не пришлось притворяться участливой, она искренне сопереживала и сочувствовала девочке, поскольку была напугана сама. И ей было чего бояться: опасность грозила ей и с фронта, и с тыла. Она боялась не получить эту работу и подвести агентство, и она боялась, получив работу, потерять голову и остаться с разбитым сердцем. А Лили хорошо знала, к чему зачастую приходят женщины с разбитым сердцем, и ей совсем не хотелось разделить судьбу этих несчастных.

Лили боялась и того, что не сможет помочь этой девочке распрощаться со страхами и найти для себя в этой жизни достойное место, как в свое время никто не смог помочь в этом ей.

– Приятно познакомиться. – Лили опустилась на колени и протянула девочке руку. – Мне бы хотелось остаться здесь и учить тебя. А ты бы этого хотела?

Роуз посмотрела на руку Лили, немного погодя кивнула и, пройдя навстречу Лили несколько робких шагов, протянула ей руку в ответ.

– Да, хочу, – прошептала малышка.

Лили услышала, как выдохнул у нее за спиной герцог.

– Она только что приехала, – сказал он, – и до сих пор не произнесла ни слова. – Сейчас он был совсем не похож на того грозного вельможу, что требовал от нее рекомендательных писем. Сейчас он казался почти… встревоженным. – Ни одного слова за все время чаепития. Я боялся, что она немая.

Интересно. Выходит, он только что познакомился со своей воспитанницей? Это, конечно, не ее дело, напомнила себе Лили, вернее та ее половина, которая отличалась рассудительностью и уравновешенностью. И все же интересная ситуация. Лили улыбнулась Роуз, и Роуз, пусть неуверенно и робко, улыбнулась в ответ.

– Я думаю, у нас с мисс Роуз найдется немало интересных тем для разговора. – Девушка посмотрела на герцога. – Могу ли я считать себя принятой на работу, ваша светлость?

Он окинул ее быстрым взглядом, и этот взгляд, казалось, вытащил на свет божий ту самозванку, что лишь притворялась опытной гувернанткой, но ею никогда не была, а была, и то в прошлом, юной леди с младшей сестрой на попечении. Живот у Лили подвело от голода и тревоги.

– Да, можете, – сказал он наконец. Роуз и Лили одновременно выдохнули с облегчением и тут же одновременно вздрогнули от его властного окрика, адресованного, слава богу, не девочке и не ее гувернантке. – Томпсон, отведите мисс Роуз и мисс Лили в одну из гостевых спален, не важно какую. Там будет классная комната.

У девочки заметно дрожали пальцы, и Лили хотелось сказать ей, что в этом нет ничего странного – дрожать, находясь в ядовито-розовой комнате в обществе Коварного герцога Сердцееда вполне естественно. Но только она подумала, что девочке не стоит знать о том, что внутри у ее новой гувернантки вместо крепкого стержня хлипкая субстанция и что ее новая гувернантка не прочь поскулить и повизжать, а также поразмышлять о носах, и увядших бегониях, и о громадном количестве комнат неизвестного назначения. Пусть уж лучше девочка думает, что рядом с ней пусть чопорная и скучная, зато сильная духом училка, которая всегда знает, какой ответ правильный, а какой нет.

Возможно, в будущем Лили скажет Роуз то, что хочется сказать сейчас. Во время урока под названием «Глупости, которые лезут в голову твоей гувернантке, когда та паникует».

Если герцогу и случается совершать поступки, которые выходят за рамки принятых в высшем обществе приличий, герцог обязан вести себя так, словно верхом неприличия было бы не поступать так, как поступил он. В таком случае высшее общество сочтет поведение герцога безукоризненно приличным и единственно правильным.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 3

Дверь захлопнулась за ними, за ними всеми, и он остался один на один с вопросом: что же он, прости господи, только что сделал? Хотя Маркус знал ответ на этот вопрос, ведь так? Он приютил, по крайней мере на время, у себя в доме свою незаконнорожденную дочь, мать которой на днях скоропостижно скончалась. И он не просто предоставил своей дочери кров и стол, но даже нанял для нее гувернантку.

Немногие из аристократов его ранга, оказавшись в такой же ситуации, поступили бы так же. Даже для английских джентльменов с высокими моральными принципами такой поступок является далеко не типичным, что уж говорить о моральных разложенцах вроде него, Маркуса, прожигающих жизнь в пьяных кутежах.

Впрочем, джентльмен с высокими моральными принципами едва ли оказался бы в схожей ситуации. Во-первых, если у кого-то из истинных джентльменов и имеется дочь, то она, как правило, законная и, как следствие, к ней прилагается мать, приходящаяся джентльмену законной женой, которая и занимается наймом гувернантки. А что касается тех отщепенцев, для которых законы морали не писаны, то у них, конечно, могут быть незаконные дети. Но с точки зрения буквы закона незаконный отпрыск не требует признания, а тем более гувернантки.

Кстати, о гувернантке. Хорошо все-таки, что он не обременен женой. Что-то есть в этой гувернантке такое, за душу берущее, – ощущения были почти такими же необычными и острыми, как тогда, когда он впервые увидел Роуз.

Или, возможно, он просто устал.

Двадцать четыре часа назад он был озабочен единственной проблемой – и самой на тот момент главной: кого из двух его закадычных приятелей, Коллинза или Смитфилда, назначить своим лучшим другом. Эта дилемма до сих пор не была решена, но он склонялся в пользу Смитфилда, поскольку Коллинз съел последний кусок ростбифа – что неприлично, и имел дерзость задать вопрос герцогу – что непозволительно.

Смитфилду в упрек он мог поставить только храп.

Но сейчас у Маркуса появился ребенок. Ребенок, за которого он отвечает. В то время как он не вполне уверен в том, что этот ребенок от него. Как бы там ни было, он не позволит такого рода сомнениям увести его с верного курса. На этот раз он поступит как истинный джентльмен. Раз в жизни, но он поступит по совести. До сих пор обладание титулом не вызывало в нем никаких положительных эмоций. Ничего, кроме презрения к титулу и к себе. И, само собой, он никак не использовал возможности, что предоставлял ему герцогский титул. Но, будучи герцогом, он может изменить жизнь этой девочки к лучшему, ведь так? Тем не менее Маркус слишком хорошо понимал, что одному ему не справиться.

И потому он нашел для нее гувернантку. Гувернантку, которая не боялась ему возражать, чего никто не осмеливался делать с тех самых пор, как он стал герцогом, а может, и с более ранней поры. Он точно не помнил.

Гувернантку, которая застыла, словно каменное изваяние, когда он спросил ее о рекомендательных письмах; чьи щеки пылали, когда он говорил с ней. Гувернантку, одетую в платье, для описания которого у него не было ни одного хорошего слова. Лучшее, что можно о нем сказать, это то, что оно сшито из ткани.

Гувернантку, которая его зацепила.

Гувернантку, которая заставила его закрыть глаза на отсутствие у нее рекомендаций, на ее досадную привычку краснеть, на поношенное платье. Гувернантку, которая вопреки всему вышеперечисленному пробудила в нем желание узнать, раскраснеются ли ее щеки, когда он ее поцелует; разрумянится ли она, если он отважится разведать, какие изгибы скрываются под ее одеждой. И еще ему бы очень хотелось услышать, что она будет говорить, если он добьется того, чтобы она все время говорила ему то, что думает.

Маркусу не составило никакого труда догадаться о том, что мисс Лили намеренно выставляет себя серой мышкой. Ее роскошные густые волосы цвета самого вкусного шоколада были стянуты в тугой узел, но несколько прядей выбились из плена, придавая ей соблазнительно растрепанный вид. Глаза у нее были зелено-карими, но они меняли цвет в зависимости от владевших ею эмоций. К примеру, когда щеки ее заливались особенно густым румянцем, глаза ее темнели. А вот в тот момент, когда она увидела свою новую воспитанницу, глаза ее – и он мог в этом поклясться – сделались почти золотистыми. Что касается ее форм, то талия у нее узкая, точеная, а грудь…

Но, возможно, она не догадывается о том, что ему под силу разглядеть красоту там, где она есть, как ее ни прячь? Как не знает она и о том, что он выведет ее на чистую воду, даже если на это придется бросить все имеющиеся ресурсы. Им уже владел азарт, знакомый разве что археологу, который знает, что вот-вот извлечет из-под земли сокровище, которое поразит мир. Маркус легко распознал ее притворство. Она вела свою игру, он – свою. В ней была недосказанность, а недосказанность, как известно, порождает интерес. И что-то подсказывало ему, что она умеет держать интригу.

«Довольно глупостей», слава богу мысленно отчитал себя герцог Резерфорд. Что за блажь: петь, пусть мысленно, дифирамбы прислуге! И не чьей-то чужой прислуге, с которой не зазорно завести интрижку, а той, которой предстоит работать в его доме. Он, герцог Резерфорд, нанял гувернантку не для того, чтобы она его развлекала, а для того, чтобы наставляла и воспитывала… его дочь.

Он ведь, кажется, решил сойти с пути порока и вступить на путь исправления. По крайней мере, об этом намерении свидетельствуют его недавние поступки. Он посчитал нужным окружить девочку заботой. Пока она живет у него в доме, у нее будет все, что положено иметь девочке ее возраста и его круга. Встает вопрос о том, надолго ли она вошла в его жизнь? На этот вопрос Маркус не был готов ответить. Но до тех пор, пока он не решит, что делать с ней дальше, она будет жить здесь. И пока она живет здесь, у нее будет гувернантка. Гувернантка, которая, кстати говоря, совсем не вела себя как женщина, имеющая цель его соблазнить. Необходимо оставить за скобками ее соблазнительно растрепанные волосы и соблазнительные формы. Больше того, манерой поведения она сильно напоминала его до оскомины правильных тетушек, безуспешно пытавшихся наставить его на путь истинный.

Возможно, примерив на себя роль примерного отца и даже, если получится, роль примерного работодателя, то есть такого, который никогда не заметил бы, что у нанятой им гувернантки глаза золотисто-зеленые, как бархатистый болотный мох, «кукушкин лен», на который не отказалась бы прилечь привередливая лесная фея, он наконец найдет в себе силы вплотную заняться обустройством своего жилища. До сих пор ему было все равно, как и чем обставлены комнаты в его доме, лишь бы этих комнат хватало, чтобы разместиться ему самому и его собутыльникам. И еще, чтобы в этих комнатах было тепло и мебель под ним и его приятелями не трещала и не разваливалась. А о том, чтобы привести дом в соответствие со своими вкусами, он даже не думал. Вернее, он гнал от себя подобные мысли, как гнал мысли о том, что однажды придется остепениться и обзавестись женой. Но, с другой стороны, если он обзаведется женой, то обустройством дома и прочими бытовыми вопросами будет заниматься она, а не он. А может, до этого и не дойдет.

Маркус упрямо продолжал верить в то, что и в новом статусе он сможет жить так, как жил раньше: плевать на мнение окружающих и ни за что, а тем более ни за кого не отвечать.

Но с появлением в его жизни Роуз неизбежность перемен стала неоспоримой.

Как ни печально, пришла пора провести ревизию своего образа жизни и внести необходимые коррективы.

По крайней мере, его нынешние излишества, те самые, что несовместимы со званием ответственного родителя, ограничивались выпивкой и азартными играми. Блудил же он куда меньше, чем прежде. Время от времени у него случались интрижки, но ничего серьезного. Маркус уже давно убедился, что романы с дамами из общества требуют слишком много усилий при непропорционально малом вознаграждении. Две минуты, слава богу, и все закончено. А дальше надо вести беседу. Оно того не стоит. Возможно, если это длится всего две минуты, он что-то делает не так, но что именно? Научный подход и методичность помогли бы поправить дело, но для проведения подобных изысканий у Маркуса не хватало мотивации, да и процесс не слишком его увлекал. И еще его несколько пугали возможные научные выводы. Что, если окажется, что он действительно что-то делает не так? Стоит ли загонять себя в столь неловкое положение? Когда он женится – если до этого все же дойдет, – жене его уже поздно будет жаловаться. К тому же хочется верить, жене не с кем будет его сравнивать.

Хотя, если основательно потренироваться, например, с гувернанткой, которую только что принял на работу…

Нет. Ни в коем случае. Его вполне устраивали выпивка и азартные игры.

Воодушевленный принятым решением, Маркус направился к передвижному столику с запасами бренди. Бокалов не было. Он смутно помнил, что заходил сюда накануне ночью за бокалами для себя и своих друзей. Пожав плечами, он поднес бутылку к губам. И как раз в этот момент дверь распахнулась и в комнату решительно вошла его только что нанятая гувернантка. Она воплощала собой оскорбленную добродетель и смотрела на него с праведным осуждением.

Значит, она пришла не затем, чтобы помочь ему преуспеть в амурных делах. А жаль.

– Ваша светлость, я пришла, чтобы… – сказала целомудренная гувернантка, сжав соединенные перед грудью ладони в молитвенном жесте. И тут осуждение в ее глазах сменилось досадой. – Да ради бога, пейте уже!

Поскольку она застала Маркуса врасплох, бутылка все еще была запрокинута дном вверх, но губы его сомкнулись и зажали отверстие в горлышке, из-за чего жидкость не могла попасть ему в горло.

При словах «пейте уже» он открыл рот, и приятно обжигающая жидкость – в отличие от неприятно едкого тона его только что нанятой гувернантки – потекла вниз по пищеводу, плюхнулась на дно желудка и растеклась уютным теплом.

С некоторым запозданием Маркусу пришло в голову, что привычка пить бренди прямо из горлышка не характеризует его как респектабельного джентльмена и тем более как ответственного родителя. Однако с учетом непродолжительности знакомства как с той, так и с другой ролью, он не так уж плохо справлялся с обеими. Питье из горлышка не в счет.

После того как Маркус поставил допитую бутылку на приставной столик, у него появилась возможность лучше рассмотреть ту, что застала его за распитием бренди из горлышка.

Строгая прическа, нахмуренный лоб, изношенный наряд неудачного цвета. Стоит ли удивляться, что у нее такой кислый вид? Интересно, насколько сильно ее преобразит смех? Или, на худой конец, улыбка? И насколько трудно было бы ее рассмешить или хотя бы заставить улыбнуться? Ответственный родитель – а Маркус уже видел себя таковым – не допустит, чтобы его ребенок рос в обстановке угрюмой мрачности. Ребенку нужен свет, свежий воздух и хорошее настроение. Значит, та, которая будет воспитывать его дочь, должна уметь смеяться. И он научит ее это делать. Не научит, так заставит. Она будет смеяться по его приказу – приказу герцога Резерфорда. Или не будет?

Что-то подсказывало Маркусу, что эта гувернантка, если и знакома с правилами субординации, не считает зазорным их нарушать.

– Мисс… – Проклятье, он забыл, как ее зовут.

– Лили, – подсказала она. Лили, ну конечно. Две юные девы, два цветка, а он при них садовником. Хотя Маркус видел в Лили скорее женщину, чем деву. Этот цветок – его садовая лилия – уже вполне созрел. Мисс Лили явно перешагнула порог совершеннолетия и обладала весьма аппетитными женственными формами, которые невозможно скрыть ни под одним нарядом, даже под тем, что был на ней.

– Лили, – повторил он. – Чего вы хотите? – Он не желал прибегать к самым крайним мерам: тон его был лишь в меру уничижительным. Если начистоту, он выбрал этот высокомерный тон по привычке, поскольку именно этот тон оказался наиболее результативным. Из всех многочисленных интонационных вариаций Маркус широко пользовался только самыми эффективными. То есть теми, что приводили к получению желаемого результата с наименьшими усилиями и в кратчайшие сроки. Так было еще до того, как ему достался герцогский титул. А герцогу иные вариации тона вообще не нужны.

Или не были нужны до этой минуты.

– Я здесь, ваша светлость, – процедила мисс Лили, – чтобы поговорить с вами о ребенке. О Роуз, – добавила она уже благодушно. Когда она произносила имя девочки, изменился не один лишь тон ее голоса, но и выражение ее лица и даже цвет глаз. Черты ее словно сделались мягче, а в глазах появился особый мягкий золотистый свет. Маркус так увлекся наблюдением за происходящими с ней переменами, что забыл, зачем она здесь. Мисс Лили удивительно, волшебно похорошела. Она превращалась в настоящую красавицу, когда забывала уродовать свое лицо лимоннокислой миной. И фигура у нее чудная – точеная, с крутыми, но не слишком изгибами. Ее формы будили воображение – так манят морехода неизведанные берега. Маркуса так и тянуло поскорее пуститься в опасное плавание, чтобы, добравшись до вожделенной неизведанной земли, как можно подробнее изучить ее береговую линию и ландшафт.

Но, увы, какими бы заманчивыми ни казались очертания дальних берегов, Маркус не пал настолько низко, чтобы добиваться благосклонности гувернантки своей дочери.

– Что с Роуз? Вы должны сообщить мне о проблеме, если она касается моей… дочери. – Маркус запнулся и почувствовал теснение в груди. Он познакомился со своей дочерью совсем недавно, но не понаслышке знал, что такое чувствовать себя нежеланным, ненужным, и не хотел, чтобы дочь повторила его опыт, даже если ее появление на свет стало для Маркуса не слишком приятным сюрпризом.

Мисс Лили покачала головой и чуть заметно улыбнулась.

– Я не вижу никаких проблем с мисс Роуз. Она славная девочка. Я лишь хотела услышать ваши пожелания относительно наших с Роуз занятий и узнать, каким вам видится будущее Роуз. Тогда я могла бы предложить план занятий, который мы могли бы с вами обсудить. – Лили сделала паузу и с некоторой запинкой спросила: – Вы сказали, что она только что приехала, так?

Они оба продолжали стоять. Все признаки того, что разговор затянется дольше чем на две минуты, были налицо, а беседовать стоя Маркус не привык. Тем паче с прислугой.

Хотя причислить гувернантку к прислуге можно лишь с определенными оговорками. Наверняка двойственность статуса создает представительницам этой профессии немалые неудобства. Статус учителя и воспитателя не позволял быть запанибрата с горничными и лакеями, и при этом для членов семьи гувернантка отличалась от горничной разве что специализацией. И, разумеется, если панибратские отношения между хозяином дома и его камергером, а иногда, чего греха таить, и горничной хозяйки считались почти нормой, то быть на короткой ноге с гувернанткой запрещали приличия.

Пожалуй, если уж причислять гувернантку к прислуге, то статус ее сопоставим со статусом дворецкого, и это многое объясняет. В частности, сегодняшний особенно надутый вид Томпсона. Это просто защитная реакция, вызванная угрозой его статусу. Гувернантке следует знать, кто в доме хозяин. В фигуральном смысле. Маркус и не думал оспаривать право Томпсона считать себя истинным хозяином в доме, поскольку, в отличие от дворецкого, обеспечивающего бесперебойную и слаженную работу прислуги, новый герцог Резерфорд хозяйственными вопросами не интересовался вовсе.

Наверное, у Томпсона были причины обижаться на Маркуса за наплевательское отношение к плодам его труда. Но разве герцога должно волновать отношение к нему прислуги, даже если речь идет о самом дворецком?

Как бы там ни было, заняться обустройством дома по своему вкусу все же придется. Для детской психики пребывание в розовой гостиной может обернуться необратимым расстройством. И не только для детской.

– Прошу садиться, – сказал герцог, жестом указав на один из стульев. Сам он поднял тот стул, что лежал на боку, поставил его на ножки и сел на него верхом, положив локти на спинку. Он успел понять, что так сидеть было удобнее всего, поскольку стулья были неудобны в той же мере, в какой безобразны.

У гувернантки выбора не было, и потому ей ничего не оставалось, кроме как опуститься на тот стул, на который ей было указано, расправить юбки и, сложив ладони, опустить руки на колени. Наконец, проделав все вышеописанное, она соизволила поднять на него глаза.

Ее взгляд, прямой и цепкий, наводил на мысль о том, что она знает жизнь гораздо лучше, чем он. Что она знает о нем, Маркусе, что-то такое, чего он сам о себе не знает. От этого взгляда хотелось ежиться и ерзать, словно в колючем свитере на голое тело или на службе в церкви, когда священник говорит о расплате за грехи.

Маркус уже много лет не надевал колючих свитеров на голое тело и не ходил в церковь, но он все еще помнил, как это бывает.

Пауза затянулась. Герцог Резерфорд слишком поздно осознал, что говорить полагается ему. Даже если гувернантки и не принадлежали к «нижнему миру», в котором обитают судомойки и полотеры, к «верхнему миру» они тоже не принадлежали. Отсюда следовал однозначный вывод: она не откроет рот, пока герцог – существо из «верхнего мира» – лично не пригласит ее высказаться. В противном случае ей грозит свержение в ад. Или увольнение.

– Вы успели составить список всего того, что необходимо приобрести для мисс Роуз в первую очередь? – Резерфорд постарался придать своему голосу как можно больше уверенности, которой, что было для него крайне непривычно, он отнюдь не испытывал. Маркус не привык задавать вопросы, поскольку не видел в том нужды. Даже если, что случалось крайне редко, ему доводилось задавать вопрос, действие это имело чисто ритуальный характер, поскольку ответ был заранее ему известен. Так что данная ситуация была исключительной. Появление в его жизни ребенка, чей рост был меньше высоты витых ножек этого секретера, безвозвратно изменил его жизнь и его самого. Пока не ясно, в лучшую или в худшую сторону.

– Смею предположить, ваша светлость, что мисс Роуз – первый ребенок, которого вы поселили в этом доме. Это так? – спросила она, едва заметно нахмурившись, словно заподозрила у него вызывающую недоумение привычку подбирать бродячих детей. – Насколько мне известно, у девочки не было при себе никаких личных вещей. Это так? Если так, то вам предстоят значительные расходы. Вы хотите, чтобы я составила подробный список всего необходимого? – Она склонила голову набок и задумчиво прищурилась. – Помимо одежды, обуви и белья, ей понадобятся тетради, карандаши, мел и…

– Хорошо, хорошо, – перебил ее Маркус. – Все, что скажете, будет куплено. Просто распорядитесь, чтобы счет был выписан на мое имя.

– Вам, наверное, будет интересно узнавать о том, как продвигается учеба мисс Роуз. – Поскольку мисс Лили не потрудилась придать фразе вопросительную интонацию, Маркус почувствовал себя задетым. И тут же занял защитно-наступательную позицию. По правде говоря, он не задумывался о том, что ему придется отслеживать успехи своей подопечной. Более того, он вообще не думал о дальнейшем развитии событий. Герцог Резерфорд не мог вышвырнуть на улицу собственного ребенка и потому оставил девочку у себя. Он захотел, чтобы мисс Роуз, его дочь, пожила здесь, пока он не решит ее дальнейшую судьбу и свою тоже.

Здесь, в его доме, девочке, безусловно, будет лучше, чем на улице. Но Маркус понимал различие между безбедным существованием и благоденствием. К примеру, родители обеспечивали его всем необходимым, но была ли его жизнь в семье благополучной – большой вопрос.

Гувернантка продолжала смотреть на него в упор, и с некоторым запозданием до Маркуса дошло, что она ждет от него ответа.

Занятно. Она ждет ответа на вопрос, который не задавала.

– Еженедельный отчет меня устроит.

– Я буду отчитываться перед вами, а не перед вашей женой? – Это был вопрос. Вопрос, на который он, слава богу, мог ответить.

– Я не женат.

Ему показалось или она действительно вздохнула с облегчением? Может, она подумала, что он мог бы… Нет, конечно, нет. Герцоги не женятся на гувернантках, и гувернантки не выходят замуж за герцогов. И уж точно этого не случится с этой конкретной гувернанткой и этим конкретным герцогом.

Однако он был бы не прочь притвориться, что они женаты. На две минуты. А там как пойдет.

Впрочем, в ее взгляде не было и намека на то, что она тоже не прочь поиграть в эту игру. В нем не было даже намека на отношение, к которому Маркус за недолгую бытность герцогом Резерфордом уже успел привыкнуть, – будто он был представителем особо редкой породы: существом уродливым и странным, но вызывающим восхищение своей необычностью. Он понимал, почему на него так смотрят: в природе не так уж много герцогов, а те немногие, что все еще не вымерли, по большей части седовласые, женатые и страдающие подагрой.

Она же просто… пристально смотрела ему в глаза. И в этом была освежающая новизна, что, безусловно, было приятно. С другой стороны, этот ее взгляд, как все непривычное, вызывал недоумение и приводил в замешательство. Словно она ждала от него разъяснений, как такому мужчине удалось остаться холостяком. Ему хотелось рассказать ей, какие чувства им овладели, когда он неожиданно увидел Роуз в своем доме. Как он увидел в ней себя. Как он узнал, что такое чувствовать себя нежеланным ребенком.

Но она работала на него, даже если он нанял ее только сегодня. Огромная разница в статусе и ничтожно малое время знакомства не позволяли делиться с ней сокровенными переживаниями. Между ними не может быть иных отношений, кроме служебных: она на него работает, а он ей платит. При условии, что качество ее работы его удовлетворяет.

– Раз уж вы не соизволили захватить с собой рекомендательные письма, мисс Лили, извольте рассказать мне о своей последней работе, – бесцеремонно распорядился Маркус, и его передернуло от собственной беспардонности. Он отдавал себе отчет в том, что перегибает палку, но страх не совладать с собой толкал его на странные поступки.

Выходит, ему не показалось, что, узнав о том, что он холост, мисс Лили испытала облегчение. Потому что сейчас она вся натянулась, как взведенная пружина.

Маркус никогда не отличался особой наблюдательностью, но не заметить перемен в выражении ее лица, и не только в выражении лица, но и в том, как она держалась, не мог даже он. Можно было подумать, что она сейчас подпрыгнет до потолка.

Но мисс Лили не подпрыгнула. Она даже позы не переменила, лишь вздохнула и подняла на него глаза.

– Я работала в семье викария в Литлстоуне. – Ее взгляд устремился вдаль и сделался задумчиво-мечтательным. – Литлстоун – небольшая деревня, но жена викария мечтала о том, чтобы ее дочери, приехав в столицу, чувствовали себя как дома. Мне думается, жена викария – дальняя родственница барона, и потому родители девочек надеялись, что их дочерей представят ко двору и они смогут принять участие в лондонском сезоне и, как следствие, удачно выйти замуж.

И что ему делать с полученной информацией? Маркус никогда прежде не занимался наймом прислуги; более того, даже не знал, кто это делает за него. Но выбор гувернантки для своей дочери он, разумеется, решил взять на себя.

– Хм. – Такого рода реплика показалась Маркусу наиболее уместной.

– Я могу зайти за рекомендательным письмом в свой выходной.

Будто они оба знали, когда именно этот выходной наступит.

Может, существовали какие-то неписаные правила относительно выходных для прислуги, и она рассчитывала на то, что он с этими правилами знаком? Как ему все же удалось дожить до зрелых лет, так и не узнав, когда слуги отдыхают от работы на законных основаниях?

– Да, конечно. – В общении с этой женщиной он чувствовал себя все менее компетентным. Возможно, он поступал правильно, когда не вмешивался в процесс найма прислуги.

– Когда бы вам было удобно предоставить мне выходной? – спросила она после непродолжительной паузы.

Ага! Так значит, неписаных правил на сей счет не существует! Маркус почувствовал себя значительно лучше.

– Во вторник, – ответил он таким непререкаемым тоном, словно другие дни недели для выходных совершенно не годились. Лишь бы только в какой-нибудь неизвестной ему конвенции о правах домашней прислуги не говорилось, что вторник не может назначаться выходным днем.

– Спасибо.

Судя по всему, никакими запретами вторник не облагался. Маркусу хотелось признаться, что он ужасно горд тем, что не попал впросак, но признание своего невежества свело бы триумф на нет.

– И, прошу меня простить, ваша светлость, – сказала, покусывая губу, мисс Лили, – вы не напомните, что вы сказали насчет мисс Роуз?

– Что я сказал насчет нее? – Как ему помнилось, он почти ничего о ней не говорил. Разве что распорядился не вышвыривать ее на улицу. И еще велел Томпсону отвести ее в одну из комнат наверху. Неужели он все же попал впросак и гордиться ему решительно нечем?

– Насчет того, что она оказалась здесь. У вас. Так… Так неожиданно, – произнесла мисс Лили и многозначительно на него посмотрела.

Ах, вот оно что. Разговора о незаконнорожденном ребенке все же не избежать. Он надеялся, что она вот-вот уйдет, а она даже еще и не приступила к главной части.

– Она – моя дочь.

Мисс Лили закатила глаза и вздохнула. В точности как это делали его тетушки.

– Я это понимаю, ваша светлость, но что вы будете о ней говорить?

– Что она моя дочь. Что же еще? – Он не пытался усложнить для нее задачу, он просто не понимал, какое кому дело до того, что за ребенок живет у него в доме.

– Если позволите, я бы предложила вам говорить, что мисс Роуз – дочь одной из ваших кузин. Той самой, что умерла в Индии или еще где-нибудь в далеких краях. Тогда вашей… Тогда мисс Роуз не пришлось бы страдать.

– Вот как. – Сама мысль о необходимости такого рода «предосторожностей» бесила его, вызывала желание наорать на гувернантку, но ведь в том, что миром правит узколобое ханжество, нет ее вины. – Я понимаю.

– Хорошо. – Она задумчиво сдвинула брови. – Не то чтобы кому-то следует судить о том, что их никак не касается, но ведь людям рот не заткнешь. – Наблюдая за ее мимикой, Маркус невольно задался вопросом о том, что люди говорили о ней. Судя по напряженному выражению ее лица, ничего хорошего.

– Спасибо. – По крайней мере, она не отказалась от предложенной работы. И о намерении оставить работу тоже пока не сообщала. И у него создалось впечатление, что она сочувствует Роуз, чье положение в обществе завидным не назовешь. – Ну, тогда, – сказал Маркус, потирая руки – этот жест он подсмотрел у отца, который так давал понять собеседнику, что разговор окончен. Все лучше, чем сказать напрямую: выйди вон. Не то чтобы его отец, а после смерти отца – и брат Джозеф, испытывал неловкость, когда велел ему убираться открытым текстом, ему просто нравилось разнообразие. И ему, надо сказать, удавалось находить все новые формы выражения одной и той же предельно простой мысли: ты здесь лишний. Пошел вон.

– Вы позволите мне вернуться к мисс Роуз, ваша светлость? – спросила гувернантка, поднявшись со стула.

Вот один из способов заявить о своем желании избавиться от общества другого лица. Надо будет запомнить эту формулировку на случай, если ему вдруг еще раз захочется быть вежливым. Маркус кивнул. Им владело ощущение, что он перехватил у нее инициативу, словно главной целью общения с ней было именно это: оставить последнее слово за собой.

Она тоже кивнула и сделала неглубокий реверанс, после чего убрала свою кислую мину и себя заодно долой с его глаз.

Осмысливая итоги дня, Маркус уставился на потолок, расписанный пухлыми розовыми херувимами. Итак, слугам не возбраняется брать выходной во вторник; его новая гувернантка – женщина определенно привлекательная; вопрос, кого назначить лучшим другом, решен успешно.

Не говоря уже о том, что у него появился ребенок. Ребенок, которому он, по всей видимости, приходится отцом.

Выбирая из числа знакомых того, кто мог бы стать ему другом, герцог всегда должен спросить себя, существует ли вероятность того, что этот знакомый может каким-то образом угрожать общественному и иному статусу герцога (при этом герцог всегда должен думать о себе в третьем лице). Если ответ будет положительным, герцогу придется решать, стоит ли упомянутый знакомый риска. В большинстве случаев ответом будет: нет, не стоит.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 4

Герцог, насколько могла судить Лили, которая в этот момент поднималась по почти столь же импозантной, как и само фойе, лестнице, сам не понимал, что делает. Возможно, он жил, руководствуясь «Энциклопедией этикета для герцога», но родитель из него был никчемный. Что неудивительно, если принять во внимание тот факт, что он стал родителем всего несколько часов назад.

Поскольку она сама впервые стала гувернанткой около часа назад, у них с герцогом Резерфордом, похоже, было немало общего. Оценивать это общее можно по-разному, и далеко не всегда положительно, но с наличием этого общего спорить трудно.

Лили не собиралась делиться этой информацией со своим работодателем ни в ближайшем будущем, ни, если он по-прежнему останется ее работодателем, в будущем отдаленном.

Какая удача, что в поместье, принадлежащем ее отцу, жил викарий! И, к счастью, природа наделила ее хорошей памятью. Благодаря этим двум счастливым обстоятельствам она могла рассказывать о семье своего «предыдущего нанимателя», не прибегая ко лжи. Если бы только она могла раскрыть перед ним карты, чтобы он смог по достоинству оценить ее ум и сообразительность! Но, увы, такое поведение было бы контрпродуктивным. Пожалуй, еще более контрпродуктивным, чем приход на собеседование без рекомендательных писем.

Лили поймала себя на том, что улыбается, и тут же осознала, что продолжает идти по коридору. Как такое возможно? Столько мыслей, а она даже до места не добралась!

Может, герцогу стоило вместо гувернантки нанять штурмана? В такое далекое путешествие нельзя пускаться без запасов провизии. Право, надо срочно что-нибудь съесть, потому что от голода она делается несколько… раздражительной. Еще полчаса без еды, и она начнет рычать и бросаться на людей.

Рычащая гувернантка и герцог Сердцеед – славная парочка!

Лили с трудом сдерживала смех. Наконец она добралась до спальни Роуз. Но стоило ей распахнуть дверь, как смеяться ей расхотелось. Роуз лежала на полу и горько плакала.


– Ваша светлость, один из господ, что были с вами утром, вернулся с визитом. Велите сказать, что вы дома? – с брезгливой миной доложил Томпсон и для пущего эффекта презрительно хмыкнул в конце.

Маркус не без оснований подозревал, что дворецкий не одобряет выбранную новым герцогом линию поведения. Томпсон придерживался распространенного мнения, что высокий титул требует соответствующего к себе отношения от того, кто его носит. Маркус и сам понимал, что ведет себя не совсем так, вернее, совсем не так, как, по мнению большинства, следует себя вести герцогу. Однако неодобрение (или одобрение) прислуги никак не должно волновать титулованного хозяина. И потому Маркусу было все равно, что думает о нем Томпсон. Или почти все равно.

– Зовите его ко мне, – небрежно взмахнув рукой, распорядился Маркус. Любопытно, который из двух его собутыльников решил его навестить?

Ответа долго ждать не пришлось.

– Похоже, ваш дворецкий меня недолюбливает, – с ухмылкой сообщил Смитфилд. – А я думал, мы с ним поладили. Я дал ему монету, когда он принес новую непочатую бутылку бренди. – Смитфилду был свойствен легкий сарказм, и в этом они с Маркусом были похожи. Даже интонации порой совпадали.

Следует признать, что, остановив свой выбор на Смитфилде, Маркус поступил правильно. Один верный поступок – это уже что-то. Хотя…

– Сегодня у меня нет времени на выпивку. И потом, разве вы не устали? Лично я устал, хотя и поспал пару часов. Как раз когда я собирался прилечь, прибыла девочка.

Смитфилд проигнорировал далеко не тонкий намек Маркуса и уселся на стул, который совсем недавно освободила гувернантка. Только, в отличие от нее, он не присел на краешек, а вальяжно развалился, широко расставив ноги, и, откинувшись на спинку, принялся качаться на двух хлипких ножках.

«Хм. Надо бы попробовать эту позицию. Вполне возможно, она окажется удобнее, чем та, которую я облюбовал».

– Она все еще здесь? – В голосе Смитфилда слышалось неподдельное удивление.

– Да. – Маркус ненадолго задумался, вспоминая, что советовала ему гувернантка. – Девочка только что приехала в столицу. Она дочь моей дальней родственницы, которая умерла в Индии. – Они со Смитфилдом оба знали, что это ложь, но Маркусу надо было начинать практиковаться. – Я оставил свою дальнюю родственницу у себя. Что еще я мог сделать?

Смитфилд вместо ответа многозначительно промолчал, пристально глядя на Маркуса. И этот взгляд сказал все, что было на уме у обоих: аристократы, как правило, не селят у себя бастардов. Больше того, они их почти никогда не признают своими отпрысками и без всяких угрызений совести вышвыривают на улицу. Как бы там ни было, Маркус поступил на редкость ответственно и гуманно, притом что ответственность и гуманность были ему совсем не свойственны. Он никогда ни о ком не заботился, разве что изредка о самом себе, потому что по большей части о нем заботились другие. И то, что его беззаботная жизнь протекала бок о бок с беззаботной жизнью его слуг, было чистой воды совпадением. Хотя, возможно, жизнь прислуги лишь казалась ему беззаботной.

– Не думаю, что вы собирались в ближайшее время стать… дядей, – сухо заметил Смитфилд.

Смитфилд дал Маркусу понять, что знает правду. И еще Смитфилд дал Маркусу понять, что не стал бы осуждать Маркуса, если бы тот выставил девочку за дверь и тут же о ней забыл.

Но отсутствие осуждения со стороны лучшего друга не означало, что Маркус не осудил бы себя сам.

– Мне показалось невежливым выставлять ее за дверь, – пожав плечами, сказал Маркус. – Тем более что у нее недавно умерла мать и все такое. – Маркус был сам себе противен. Бессердечный, черствый эгоист.

Забавно, ведь он так и не смог вспомнить лицо Фионы, хотя регулярно пользовался ее услугами, по меньшей мере два месяца. Лицо вспомнить не смог, зато легко вспомнил, что ртом она умела творить чудеса. И еще он помнил, что, когда они обсуждали ситуацию с ее беременностью, она не стала усложнять ему жизнь слезами, истериками или необоснованными требованиями. Она смиренно приняла ту сумму, что выделил для нее финансовый поверенный Маркуса, и даже не подумала попросить больше денег. Маркус, если честно, даже не знал, какая это была сумма.

Однако своей дочери Маркус никогда бы не стал об этом рассказывать. А других воспоминаний о Фионе у него просто не было.

– Что вы намерены с ней делать? – Если любопытство и пробивалось в голосе Смитфилда, то в очень умеренных дозах. Словно Роуз была устаревшим предметом мебели, место которому на чердаке, или вышедшей из моды жилеткой.

По всей видимости, правило, запрещающее задавать герцогу вопросы, соблюдалось отнюдь не так неукоснительно, как представлялось Маркусу. Надо бы поговорить с тем лицом или группой лиц, что составляют правила этикета для высокотитулованных особ.

– Я нанял гувернантку. – Красивую женщину. Не говоря уже о том, что эта женщина всем своим поведением бросала ему вызов. Но при этом отлично справлялась с воспитанием маленьких девочек, судя по тому, как восприняла ее Роуз. Эта женщина отлично знала свое дело, если, увидев ее, Роуз пусть и не перестала бояться совсем, то явно почувствовала себя более комфортно. Правда ли, что, взяв на работу гувернантку, он совершил первый альтруистический поступок в своей жизни или это его субъективное ощущение?

Плюс ко всему, в ее присутствии он чувствовал легкое покалывание во всем теле; приятное щекотание нервов от сознания того, что говоришь с человеком, который не испытывает перед тобой ни страха, ни благоговения. Которому ты, возможно, даже не нравишься.

Чего бы ему стоило заставить ее проникнуться к нему симпатией? И сколько бы для этого понадобилось времени?

Пожалуй, двумя минутами тут бы не обошлось.

Так что, возможно, он не был стопроцентным эгоистом.

– Так вы планируете держать ее здесь, в доме? – не скрывая изумления, уточнил Смитфилд.

Что мешало ему сразу сказать лучшему другу, что он ничего не знает и не хочет знать о той девочке, что по нелепой ошибке оказалась у него в доме? Или позволить Томпсону вывести ее за дверь? Но, вспоминая тот детский взгляд, Маркус вынужден был самому себе признаться в том, что не смог бы так поступить с Роуз. Может, спустя какое-то время, когда она оправится от постигшего ее горя – смерти матери, ему хватит духу перепоручить ее судьбу кому-нибудь другому. Скажем, тому, кто занимался его финансами или наймом прислуги.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросил Смитфилд, на этот раз с вполне искренней озабоченностью. Смитфилд теперь сидел как положено, и стул всеми своими четырьмя ножками стоял на полу. – Обе моих сестры замужем, они обе живут в городе, и у обеих есть дети. Если вам понадобится совет или что-нибудь еще, я могу попросить их дать вам то, в чем вы нуждаетесь.

Похоже, он действительно не ошибся с выбором лучшего друга.

Хотя открывать перед Смитфилдом душу было бы ошибкой, принимая во внимание весьма непродолжительное время их знакомства. И все же Маркус был тронут.

– Благодарю, я буду иметь в виду ваше предложение. На сегодняшний момент я лишь хочу, чтобы она привыкла к новому месту. Насколько я понимаю, ее мать только что скончалась, и мисс Роуз пришлось расстаться со всем, что было ей привычно и знакомо. – Роуз оказалась в таком же положении, что и он, Маркус, в детские годы. С той лишь разницей, что его родители были живы. Но они уделяли ему так мало внимания, что он чувствовал себя почти сиротой.

– Да, я понимаю, – сказал Смитфилд и после паузы спросил: – Вы, случайно, не видели мою табакерку? Собственно, я и зашел к вам ради того, чтобы ее забрать, а не для того, чтобы задавать вопросы, относящиеся к вашей новоявленной дальней родственнице.

– Разумеется. Давайте заглянем в бальный зал.

Обстановка в бальном зале, увы, не располагала к сколько-нибудь длительному пребыванию. Вернее сказать, едва приоткрыв дверь в это просторное помещение, захотелось ее захлопнуть. У прислуги так и не дошли руки до уборки, что объяснимо с учетом прибытия мисс Роуз и связанными с этим хлопотами. Пол был все так же усеян пустыми бутылками из-под бренди, на столе все так же стояли тарелки с недоеденной едой. Белая скатерть была испещрена темными следами кошачьих лап.

– Не сомневаюсь в том, что табакерка отыщется, как только у горничной найдется время заняться уборкой. Кстати, – произнес Маркус, прежде чем дал себе труд подумать о том, что собирается сказать, – о ваших сестрах и их семьях. Раз уж вы их упомянули, не хотели бы вы с вашими сестрами и их мужьями прийти ко мне на ужин? Как насчет ближайшей среды? Я бы желал услышать мнение ваших сестер о воспитании детей и, в частности, о гувернантке, что я нанял для своей воспитанницы. Разумеется, с учетом моих теперешних обстоятельств, это будет камерный вечер, без каких бы то ни было излишеств.

– Буду рад принять ваше приглашение и передать его сестрам. Спасибо, – сказал Смитфилд и с виноватым видом добавил: – Заранее прошу прощения за своих сестер, если они в вашем присутствии будут вести себя как пришибленные. Видите ли, им до герцога при всем желании не доплюнуть, а уж о том, чтобы сидеть с ним за одним столом, они и мечтать не могли.

Хорошо бы, чтобы не дошло до плевков.

– Ну, так как насчет среды? Восемь вечера устроит? Надеюсь, ваша табакерка к этому времени уже отыщется.

– Договорились. Спасибо. – Поджарый Смитфилд пружинисто встал и протянул Маркусу руку. – Я восхищаюсь тем, что вы делаете для ребенка, – проговорил он, сопроводив свои слова крепким рукопожатием. – Не всякий мужчина с вашим титулом и общественным положением взял бы на себя подобную ответственность. – Искренность его слов как будто не вызывала сомнений.

Маркус в ответ промычал что-то неразборчивое. Он чувствовал себя неуютно. Когда в последний раз его хвалили за что-то более полезное, чем умение пить не закусывая и при этом еще и обыгрывать собутыльников в карты?

Никогда.

А хотел ли он на самом деле изменить это положение?

Герцог по определению не может иметь недостатков. Он сам и есть живое воплощение своего титула. Каков он есть, таковым и положено быть герцогу. Но если герцогу случится оказаться в ситуации, при которой у него создается впечатление, словно он чего-то не знает, герцог ни при каких обстоятельствах не должен обнаруживать свою некомпетентность. Облачаясь в мантию знания, он сам становится знанием. Он и есть знание.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 5

– Что случилось? – Лили опустилась на ковер рядом с Роуз и, обняв ее, почувствовала, как напряженно застыла девочка. Не стоит даже пытаться обнять ее крепче, она лишь еще сильнее напугает ребенка. Горячие детские слезы капали на потрепанное платьице, украшенное штопаным-перештопаным кружевом.

– Он ушел, – заголосила Роуз, растягивая гласные, и, решившись, всем телом прижалась к Лили, обхватив ее шею тонкими ручками.

– Кто? – спросила Лили, сделав осторожную попытку разжать пальцы девочки, поскольку бездыханная гувернантка едва ли может быть полезна своей воспитаннице. Или агентству. А уж самой себе и подавно.

– Мистер Сопелкин, – захлебываясь от рыданий на плече у Лили, сообщила девочка.

Лили медленно отстранилась и пристально посмотрела на Роуз, которая, в свою очередь, с неизбывной мукой в глазах смотрела на Лили.

– Кто, дорогая? Я, должно быть, не расслышала.

– Мистер Сопелкин, – повторила девочка с таким видом, словно Лили не могла не знать этого господина.

Мука в глазах Роуз сменилась выражением раздраженного недоумения.

– Котенок! Он был здесь, и я его гладила, а потом он исчез. Плохой котик! Заставь его вернуться.

Вот оно что. Речь идет всего лишь о коте. Слава богу!

– И как мистер Сопелкин выглядит?

– Он выглядит как кот, – сказала Роуз тоном, не оставляющим сомнений относительно того, что воспитанница думает об умственных способностях своей гувернантки. Хороша гувернантка, которая не знает, как выглядит кот! И, если начистоту, не знай Лили, как выглядит кот, ее с полным основанием можно было бы назвать самой некомпетентной гувернанткой на свете.

Лили вытащила платок и вытерла девочке лицо.

– Какого цвета у него шерсть?

– Он весь черный, с белыми пятнами. – Следовательно, он не весь черный. Впрочем, Лили не собиралась указывать своей заплаканной подопечной на очевидную логическую нестыковку. Сейчас для этого не самый подходящий момент. У них еще будет достаточно времени, чтобы самым подробным образом обсудить все, что касается особенностей семейства кошачьих.

– Может, стоит пойти к герцогу и спросить у него?

Роуз просветлела лицом.

– Да. Это, наверное, его кот. Он, наверное, хороший, если у него такой хороший кот.

Указывать мисс Роуз на то, что оценка личностных качества людей по имеющимся у них животным – не самый достоверный метод, Лили тоже не стала, посчитав момент не самым подходящим.

– Вместе пойдем?

Вместо ответа Роуз отодвинулась, скрестила руки на груди и решительно мотнула головой из стороны в сторону.

– Сами идите. Я хочу остаться здесь, на случай если мистер Сопелкин вернется.

Лили с трудом поднялась на ноги – колени болели.

– Ты уверена, что не побоишься остаться одна? – спросила девушка. У нее накопилось к Роуз немало вопросов. К примеру, ей хотелось узнать, кто ее привез, знает ли девочка что-нибудь о своей матери, где Роуз жила до того, как герцог поселил ее у себя, почему она только сегодня впервые встретилась со своим отцом, но Лили хорошо понимала, что, сосредоточившись на таком явлении, как неожиданно возникающий и столь же неожиданно пропадающий кот, Роуз забывает о постигшем ее горе, и потому решила воздержаться от расспросов.

– Конечно, не побоюсь, – с пренебрежительной насмешкой сказала девочка. – Я все время одна.

Об этом стоит расспросить ее поподробнее. Потом. Когда придет время. Впрочем, теперь понятно, откуда взялся тот взгляд, поразивший Лили при первой встрече с девочкой: Роуз давно свыклась с тем, что на нее махнули рукой.

А пока перед Лили стояла иная задача: обнаружить местонахождение мистера Сопелкина. И герцога, который, возможно, знает о том, где находится пропавший котенок.

Если даже количество комнат в доме герцога действовало на Лили устрашающе, то для того, чтобы обеспокоить герцога вопросом о местонахождении кота, от нее потребуется беспримерное мужество. Не говоря уже о том, что, задавая этот вопрос, она будет чувствовать себя ужасно глупо.

Но если ее поступок сделает девочку чуть-чуть счастливее, она не побоится даже гнева герцога Сердцееда.

Крепко ухватившись за эту мысль, Лили спускалась по огромной мраморной, устрашающей своим величием лестнице.

Герцог и его дом – не одно и то же. Но герцог пугал ее еще больше, чем его дом, а впечатлял сильнее в разы. И тот факт, что герцог – он же хозяин дома – был самым мужественным, самым импозантным и, разумеется, самым титулованным из всех мужчин, встреченных ею на жизненном пути, никак ее не обнадеживал.

Если дело так пойдет и дальше, на нижней ступени окажется уже не знающая себе цену гувернантка, а дрожащий комок нервов.

Куда подевались ее деловитость и целеустремленность? Ее легендарная собранность?

Ах да, конечно. Она все это выбросила за ненадобностью в тот момент, когда ей вдруг вздумалось рискнуть.

«Успокойся, Лили, – мысленно приказала она себе. – Он всего лишь мужчина. Импозантный, богатый, влиятельный мужчина, который, возможно, знает, куда запропастился котенок. Вот и все». И если она, Лили, не хочет, чтобы ее с позором уволили, она должна оставаться уравновешенной, педантичной, методичной.

Сделав глубокий вдох перед дверью в розовую гостиную, Лили вошла. Герцог, как она и предполагала, был там. Только он не пил бренди из горлышка, небрежно прислонившись к секретеру, и он не ласкал какую-нибудь девицу, нашептывая ей на ухо непристойности своим низким чувственным голосом. Нет, она застала его в тот момент, когда он застегивал пелерину на кукле с каштановыми волосами, обутой в маленькие черные туфли. И эта кукла, если только ее представление о герцоге не было в корне ошибочным, никак не могла принадлежать ему.

Лили, кажется, вспугнула его своим появлением, но испуг (если это был испуг) сменился досадой, а досада быстро сменилась гневом.

– Как вы смеете входить без приглашения! Я бы мог… Я мог бы…

Лили ловко воспользовалась паузой и подсказала:

– Жуировать?

Герцог мрачно взглянул на нее, затем на куклу, затем снова на Лили.

– Именно так, мисс Лили. Я мог бы как раз сейчас предаваться удовольствиям, – подчеркнуто холодно подтвердил ее предположение герцог.

– Вы планируете предаваться удовольствиям в то время, как с вами под одной крышей живет ребенок, ваша светлость? – спросила она подчеркнуто дружелюбно, без тени осуждения. Лили понятия не имела, каким именно удовольствиям принято предаваться в том мире, которому принадлежал герцог Резерфорд, но интуиция подсказывала ей, что детей стоит держать подальше от тех мест, где этим удовольствиям предаются. Возможно, у него для этих целей есть особые помещения, и ей следует помнить о том, какие комнаты она должна обходить стороной, и не забыть предупредить Роуз о том, чтобы она туда не заглядывала.

Ей ведь не хочется застать герцога за… жуированием? Или хочется?

На скорую руку проанализировав свои мысли, Лили пришла к неутешительному выводу, что она бы не отказалась посмотреть на то, как предается удовольствиям ее работодатель. И она бы совершила большую ошибку, если бы развлекалась вместе с ним.

«Никаких развлечений», – строго приказала себе Лили.

– Мое поведение не обсуждается, мисс Лили, – сказал он, опустив куклу (нежно, как она заметила) на столешницу секретера. – Вы часто входили не стучась к своим прежним работодателям?

– К моим прежним… – Ах да, к викарию с завышенными амбициями. – Ваша светлость, примите мои извинения. Впредь я непременно буду заранее извещать вас о своем приходе, чтобы ни в коем случае вас не побеспокоить. – Лили с удовлетворением отметила, что ей удалось почти в точности воспроизвести интонацию дворецкого, его высокомерно-поучительный тон. С такой чванливой и лицемерной особой ему уж точно не захочется развлекаться! – Я здесь потому, что мисс Роуз плачет, то есть плакала, и она пожелала, чтобы я спросила у вас, где может находиться ваш кот.

– Который из них?

Вот как. По всей видимости, герцог Сердцеед держит у себя целую свору котов. Как это… неожиданно. Может, у каждого из его котов имеется отдельная комната? Что если у него есть и иные странности? Сначала коты, потом дикие африканские хищники. А если он решит и сам превратиться в кота, который только тем и занят, что пьет молоко, спит и облизывает себя? В том, что он будет пить молоко и спать, Лили не увидела ничего страшного, но стоило ей представить герцога за последним из перечисленных занятий, как ей стало немного не по себе.

– Она сказала, что его зовут мистер Сопелкин.

Одна из его бровей взмыла вверх.

– Ни один из котов не имеет имени, насколько мне известно.

Прекрасно! Он не только держит у себя свору котов, он еще и не потрудился дать им имена. Хорошо еще, что у его дочери уже есть имя, а то ведь он мог бы так всю жизнь и называть ее девочкой.

– Кот полностью черный, с белыми пятнами.

– Значит, не полностью черный. – Губы его сложились в усмешку, и Лили пришлось побороться с желанием улыбнуться в ответ, поскольку ответная улыбка могла бы привести к… взаимной симпатии, а там уже недалеко до влечения, соблазнения и, наконец, жуирования. До всего того, о чем порядочной гувернантке не пристало даже думать, не говоря уже о том, чтобы этим заниматься.

«Да, пора вернуться к коту».

– Так вы знаете, где он может быть?

– Нет. Но я могу спросить Томпсона.

При мысли о том, что дворецкому придется искать кота для девочки, которая еще и дня в доме не прожила, по требованию гувернантки, которая прожила в доме еще меньше…

– Не надо спрашивать у Томпсона, – скороговоркой выпалила Лили. – Я сама его поищу.

Она не могла позволить себе роскошь наживать врагов с первого дня своего пребывания в этом доме. Она попыталась улыбнуться, хотя и понимала, что поступает неоднозначно. Гувернантка должна уметь держать дистанцию, а улыбки имеют свойство сближать.

Лили, наверное, выглядела так, словно страдала несварением желудка. Разумеется, она всегда могла списать свою тошноту на тошнотворный колорит розовой гостиной. Или на голод. Да, кстати, когда ей наконец представится возможность поесть?

– Кот, скорее всего, вернется туда, откуда ушел. Вероятно, он уже вернулся, и Роуз опять с ним играет.

Герцог Резерфорд задумчиво потер переносицу.

– Мисс Лили, можно мне вам кое в чем признаться?

О боже! Не собрался ли он сообщить ей о какой-то своей ужасной привычке? Или о том, что он всегда мечтал вести жизнь домашнего кота, с герцогским титулом, разумеется?

– Конечно, ваша светлость.

– Я никогда прежде не жил под одной крышей с ребенком.

«Тоже мне сюрприз!»

– В самом деле?

– И поэтому я должен вас попросить помочь мне найти с ней общий язык.

Его готовность признаться в том, что он не все на свете знает, тогда как в ее представлении все герцоги были завзятыми всезнайками или, на худой конец, считали себя таковыми, потому что им это внушали окружающие, смягчила ее сердце.

А этот мягкий свет в его глазах, когда он говорит о Роуз, тоже не мог оставить ее равнодушной.

– Я готов гарантировать вам трудоустройство на протяжении как минимум трех месяцев. – Герцог продолжал говорить уже хорошо знакомым Лили холодным, сдержанным тоном, не подразумевающим никаких личных симпатий. – Или до тех пор, пока Роуз не будет определена куда-нибудь в другое место.

Следовательно, ее помощь понадобится ему на ограниченный период времени. Она проработает на него ровно столько, сколько будет необходимо для того, чтобы доказать свою состоятельность, и по окончании установленного им срока она получит столь необходимые агентству положительные рекомендации от самого герцога Резерфорда. Пока все складывается как нельзя лучше и для нее, и для агентства.

«Именно так – как нельзя лучше», – с нажимом повторила Лили засомневавшейся себе.

– Вот. – Маркус схватил с секретера куклу и сунул ей в руки. – Возьмите. Для Роуз, – уточнил он, словно Лили могла подумать, что он дарит куклу ей.

Лили взяла куклу из его рук, и пальцы их соприкоснулись. Контакт немедленно вызвал к жизни множество образов, как в калейдоскопе промелькнувших у него в голове. Он представлял, как его пальцы скользят по ее ладони вверх, к запястью, и выше, к локтю, и еще выше, к ключице. Он живо представлял, как пальцы его скользят по нежной коже ее шеи к затылку, как нежно, но настойчиво надавливают на основание черепа, облегчая задачу губам, которые входят в контакт с его губами и…

– Вы очень добры. Как вам удалось так скоро найти куклу? – спросила она, и ее болотно-ореховые глаза сделались светлее на два тона и на два тона теплее и приобрели особенный золотистый оттенок.

Слава богу за то, что Он не научил ее читать мысли.

– Я спросил Томпсона, не завалялись ли где в доме игрушки. – Он пожал плечами, вдруг почувствовав смущение. – Это такая мелочь, и я подумал, что она обрадуется.

Лили улыбнулась, обнаружив ямочку на щеке. И, с тревогой подумал Маркус, обнаружив в нем желание лизнуть эту ямочку.

Откуда брались все эти побуждения?

Если честно, он знал, откуда. Маркус с трудом подавил побуждение опустить глаза и посмотреть на себя. Правильнее было бы задаться вопросом, почему все это с ним происходит.

Но для того, чтобы рассмотреть возможные варианты ответа на этот вопрос, он должен подождать. Дождаться, когда она уйдет, оставив его одного.

– Она очень обрадуется, ваша светлость, – ответила Лили. – А сейчас, если вы позволите, я должна заняться поисками мистера Сопелкина.

«Мистера… Ах да, это же кот».

– Конечно. – Он наблюдал за тем, как она поворачивается лицом к двери. – Подождите.

Девушка обернулась, прижимая куклу к груди.

– Да, ваша светлость?

– Я бы хотел присоединиться к вашим поискам, если можно.

Он не мог не заметить насмешливого блеска в ее глазах. И губы ее были как-то странно поджаты. Словно она из последних сил сдерживала смех.

– Да, я знаю, что титулованные особы обычно не охотятся на домашних котов, – сказал он, отвечая на ее невысказанный вопрос, – но если это принесет радость девочке…

– Роуз, – подсказала она, и кислая мина вернулась.

– Да, Роуз, – нарочито громко произнес он. – Если это принесет радость Роуз, я готов помочь.

– Это, конечно, вам решать, – проговорила она таким тоном, словно сомневалась в его способности отыскать собственный нос на собственном лице, не то что кота, который, надо думать, забрел в поисках мышей в самые отдаленные закутки подвала.

Маркус мог отыскать свой нос. В этом он был уверен. Но на всякий случай он поднял палец и прикоснулся к кончику своего аристократического носа. А теперь у Лили сделалось такое лицо, словно он ввел ее в ступор.

Чем же он так ее потряс? Способностью отыскать собственный нос?

– Может, вначале нам стоит проведать Роуз и сообщить ей о наших планах? – Он подумал, что его предложение звучит очень даже разумно, и она, очевидно, подумала так же. Если судить по тому, что ее губам вернулась естественная пухлость.

– Да, это определенно здравая мысль.

– Рад получить от вас одобрение, – сухо заметил герцог.

– «Одобрение» слишком сильное слово, ваша светлость, – произнесла Лили тоном, которому хотела придать едкости, а получилось очень даже пикантно. Изысканно и вкусно. С приятной кислинкой, от которой аппетит разыгрывается еще сильнее.

Лили направилась к двери, и он пошел следом, изо всех сил стараясь не очень обращать внимание на крутой изгиб, знаменующий переход от тонкой талии к пышным бедрам. И не замечать, как колышущийся подол открывает узкие лодыжки, облаченные в удручающе толстые шерстяные чулки. И не смотреть на ее затылок, на ту самую нежную впадинку, которую ему так хотелось поцеловать.

Он трудился изо всех сил. Разумеется, для выполнения этой сложной работы, заключающейся в том, чтобы сознательно не замечать того, что само бросается в глаза, требуется немало терпения и выдержки – тех самых двух качеств, которые до сих пор оставались невостребованными. Придется тренироваться. Вырабатывать в себе эти ставшие необходимыми качества. Учиться им. Возможно, в качестве учителя он должен нанять ту же гувернантку.

Хотя, продолжал рассуждать Маркус, старательно ничего не замечая, этот шаг поставит его в еще более трудное положение.

Лили поднималась по пугающей своим величием лестнице в комнату, где она оставила Роуз, спиной чувствуя взгляд идущего следом герцога. Она была в смятении. Слишком много сильных впечатлений за один день, из которых самое сильное – знакомство с герцогом Резерфордом. Герцогом, которого она про себя окрестила Сердцеедом, имея в виду в первую очередь свое собственное сердце. Насколько ей было бы проще, если бы первый герцог, пожелавший воспользоваться услугами агентства, был бы лет на тридцать старше этого, а еще лучше, если бы он был не просто старым, а еще и плешивым и горбатым.

Лили прекрасно понимала, что эти несколько месяцев не будут для нее легкими, если она не научится управлять своими чувствами и эмоциями. Но как заставить себя не краснеть некстати? Как заставить себя не думать постоянно о хозяине этого дворца, в котором так много комнат? Стоило лишь издали увидеть его дом, чтобы понять: хозяин этого дома всегда получает то, что хочет. А после личного знакомства с хозяином у Лили не осталось никаких сомнений: если он чего-то (или кого-то) захочет, то он свое получит.

И что же ей теперь делать? Бежать из этого дома куда глаза глядят? «Хватит себя накручивать, – решила Лили. – Сейчас не о герцоге Сердцееде надо думать, а о котенке по имени мистер Сопелкин. Вернее, о том, где мистер Сопелкин может прятаться». Открывая дверь в спальню Роуз, Лили уже успела разработать план поисковой операции. Но искать мистера Сопелкина так и не пришлось. Кот сидел на полу и довольно мурлыкал. А Роуз, которая тоже сидела на полу и выглядела вполне довольной (разве что не мурлыкала, как мистер Сопелкин), чесала кота – полностью черного, с белыми отметинами – за ухом.

То есть не полностью черного.

– Мистер Сопелкин, надо полагать?

Роуз обернулась и подняла глаза на герцога. Щеки ее были все еще влажными от слез, но лицо уже сияло улыбкой.

– Он вернулся сразу после того, как вы ушли. Это вы, должно быть, его вспугнули.

Обидные слова мисс Роуз адресовала Лили, которая уже открыла рот, чтобы возразить девочке, которую застала в слезах из-за пропажи кота, из чего следовало, что кот пропал еще до прихода Лили. Но герцог быстро притронулся к ее рукаву, и Лили решила промолчать.

Итак, они стали заговорщиками.

Заговорщиками, готовыми забыть взаимные обиды и объединить усилия ради достижения общей цели. «Какое опасное романтическое заблуждение!» – тут же осадила себя Лили. Вы с ним на разных полюсах, и никаких общих стремлений у вас быть не может. Уж лучше восхищаться его носом, чем строить воздушные замки. Даже у самой отъявленной фантазерки хватит ума не ждать симпатии от герцогского носа!

Лили сделала глубокий очищающий вдох и лишь после этого отважилась обернуться и взглянуть на него. И вновь поразилась глубине и пристальности его взгляда. Глаза у него были темно-карие, почти черные, и брови его тоже были очень темными, почти черными, густыми и на редкость выразительными.

– Спасибо, ваша светлость. Думаю, дальше мы справимся без вас.

Лили судорожно сглотнула, осознав, что сделала. Фактически она велела герцогу убираться вон. Неслыханная наглость! И, судя по выражению лица герцога Резерфорда, его оценка поступка Лили целиком совпадала с ее собственной.

– Дамы, прошу меня извинить, – с металлом в голосе сказал герцог. – Срочные дела не позволяют мне дальше наслаждаться вашим обществом. – С легким поклоном он развернулся и направился к двери, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень раздражения.

– Герцог, – звонко окликнула его Роуз.

Он обернулся, и лицо его расплылось в улыбке.

«О боже, – подумала Лили, – только не смотри на меня таким же взглядом, не то я растаю и превращусь в лужу. И испорчу ковер».

– Да, Роуз?

– Спасибо за то, что взяли меня к себе.

Роуз поблагодарила герцога будничным тоном, без пафоса, словно переезд в дом с пугающим количеством комнат был для нее обычным делом, и, не мешкая, вернулась к прежнему занятию – игре с котенком. Трудно сказать, что чувствовали присутствующие дети (то есть котенок и девочка), но двое взрослых на время лишились дара речи.

Герцог выбирает развлечение сообразно собственным желаниям при условии, что выбранное развлечение не нанесет ущерб его репутации, его состоянию и обществу в целом.

Таким образом, выбор развлечений ограничивается познавательным чтением, жуированием, беседами с лицами, являющимися подходящей для герцога компанией, и, возможно, заботой о благовоспитанном животном, находящемся в собственности герцога.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 6

Он больше ничего не сказал, лишь в последний раз взглянув на Лили своими выразительными темными глазами, вышел за дверь и оставил ее наедине с Роуз.

И мистером Сопелкиным.

Лили опустилась на ковер рядом с Роуз и котенком. Глядя на девочку, Лили с трудом подавила желание погладить ее по голове так же, как Роуз гладила котенка.

– Совсем забыла, – сказала Лили и протянула Роуз куклу. – Герцог ее тебе дарит.

У Роуз округлились глаза. Она прекратила гладить мистера Сопелкина и, взяв куклу, тут же стала качать ее, словно младенца. Тогда Лили не выдержала и погладила девочку по голове.

– Ты должна дать ей имя, – произнесла Лили.

«Ибо, видит бог, твой отец этого не сделает».

Роуз сосредоточенно наморщила лоб и чуть погодя довольно кивнула.

– Мэгги.

– Превосходный выбор. – Лили не была уверена в том, что поступает правильно, но она считала, что Роуз непременно должна знать о том, что у нее в доме есть союзник. Без шерсти и без бусин вместо глаз, но все равно друг. – Я понимаю, что мы знакомы совсем недолго, но я хочу, чтобы ты знала: я буду хорошо о тебе заботиться. И твой отец тоже, – добавила Лили. Она не имела права обещать за него. Оправдывало Лили лишь то, что она дала себе слово добиться от герцога выполнения обещанного.

– Угу, – сказала девочка.

– Роуз, – Лили отчего-то узнавала в этой девочке себя и продолжала думать, что Роуз нуждается в сочувствии и поддержке, – я знаю, что ты приехала сюда только утром. Тебя привезли в карете?

– Угу, – кивнула девочка.

– Я никогда прежде не бывала в этой части Лондона, – солгала Лили, не оставляя попытки втереться в доверие к своей воспитаннице. На самом деле Лили любила здесь гулять и любоваться роскошными особняками, втайне завидуя их обитателям. – И в этом огромном доме так легко заблудиться. Если я заблужусь, могу я рассчитывать на твою помощь?

Роуз с серьезным видом кивнула. Лили открыла рот, чтобы сказать еще что-нибудь в этом духе, но в этот момент Роуз заговорила сама:

– Мама умерла сегодня рано утром, и мамина подруга сказала, что теперь пусть мой отец решает, как со мной быть, и посадила меня в карету с двумя лошадьми: одной гнедой и одной черной, – и мы приехали сюда. – Роуз перебирала пряди кукольных волос. – Я скучаю по маме, но герцог сказал, что он обо мне позаботится.

Ком в горле мешал Лили дышать, не говоря о том, чтобы говорить. Неизвестно, кого она сейчас жалела больше: Роуз или себя. Если бы у юной Лили был такой отец, как у Роуз, ей бы не пришлось искать работу в том единственном месте, где она могла ее найти. Но мать, которой отец после смерти не оставил ничего, кроме долгов, заболела с горя, потеряла интерес ко всем и вся и таяла с каждым днем, пока не истаяла совсем. Сестра ее ушла в мир иной еще при жизни обоих родителей, а больше никого у Лили не было.

Как бы там ни было, Лили не хотела повторить судьбу матери. Ей хотелось жить и радоваться жизни.

А для того чтобы жить, надо что-то есть. Пока Лили предавалась невеселым раздумьям, Роуз знакомила Мэгги и мистера Сопелкина друг с другом. Глядя на увлеченно играющую девочку, Лили подумала, что Роуз, возможно, даже не заметит ее отсутствия, если она заглянет на кухню. А если заметит, не расстроится. Живот у Лили свело от голода, и сил терпеть у нее не было.

– Ты не побудешь пару минут одна? – спросила у девочки Лили. Она очень надеялась, что сможет отыскать среди множества дверей ту единственную, за которой найдется еда. – А когда я вернусь, мы вместе решим, чем будем заниматься в ближайшие дни.

– Я не одна. Со мной Мэгги и мистер Сопелкин, – веско возразила ей Роуз, неодобрительно взглянув на непонятливую гувернантку. И Роуз была по-своему права. Всем троим (Роуз, котенку и кукле) было хорошо вместе. Мистер Сопелкин с увлечением жевал прядь кукольных волос, пока Роуз изучала фасон кукольного платья. По всей видимости, они нашли между собой общий язык.

– Не скучайте тут без меня. Я скоро приду.

Открыв дверь в коридор, Лили заметила горничную, что вытирала пыль с одного из многочисленных портретов предков нынешнего герцога.

– Простите за беспокойство, – обратилась к девушке Лили, – но вы не могли бы посидеть с девочкой четверть часа? Меня, кстати, зовут Лили. А вас?

– А меня Этта. Конечно, я посижу с ней. Не волнуйтесь.

Роуз отнеслась к Этте с тем же философским спокойствием, с каким, похоже, принимала все перемены в своей судьбе. Пожалуй, лишь котенок и кукла вызвали у нее всплеск радостных эмоций. В любом случае Лили было спокойнее, когда она знала, что девочка находится под присмотром взрослого человека.

Теперь Лили с чистой совестью могла заняться удовлетворением своих насущных потребностей. Она нашла кухню с шестого или седьмого раза, и, познакомившись с кухаркой по имени Партридж, оказавшейся куда менее чопорной и куда более человечной, чем дворецкий или лакей, принесший записку в агентство, получила вожделенную чашку чая с миндальным пирожным.

Партридж подтвердила то, что Лили и так знала от герцога: Роуз привезли сюда только сегодня утром, и она была дочерью хозяина и «одной из этих падших женщин». Говоря о падших женщинах, кухарка брезгливо поджала губы, лишний раз напомнив Лили о том, что может произойти, если кто-то узнает о ее, Лили, прошлом.

Не то чтобы она работала в борделе, но если вам говорят о женщине, что она работала в борделе, что вы подумаете? Вот именно. Потому что далеко не всякий способен подняться над предрассудками. А то, что работа Лили заключалась в ведении бухгалтерских книг и ничем, по сути, не отличалась от той работы, что она выполняла в агентстве, никому уже не важно.

Лили, дочь мелкопоместного дворянина, была вынуждена пойти работать, потому что отец ее разорился вдрызг. Ему, глупцу, нравилось рисковать. Он не хотел или не умел думать о будущем и ничему хорошему не мог научить свою дочь. Разве что тому, что она ни в коем случае не должна выходить замуж за человека, похожего на отца. За эгоиста и безвольного раба своих желаний.

Больше всего Лили боялась, что дурные склонности отца передадутся ей, и всячески боролась с малейшими проявлениями подобных тенденций.

Она все время напоминала себе, что должна помнить о поставленных целях, о том, как важно добиться успеха. Важно не только для нее самой, но и для ее партнеров, и для всех тех женщин, которым они успели помочь за несколько месяцев работы агентства. И еще для всех тех женщин, которым совладелицы агентства надеялись помочь в будущем: для тех, кому не повезло в жизни.

Кому, в отличие от Роуз, не достался такой отец, как герцог Резерфорд, или такая гувернантка, как она, Лили.

Подумав о Роуз, Лили вдруг вспомнила, что тоже не взяла с собой никаких вещей. В чем же она будет сегодня спать? Отправляясь сюда с пустыми руками, она определенно рисковала, разве нет?

– Где я могу найти герцога? – спросила Лили у встретившегося ей лакея, несшего поднос с грязной посудой и нечто очень похожее на дамский корсет.

– В библиотеке, – ответил лакей, кивком указав на дверь. – Но…

Лили, так и не дослушав лакея, дважды постучала в дверь, чтобы избежать неловкости на случай, если ее приход застал герцога за каким-либо предосудительным занятием, после чего, не дожидаясь приглашения, открыла дверь и вошла, закрыв за собой дверь.

Ничего предосудительного герцог не делал: он сидел в кресле, вытянув перед собой длинные ноги. На коленях его сидел огромный рыжий кот, и герцог чесал кота за ухом.

На приставном столе возле него стояла недопитая чашка чаю, и если бы речь шла о любом другом человеке, Лили бы подумала, что видит перед собой милую домашнюю сценку.

Открывшаяся перед ней картина слишком смахивала на эпизод из сентиментальной мелодрамы, поскольку герцог, умильно глядя на кота, тихо урчал под стать самому коту. Оказывается, он (герцог, а не только кот) способен вести диалог на равных, а не только отдавать приказы и отпускать язвительные реплики.

Лили зажмурилась и вновь открыла глаза. Нет, ей это не привиделось. Удивительно, как могут в нем мирно сосуществовать надменность и доброта. Стремительность перехода из одной ипостаси к другой завораживала. Он вгонял ее в краску, даже не догадываясь о том, что сам является причиной ее замешательства.

– Ваша светлость, – пробормотала Лили, чувствуя, как пылают ее щеки, и от этого смущаясь еще сильнее. Она судорожно сглотнула, и ей показалось, что он следит глазами за движением ее горла – наблюдает за тем, как она собирается с духом для того, чтобы обратиться к нему с просьбой.

– Полагаю, с Роуз все в порядке и вы здесь для того, чтобы получить ответ на вопрос, на который больше никто в доме ответить не в состоянии.

Тон у него был насмешливо-издевательский. Однако не на все сто процентов. Лили даже думать не хотелось о том, что представляют собой оставшиеся двадцать пять процентов.

И вновь она ощутила прилив жара к щекам.

– Да. Видите ли, я считаю своей обязанностью оставаться здесь, поскольку Роуз теперь находится у меня на попечении, но так получилось, что я не взяла с собой ничего из вещей, и потому я хотела бы попросить разрешения вернуться за ними.

Герцог нахмурился. Пушистый кот, надо полагать безымянный, почувствовал недовольство хозяина и упруго спрыгнул на пол.

– Сейчас? Но скоро стемнеет, и вы не можете ехать одна.

– Возможно, вы могли бы послать со мной лакея?

«Только бы не того ворчливого типа!»

Впрочем, не исключено, что все лакеи в его доме ворчливые и хмурые. Как бы там ни было, хмурый лакей увидит, где она живет – а живет она далеко не в самом респектабельном районе, – и расскажет о том, что увидел, всем прочим слугам, и все узнают, что жизнь ее не задалась. И тогда все будут считать ее неудачницей. Что, разумеется, предпочтительнее, чем прослыть «пропащей», но тоже не слишком приятно.

– Хотя… – Господи, неужели она решится об этом попросить?

Герцог вопросительно приподнял бровь.

– Хотя, возможно, вы подскажете мне, у кого я могла бы одолжить что-то, во что можно переодеться на ночь? А завтра утром я сразу же поехала бы за вещами, после завтрака.

– Значит, все же не сразу, а после завтрака, – сухо заметил герцог.

Лили твердо сказала себе, что ее не собьет с толку тот факт, что вот уже во второй раз за день он шутит в ее присутствии. Рассчитывая на то, что она улыбнется? Лили представила, как они вместе смеются, и внизу живота разлилось приятное тепло.

– То есть я хотела сказать, что если какая-нибудь из работающих в доме женщин могла бы…

– Таких не имеется.

– Но, ваша светлость, у вас есть горничные. К примеру, Этта, что сейчас присматривает за Роуз. Если бы вы разрешили мне попросить у нее…

– Нет. – Тон у него был самый что ни на есть категоричный. Настоящий герцогский тон. Лили не сомневалась, что тон у него именно герцогский, а никакой не баронский, несмотря на то что он был первым герцогом, с которым ее свела жизнь. Она просто представить не могла, чтобы кто-то, не обладающий его титулом, его положением в обществе, его состоянием, не говоря уже о его внешности, мог бы говорить так твердо, так авторитетно, одним словом, так, что ему просто нельзя было не подчиниться. И едва она собралась спросить у него, что, по его мнению, она должна делать, он отдал ей распоряжение.

Категорично и твердо, как и положено герцогу:

– Вы возьмете одну из моих ночных сорочек. – С этими словами он встал, и совокупное воздействие его немалого роста и беспрецедентно шокирующего заявления оказалось таким мощным, что у Лили перехватило дыхание.

Нет, кажется, способность дышать к ней вернулась. Но дыхание сделалось каким-то подозрительно частым и мелким. Лили живо представила герцога в ночной сорочке. Не то чтобы она имела представление о том, как выглядит мужская ночная сорочка, особенно та, что носит герцог: может, она сплошь расшита золотом или сделана из крыльев бабочек? Но для полноты картины, сложившейся в ее воображении, ни фасон, ни тем более материал герцогской ночной рубашки значения не имел. Важно было, как выглядит сам герцог почти без одежды. Мысли ее двигались в довольно опасном направлении, и, к счастью, Лили это заметила.

– Я не могу, – сказала она, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойной уверенности и даже легкую нотку неодобрения, хотя она знала, что говорит, слегка задыхаясь, испуганно и, возможно, все еще под большим впечатлением от представшей ее внутреннему взору картины. – Это крайне неприлично.

– Еще неприличнее, чем брать одежду взаймы у горничной? Вы думаете, слуги уже не перемывают кости моей дочери? И вы хотите дать им дополнительный повод для сплетен о невесть откуда взявшейся гувернантке без личных вещей? – С каждым новым вопросом бровь его взмывала все выше, и Лили стало ужасно неловко за свою близорукость. Сценарий, включающий хмурого лакея, не в счет.

И все-таки, не спать же ей в его ночной рубашке!

– У меня есть личные вещи, просто они не здесь!

Герцог пожал плечами, словно ему было все равно. Разумеется, ему было все равно.

– Вы можете взять мою ночную рубашку, можете не брать. В чем вы спите, меня не касается, но раз уж девочка, Роуз, – с особым нажимом на последнем слове добавил он, – находится здесь, я не могу допустить, чтобы кто-либо из живущих в моем доме дал повод заподозрить себя в непристойном поведении. – Герцог замолчал. Кажется, мыслями он унесся куда-то очень далеко. Спохватившись, он закончил: – Пришло время всем вести себя как подобает.

Итак, ради того чтобы не давать прислуге повода для сплетен, он просил ее о вопиющем, невообразимом нарушении приличий! Хотя эпитет «невообразимый» был тут, пожалуй, лишним. Лили не была обделена воображением, и для нее не составляло труда представить себе куда менее приличные действия, чем облачение в его ночную рубашку перед отходом ко сну.

Она ляжет в кровать в его ночной сорочке. Надетой на голое тело.

И если бы ее интересы не выходили за рамки получения места гувернантки лично для себя, она бы отказалась от места немедленно, ибо если он предложил ей такое в первый день работы, что же он станет предлагать (не говоря уже о том, что он будет делать) на день, скажем, пятнадцатый? А на сорок седьмой?

Но она поставила на кон куда больше того, что он мог представить, и потому она возьмет то, что он предлагает, и останется работать в этом доме, и будет страдать от его самовластия.

И то, что она при этом получала возможность наслаждаться его обществом и любоваться его выдающимися внешними данными, было… Но не могут же у работы быть одни минусы! Да, ей удалось найти единственный плюс. Все равно что отыскать в корзине яблок для сидра одно-единственное целое, не гнилое, без единой червоточины. Такое аппетитное на вид… Нет, ей не хотелось вонзиться в него зубами. Ну разве что чуть-чуть откусить.

– Хорошо. Я возьму вашу сорочку. А завтра я привезу свои вещи, – сказала Лили как можно холоднее, но оставаясь в пределах приличий.

Герцог небрежно взмахнул рукой.

– К чему себя утруждать? Если обо всех прочих ваших вещах можно судить по этому платью, то придется одеть вас во все новое с головы до пят. Завтра мы отправимся покупать одежду для Роуз. Качество ее платья вполне соответствует качеству вашего платья. Со стороны может показаться, что ваши наряды приобретены у одного и того же старьевщика.

– Это было бы верхом неприличия, ваша светлость.

Он многозначительно усмехнулся.

– Еще неприличнее, чем спать в моей ночной сорочке, мисс Лили? Вряд ли. Итак, завтра мы отправляемся за покупками, и мы непременно подберем что-то более подходящее для занимаемой вами должности. Если вы будете ненадлежащим образом одеты, кривотолков не избежать. А я уже говорил, что соблюдение приличий теперь для меня на первом месте, и, поскольку я могу позволить себе ради этого раскошелиться, я куплю то, что сочту необходимым.

Разве с ним поспоришь?

Тем более что у Лили было всего два платья и один плащ, который, в силу ветхости, уже почти не спасал от холода. А что касается платьев… Они прикрывали тело, и, как старательно убеждала себя девушка, ее это устраивало.

– Превосходный план, – сквозь зубы процедила она.

Вообще-то, с учетом бедственного состояния ее гардероба, ей бы следовало благодарить герцога за щедрое предложение. Но Лили чувствовала себя задетой и отчасти униженной. Словно он не платье собрался ей покупать, а ее саму. И поскольку Лили имела вполне ясное представление о том, что случается с женщинами, которым покупают наряды авансом, щедрое предложение герцога не могло ее не насторожить.

Хотя часть ее, та самая, которая имела привычку визжать от восторга и не имела привычки тщательно анализировать полученную информацию, была готова пуститься на радостях в пляс. Потому что как можно не радоваться новому платью?

И тому, что она будет спать в его рубашке?

Если герцогу позволяют финансы приобрести для своей гувернантки новый гардероб и, что еще важнее, если ему хочется приобрести для своей гувернантки новый гардероб, тем самым изменив окружающий его мир к лучшему, то ему следует это сделать вне зависимости от того, что по этому поводу думает его гувернантка.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 7

«Жуировать» с мисс Лили Маркусу было куда занятнее, чем играть на деньги. В карты ему неизменно везло, и игра как таковая уже давно перестала его возбуждать. Другое дело она – его новая гувернантка. Эта девица оказалась крепким орешком, и Маркусу очень хотелось самому себе доказать, что этот орешек ему по зубам. Она с ходу понимала его шутки, тогда как большинство его знакомых либо вообще не имели чувства юмора, либо их чувство юмора сильно отличалось от его собственного. При этом, в отличие от других знакомых Маркуса, мисс Лили ни в грош не ставила его интеллект, сомневаясь в его способности отыскать собственный нос на собственной физиономии. И еще она в два счета развязала Роуз язык, в то время как он за целых полчаса не добился от девочки ни одного слова.

И сейчас ему ужасно хотелось вновь посмеяться над ее просьбой и его ответом на ее просьбу. Дразнить ее было чрезвычайно приятно, хотя и не совсем правильно. Вернее, совсем неправильно.

Она всем своим видом давала понять, что возмущена его предложением, и в то же время он не услышал от нее ни слова упрека. Она стояла перед ним вытянувшись в струнку, поджав губы, и негодующе молчала.

Когда ему в последний раз приходилось по-настоящему напрячься, чтобы чего-то добиться? Маркус так и не смог припомнить ни одного случая, разве что кроме того, когда в третьем классе гимназии он на спор целых три минуты продержал на носу чайную ложку.

Жаль, что ни отец его, ни брат никогда не побуждали Маркуса к поступкам, которые потребовали бы от него концентрации всех имеющихся внутренних ресурсов. Им было все равно, способен ли он хоть на что-нибудь, будь то акробатический номер с ложкой, джигитовка или виртуозное владение музыкальным инструментом. Единственное, на чем они оба упорно настаивали, так это на том, чтобы он прекратил бродить по окрестностям в полном одиночестве, поскольку подобное поведение неприлично для джентльмена.

Очевидно, они не видели ничего неприличного в том, чтобы его либо игнорировать – так чаще всего и бывало, или унижать – что происходило в тех редких случаях, когда его не хотели или не могли игнорировать. И потому, когда он должен был на спор удержать ложку на носу две минуты, он не давал ей упасть еще целую минуту после того, как уже выиграл спор.

Если бы только он мог продержаться лишнюю минуту, занимаясь кое-чем другим!

Но ему не следует об этом думать, поскольку этими мыслями он, вполне возможно, навлекает на себя неприятности. Если бы только он мог думать о чем-то другом! Эта новая гувернантка имела для него больший вес, чем ложка на носу. Во всех смыслах.

– Тогда прошу за мной. – Маркус шагнул к двери, открыл ее и придержал, пропуская гувернантку вперед. Она проскользнула мимо, коснувшись его ног подолом платья. В этот момент он уловил ее запах: теплый, деликатный, чем-то напомнивший самый лучший летний день в Лондоне. Нет, не то: Лондон ужасно пахнет летом. Пожалуй, она напомнила ему летний день в зеленом пригороде. Маркус, сделав над собой усилие, стряхнул эту мысль и продолжил упражняться в «незамечании». Он старательно не замечал, как она поднимается по лестнице. На верхней ступени мисс Лили оглянулась и посмотрела на него с лимоннокислой миной. Кажется, скоро у него начнется изжога от этой кислятины.

– Куда мы направляемся, ваша светлость?

– В мою спальню, разумеется, – как ни в чем не бывало ответил Маркус. Двусмысленность сказанного приятно щекотала ему нервы.

Лимоннокислое выражение уступило место выражению глубочайшего потрясения. Маркус испытал облегчение, не обнаружив в ее потрясенном лице признаков страха.

– Я не могу идти с вами в вашу спальню, и вы об этом знаете.

– Если я только что сказал, что мы туда идем, я не мог об этом знать. Это же очевидно. Нам сюда, – добавил он, не дожидаясь дальнейших возражений с ее стороны. Она может спать голой, если хочет. Зачем он только об этом подумал – теперь она будет чудиться ему голой всю ночь, мешая спать! В любом случае она пойдет с ним туда, куда он ей скажет.

Маркус шел не оглядываясь, словно ни на йоту не сомневался в том, что она идет следом. Его спальня была в самом конце коридора, и все многочисленные герцоги Резерфорды с неодобрением смотрели на него со стен, видя в нем явные признаки вырождения.

«Я не просил производить меня в герцоги!» – хотел крикнуть им Маркус. Но, раз уж он герцогом оказался, стоит ли отказываться от тех привилегий, что дает титул? С паршивой овцы хоть шерсти клок, как говорится.

Маркус шагнул в свою спальню, спиной чувствуя близкое тепло тела Лили. Он прикрыл за ней дверь, просунув руку в тесный промежуток между дверью и ее спиной, и, не задерживаясь, направился к шкафу.

– Так, где же мои ночные сорочки? – сказал он, рассеянно похлопывая себя пальцем по губам. Маркус имел лишь примерное представление об их местонахождении, поскольку одежду для него готовил камердинер, и когда приходило время укладываться спать, сорочка уже лежала перед ним на кровати. Но Миллер – так звали камердинера – еще не заступил на пост, на что, собственно, Маркус и рассчитывал. Не потому, разумеется, что он желал остаться наедине с гувернанткой в спальне, а потому, что не хотел никому, включая своего личного слугу, давать повод для сплетен о герцоге и его гувернантке.

– Не стоит слишком утруждать себя поисками, – не без сарказма заметила гувернантка.

Маркус обернулся к ней и, приподняв бровь, спросил:

– Вы хотите сказать, что я не знаю, где находятся мои вещи, мисс Лили?

Она предпочла промолчать.

Между тем Маркус рывком выдвинул верхний ящик комода и, переворошив содержимое (он даже не подумал посочувствовать Миллеру, которому придется все снова аккуратно складывать), извлек ночную сорочку и повесил ее к себе на плечо. Он по-прежнему стоял к Лили спиной, когда почувствовал, что она, схватившись за тот конец, что был к ней ближе, потянула сорочку на себя. И тогда он повернулся к ней лицом. Их разделяла лишь его ночная сорочка. Эта фраза была бы уместна и при ином развитии событий – более для него предпочтительном.

– Спасибо, ваша светлость, – не поднимая глаз, сказала мисс Лили. – Я верну ее завтра. – Она потянула за свой конец, но Маркус стиснул свой конец сорочки в кулаке.

– В этом нет необходимости. У меня их много. И к тому же мне бы не следовало надевать ее на себя после того, как вы надевали ее на голое тело, вы не находите?

Ему почудилось или его слова действительно повергли ее в дрожь?

После этого Маркус разжал кулак, и Лили торопливо выхватила у него сорочку и, туго ее свернув, прижала к груди.

– Спасибо. А теперь, если позволите, я бы хотела проведать Роуз.

С этими словами она бросилась наутек, оставив Маркуса одного в раздумьях о двух особах женского пола, которых он только сегодня впустил в свою жизнь. И у него закралось подозрение – нет, он знал наверняка, – что его жизнь уже никогда не будет прежней.

Лили опрометью неслась по коридору, борясь с искушением уткнуться носом в заветный сверток. Искушение оказалось сильнее ее. Лили забежала к себе в комнату лишь затем, чтобы оставить там его сорочку, и тут же вернулась в коридор, а оттуда – в спальню Роуз.

Девочка лежала под одеялом, крепко обнимая новую куклу по имени Мэгги, а мистер Сопелкин, устроившись на приступке к кровати, старательно себя вылизывал.

– Она уснула через пятнадцать минут после вашего ухода, бедняжка, – сказала горничная по имени Этта. – Такая милая девочка!

– Спасибо, что посидели с ней.

Этта с достоинством кивнула и тихо выскользнула из комнаты – не горничная, а сама тактичность. Лили присела на край широкой и исключительно удобной кровати. Не кровать, а само совершенство! Не стоит забывать, что в доме герцога все и вся должно быть только самого лучшего качества – от прислуги до мебели. Эта кровать оказалась вдвое шире той, что стояла в маленькой съемной квартире Лили, а ведь кровать герцога была раза в два шире той, на которой спала Роуз. Лили знала, какая у него кровать. Она побывала в его спальне.

Что было верхом неприличия. При мысли об этом у Лили свело живот. Хотя, возможно, виной тому было миндальное пирожное, которым угостила ее кухарка по имени Партридж.

Роуз приподняла голову от подушки. Глаза у нее были все еще сонными.

– Хорошо вам спалось, мисс Роуз? – спросила Лили, переходя на «вы».

Роуз кивнула.

– Этта рассказала мне сказку, мистер Сопелкин убаюкал меня мурлыканьем, а Мэгги сказала, что ей здесь нравится.

– Вот и славно. Не хотите ли почистить перышки перед ужином? Я не знаю, где его накрывают, но вы, должно быть, сильно проголодались.

Роуз задумчиво наморщила лоб.

– Вообще-то, я не очень голодна. Я попила чаю, когда приехала. С герцогом. К чаю были миндальные пирожные.

Все как в готическом романе. Чай с герцогом, пожирателем дамских сердец.

– Завтра мы поедем покупать новую одежду.

Роуз состроила недовольную рожицу.

– Не люблю ходить за покупками. Можно мне остаться здесь с мистером Сопелкиным?

«И отдать мое сердце на съедение герцогу Сердцееду?»

– Завтра будет видно, – бодрым голосом сказала Лили. – Посмотрим, какое у вас будет настроение. Сегодня был трудный день. – Лили запнулась перед словом «трудный». С одной стороны, ей не хотелось лишний раз напоминать о печальных обстоятельствах, приведших Роуз в этот дом, с другой – она хотела дать девочке понять, что готова ее выслушать, поддержать и утешить, если она того хочет.

– Да, так и есть, – кивнула Роуз, словно в подтверждение чего-то само собой разумеющегося.

– Да, – словно попугай, повторила Лили. Собственно, тема была исчерпана. Говорить было не о чем. Может, стоит начать обучение Роуз с объяснения азов светской беседы. Но вначале придется объяснить, что такое тавтология, потому что без нее никакая приличная беседа невозможна. Пусть уяснит, что день – это день, а кот – это кот и даже кукла, о боже, является куклой.

Лили улыбнулась про себя, подумав, что герцог, скорее всего, оценил бы шутку.


– Чаю, Томпсон.

– Чаю, ваша светлость? – То, что Маркус заметил удивление Томпсона, означало, что дворецкий испытал настоящее потрясение. Потрясение, сравнимое с тем, что испытали жители античных Помпей, когда мир начал рушиться у них на глазах. Трудно представить катастрофу столь же гигантских масштабов, способную повергнуть Томпсона в шок. Разве что если вместо десяти заказанных к завтраку рогаликов из пекарни принесут целую дюжину.

Маркус оторвал взгляд от газеты.

– Принесите чаю, Томпсон. – Если уж он вознамерился стать ответственным отцом, кем он, черт побери, и являлся, то он будет пить чай, а не бренди.

Потому он и сидел в библиотеке, а не в иной, более располагающей к увеселениям, комнате, читая газету и дожидаясь чаю. А не пил бренди бутылками в компании своих новых приятелей.

«И “не жуировал” с гувернанткой», – прошептал голос у него в голове.

Неужели всего двенадцать часов назад он испытывал фрустрацию из-за того, что жизнь его идет, как ему казалось, куда-то не туда? Разве ему не хотелось найти себе занятие, которое могло бы увлечь человека его ранга и титула и при этом не завести его туда, откуда ему не выбраться? То есть в ловушку под названием «узы брака»?

У Маркуса было такое ощущение, словно он ничего в жизни не добился. Нет, он точно знал, что до сих пор не сделал ничего стоящего. А теперь у него появился шанс исправить этот досадный промах.

Возможно, изменив к лучшему жизнь одного маленького, но во всех смыслах близкого ему человека, он смог бы позволить себе делать то, что ему на самом деле хочется делать, даже если это и будет не совсем правильно. Или совсем неправильно.

Сможет ли он смотреть на себя в зеркало, если даже не попытается направить жизнь дочери в верное русло?

Дверь, слава богу, открылась до того, как он успел ответить на этот вопрос. Томпсон самолично принес чайный поднос и водрузил его на приставной столик возле письменного стола, за которым сидел Маркус.

– Налить вам чаю, ваша светлость?

– Нет, спасибо. Я и сам в состоянии. – Потому что пока он вживался в роль благопристойного герцога, суета вокруг собственной персоны ему только мешала. И какое ему дело до того, что всем прочим герцогам эта суета ничуть не мешает?

– Как скажете, – сказал Томпсон с поклоном и, судя по всему, собрался выйти за дверь, но Маркус остановил его взмахом руки.

– Подождите. Если кто-нибудь спросит, кем мне приходится мисс Роуз, скажите, что она дочь моей кузины. Недавно скончавшейся кузины, если точнее.

А интересоваться будут. Можно не сомневаться.

Томпсон кивнул.

– Конечно, ваша светлость. Если вам понадобится что-то еще, звоните.

Маркус что-то нечленораздельно промычал, и Томпсон вышел, неслышно прикрыв за собой дверь, оставив Маркуса наедине с его чаем, газетой и, скорее всего, с одним или двумя котами, которые прятались где-то поблизости.

Мистер Сопелкин – так Роуз назвала черного кота. С белыми пятнами. От Маркуса не укрылась ответная улыбка мисс Лили, когда он сказал, что кот не может называться черным, если у него есть белые пятна. Когда же в последний раз кто-нибудь вместе с ним улыбался сказанной им шутке?

Ах да, вспомнил. Вчера. Смитфилд. Его новый лучший друг. Который – господи, о чем он только думал? – придет на званый ужин уже в следующую среду и приведет с собой своих сестер и мужей сестер. Надо не забыть разослать приглашения, которые еще предстоит написать, причем так, чтобы комар носу не подточил! Маркус никогда прежде не писал приглашений, тем более не писал их по всем правилам хорошего тона.

Если от одного этого ему не захочется послать все к черту и сбежать отсюда куда глаза глядят… Но погодите, ему уже хочется сбежать отсюда! Но он выдержит и это испытание, и все последующие, и все ради новообретенного себя – живого воплощения пристойности.


Все. Хватит тянуть время. Лили уже давно умылась, расчесала волосы и прибрала и без того прибранную комнату.

Время шло к полуночи, а ведь ее работа начнется с пробуждением Роуз, и к этому времени она уже должна быть во всеоружии.

Ничего не поделаешь: придется снять с себя одежду и надеть ночную рубашку.

Лили давно уже положила эту рубашку на середину предсказуемо необъятной кровати, где она (его сорочка) вот уже не меньше часа одиноко лежала без дела.

Если не считать делом то, что она (его сорочка) напрочь лишила девушку душевного покоя.

Весь ее, Лили, опыт общения с противоположным полом сводился к чисто служебным отношениям с поставщиками, обслуживающими бордель. Почти все эти мужчины были людьми семейными, и никто из них не позволял себе в отношении Лили никаких вольностей, а что до клиентов заведения, то она их, слава богу, никогда не видела, поскольку работала в полуподвальной комнатке возле прачечной, выходящей окнами на хозяйственный двор.

– Это всего лишь ночная сорочка, – сказала себе Лили. – И то, что я сейчас ее надену, ровным счетом ничего не значит. – К тому же спать совсем без ничего было бы куда неприличнее.

Так и не убедив себя в том, что не собирается совершать ничего предосудительного, Лили завела руки за спину, чтобы расстегнуть пуговицы на платье. Застежка на спине всегда вызывает проблемы с одеванием и раздеванием, и сейчас привычная физическая трудность процесса усугублялась угрызениями совести, создававшими еще больший дискомфорт. К тому времени, как платье было расстегнуто, Лили покрылась испариной.

Бросив еще один опасливый взгляд на ночную сорочку и убедившись в том, что она по-прежнему лежит неподвижно, Лили принялась расшнуровывать корсет. За корсетом настала очередь нижней рубашки. Разоблачаясь, Лили, покусывая губу, выстраивала картину сегодняшнего дня. Встреча с Роуз, герцог Сердцеед, сказочные перспективы для агентства, устрашающее фойе, пугающее множество дверей, ядовито-розовая комната, наводящая на мысль о воспаленном горле, а теперь еще и эта рубашка?

От такого набора у любого авантюриста голова пойдет кругом, что уж говорить об осторожной, осмотрительной, уравновешенной, методичной любительнице порядка, какой Лили себя видела. Или какой она хотела себя видеть.

Лили взяла сорочку в руки и надела ее.

Ну вот. Ничего страшного. Так же легко и просто, как прикинуться гувернанткой.

Или благополучной женщиной.

Притом что было бы неразумно требовать от всех лиц мужского пола безупречности в одежде, для джентльмена, а тем паче для герцога, безупречность во всем, что касается внешнего вида, – непреложный закон. Если же герцога случайно увидят в наряде, не вполне отвечающем требованиям этикета, ему следует вести себя так, словно он выглядит комильфо (даже если герцог не говорит по-французски).

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 8

– Неохота мне ехать за покупками. – Роуз обиженно надула губы.

– Мне не хочется ехать за покупками, – назидательным тоном поправила Лили девочку и едва удержалась от улыбки, встретившись взглядом с Роуз, которая разом повеселела. – То есть я не хочу сказать, что вы можете остаться дома, я просто показываю, как грамотно оформить мысль.

– Мне не хочется ехать за покупками, – повторила Роуз. Сдаваться она явно не собиралась. Лили подумала о том, как сильно ее воспитанница сейчас похожа на своего отца, и вновь едва сдержала улыбку. – Я хочу остаться здесь с мистером Сопелкиным и Мэгги. Мы будем пить чай. С миндальными пирожными! – Роуз, очевидно, считала, что миндальные пирожные – необычайно сильный аргумент, способный убедить кого угодно.

И Лили не могла не согласиться с девочкой. Пить чай с миндальными пирожными в обществе кота и куклы куда менее хлопотно, чем вместе с герцогом приобретать одежду для нее и ее гувернантки.

Роуз, должно быть, почувствовала, что Лили готова уступить, и, растянув рот в просительной улыбке, кокетливо захлопала ресницами.

– Пожалуйста! – взмолилась Роуз.

– Нам надо спросить у герцога.

– Он согласится, – доверительно сообщила ей девочка. И Лили была с ней согласна, поскольку он уже говорил, что не имеет опыта общения с маленькими детьми, а перспектива провести с недовольным ребенком несколько часов могла бы заставить дрогнуть и самых опытных родителей.

– Увидим, – сказала Лили.

Когда Роуз объявила герцогу о своем нежелании ехать с ним, тот лишь равнодушно пожал плечами.

– Если вы не хотите, никто вас заставлять не станет. Но вам придется положиться на наш с мисс Лили вкус и поверить, что мы выберем для вас все самое лучшее.

Можно было не сомневаться. И, конечно, когда он будет покупать ей одежду, она будет стоять с ним рядом. И некому будет разбавить компанию и понизить градус напряженности.

Роуз кивнула не глядя; она была слишком занята кормлением Мэгги, которой, похоже, тоже не очень нравилась копченая селедка.

Герцог поверх головы девочки взглянул на Лили, и она увидела искорки смеха в его глазах. Словно он знал, что с ней творится при мысли обо всех тех долгих минутах, что им предстоит провести наедине друг с другом. И даже не о минутах, а о часах!

– Через полчаса выезжаем, – резюмировал герцог.

Лили очень старалась сохранить бесстрастное выражение лица.

– Конечно, ваша светлость. Я только попрошу одну из горничных присмотреть за мисс Роуз, если это вас устроит.

– Делайте то, что считаете нужным. Меня устроит все то, что устроит вас.

Он был бы просто идеальным работодателем, если бы так разрушительно не действовал на ее психику. Разумеется, Лили не стала говорить об этом вслух.

Убедившись в том, что Роуз остается в надежных руках Этты и в окружении милых ее сердцу старых знакомых, мистера Сопелкина и Мэгги, и еще одного нового друга – рыжего кота, которого Лили видела вчера в обществе герцога и которому Роуз сегодня дала имя Апельсин, Лили отправилась поджидать герцога в фойе. Лакей подал ей плащ, и девушка не могла не заметить, что в контексте роскошного особняка герцога Резерфорда ее плащ выглядит еще более жалким и потрепанным, чем ей до сих пор казалось. Неудивительно, что он решил, будто она покупает одежду у старьевщика.

– Вы уже оделись? Пойдемте, – отрывисто бросил герцог и, первым подойдя к двери, вышел из дома, даже не подумав придержать дверь для нее. Надо признать, что сегодня герцог не отличался избыточной галантностью. Но с этим жить можно.

Лили мелко семенила следом, не успевая за его широким шагом. Оставалось надеяться, что герцог не прикажет кучеру трогать, не дождавшись, пока его нерасторопная гувернантка вскочит на подножку кареты.

Лили бегом бросилась к карете, но вдруг увидела торчащую из глубины салона руку. Руку герцога, разумеется. Даже его отдельно взятая рука обладала какой-то особой аристократической аурой. Лили уцепилась за протянутую руку и, забравшись в салон, устроилась напротив герцога, сидящего по ходу движения. В салоне экипажа было темнее, чем снаружи, и глазам потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку. Однако ушам ее не требовалось ни к чему привыкать.

– Садитесь рядом со мной, – скучающим тоном приказал герцог.

– Но для чего… Хорошо, как скажете, – вовремя спохватившись, ледяным тоном сказала Лили, пересаживаясь к герцогу.

Он усмехнулся.

– Наша первая остановка у ателье мод, – счел нужным сообщить ей герцог.

– Первая? А сколько их будет всего? – не подумав, воскликнула Лили и сразу поморщилась, неприятно удивленная звуком собственного голоса, представлявшим что-то среднее между писком и визгом. – То есть, – поспешила поправиться она, – я хотела сказать, что мы, конечно, можем заехать хоть в десять мест – все на ваше усмотрение, но я не рассчитывала, что поездка займет столько времени.

– С вашей подопечной все будет в порядке. Я высоко ценю ваше ответственное отношение к работе, но мне кажется, что Роуз требуется время, чтобы приспособиться к новой ситуации, и она, судя по всему, очень довольна тем, что ее оставили дома в компании котов и куклы.

– Так куда мы едем?

Лили скорее почувствовала, чем увидела, как он пожал плечами.

– Вы говорили, что Роуз нужны школьные принадлежности, и я подумал, что мы могли бы приобрести их сегодня. И поскольку мы вернемся не очень скоро, я подумал, что мы могли бы заехать куда-нибудь перекусить. То есть пообедать.

– Пообедать? Вместе? Но это…

– Непристойно? – перебил ее герцог, и в голосе его она уловила какую-то странную нотку. – Послушайте, я многим готов пожертвовать ради пристойности, но только не надо мне говорить, что я не могу прилюдно поесть в компании гувернантки моей дочери. – После довольно продолжительного молчания, которое Лили не решилась нарушить, герцог заговорил вновь, на этот раз почти без эмоций: – Прошу прощения за раздраженный тон. Вы его не заслуживаете.

– Не мне вас судить, ваша светлость. – Она смотрела в окно, словно то, что находилось снаружи вызывало у нее больший интерес, чем тот, кто сидел напротив, тогда как дело обстояло с точностью до наоборот.

– Вы акцентируете свое подчиненное положение, – со вздохом констатировал Маркус. – Зачем? Какой в этом смысл? Неужели мы не можем прийти к согласию хотя бы по одному пункту? Надеюсь, мы оба хотим, чтобы Роуз была окружена максимальной заботой и вниманием?

– Разумеется, ваша светлость, – сдержанно согласилась Лили.

– И перестаньте же постоянно называть меня «ваша светлость»! Это ужасно раздражает.

– Тогда как мне вас называть? – спросила она. – Имя Мистер Сопелкин уже занято, и я не думаю, что вы хотели бы, чтобы я называла вас Апельсином.

Он засмеялся в ответ, и его смех отозвался приятными вибрациями где-то в глубине ее тела. Его неоднозначное отношение к субординации и опасно либеральные взгляды должны были насторожить Лили. С ним так легко забыть о разделявшей их пропасти! Один неверный шаг – и она улетит в бездну. Вот уж действительно Коварный герцог, герцог Сердцеед, который совсем не похож на герцога. Не похож, если закрыть глаза на его положение в обществе, его деньги, его могущество и, конечно, количество комнат в его доме. Так сколько же комнат в его доме? Стоит ли спросить его об этом или лучше самой пересчитать?

– Просто называйте меня «ваша светлость» через раз, – весело предложил непохожий на герцога герцог. – Я знаю, что вам известно, какой у меня титул, и, смею надеяться, я не настолько глуп, чтобы не осознавать, что вы говорите со мной, а не с кем-то еще. Таким образом, полагаю, мы можем обойтись без излишних пристойностей.

Его предложение вызвало в ней самый живой отклик. Вернее сказать, самый жаркий отклик. И этот жар возник в совершенно конкретном месте – внизу живота. Отказ от пристойностей – это так… опасно.

– Да, ваша… То есть да, хорошо.

– Превосходно. Я рад, что этот вопрос решен. – И вновь пауза, на этот раз непродолжительная. – Хотя, если вы желаете обращаться ко мне «Апельсин», меня это вполне устроит. – Сейчас он определенно ее дразнил. И самое ужасное заключалось в том, что ей хотелось отплатить ему той же монетой.

Но она не могла дразнить человека, у которого служила, не рискуя тем, чем не имела права рисковать: своим сердцем, своей должностью и – о да! – своим будущим.

Пожалуй, он еще никогда не получал такого удовольствия. Если не брать в расчет запретных удовольствий. А возможно, и с их учетом. У него не было ровным счетом никаких претензий к ее моральным качествам: о такой приличной гувернантке можно было только мечтать. Возможно, именно это его и подзадоривало.

Он не мог позволить себе зайти слишком далеко, но то, что он мог себе позволить (и позволял), было восхитительно. Совершенно неожиданная побочная выгода от признания своего отцовства. С появлением в его доме незаконнорожденной дочери возникла необходимость стать приличным человеком, что подразумевало в том числе потребность нанять гувернантку для девочки. Ту, которую он сейчас с таким упоением дразнил.

Карета остановилась у салона одежды, и та самая гувернантка буквально выпорхнула наружу, и напряженно приподнятые плечи ее красноречиво указывали на то, что она недовольна им лично и ситуацией в целом.

Маркусу так хотелось рассмеяться!

Лакей открыл дверь в салон, и они вошли. При виде мисс Лили, которая вошла первой, хозяйка салона неодобрительно поджала губы, но, заметив вошедшего следом Маркуса, расплылась в угодливой улыбке.

– Чем могу быть вам полезной, милорд? – любезно спросила хозяйка – женщина средних лет, все еще довольно привлекательная, нарядно и модно одетая, в отличие от мисс Лили.

– Нам нужна одежда для этой леди, – сказал Маркус, указав на Лили.

И с каких это пор он стал про себя называть ее Лили? Это случилось где-то между размышлением о том, во что мисс Лили одета, и указывающим на нее жестом. То есть только что.

Лицо хозяйки салона превратилось в кривую маску с презрительно поджатыми губами.

– Я не уверена, милорд, что мое заведение подходит для ваших целей.

– Я гувернантка герцога Резерфорда, и он требует от меня одеваться соответственно своему статусу. – Лили говорила негромко и вежливо, что входило в острое противоречие с тем, как ему самому хотелось обратиться к лавочнице.

И вновь с лицом лавочницы произошла разительная перемена. Взгляд прояснился, на губах появилась приветливая улыбка.

– Ах да, конечно, ваша светлость, – сказала она с подкупающим подобострастием. – У меня есть как раз то, что вам нужно, и уже в готовом виде. Одна из моих клиенток передумала забирать сшитые для нее вещи. Если и потребуется подгонка по фигуре, то самая минимальная.

– Она не станет носить то, что не подошло вашей клиентке, – прорычал Маркус, но тут вмешалась Лили. Очень вовремя. И уже не в первый раз.

– Какое удачное стечение обстоятельств! Можно примерить вещи?

Хозяйка салона в растерянности переводила взгляд с герцога на его гувернантку и обратно. Маркус скрестил руки на груди.

– Вы слышали, что она сказала? Принесите вещи!

– Да, конечно, ваша светлость, – произнесла лавочница и, метнув в сторону герцога испуганный взгляд, шмыгнула за дверь, ведущую в служебные помещения.

Как он не любил эти взгляды, полные благоговейного ужаса! Насколько лучше, когда на тебя смотрят не сквозь призму титула, а без лишней оптики, как на всех прочих. Тогда ты хотя бы знаешь, какие чувства вызывает у людей твоя персона без прикрепленного к ней титула. Маркус, что называется, имел возможность почувствовать разницу. До вступления в наследство взгляды на его личность варьировались в куда более широком диапазоне.

И среди этого широкого диапазона был и тот взгляд, каким смотрела на него сейчас его гувернантка.

– Чем вы теперь недовольны? – спросил он. – Я позволил вам поступить по вашему усмотрению.

Она очень женственно хмыкнула. Не то чтобы он часто слышал этот звук в исполнении дам. Честно говоря, леди в своем абсолютном большинстве не хмыкают. Особенно в присутствии герцогов.

Ему это женственное хмыканье очень понравилось.

– Будь на то моя воля, вы бы не приобретали для меня вообще никакой одежды, – сказала Лили. И тут глаза ее расширились от ужаса – она осознала, насколько двусмысленно прозвучала ее фраза. – Это неприлично, – добавила она почти машинально.

– Неприлично, – повторил Маркус и подошел к ней ближе. – Что именно вы считаете неприличным, мисс Лили? Не соблаговолите ли вы огласить весь список? Если он получился у вас слишком длинным, то позвольте это сделать мне. Вы хотите, чтобы я перечислил все то, что считаю неприличным?

Он стоял всего лишь в шаге от нее, но Лили не попятилась, не отстранилась даже, как он ожидал. Она стойко держала оборону.

И ему это тоже нравилось.

– Не стоит, ваша светлость, – сквозь зубы процедила гувернантка.

Маркус продолжал надвигаться на нее, еще не вполне определившись со своими намерениями. Появление запыхавшейся лавочницы с охапкой дамских нарядов, едва помещавшихся у нее в руках, остановило его наступление.

– Вот те вещи, о которых я говорила, ваша светлость. И еще, конечно, у меня есть шляпки, перчатки и шали, а также чулки и прочие деликатные предметы дамского туалета, без которых не обойтись юной леди, которая желает быть прилично одетой.

– Прилично одетой, говорите, – с несколько двусмысленной интонацией повторил Маркус, намеренно вгоняя Лили в краску.


– Признайтесь, – сказал он, когда, покончив со всеми делами в модном салоне, они вернулись в карету, – не так уж это ужасно – приобретать новые наряды. И сейчас вы одеты вполне прилично, сообразно статусу гувернантки.

Лили, скромно потупившись, разгладила складки нового наряда. Миссис Уилсон успела сделать все необходимые подгонки, пока они с герцогом выбирали одежду для Роуз. А потом он настоял на том, чтобы Лили немедленно переоделась во все новое.

Этот наряд был лучшим из всего того, что ей довелось носить. Темно-зеленое платье с простой вышивкой на лифе и не слишком широкой юбкой. И рукава были похожи на рукава, а не на ненавистные надутые баллоны.

Вполне достойный наряд для гувернантки: скромный и респектабельный, если верить заверениям миссис Уилсон, которая то и дело бросала нервные взгляды на герцога. Лили не могла не согласиться с хозяйкой салона в том, что платье ей очень к лицу. Оно чудесно на ней сидело. И Лили прекрасно себя в нем чувствовала. И даже больше чем прекрасно. Она чувствовала себя красивой – нечто для нее совершенно новое и непривычное.

Лили, конечно, знала, что смотреть на нее не противно, но, увидев свое отражение в зеркале ателье, затаила дыхание. Платье облегало фигуру, подчеркивая такие ее неоспоримые достоинства, как высокую пышную грудь и тонкую талию. И цвет был ей к лицу. Глаза словно сделались ярче, горели как изумруды.

– И сейчас вас смело можно выпускать на прогулки с Роуз, – продолжил герцог. Лили так глубоко ушла в себя, что вздрогнула, услышав его голос. – Теперь ни у кого язык не повернется сказать, что герцог Резерфорд нанимает на работу всякий сброд. – Тон у него был вполне доброжелательно шутливый, но Лили его слова задели за живое, и не только задели, но и испугали не на шутку.

Какой наряд на нее ни надень, он не превратит ее в добропорядочную женщину. Клеймо непристойности останется на ней на всю жизнь. Она работала в борделе и была совладелицей маленького отважного агентства, которое оказывало помощь другим женщинам с нелегкой судьбой. Женщинам, чьи жизни окажутся безвозвратно загубленными, если она провалит взятую на себя миссию.

Может, ей стоит меньше печься о моральном облике своего хозяина и больше о своем собственном? Она не может позволить себе промашки, не может дать ни единого повода для сплетен.

Герцог галантно предложил ей опереться на его руку.

– Я веду вас в ресторан на ленч. Смею заверить, ресторан я выбрал самый респектабельный, если не сказать чопорный.

– Благодарю вас, ваша светлость, – произнесла Лили, с трудом подавив желание показать ему язык, когда он, вполне ожидаемо отреагировав на «вашу светлость», бросил на нее хмурый взгляд. – Вы сказали, чтобы я называла вас вашей светлостью через раз, и я не забываю считать. Можете не сомневаться.

Он не стал реагировать на ее выходку, и она была ему за это благодарна.

– Мы купим все, что вам нужно для обучения Роуз, после обеда. Не знаю, как вы, но я ужасно проголодался.

Ресторан действительно был образцом респектабельности, и, как только метрдотель увидел, кто пришел к нему обедать, их обслужили по высшему разряду. С тех пор как Лили перебралась в столицу и стала снимать комнату, в которой готовить было негде, она позволяла себе поесть горячего не чаще одного раза в сутки и, разумеется, выбирала для этой цели самые недорогие пабы. В той, прежней, жизни в имении отец ее славился хлебосольством на пятьдесят миль окрест. К столу подавалось все самое лучшее. Но уже тогда Лили очень хорошо понимала, что каждое такое застолье стремительно приближало их к полному краху. И так продолжалось до тех пор, пока черный день и в самом деле не настал.

Одним словом, сегодня впервые за несколько лет удовольствие от вкусной еды не омрачало чувство вины. Герцог, разумеется, сделал заказ за них обоих, даже не подумав поинтересоваться, что ей нравится и чего ей хочется. И, по правде сказать, он угадал с выбором. Лили нравилось все, что им принесли: и нежный запеченный цыпленок, и молодой картофель с вкуснейшим зеленым горошком.

– Все было удивительно вкусно. Спасибо, – от души поблагодарила его Лили и сделала глоток вина – первый в жизни. До сих пор она ничего крепче чая не пила. Она купалась в роскоши, и ни одной мысли о неуместности ее нахождения здесь, в этом солидном дорогом ресторане, в обществе самого Великого и Ужасного герцога Резерфорда у нее не возникло.

– На здоровье. И вам спасибо. – Откинувшись на спинку стула, он пристально смотрел на нее. – Я благодарен вам за то, что вы так быстро нашли подход к Роуз. Сразу видно, что у вас богатый опыт работы. – Прочистив горло, он уставился куда-то поверх ее головы. – Я совершенный профан в вопросах воспитания, поскольку мой личный опыт едва ли можно назвать полезным.

Это признание прозвучало почти трагично. Словно быть наследником герцога, а герцогом тем более – не привилегия, а обуза.

– Каким было ваше любимое занятие в детстве? – спросила Лили.

– Помимо издевательства над крестьянами? – с ухмылкой спросил он, и она, не удержавшись, усмехнулась в ответ. – Я вырос в деревне, в семье помещика средней руки, – продолжил он.

«Как и я», – с удивлением отметила Лили.

– Когда вы переехали в Лондон? – Лили жила здесь всего пару лет, и она скучала по деревне. Сильно скучала. Но там, где она выросла, денег не заработать, да и ехать больше было не к кому. Мать умерла два года назад, отец еще раньше, не оставив семье ни пенни. А сестра… Сестра ее вот уже почти двадцать лет как лежала в могиле.

Решив, что лучше быть сиротой сытой, чем сиротой голодной, Лили, похоронив мать, приехала в Лондон искать работу.

– Я перебрался в Лондон, когда унаследовал титул, – сказал герцог и, видимо, посчитав что-то в уме, добавил: – Это случилось пять месяцев и шестнадцать дней тому назад. Но в деревне я не живу уже давно. В одиннадцать лет меня отправили в школу, и на каникулах я оставался там. А потом я несколько лет путешествовал по Европе.

Лили открыла рот, чтобы спросить, как так вышло, что он оставался на каникулах в школе, если его семья жила в деревне, но вовремя опомнилась и не стала задавать этот слишком уж личный и чреватый непредсказуемыми осложнениями вопрос. Что она будет говорить, если он задаст ей похожий вопрос? Лучше держаться подальше от опасных тем.

– Я никогда не была в Европе, – произнесла Лили, умолчав о том, что уклад жизни английского мелкопоместного дворянства ей знаком изнутри. – Чем вы там занимались?

– Тем же, чем и в детстве, – усмехнувшись, ответил герцог. – Я гулял. Я люблю слушать тишину, если вы понимаете, о чем я. – Он говорил тихо и задушевно, словно делился сокровенным с близким человеком.

– Я понимаю, о чем вы говорите, – кивнув, сказала Лили. – В Лондоне часто слишком шумно, и мне порой хочется сбежать туда, где никто ничего не говорит.

– Если бы вы были герцогом, – с ироничной усмешкой произнес он, – вы могли бы просто приказать им всем замолчать.

Лили, рассмеявшись, ткнула пальцем ему в плечо.

– Да ладно! Вы ведь из тех, кто громко лает, но не кусает! – воскликнула она и, опомнившись, обмерла от ужаса. К ее чести, она сумела справиться со страхом и, сделав вид, что ничего особенного не произошло, добавила: – Вернее сказать, кусает в самом крайнем случае. И, как мне показалось, хозяйка салона едва не довела вас до крайности. – Лили окинула взглядом свое платье. У нее действительно никогда не было одежды лучше этой. – Кстати, спасибо вам за наряд.

Герцог самодовольно ухмыльнулся.

– Я хотел добиться того, чтобы о вас и Роуз судили исключительно по вашим личным качествам.

– Потому что в своем естественном виде мы так отвратительны? – с насмешливым вызовом спросила Лили.

Герцог покачал головой.

– Вы ведь знаете, как устроен мир. Я хочу, чтобы Роуз не чувствовала себя отверженной. Я хочу, чтобы она ощущала себя окруженной заботой, чтобы у нее не было в мыслях, что она появилась на свет по недоразумению. Даже если… – Он замолчал, не закончив предложение, все было понятно и так. – Как бы там ни было, я просто хотел поступить по совести, – закончил он и пригубил еще вина.

– Может, вы как-нибудь захотите взять Роуз с собой на прогулку? Чтобы послушать тишину?

Он встретил ее взгляд и почти неохотно улыбнулся.

– Вы думаете, ей бы этого хотелось?

Лили кивнула. При мысли о том, что ее отцу никогда не приходила в голову мысль взять ее с собой на прогулку, чтобы «послушать тишину», у Лили комок встал в горле.

– Да, я так думаю, – ответила она.

Герцог никогда не должен демонстрировать неуместные эмоции. «Я буду делать, что хочу».

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 9

– Я хочу сама, – сказала Роуз и, взяв в руку карандаш, старательно принялась водить им по бумаге, высунув от напряжения кончик языка.

Урок проходил в классной комнате. Рано утром Лили уже побывала здесь и разложила на столе все те разнообразные школьные принадлежности, что они с герцогом приобрели накануне. На первом занятии Лили лишь собиралась оценить познания девочки в грамоте и счете, а также ее представления об окружающем мире. Лили ждало приятное удивление: Роуз оказалась куда осведомленнее, чем можно было бы подумать, зная об обстоятельствах ее жизни. Роуз росла в любви, даже если они с матерью жили очень скромно, если не сказать бедно.

Лили была рада за свою воспитанницу – она знала не понаслышке, что делает с человеком отсутствие любви или даже ее нехватка. Да, мать любила ее, но, когда пришло время трудных решений, опустила руки, и слабоволие в конечном итоге свело ее в могилу. Не желая повторить судьбу матери, Лили дала себе слово, что будет работать изо всех сил и не даст себе пропасть.

– Начинайте писать букву сверху, так легче, – произнесла Лили, прикоснувшись пальцем к жирно пропечатанной букве «А» в начале строчки. – Поставьте точку вверху, где сходятся ножки у буквы. Представьте, что эти ножки – ленты, за которые держатся дети, играя в карусель.

У Роуз загорелись глаза.

– Я видела майский столб с лентами и даже бегала вокруг него с другими ребятами. В прошлом году мы с мамой ходили на ярмарку. Мама была такая красивая в тот день!

«Должно быть, ее мама и правда была красивой женщиной», – подумала Лили. Роуз, отмытая и хорошо выспавшаяся, оказалась прехорошенькой девочкой. Темные громадные глаза она, вне всякого сомнения, унаследовала от отца, но нос, к счастью, у нее был не отцовский – маленький и вздернутый, очень милый и женственный носик.

– Что вам с мамой больше всего нравилось делать вместе?

Роуз склонилась над бумагой, не отрывая глаз от рождающейся буквы «А».

– Она рассказывала мне сказки. И читала книжки, как вы. Мне нравились эти истории.

– Прекрасно, мисс Роуз, – проговорила Лили, глядя на законченную букву. – А какие сказки вы больше всего любите?

Роуз оторвала глаза от листка и посмотрела на свою гувернантку.

– Волшебные сказки. С принцами и драконами. Мне нравятся драконы.

– Мне тоже нравятся принцы и драконы. Не хотите попробовать написать следующую букву алфавита? Кстати, вы не напомните мне, что это за буква? – спросила Лили, задумчиво склонив голову набок.

– «Б»! – громко крикнула Роуз, вызвав у Лили улыбку.

– Да, все верно. А вы помните, как она выглядит?

Роуз как будто собиралась сказать, что она, конечно, помнит, а как же иначе, но вдруг покачала головой, неохотно признавшись в том, что не помнит.

Роуз унаследовала не только отцовские глаза, но и кое-какие черты его характера.

Лили взяла карандаш и начала рисовать букву рядом с буквой «А».

– Рисуем столбик, сбоку пририсовываем круглый горбик, а сверху навес.

Роуз взяла карандаш и стала рисовать под буквой, нарисованной Лили, свою букву. Старательность девочки, ее умение сосредоточиться были выше всяких похвал. Лили любовалась своей ученицей.

– Какие слова начинаются с буквы «Б»? – спросила Лили. – «Кот» с этой буквы начинается?

Роуз презрительно поджала губы.

– Конечно, нет. «Кот» начинается с… – Роуз растерянно замолчала.

– А «Бабочка» начинается с «Б»?

– Да. И еще «бант», и «ботинки», и «батон».

– Очень хорошо, – сказала Лили. – И буква «Б» у вас вышла очень красиво.

Роуз улыбнулась, довольная тем, что ее похвалили.

Услышав доносящиеся из коридора звуки приближающихся уверенных и твердых шагов, учительница и ученица одновременно обернулись.

– Герцог! – воскликнула Роуз едва ли не раньше, чем герцог вошел. – Мы учим буквы. А вы знаете, что мисс Лили думает, что «кот» начинается с «Б»?

Герцог перехватил взгляд Лили.

– Тогда, может, вам следует учить мисс Лили грамоте, – произнес он серьезным тоном. Глаза его при этом смеялись.

– Она пишет буквы лучше меня, – нехотя признала Роуз. – Так что, наверное, лучше пусть она меня учит.

– Понимаю, – сказал герцог, делая вид, что внимательно изучает листок, на котором писали гувернантка и ее ученица. – Вообще-то я шел сюда, чтобы спросить, не могли бы вы провести со мной пару часов, мисс Роуз? У мисс Лили после обеда выходной, а у меня нет никаких планов на остаток дня.

То, что он просил у дочери позволения побыть с ним – просил, а не требовал, – растрогало Лили почти до слез. А увидев, как осветилось радостью маленькое личико Роуз, девушка захотела смеяться и плакать одновременно.

– Да, могла бы. А поесть мы успеем?

– Само собой. – Герцог протянул девочке руку, и та доверчиво вложила свою ладошку в его ладонь.

– Прошу нас извинить, мисс Лили, но я вынужден забрать у вас эту юную леди, поскольку вторую половину дня, согласно нашей договоренности, она проводит со мной.

– Приятного вам времяпрепровождения, ваша светлость, – сказала Лили, стараясь не слишком широко улыбаться, глядя на герцога и его дочь.


– Лили, как здорово, что ты пришла! – радостно воскликнула Аннабель, когда Лили переступила порог маленькой квартиры на первом этаже, гордо именуемой офисом их агентства. – Ну, скорее рассказывай. Так какой он, тот герцог, что тебя нанял? И у кого ты теперь гувернантка? У мальчика? Девочки? И сколько…

– Если ты дашь мне хоть слово вставить, я все расскажу, – смеясь ответила Лили.

Подруги прошли в крохотную комнатку, служившую хозяйкам агентства кухней и столовой, и сели за стол. В этой же комнате, случалось, поили чаем женщин с нелегкой судьбой, чьим трудоустройством в основном и занималось агентство. Во время чаепития этим женщинам задавали разнообразные вопросы, и решение о том, стоит ли браться за их трудоустройство или нет, принималось на основании полученных ответов, и то, что могло бы сойти за обычную женскую болтовню, было самым настоящим собеседованием.

Лили заняла место, обычно занимаемое соискательницами.

Она надеялась, что это не дурное предзнаменование.

Следующие четверть часа Лили практически не закрывала рот. Аннабель, если и перебивала ее, то лишь для того, чтобы задать очередной вполне конкретный вопрос. Например, сколько именно комнат в доме у герцога, или есть ли у Лили отдельная спальня. На все свои вопросы Аннабель получала исчерпывающие ответы, и лишь когда дело дошло до описания внешности хозяина дома, у Лили вдруг закончился запас слов. Но, право, не называть же герцога «невозможно красивым» или «восхитительно бесцеремонным»! Во-первых, такого рода определения неуместны для описания работодателя, а во-вторых, ей не хотелось признаваться ни Аннабель, ни себе в том, что все эти неуместные определения исключительно точно характеризуют ее отношение к герцогу.

Когда у Аннабель не осталось вопросов, она по просьбе Лили принялась составлять фальшивое рекомендательное письмо от викария из деревни Литлстоун. Задумчиво постукивая себя по губам, Аннабель спросила:

– Не будет ли преувеличением заявить, что ты отлично справляешься с воспитанием детей всех возрастов – от рождения до восемнадцати лет?

– Ты рассчитываешь, что герцог подкинет мне еще пару детей на воспитание? – сухо поинтересовалась Лили.

– Понимаю, это будет преувеличением, – с ходу отреагировала Аннабель и поставила точку. – Осталось только переписать на чистовик, – с довольным видом сообщила она и обмакнула перо в чернила. – Ах да, ты так ничего и не рассказала о самом герцоге, – вдруг вспомнила подруга и отложила перо.

«Черт бы побрал ее неуемное любопытство!»

– Нет, не рассказала, – спокойно констатировала Лили.

Аннабель принялась переписывать письмо начисто.

– Он не слишком противный? Ты говорила с ним лично или тебя допрашивала его супруга?

– Он не женат.

– Не женат? – переспросила Аннабель и отложила перо, уставившись на Лили.

– Что ты так на меня смотришь? – не скрывая раздражения, сказала та. – У меня нет ни одного шанса женить его на себе. На случай если ты забыла: он – герцог! А я… нет.

Аннабель всплеснула руками.

– Разумеется, ты – не герцог, дорогая. Если бы ты была герцогом, ты никак не могла бы выйти за герцога замуж. – Выразительно хмыкнув, Аннабель усмехнулась. – Как ты себе представляешь себя в образе герцога? Или герцога в твоем обличии?

Лили слишком поздно вспомнила, насколько подкована была ее подруга в английской словесности.

– При всем том, что я – не герцог, я не выйду замуж за герцога, – сказала Лили. Ей самой не верилось, что она способна вести столь бессмысленные разговоры. Впрочем, для того чтобы закрыть щекотливую тему, все средства хороши.

– Так он хорош собой?

«Нет, не вышло».

– Я думаю, да. – С тем же успехом она могла бы сказать, что думает о небе, что оно голубое, если только речь не идет о цвете неба в Лондоне зимой. И еще Лили думала, что если этот допрос не прекратится немедленно, она, того и гляди, выболтает все, что действительно думает о герцоге. Зачем герцогу, у которого и так все есть, еще и красота? Почему он не толстый карлик с бородавкой на носу? Насколько легче ей было бы работать в его доме!

– Ты ничего мне не рассказываешь, – обиженно заявила Аннабель.

«Что правда, то правда».

К счастью, образность речи сочеталась у Аннабель с живостью ума, и ее ум не умел долго задерживаться на одной теме.

– Это платье на тебе… Я его ни разу не видела. Оно новое? – спросила Аннабель, так и не написав ни строчки набело. Из всех совладелиц агентства Аннабель была самой большой модницей. Личная драма, едва не приведшая к глобальной жизненной катастрофе, случилась с Аннабель, когда она работала в шляпном салоне. Возможно, любовь к шляпкам, а может, и любовь к жизни помогали Аннабель как-то держаться на плаву и выглядеть очень даже мило при весьма ограниченных ресурсах.

– Да, герцог… – Лили замялась, справедливо опасаясь того, что подруга сделает из сказанного неверные выводы. – Герцог приобрел его для меня, поскольку я буду гулять с мисс Роуз, и он не хочет, чтобы отсутствие у меня приличного гардероба вызвало ненужные разговоры. Все потому, что мисс Роуз… Видишь ли, она незаконнорожденная. Герцог говорит, что приютил у себя дочку умершей двоюродной сестры, чтобы не плодить сплетни, но на самом деле мисс Роуз – его дочь.

Аннабель прищурилась.

– Тебе надо быть осторожной, раз он из тех мужчин, что… что…

– Что не отказывают себе в запретных радостях? – подсказала Лили, и Аннабель быстро закивала.

– Да, я это и имела в виду. Ты не герцог, это верно, но зато ты молодая привлекательная женщина, и ты можешь попасть в беду. – Они обе знали, в какую беду может попасть молодая женщина без средств к существованию. К счастью, самая худшая из бед миновала их обеих, но тот факт, что они не опустились на самое дно и владели агентством, должен был укрепить Лили в стремлении во что бы то ни стало добиться для себя лучшей доли. И не только для себя.

Ради этой лучшей доли она и пошла на риск, устроившись работать гувернанткой у герцога Резерфорда.

Но, кажется, она плохо просчитала риски.

Риск угодить в беду – ту самую, которую имела в виду Аннабель, – будет тем выше, чем чаще она станет думать о герцоге, особенно в том ключе, в котором она о нем думала. А думала она: о том, что у герцога детство едва ли было счастливым; о том, что у них похожее чувство юмора; о том, как ей близки и понятны его чувства к дочери; о том, что и она испытывает к Роуз схожие чувства.

Погрузившись в раздумья, Лили сама не заметила, как оказалась возле дома герцога, который, пусть временно, стал и ее домом тоже. Уверенности в том, что она не погорячилась, устроившись на работу по объявлению герцога Резерфорда, у нее за время пути не прибавилось, но зато теперь у Лили имелся план действий, который ей предстояло воплотить в жизнь. И, что немаловажно, составлению этого плана никак не помешала погода, потому что ее новенький плащ, в отличие от старого, спасал от ледяного ветра.

Спасибо герцогу за плащ, он защитит ее от холода. Но что защитит ее от самого герцога?

Взяв в руку дверной молоток, Лили сказала себе, что ее больше совсем не пугает ни эта величественная дверь, ни сам огромный дом с бесчисленными комнатами неизвестного предназначения. Сказала и пожурила себя за наивную веру в то, что если мечтаешь о чем-то сильно-сильно, то мечта непременно сбудется.

Лили отвела плечи назад и поджала губы, придав своему лицу выражение, которое, по ее мнению, приличествовало в высшей степени уравновешенной и добропорядочной гувернантке. Теперь никому не придет в голову заподозрить ее в том, что она не та, кем хочет казаться.

Томпсон открыл дверь и приподнял одну бровь – бледная копия излюбленного жеста его хозяина. Лили даже показалось, что Томпсон готов улыбнуться, но она отогнала от себя эту пугающую мысль и, последовав приглашению дворецкого, вошла в дом.

– Ваш плащ, мисс, – сказал Томпсон, дав знак лакею подойти и забрать у нее плащ. – Как прошел выходной?

«Превосходно. Я обзавелась фальшивым рекомендательным письмом и сообщила своей легкомысленной подруге, что не являюсь герцогом, все это время безуспешно пытаясь не думать о небезызвестном титулованном джентльмене, проживающем в этом доме».

– Превосходно, – произнесла Лили, ограничившись только первым словом. – Где мисс Роуз?

– С герцогом на кухне, – ответил Томпсон и, хмыкнув, добавил: – Насколько мне известно, мисс Роуз выразила желание утолить голод.

– Тогда мне тоже надо на кухню.

– Мисс Лили, – воскликнула Роуз, увидев идущую навстречу им с отцом гувернантку, – вы вернулись! Мы ели пудинг, и я съела столько, что у меня раздуло живот. Смотрите, какой он стал большой! – Роуз, улыбаясь, выпятила живот, прижав к нему ладони.

Лили про себя порадовалась тому, что живот герцога остался прежним.

– Хорошо провели день? – спросил герцог.

– Спасибо, хорошо, ваша светлость. – Лили посмотрела на Роуз, после чего вновь обратилась к герцогу: – Я хотела спросить, нет ли у вас оранжереи? Я подумала, что мы с Роуз могли бы начать изучение цветов, и было бы полезно научиться узнавать цветы не только по книжным иллюстрациям, но и вживую. Конечно, мы можем сходить в ботанический сад, но я подумала…

– Что скажете, Томпсон? У нас есть оранжерея? – перебил ее герцог, и правильно сделал, потому что Лили не любила повторять одно и то же по нескольку раз.

Стоявший чуть поодаль дворецкий, услышав вопрос, расправил плечи и, прочистив горло, сказал:

– Да, ваша светлость, оранжерея у нас имеется, но если вы вспомните распоряжения, что вы отдали, когда только вступили во владение домом…

На этот раз герцог перебил не ее, а самого Томпсона.

Может, сегодня он решил устроить себе день перебивания? Или он всегда занимается этим по вторникам после обеда?

– Я не помню. В противном случае я не спрашивал бы. Так у нас есть оранжерея или нет?

Томпсон поджал губы.

– У нас есть оранжерея, ваша светлость, но за ней не ведется надлежащий уход. В свое время вы заявили, что выращивание цветов – бессмысленное занятие, и что место, занятое под растения, можно было бы использовать под другие, более достойные цели. Насколько я помню, вы изъявили желание запереть там всех котов, если они не желают уходить из дома.

Роуз посмотрела на герцога с осуждением. Тот, скрестив на груди руки, бестрепетно встретил суровый взгляд девочки.

– Но ведь я их там не запирал, так?

Роуз обдумала его слова и, кивнув, вынесла заключение:

– Мистер Сопелкин ходит где хочет. И ему тут нравится.

Маркус сдержанно кивнул.

– Я рад, что этот вопрос улажен, – сказал он.

– Насчет оранжереи, – снова взялась за свое Лили. У нее было ощущение, словно разговор уходит в сторону, далекую как от предложенной ею темы, так и от нее самой. – Вы не могли бы сказать мне, где именно она находится, чтобы мы с Роуз могли туда сходить и все разведать?

Томпсон открыл было рот, но герцог, уже предсказуемо, его перебил.

– Укажите мне направление, и я сам отведу туда наших юных леди, – произнес герцог.

– Как пожелаете, ваша светлость, – ответил Томпсон и после непродолжительной внутренней борьбы счел нужным предупредить: – Хотя оранжерея находится не в том состоянии, в котором я бы хотел ее видеть.

– Вы еще не уяснили, что для меня это значения не имеет? – раздраженно бросил герцог. – И где же она, ваша оранжерея?

Томпсон поклонился, причем сделал это так, словно проглотил аршин.

– За этой дверью проходная комната, оттуда в дверь налево, потом вновь направо.

– Спасибо, Томпсон, – пробормотала Лили, в то время как герцог, схватив Роуз за руку, потащил ее за собой в указанном дворецким направлении, не удостоив Томпсона более ни словом.

Лили медленно шла следом. Ей совсем не хотелось бы наживать себе врага в лице всемогущего Томпсона.

– Должно быть, это она и есть, – сказал герцог, взявшись за ручку двери третьей по счету проходной комнаты. Распахнув дверь, он отошел в сторону, чтобы Роуз и Лили могли увидеть то, что внутри.

И они увидели множество растений в последней стадии умирания. Или уже мертвых.

Лили остановилась на пороге, поймав себя на мысли, что внезапно прониклась к Томпсону симпатией. Давно не мытые окна покрывал толстый слой пыли, а кое-где и грязи. Садовый инвентарь валялся где попало, словно садовник бежал, спасаясь от стихийного бедствия, заставшего его за работой. Стол был уставлен горшками самых разных размеров. Горшки были заполнены землей, но в них ничего не росло.

– Ну что же. Неудивительно, что Томпсон не хотел, чтобы мы это видели, – произнес герцог, неодобрительно подняв бровь. – Но его вины в этом нет, поскольку я сказал ему, что ничего слышать не хочу ни о каких растениях, а Томпсон поставил меня в известность о том, что имеющихся в его распоряжении слуг не хватает, чтобы привести помещение в должный вид, и что мне следует нанять новую экономку на место уволившейся, которая будет заниматься этими вопросами.

– Вот этот кустик еще живой, – проговорила Роуз, показав пальцем на торчащий из горшка все еще зеленый саженец. Здоровье бедняги оставляло желать лучшего, но он, по крайней мере, еще подавал признаки жизни.

– Это ваша тезка, мисс Роуз, так что прошу любить и жаловать, – произнес герцог с шутливым поклоном.

Роуз с неподдельным восхищением смотрела на хилый кустик.

– Он такой милый! – сказала девочка и нежно прикоснулась к растению. Лили смотрела на девочку и думала о том, как мало нужно порой человеку для счастья.

Лили едва не подпрыгнула от неожиданности, когда услышала у себя над ухом голос герцога. Должно быть, он научился неслышно подкрадываться у своих котов.

– Оранжерея, возможно, и в плачевном состоянии, но Роуз это не мешает.

– Нет, не мешает, – согласилась Лили.

Они оба смотрели, как девочка ведет рукой по стеблю. Уколовшись о шип, Роуз вскрикнула и обернулась. Ее огромные глаза стали, казалось, еще больше.

– Больно, – возмущенно констатировала Роуз.

– Чем раньше мы усвоим то, что красивое далеко не всегда безобидно, тем лучше для нас, – сказал герцог, доставая из кармана платок. «Хотелось бы знать, что именно он имел в виду», – подумала Лили. Он бережно взял Роуз за руку и, осмотрев крохотную ранку от шипа, прижал к ней носовой платок. – Так лучше? – тихо спросил он.

– Угу, – кивнула Роуз. И тут, просияв, она ткнула пальцем в дальний угол оранжереи.

– Видите, вон там? Можно я подойду и посмотрю?

Лили поглядела туда, куда показывала Роуз, и увидела прислоненный к стене обруч.

– Конечно, можно, – сказала Лили, и девочка, подбежав, схватила обруч и толкнула его в проход между столами, надеясь, видимо, что он покатится.

Роуз не оставляла попыток приручить обруч, а Лили между тем решила прогуляться по оранжерее и заодно отыскать растения, которые еще можно спасти. Не вызывал сомнений тот факт, что некогда здесь трудился настоящий энтузиаст своего дела. И столь же очевидным был тот факт, что растения эти уже давно были предоставлены самим себе.

– Мы нашли розу для Роуз, а найдутся ли тут лилии для вас, мисс Лили? – спросил герцог. Он стоял по другую сторону стола, по-хозяйски крепко расставив ноги и заложив руки за спину. Кого он ей напоминает? Льва, высматривающего, чем бы полакомиться? Пожалуй. Если только львы носят костюмы-тройки и питаются растениями.

– Я терпеть не могу лилии, – призналась Лили. Ее сестра, однако, их любила, потому лилий было много на похоронах. – Мне не нравится ни их запах, ни их вид, но в основном запах. – Лили передернуло при воспоминании. – Слишком приторный, слишком сильный. И мне совсем не нравится получать лилии в качестве подарка, как чаще всего и бывает. Лилии для Лили. Что может быть лучше? – Она выбрала тон притворного возмущения, чтобы обратить все в шутку. Потому что в противном случае она могла бы расплакаться.

Герцог смотрел на нее с насмешливым блеском в глазах.

– Какая неприятность! Как вам кажется: вы не любите цветок из-за своего имени или просто так совпало? Что было бы, если бы вас назвали Миндальным пирожным или Лимонным кремом? Вот это было бы настоящей трагедией.

Лили рассмеялась, но, спохватившись, прикрыла рот рукой, продолжая хихикать в ладошку. В уголках его глаз появились смешливые лучики, и в оранжерее словно стало теплее. Нет, источник тепла был не снаружи, а внутри ее. Приятное тепло разливалось по телу. Опасный симптом!

– Или Пудингом? – давясь от смеха, выдавила Лили.

Герцог, запрокинув голову, заразительно смеялся, и Лили, любуясь им, с грустью призналась себе в том, что взять под контроль расшалившиеся чувства ей никак не удается.

Герцог должен всегда помнить о том, что выше него лишь члены королевской семьи, а все прочие, в силу осознания своего подчиненного положения, в присутствии герцога склонны к скованности и заторможенности в поступках и мыслях. Герцогу следует предпринять меры к тому, чтобы люди из его окружения чувствовали себя если не раскованно, то хотя бы комфортно. Однако при этом герцог не должен выходить за рамки приличий.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 10

– Вы меня вызывали, ваша светлость? – Лили остановилась на пороге. Сердце ее билось непривычно часто. Что неудивительно, с учетом того, что она пришла сюда потому, что ее работодатель пожелал увидеться с ней после того, как она уложит Роуз. Собственно, она пришла лишь потому, что он пожелал ее увидеть, и совсем не потому, что ей самой захотелось увидеться с ним.

– Если я попросил вас прийти, то не затем, чтобы вы стояли на пороге. Войдите уже. – Он даже глаз на нее не поднял.

– Как прикажете, ваша светлость.

После этих ее слов герцог соизволил взглянуть на Лили. Обе его выразительные брови одновременно поползли вверх.

Ого! Она навлекла на себя гнев не одной, а сразу обеих бровей!

Девушка перешагнула порог и, войдя в комнату, тихо прикрыла за собой дверь. Он ничего не говорил, лишь пристально наблюдал за ее действиями.

Не очень-то приятное чувство – когда с тебя не сводят глаз, и одновременно… приятное. Такое пристальное внимание мужчины не может не льстить женщине.

– Садитесь.

Это что, Комната Приказов? Или, может, Комната Безоговорочного Подчинения? Хотя эти названия подойдут для любой из его комнат, если он в ней находится.

Лили прожила в его доме всего три дня, а ей казалось – три недели, не меньше. И, разумеется, всякий раз, находясь рядом с ним, она остро чувствовала его присутствие. При этом общались они, слава богу, в общей сложности не больше одного дня, поскольку после того, как герцог обеспечил свою гувернантку нарядами сообразно занимаемой ею должности, он о ней, похоже, забыл.

Остальные купленные им наряды доставили на следующий день после посещения салона, и сейчас Лили была в самом милом из ее новых платьев из божественно шуршащего при каждом движении синего шелка. Да, это правда: хлопок шуршит далеко не так приятно, как шелк. Вернее сказать, совсем не шуршит.

Впрочем, сейчас не время думать о шелках. Она здесь не для того, чтобы перед ним красоваться. Она пришла для того, чтобы отчитаться перед ним о проделанной работе согласно имеющейся договоренности.

Лили обвела взглядом комнату. Отличие этой комнаты от Розовой гостиной впечатляло. И первое, что бросалось в глаза: здесь совсем не было розового. Комната эта обладала сугубо мужским характером и как нельзя подходила тому, кто ее в настоящий момент занимал. Здесь были просторные кожаные кресла и столы на колесиках с бокалами и бутылками с интригующим содержимым.

Но Лили не могла уделять внимание окружающей обстановке, когда герцог был рядом. Он, конечно же, сидел в самом просторном из кресел, вытянув перед собой длинные ноги, и щетина на его щеках была темнее, чем обычно. Герцог был без шейного платка, и Лили, глядя на его мужественную шею и проглядывающую в разрезе рубашки грудь, чувствовала, что краснеет.

О господи!

Она быстро опустилась в ближайшее к ней кресло, чувствуя, как проваливается в яму. Кто-то намного крупнее, чем она, промял сиденье.

– Чем я могу быть вам полезна, ваша светлость? О! – сказала она, пытаясь выпрямить спину, – я оставила рекомендательное письмо в своей спальне наверху. На тот случай, если вы захотите на него посмотреть.

Аннабель потрудилась на совесть.

– Не сейчас. Мы договорились о том, что вы будете докладывать об успехах Роуз. – Герцог сопроводил свои слова нетерпеливым жестом. – Так докладывайте.

Лили сделала глубокий вдох.

– Роуз чудная девочка, она уже знает бо́льшую часть алфавита и почти всегда правильно считает до десяти.

Тишина.

– И это все? Я об этом уже знаю. От самой Роуз. Вам больше не о чем доложить?

Лили начала раздражаться.

– Что еще я могу сказать? – Может, ему доподлинно известно о том, что именно содержат отчеты гувернанток о вверенных им воспитанниках и воспитанницах? Нет, этого не может быть. Он в этом вопросе так же несведущ, как и она.

Герцог пожал плечами.

– Что вы обычно сообщали викарию?

– Викарию? – Ах да, викарий – глава семейства, у которого она предположительно работала. Чье весьма лестное рекомендательное письмо, написанное рукой Аннабель, лежало у нее на ночном столике. – Но я не отчитывалась перед викарием. Я отчитывалась перед его женой, рассказывала, насколько успешно продвигается обучение, и потом, с учетом ее пожеланий, я составляла программу на следующую неделю. Девочки были старше Роуз, и потому занятий было больше.

– Значит, этим занимаются жены, – задумчиво проговорил герцог. Его следующий вопрос застал Лили врасплох. – Вы думаете, мне нужна жена?

– Простите?

– Жена, – повторил он таким тоном, словно тупость гувернантки выводила его из себя. – Для Роуз было бы лучше, если бы я нашел для нее мать?

– И только ради этого вы готовы жениться? – Лили помолчала немного. – И зачем вам понадобилось мое мнение? Вы наняли меня в качестве гувернантки, а не в качестве консультанта по вопросам семьи и брака.

Герцог усмехнулся, в то время как Лили, ужаснувшись собственной дерзости, готова была сквозь землю провалиться.

– Но у меня есть ощущение, мисс Лили, что у вас по этому вопросу мнение имеется.

Маркус встал с кресла и принялся ходить взад-вперед по комнате.

– Видите ли, – продолжил он на ходу, – я никогда не испытывал желания вступить в брак. Я ничего не понимаю в этих ваших дамских штучках! Все эти нелепые романтические жесты, они что, для вас действительно важны? – На этом вопросе герцог остановился, посмотрел на нее и выразительно усмехнулся, словно намекая на то, что знает об отсутствии у Лили какого бы то ни было романтического опыта, после чего продолжил маятниковое хождение. – Однако, с моей точки зрения, вступать в брак под влиянием каких-то там романтических чувств весьма недальновидно. Все потому, что люди устают друг от друга, они меняются, и все безнадежно запутывается. Если бы мне пришлось жениться, я предпочел бы жениться на той женщине, которая будет иметь четкое представление о моих чувствах к ней, вернее, об отсутствии оных, до того, как будут произнесены брачные клятвы. Такого рода брак имел бы куда более прочную и реалистичную базу, чем если бы я признался ей в чувствах, которые к ней не испытываю, верно?

Закончив тираду, герцог остановился прямо напротив кресла, в котором сидела Лили, и ей пришлось отвести глаза. Она готова была смотреть куда угодно, только не на этого безбожно красивого мужчину с его мужественной фигурой, впечатляющим ростом и таким практичным подходом к браку.

– Ну? Что скажете? – в приказном тоне, от которого он, было, отошел, спросил герцог.

Ах, какой мужчина! Находчивый, остроумный, импозантный, и все это пропадает зря, ибо, по его же словам, все, что ему нужно от женщины, это чтобы она стала матерью его ребенку. Ему не нужно, чтобы она понимала его шутки; или чтобы они ее смешили; ему не нужно, чтобы она гладила его по щеке; ему не нужно, чтобы она хотела узнать как можно больше об этом колючем, надменном, интригующем джентльмене.

Лили уже было жаль эту, пока неизвестную ей, женщину.

– Я думаю, ваша светлость, что вы уже все для себя решили.

– Возможно, – ответил он, – только… – Герцог задумался и в задумчивости принялся постукивать пальцами правой руки по предплечью левой. – Только мне, возможно, понадобится помощь в этом деле. – Он впился в нее своими темными глазами, и мир для Лили перестал существовать. Вернее, в этом мире остался только он и его глаза. – И, – продолжил Маркус, с трудом пряча улыбку, – вы именно тот человек, кто мне поможет.

Орехово-зеленые глаза его гувернантки потемнели то ли от смятения, то ли от гнева – он так и не понял. Маркус сделал попытку внушить себе, что ему нет дела до ее чувств и эмоций, но попытка не удалась: ложь была слишком явной.

– Вы меня наняли, ваша светлость, – с особым упором на последних двух словах сказала Лили, – чтобы я заботилась о вашей воспитаннице. И никак не для того, чтобы я помогла вам найти жену.

Ага, значит, это был гнев.

– Смею надеяться, что я и сам в состоянии найти себе жену, – презрительно хмыкнув, произнес он в ответ. Вообще-то, в ближайших планах этот пункт у него не значился, но ей не обязательно об этом знать. – Мне нужна помощь в том, что касается усовершенствования одного жизненно важного процесса. Для достижения результата я должен практиковаться, а один я этим заниматься не в состоянии. Для этого мне нужна леди. – Он знал, что она не осмеет ослушаться приказа своего работодателя. Плюс, он действительно нуждался в помощи, и он был не настолько самоуверен, чтобы в этом не признаться.

– В чем именно вы намерены практиковаться? – Лили подалась вперед. Плечи ее напряженно застыли, губы были поджаты – она пылала негодованием.

Плохо ли то, что он ждал от нее совсем иной реакции? Плохо ли то, что он рассчитывал услышать от нее что-то колкое и меткое, в чем проглядывал бы ее острый ум и нежелание мириться с его аристократическими замашками? Она была бы для него достойным соперником, победа над которым сделала бы ему честь.

Маркус упорно старался не замечать свою повышенную восприимчивость ко всем сигналам, что вольно или невольно посылала ему Лили.

– Я давно не вел бесед с юными леди.

«Не говоря уже обо всем прочем», – про себя добавил Маркус. – Я также давно не танцевал. И, чтобы не опозориться на светском рауте, мне нужно научиться элегантно есть стоя. И вы мне поможете. – Маркус покашлял, прочищая горло. – То есть вы могли бы мне помочь. Если согласитесь. Кроме того, – добавил он, всплеснув руками, – что нам еще делать тут по вечерам? Вы же не можете докладывать мне об успехах и неуспехах Роуз каждый вечер.

– У вас что, других дел нет? Вне стен этого дома.

Герцог приподнял одну бровь.

– Разве вы не заметили, что у меня и в стенах этого дома почти нет дел?

Она что-то невразумительно промычала, но он заметил, как приподнялись уголки ее губ. Похоже, ей очень хочется улыбнуться, но она зачем-то этому сопротивляется.

– Вообще-то заметила.

– А я пытаюсь изменить ситуацию. – Только сейчас, когда он сказал об этом вслух, Маркус осознал, насколько сказанное им соответствует истине. – Я хочу стать таким отцом, чтобы Роуз могла мной гордиться. Но мне этого не добиться без посторонней помощи. И вы, мисс Лили, единственная, кого я могу об этой помощи просить. Вы живете здесь, вы свободны по вечерам, и вы – леди.

Лили собралась было ему возразить, но передумала.

– Если вам так сильно нужна моя помощь, будь по-вашему.

– Превосходно. И, поскольку мой друг мистер Смитфилд, а также его сестры и мужья сестер придут завтра на ужин, нам следует начать сегодня же вечером. Прямо сейчас и начнем.

– Сейчас? – пропищала она и встала. Она была совсем близко, только руку протяни, и коснешься, и Маркус вновь скрестил руки на груди, спасаясь от искушения.

– Да, прямо сейчас. – Он еще не закончил фразу, когда почувствовал, что его словно током пробило.

Или то была похоть?

Лили, словно подражая ему, скрестила на груди руки, из-за чего грудь ее, приподнявшись, стала еще сильнее бросаться в глаза. Маркус смотрел на ее грудь искоса, чтобы она не заметила, куда он смотрит. Он был очень доволен тем походом в салон. Платье, что было на ней сейчас, шло ей гораздо больше того, в котором он увидел ее впервые. Это платье подчеркивало достоинства ее фигуры, о которых раньше, когда она была в том жутком старом платье, он мог лишь догадываться. Маркусу было приятно, что интуиция его не обманула. У нее была изумительная грудь.

– Вы говорите, ваш друг придет на ужин с сестрами и их мужьями?

– Да, и я хотел бы, чтобы и вы поужинали с нами. Вы приведете Роуз чуть погодя.

Лили не стала затруднять себя возражениями – вот и хорошо, значит, она уже понемногу начала понимать, с кем имеет дело. Она лишь продолжила мысль:

– Но раз сестры придут с мужьями, то вы не рассматриваете их как потенциальных невест, верно?

Маркус прикоснулся к ее руке, словно желая обнадежить, но на самом деле он просто хотел до нее дотронуться и выбрал для этого самое приличное место из всех возможных. Вообще-то, сейчас ему меньше всего хотелось думать о приличиях, и, если уж быть до конца честным с самим собой, мысли его уже обрели весьма неприличный характер.

– Я не султан, присматривающий кандидатуры для гарема, если вы об этом.

Она покачала головой.

– Если бы даже вы были султаном, то для своего гарема вы не стали бы выбирать замужних дам. Одним словом, если бы сестры вашего друга еще не вышли замуж и вы бы хотели жениться сразу на обеих, тогда в ваших словах была бы логика. А так ее нет.

Маркус пожал плечами, пряча довольную ухмылку. Дерзкой она нравилась ему гораздо больше!

– Как бы там ни было, у меня нет никаких тайных планов в отношении сестер мистера Смитфилда. Но вежливая беседа в моих планах присутствует.

– Уж здесь вы точно обойдетесь без посторонней помощи, – сказала Лили, скрупулезно точно дозируя сарказм. Чуть больше сарказма, и ему ничего не останется, как ее осадить. А так можно сделать вид, что он ничего подозрительного не услышал.

Маркус усмехнулся, и она ответила ему улыбкой. И эта улыбка подарила ему куда больше удовлетворения, чем выигранное пари насчет того, кто дольше удержит ложку на носу. Ему хотелось запрокинуть голову и расхохотаться, может, даже хлопнуть ее по руке, когда они будут смеяться вместе. Он знает ее всего несколько дней, и она уже успела его заинтриговать. Его тянуло к ней, тянуло сильнее, чем к кому бы то ни было прежде. Он испытывал к ней нечто такое, чего, как ему казалось, никогда ни к кому не испытывал.

И он, если бы думал сейчас о себе, мог бы признать весьма прискорбным тот факт, что до сих пор никто так благотворно на него не влиял. Но он сейчас о себе совсем не думал, не мог думать – что было для него необычно, ново и волнительно. Он хотел узнать больше о ней. Он желал выяснить, какие цветы ей нравятся и что изначально заставило ее пойти в гувернантки.

– Итак, – произнес герцог и, ухватив ее руку повыше локтя, усадил обратно в кресло, – расскажите мне: что представляет собой приятная светская беседа? – Он вернулся в свое кресло и сложил руки на коленях.

Ничего похожего на приятные светские беседы они с герцогом не вели. Никогда. Ни сегодня, ни прежде. Лили, разумеется, не стала озвучивать свою мысль. Герцог пожирал ее глазами, и девушка поймала себя на том, что уже ревнует герцога к любой из тех женщин, к которым он намерен присмотреться, выбирая себе жену. Что уж говорить о ревности к той, что сможет целиком увидеть его грудь, лишь крохотной частью которой могла сейчас любоваться Лили.

Он станет добиваться благосклонности этой счастливицы посредством приятной светской беседы, заведомо зная, что никогда ее не полюбит. Так стоит ли ей завидовать?

Пожалуй, она могла бы ему помочь. В том, что касается светской беседы.

– Вы не должны упоминать количество съеденного и выпитого вашей дамой. Это первое правило, ваша светлость. – Лили деликатно покашляла, прочищая горло. – Во-вторых, вы не должны обсуждать ничего такого, что может быть ею неоднозначно истолковано, – «Как, скажем, заявлять о своем желании заняться с ней тем, чем он не мог бы заниматься один или с другим джентльменом», – подумала, но не сказала она, – ничего двусмысленного, ничего спорного.

– Тогда о чем же я могу говорить? – весело блестя глазами, спросил герцог.

Лили улыбнулась в ответ.

– Выбор и правда невелик. Вы можете говорить о погоде. О том, как прошел день, – при условии, что вы не делали ничего такого, что может шокировать вашу визави. Вы можете также делать комплименты присутствующим, выражать свое восхищение гостеприимством хозяев дома, хвалить кушанья и музыку. Еще вы можете лестно отзываться о танцах и тех, кто их исполняет. Если, конечно, там будут танцы.

– А как леди узнает, что она меня заинтересовала?

«Ах это».

– Ну, – сказала Лили, чувствуя, как предательский жар заливает шею, поднимаясь все выше, – это дело тонкое. Надо уметь различать оттенки.

– Оттенки?

Боже милостивый! Какой у него голос! Этот низкий бархатный баритон, с таким несравненно мужественным тембром… Лили чувствовала вибрации его голоса буквально кожей. Ей кажется или в комнате действительно сделалось душно? Девушка заставила себя вдохнуть полной грудью, и это помогло выйти из предобморочного состояния.

– Леди, как правило, лучше чувствуют оттенки, чем джентльмены. К примеру, мужчина пожелает заявить о своем особом расположении к некоей особе, но правила светской беседы запрещают ему это сделать. Однако ему вполне по силам продемонстрировать свои чувства не с помощью слов, а с помощью поступков, и тогда все нормы вежливости будут соблюдены.

Герцог пристально смотрел на нее и при этом задумчиво жевал губу.

– Если бы мне понадобилось продемонстрировать леди мой к ней интерес, я бы мог… – Герцог неожиданно шустро вскочил на ноги и протянул Лили руку. – Это нужно отработать.

У Лили пересохло во рту, когда она, подав ему руку, позволила герцогу помочь ей встать. Теперь они стояли лицом к лицу так близко, словно собрались танцевать. Не настолько близко, чтобы это выходило за рамки приличий, и все же… Кажется, она совсем утратила бдительность. Рассудительная и осторожная гувернантка не может чувствовать то, что чувствовала сейчас Лили. И – о ужас! – она была готова презреть приличия.

Ей хотелось закинуть руки ему за шею, погрузить пальцы в густые темные волосы, провести ладонью по, наверное, колючей щеке. Она хотела упасть к нему на грудь и забыть обо всем. Пойти на поводу у желания. Да, именно это чувство владело ею сейчас. Она его желала, и ей отчаянно хотелось узнать, что стоит за всеми теми разговорами и действиями, которые принято считать неприличными. Что еще таит в себе непостижимая черная бездна его взгляда?

– Мисс Лили? – Голос его вывел Лили из транса. Очень вовремя. Что бы он сказал, если бы мог прочесть ее мысли? Что бы он подумал о гувернантке своей дочери, которую попросил преподать ему урок речевого этикета?

Лили чувствовала, что задыхается при мысли о том, что бы он ей на это сказал. Вернее, при мысли о том, что бы он мог в этой ситуации сделать. Поле для предположений открывалось широкое, но ни в одной из сцен, что рисовало ее воображение, не нашлось приличной роли для строгой, целомудренной и разумной гувернантки. Ни одной приличной роли – одни лишь неприличные.

Любой джентльмен, будь то герцог или получивший приличное воспитание простолюдин, должен помнить о том, что леди имеют отличную от мужчин природу. Во-первых, они не имеют тех желаний и потребностей, что имеет мужчина. И, в отличие от мужчин, они не способны защитить себя от каких бы то ни было нежелательных страстей. Они являются слабым полом, и отсюда следует, что джентльмен должен следить за поведением женщины и принимать меры к тому, чтобы оно не выходило за рамки приличий.

Но если женщина сама обращается к мужчине с просьбой или требованием, у джентльмена не остается иного выбора, кроме как уступить желаниям леди.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 11

– Да, конечно, ваша светлость. Я просто… – «Представляла себе те непристойности, которыми хотела бы заняться вместе с вами», – подумала, но не сказала Лили. – Я просто задумалась. С вашими потенциальными невестами этого, я полагаю, не произойдет. – «Немногие юные леди позволят своим мыслям забрести далеко, когда вы рядом».

Он улыбнулся. Улыбнулся так, словно они хранили один пикантный секрет на двоих, и она только что на него намекнула.

– Вы считаете мою фигуру настолько значимой?

Зачем он спрашивает? Напрашивается на лесть? Ему что, мало льстят?

– Вы же герцог, – без намека на почтительность сказала Лили, – и потому ни бородавки, ни лысина вам не помеха. Юные леди в любом случае будут млеть при виде вас.

– Но не вы. – Он по-прежнему держал ее за руку. Она могла бы убрать руку, вытереть ладонь о платье, но она предпочла оставить все как есть. Тактильный контакт – кожа к коже (он, разумеется, был без перчаток, и она тоже) – дарил ей богатейшую палитру ощущений с невероятным количеством оттенков. Она жадно впитывала тепло его ладони, его чутких пальцев. Она любовалась абрисом его лица – отрезки и углы, и ни одной плавной, скругленной линии, ничего женственного. Этот прямой как стрела нос с узкой спинкой – гордый нос патриция – не мог оставить ее равнодушной. И глаза – темные, бездонные, под выразительными подвижными бровями – не отпускали ее.

– Если бы я дала себе труд задуматься, ваша светлость, то пришлось бы признать, что я – не исключение, – продолжила Лили, решившись наконец высвободить руку, – ведь у меня есть все основания млеть в вашем присутствии от страха. Вы можете в любой момент уволить меня, решив, что я не удовлетворяю вашим требованиям. – «Или узнав, какие неприличные мысли бродят у меня в голове», – добавила она про себя. – Вы властны поступать, как вам заблагорассудится, со всеми, кто ниже вас, а выше вас только члены королевской семьи.

– Я бы никогда не стал пользоваться своим привилегированным положением, чтобы унижать других, – насупив брови, произнес герцог. – Даю вам слово.

– Я знаю, – тихо и по-доброму сказала Лили. И она не покривила душой. Она ему верила.

Пауза затянулась. Они молча стояли лицом к лицу, но не касаясь друг друга.

– Вы, кажется, хотели продемонстрировать мне, каким образом я мог бы определить, что леди питает ко мне интерес? Хочу уточнить: ко мне, а не к моему титулу.

В его голосе слышалась фальшивая легкость. Словно он чувствовал что-то такое, что не желал бы чувствовать, и очень хотел доказать то ли ей, то ли самому себе, что его это не беспокоит.

Хорошо, что хотя бы у одного из них включился разум. Хотя Лили никак не ожидала, что герцог Сердцеед поведет себя как герцог Скромник.

Если герцог Сердцеед превратился в герцога Скромника, тогда ей ничего не остается, как только, превратившись в нескромную гувернантку, взять инициативу в свои нескромные руки. Но этому не бывать, потому что тогда разразится скандал, который не нужен ни ей, ни ему.

– Давайте сделаем вид, что ведем приятную беседу, ваша светлость, – начала Лили.

– Нам ни к чему делать вид: мы и так беседуем.

Девушка закатила глаза, давая понять, что ее терпение небезгранично.

– Да, вы правы, но давайте представим, что мы на светском рауте и, возможно, заинтересовались друг другом.

Лили не могла не обратить внимания на то, как взмыла вверх его левая бровь, словно он собирался ей возразить или, что будет точнее, подтвердить факт их взаимной заинтересованности. И, угадав его намерение, Лили поспешила продолжить мысль, пока он не сказал что-то такое, от чего ей опять придется краснеть.

– И я – юная леди одного с вами круга. – «Тут уж не поспоришь: я ему совсем не пара». – И у нас обнаружились общие интересы. Кстати, что вам нравится больше всего?

Герцог пожал плечами.

– Я как-то об этом не задумывался. Пожалуй, мне нравится бренди, и карты, и еще… – герцог выдержал паузу, после чего заключил: – Пожалуй, ограничимся бренди и картами.

– Едва ли юная леди сможет поддержать разговор о достоинствах бренди и карт.

– Почему я и не собирался жениться, – сказал герцог и направился к одному из столиков на колесах. – И не утруждал себя вежливыми беседами с юными леди. До сих пор… – Он остановился и, обернувшись к Лили, с самодовольной ухмылкой добавил: – Мне не казалось, что оно того стоит. – Вытащив пробку из бутылки, герцог плеснул в бокал изрядную порцию бренди, после чего все с той же таинственной ухмылкой налил ровно половину от своей порции в другой бокал. Взяв оба бокала в руки, он протянул ей тот, где бренди было меньше.

– Это совершенно неправильно, – произнесла Лили, непроизвольно раздувая ноздри: запах бренди приятно щекотал нос.

Герцог тихо засмеялся и даже – нет, не может быть! – кажется, ей подмигнул.

– По зрелом размышлении, – чуть растягивая слова, проговорил герцог, – самое разумное, что я могу сделать в создавшейся ситуации, это как следует поработать над ошибками, пока я тут с вами, чтобы не ударить в грязь лицом, когда встречу ту, на которой, возможно, захочу жениться.

Он поднял бокал, жестом пригласив Лили присоединиться к тосту, и с шутливой торжественностью произнес:

– За крепость духа!

После чего опрокинул бренди в рот.

Лили лишь пригубила напиток и тут же закашлялась – огненная жидкость обожгла горло. Она старалась не слишком вдумываться в его слова. Жжение в горле прошло, и по телу разлилось тепло. Лили сама не заметила, как наступило приятное расслабление.

– Да, – кивнув, согласилась она. – Теперь мне даже нравится. Неприятно было только вначале.

– Какое тонкое наблюдение. И бренди – лишь один из многочисленных примеров, подтверждающих общее правило.

Это было сказано волнующим чувственным шепотом, который обжигал едва ли не сильнее, чем крепкий алкоголь.

Щеки ее пылали, и Лили, понимая, чем все это может закончиться, опустила бокал на приставной стол.

– Мне надо проведать Роуз, ваша светлость, – скороговоркой проговорила она, присев в реверансе. Она не смела поднять на него глаза, потому что соблазн был слишком велик. Настолько велик, что она могла бы и не справиться с искушением. Этот взгляд, эти взъерошенные темные волосы, эта легкая небритость…

Лили опрометью бросилась из комнаты, чувствуя спиной его взгляд. Как его ни назови: скромником или сердцеедом, – он был опасен. Очень опасен.


– Я хочу пирог, – сказала Роуз и брезгливо наморщила нос.

– Ешьте то, что вам предлагают, – ответила Лили и пододвинула девочке тарелку с тостом. – На завтрак пироги не едят.

В том, что касается правильного питания, Лили не давала поблажек ни себе, ни Роуз. Сладости на завтрак были и остаются под строгим запретом.

– Тогда я вообще не буду есть, – произнесла Роуз и скрестила руки на груди.

Лили слышала, как лакей, что стоял у стены, фыркнул от смеха. Этот молодой человек, слава богу, не был так высокомерен, как тот, что привез записку от герцога в агентство. Лили в ответ пожала плечами. (Ну вот, не зря говорят, с кем поведешься, от того и наберешься – она уже перенимала жесты хозяина дома.)

– Юные леди не едят пирог на завтрак, верно, Джон? – проговорила Лили, обернувшись к парню.

Лакей удивился. Он, должно быть, не привык, чтобы сидящие за столом господа его замечали, а тем паче вели с ним беседу.

– Вообще-то не едят, мисс, – сказал он. – И юным леди нужны силы для… для того, чтобы заниматься своими делами, – продолжил он, явно не слишком ясно представляя себе, чем юные леди заполняют дни.

– Вот именно, – с нажимом в голосе произнесла Лили. – Вы будете масло или джем?

Роуз, обиженно надув губы, буркнула:

– И то и другое.

Лили не была занудой и потому не стала отказывать девочке в удовольствии совместить приятное с полезным. Нравится ей есть масло с джемом – пусть ест. О вкусах, как говорится, не спорят.

Герцог вошел в комнату для завтрака в тот момент, когда Лили и Роуз уже собирались ее покинуть.

Лили не сразу заметила письмо в его руках. Надо сказать, что в присутствии герцога с ней происходили всякие странности. Она забывала, о чем говорила. Да что там, она забывала дышать. Душа ее сладко замирала, а по телу разливалось приятное тепло.

Сегодня он был одет с иголочки: и шейный платок на месте, и все остальное тоже. А жаль. Жаль, что теперь ей не разглядеть его шею и немножко груди, проглядывавшей вчера в вырезе рубашки.

Герцог подошел к Роуз и, прежде чем сесть за стол, чмокнул девочку в щеку. Джон налил ему кофе, и Лили с удовольствием вдохнула бодрящий аромат. Кажется, она перенимает не только его жесты, но и его вкусовые пристрастия. Между тем, пригубив кофе, герцог опустил чашку и взял в руки письмо, которое Лили заметила только сейчас. Вид у него (у герцога, а не письма) был торжественно-взволнованный. Очень необычно.

– Я получил письмо от моего друга Смитфилда, – сказал герцог, демонстрируя конверт Роуз и ее гувернантке. – Сегодня вечером он придет к нам на ужин вместе с сестрами. Вы, мисс Роуз, тоже посидите за столом какое-то время. Вас приведет мисс Лили.

Роуз, пользуясь моментом, уплетала джем, быстро орудуя ложкой. Тост и масло были ей не нужны. Как и нож.

– Муж одной из сестер мистера Смитфилда не сможет прийти из-за срочных дел. Однако если с нашей стороны не будет возражений, мистер Смитфилд хотел бы привести некую юную леди, которая как раз сейчас гостит у одной из его сестер. Мы ведь не возражаем, да?

Роуз покачала головой – говорить с полным ртом не только неприлично, но и неудобно. А что касается Лили, то у нее по спине пополз препротивный холодок. Как удачно эта юная леди заехала погостить к сестре мистера Смитфилда! Не пропадать же герцогу в одиночестве, когда вокруг пруд пруди юных леди на выданье! Как бы там ни было, Лили на эту ярмарку невест никто не звал, и потому она должна взять себя в руки и наступить на горло своему… своему чувству, каким бы оно ни было. Герцогу нужна жена, а она, Лили, на эту роль никак не годится.

– Мисс Лили?

«Чего он от нее хочет?»

– Кто я такая, чтобы возражать, ваша светлость? – скромно потупившись («Вот, оказывается, как мы умеем».), вопросом на вопрос ответила Лили.

Герцог нахмурился, стрельнул в нее глазами, но от комментариев воздержался.

– Хорошо, тогда я напишу Смитфилду, что возражений нет.

Лили ничего не сказала, она даже не смотрела в его сторону, что не мешало ей чувствовать на себе его взгляд. Очень пристальный взгляд. Можно подумать, его волнует, что она думает и чувствует! Если и он тоже плохо спал этой ночью, то причины его бессонницы были совсем не те, что у нее. Он, верно, пытался представить женщину своей мечты. Ту юную леди, ухаживать за которой было бы для него не слишком обременительно. Он, вероятно, пытался составить ее психологический портрет. Хотелось бы знать, какими именно качествами должна обладать женщина, которую он сочтет достойной носить его имя, его титул, его ребенка, но которой не достанется и крохи его любви?

Или он думал о том, как близко они стояли друг к другу, как лежала в его ладони ее рука и как они говорили – упражнялись в светской беседе, пребывая одновременно и в рамках приличий, и далеко за рамками. Ждал ли он с нетерпением продолжения совместных занятий или первый урок напрочь отбил у него интерес к предмету?

И как вообще можно хоть что-нибудь довести до ума, когда все силы уходят на такие вот бесплодные раздумья?

Когда герцог – добропорядочный герцог – принимает гостей, он должен принять все меры к тому, чтобы все, кто его обслуживает, вели себя безукоризненно. Не допускается никакого веселья ни наверху, где проводит время герцог со своими гостями, ни внизу, где находятся слуги, ибо шутки могут быть истолкованы превратно. Блюда должны подаваться исключительно изысканные, требующие особых умений от тех, кто их готовит. Разумеется, поскольку высокая кухня немыслима без обилия соусов, эти блюда также требуют особых умений от тех, кто их будет есть, поскольку не всякому джентльмену удается закончить ужин, не залив соусом скатерть и не пролив его на одежду. Застольные беседы должны ограничиваться такими темами, как погода, предстоящие к посещению увеселительные мероприятия и непревзойденные достоинства самого хозяина дома.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 12

– Спасибо за приглашение, ваша светлость, – поздоровавшись с хозяином дома, сказал Смитфилд. Он вошел первым, а за ним гуськом две его сестры, муж одной из них и подруга другой.

Томпсон услужливо придерживал для Смитфилда и прочих гостей дверь в парадную гостиную. Маркус готов был поклясться, что ни разу еще не видел своего дворецкого в таком приподнятом настроении. Кажется, благодаря проведенному им, Маркусом, маневру по резкой смене курса жизнь у Томпсона начала налаживаться.

Томпсон без единой жалобы взялся за организацию ужина, в том числе и за составление списка блюд и заказа нужных продуктов. Дворецкий словно забыл о том, что хозяин дома так и не озаботился поиском новой экономки. В оправдание своей забывчивости Маркус мог бы сказать, что у него в доме, по всей видимости, работы для экономки нет, раз та, прежняя, пожелав уволиться, заявила ему, что уходит туда, где «ее труд смогут оценить по достоинству».

Маркус не стал говорить этой женщине, что, рассчитывая получать жалованье сообразно своим «достоинствам», она рискует умереть с голоду, и, расплатившись, отпустил на все четыре стороны.

Раскланявшись со Смитфилдом, Маркус переключился на прочих гостей. Сестры Смитфилда были похожи на брата и цветом волос, и телосложением. Обе были довольно высокими для своего пола, благодаря чему подруга одной из сестер, та, что пришла вместо мужа, на их фоне казалась коротышкой – миленькой коротышкой, миниатюрной, но с формами. И ямочками на щеках, которые, похоже, ей нравилось демонстрировать как можно чаще.

– Ваша светлость, позвольте вам представить миссис Портер и мистера Портера – мою старшую сестру и ее супруга. А это миссис Хотон, моя младшая сестра, и ее подруга мисс Лавиния Блейк.

Слишком много новых имен и слишком много шума. Столько пустых дежурных фраз о том, как они все вместе и по отдельности рады знакомству с герцогом; как высоко ценят оказанную им герцогом честь; какая это редкая удача – побывать в гостях у герцога. И только Маркус решил, что теперь можно и помолчать, хлынул следующий поток любезностей. Дамы наперебой восхищались тем, какой необыкновенно красивый у герцога дом снаружи и изнутри; как впечатляюще оформлено фойе, как удачно вписалась в это фойе лестница, и так далее. Они еще не приступили к ужину, а у Маркуса уже начала болеть голова.

Мисс Лили, как оказалось, прекрасно разбиралась в тонкостях светского общения и накануне вечером давала ему абсолютно правильные наставления. В гостиной предлагались аперитивы, а к аперитивам в довесок полагалась светская беседа, главными темами которой стало несравненное качество предложенных напитков, необыкновенный вкус хозяина дома, погода, здоровье королевы и прочие темы, совершенно Маркусу неинтересные.

Когда вся компания из гостиной переместилась в столовую, десять минут ушло на восхваление помещения. Впрочем, Маркус был к этому уже готов. Но он не был готов к тому, что и от него потребуется высказывать авторитетное мнение по поводу обстановки собственного дома. Возможно, его стремление к добропорядочности обернется совсем уж неожиданными осложнениями. Как знать, может, ему вновь придется сесть за парту, чтобы уяснить, как надо и как не надо обустраивать свой собственный дом и все для того, чтобы не ударить в грязь лицом перед теми, кто ступил на этот трудный путь раньше него. Если бы не Роуз, ради которой Маркус и затеял этот званый ужин, он бы давно положил конец этому унылому словоблудию, не стесняясь в выражениях.

Но в сложившейся ситуации Маркус мог заткнуть своим гостям рот исключительно едой. И едва спасительная мысль: попросить гостей занять места за столом – пришла ему в голову, он, похолодев от ужаса, вспомнил, что, несмотря на многочисленные напоминания Томпсона, так и не сообщил ему имен приглашенных. Соответственно, карточки с именами гостей так и не были изготовлены. Впрочем, все, что ни делается, к лучшему. Маркус не без интереса наблюдал за стараниями своих гостей «незаметно» усадить мисс Блейк поближе к хозяину дома. В итоге мисс Блейк заняла место по левую руку от Маркуса, а миссис Хотон – по правую. Мистер и миссис Портер уселись по левую руку от мисс Блейк; справа от миссис Хотон сел Смитфилд, а справа от Смитфилда – Лили. Маркус догадывался о том, что в приличных домах не принято сажать гувернантку за один стол с гостями, но ему очень хотелось видеть ее за ужином. Почему? Да какая, к черту, разница!

Маркус был приятно удивлен тем, как легко и без посторонней помощи гости справились с поставленной задачей, и отсутствие карточек никого не смутило. Возможно, такая слаженность объяснялась тем, что эти люди прекрасно друг друга знали, чего не скажешь о хозяине дома, который был знаком только со Смитфилдом и Лили. К тому же Маркус не только никогда прежде не устраивал таких вот чинных застолий, но и никогда, даже в детстве и юности, не принимал в них участия. Родители отказывались брать с собой в гости младшего сына: в отличие от Маркуса старший Джозеф уже умел прилично вести себя за столом, и его не стыдно было показать людям. Сначала Маркуса оставляли дома под тем предлогом, что он слишком мал и может утомиться в гостях, потом из опасения, что он что-то прольет, разобьет и испортит, а после уже по привычке. А в одиннадцать лет его отправили в школу-пансион, и придумывать отговорки отпала нужда.

Маркус давно не вспоминал о том далеком времени – старался не вспоминать, и ему это удавалось. Однако сейчас он позволил себе осторожно прикоснуться к тем все еще болезненным воспоминаниям, потому что не хотел, чтобы Роуз пришлось, как и ему в детстве, страдать от одиночества. С каких это пор он сделался таким сентиментальным? Герцог покачал головой и глотнул вина.

Маркус ни на мгновение не упускал мисс Лили из виду. Он подмечал малейшие изменения в ее лице, пытаясь угадать, что она чувствует в каждую минуту и о чем думает. Он всегда знал, с кем она говорит и о чем. Будь на то его воля – а, строго говоря, он был волен поступить так, как хочется, – он бы провел этот вечер так же, как провел вчерашний: наедине с мисс Лили. Он бы дразнил ее, как вчера, заставляя ее краснеть и любуясь ее румянцем. Он бы подбивал ее на дерзость и наслаждался ее остроумными ремарками, колючими и особенно ценными своей разоблачительной спонтанностью.

Но если бы Маркус, пусть даже под благовидным предлогом, выпроводил Смитфилда и компанию за дверь, как после этого смог бы он убедить высшее общество в его искреннем желании стать одним из них?

Не то чтобы он искренне этого желал. Но ради Роуз он готов был идти против своих желаний. Ему ни к чему уважение и любовь тех, кого он ни в грош не ставит, но его дочери с таким серьезным изъяном в биографии нельзя плыть против течения. Она должна стать своей для тех, кто по негласным законам света может казнить и миловать. И сделать ее равноправным членом высшего общества под силу только одному человеку – ему, герцогу Резерфорду, ее отцу, выше которого в табели о рангах только ближайшие родственники королевы Англии.

И, черт возьми, он своего добьется! А что означает, что отныне и впредь «черт возьми» он может произносить только про себя.

– Что вы думаете, ваша светлость? – Голос мисс Блейк напоминал ему треньканье колокольчика – вроде того в Розовой комнате для вызова прислуги. Если бы кудрявые облака умели говорить, то они говорили бы голосом мисс Блейк.

Маркус не был любителем ни розовых колокольчиков, ни кудрявых облаков.

– О чем именно?

Маркус скорее почувствовал, чем увидел, что мисс Лили неодобрительно нахмурилась. И он, как примерный ученик, поспешил исправиться.

– По какому вопросу вас интересует мое мнение, мисс Блейк? – повторил свой вопрос Маркус, отредактировав не только содержание высказывания, но и интонацию.

– Действительно ли погода улучшилась с того дня, как королева вышла замуж или это плод моего воображения?

Что ей на это сказать? Что он не ведет дневник наблюдений за погодой или за королевой? И при этом, если верить мисс Лили, именно такие, лишенные какого-либо смысла, беседы и принято вести в приличном обществе.

– Мне трудно ответить на ваш вопрос, мисс Блейк.

Мисс Блейк улыбнулась ему с самой искренней благодарностью, чем поставила Маркуса в тупик. Похоже, он случайно попал в яблочко. Если все юные леди из приличного общества только так и способны общаться с лицом противоположного пола, то придется ему искать глухонемую жену. Лучше уж никак, чем так. Но нужна ли Роуз глухонемая мачеха? Возможно, он просто чего-то недопонимает. Как бы там ни было, сдаваться пока рано.

Ему нужна жена. Жена, которая будет учить его дочь премудростям светской беседы о погоде и обо всем прочем, что не входило в его, Маркуса, образовательную программу. Допустим, какое-то время Роуз может обойтись и без материнских наставлений, тем более что у нее имеется самая лучшая на свете гувернантка. Но гувернантка не сможет вывести Роуз в свет; у гувернантки нет нужных связей. Как ни печально, он не может затягивать с выбором супруги. Потому что чем раньше он подготовит общество к необходимости принять его побочную дочь как родную, тем лучше для Роуз. И когда девочка растет в полной семье, о том, что его супруга не родная мать его ребенку, легко забыть.

Итак, выйти на охоту все равно придется. Но перед выходом надо хорошенько подготовиться. Так что ему мешает начать практиковаться в светском общении прямо сейчас? Маркус решил взять быка за рога.

– Скажите мне, мисс Блейк, где вы успели побывать с тех пор, как приехали в Лондон?

По авторитетному мнению мисс Лили, о светских раутах можно говорить без опаски.

Главное в искусстве светской беседы – это не умереть от скуки – по его, Маркуса, авторитетному мнению.

– Где я только не побывала! И везде было чудно, чудно! – восторженно трещала мисс Блейк. – Я очень люблю танцевать, хотя разговаривать я тоже люблю. Мне трудно решить, что мне нравится больше.

Маркус кивнул с умным видом, словно услышал нечто для себя ценное. Он видел, как Смитфилд наклонился и что-то шепнул Лили на ухо, и когда она улыбнулась в ответ, Маркусу захотелось отправить своего нового лучшего друга в нокаут.

Но идти на поводу у своих желаний Маркус не мог. Во-первых, руки его были заняты: в правой он держал ложку, которой ел суп, а в левой – бокал с вином. Во-вторых, было бы невежливо набрасываться на своего нового лучшего друга с кулаками лишь потому, что тому улыбнулась некая леди.

– Ваша светлость, – своим обращением мистер Портер очень кстати отвлек Маркуса как от остывающего супа, так и от теплых улыбок гувернантки, адресованных, увы, не ему, а Смитфилду, – могу я поинтересоваться, что вы думаете по поводу Акта о трубочистах?

Маркус уже открыл рот, собираясь высказаться, но догадался прежде взглянуть на Лили в надежде на подсказку, и та незаметно покачала головой. Все правильно. В приличном обществе не принято говорить о политике, разве что…

– Я думаю, что заставлять детей работать в таких условиях – гадко и подло. И вообще, заставлять детей работать – омерзительно.

Маркус видел, что огорчил Лили, проигнорировав ее подсказку. Но если в приличном обществе нельзя высказывать свое мнение по таким действительно важным, острым и животрепещущим вопросам, то зачем оно ему, это приличное общество? К тому же разве не она – его гувернантка, – через раз называя его «вашей светлостью», настойчиво напоминает ему о том, что он – герцог, обладатель самого высокого дворянского титула после короля и королевы. А герцог, как известно, вправе безбоязненно высказывать свое мнение по любому вопросу, потому что его мнение – самое правильное уже в силу того, что он – герцог.

Рассуждения Маркуса содержали неустранимое внутреннее противоречие, и если бы у него была возможность, он бы непременно поделился с мисс Лили своими соображениями. Она бы оценила оксюморон и улыбнулась.

Но шутки в сторону: узаконенная эксплуатация детского труда аморальна, и он, Маркус, будучи герцогом, мог бы своим выступлением в палате лордов побудить прочих пэров королевства запретить подобную практику, приняв соответствующую поправку к Закону о труде. Все лучше, чем дремать во время заседаний, как это делал Маркус, когда изредка туда заглядывал.

Но ни оксюмороны, ни возмутительную практику привлечения к тяжелому труду детей он не мог обсудить с мисс Лили. По крайней мере, сейчас. И не потому, что тема не подходила для светской беседы, а потому, что мисс Лили и Смитфилд уже что-то увлеченно обсуждали. К тому же мистер Портер снова что-то говорил Маркусу, вынуждая герцога вежливо выслушивать мнение своего визави. И не прислушиваться к тому, о чем перешептывается Лили со Смитфилдом. И не наблюдать за тем, как вспыхивают и гаснут золотистые искорки в орехово-зеленых глазах Лили. И не любоваться тем, как ловко облегает ее ладную фигуру купленный им наряд. И не смотреть, как вздымается ее грудь, на которую, благодаря довольно глубокому декольте, Маркус может беспрепятственно заглядываться – и Смитфилд тоже, тем более что ввиду удачного расположения обзор у Смитфилда куда лучше, чем у него, Маркуса.

Проклятье! Кулаки вновь стали сжиматься сами собой. И на ум приходили всякие нехорошие бранные слова.

– Ваша светлость, – вовремя вмешалась миссис Хотон. Еще немного, и Маркус набросился бы на Смитфилда с кулаками. – Насколько я понимаю, у вас недавно появилась воспитанница. Это так?

Маркус кивнул.

– Да, все верно. Ее мать – моя двоюродная сестра – скончалась и оставила девочку на мое попечение.

Маркус краем глаза заметил, как удовлетворенно кивнула Лили.

– И вы уже успели нанять для нее гувернантку. Какая прелесть!

Да, она прелесть. Кто бы спорил?

– Именно так.

Считается ли такой ответ приличным? Надо будет спросить у Лили, когда они останутся наедине.

– Полагаю, вы собираетесь отправить ее в школу?

Девочек тоже принято отправлять в пансионы?

– Возможно.

Надо же, он уже перенял у мисс Блейк ее манеру вести беседу. Он быстро учится!

– И конечно же, гувернантка пригодится, когда у вас появятся свои дети.

Пригодится? Что она под этим подразумевает?

– Возможно, – снова сказал Маркус и попробовал луковый соус, который ему не понравился. Как и этот разговор. Но таких разговоров ему не избежать, если – нет, не если, а когда он вернется в лоно приличного общества. Вернется, чтобы подыскать себе там жену. Которой придется смириться с тем, что она будет делить дом и внимание мужа с его незаконнорожденной дочерью.

Именно так – смириться. Смириться и терпеть. Но Маркус не хотел, чтобы его дочь терпели. Он рассчитывал, что его жена будет если не любить его дочь, то относиться к ней с теплом и нежностью. Он по собственному опыту знал, что чувствует ребенок, чьи родители безразличны к нему, и он не хотел, чтобы его дочь приобрела подобный опыт. Она уже пережила смерть матери и предательство отца. Да, он виноват перед ней. Все эти годы он не принимал участия в ее жизни, но теперь все будет иначе.

– Позвольте, ваша светлость, выразить вам свое восхищение вашим великодушием, – продолжила ненавистную тему миссис Хотон, справившись с луковым соусом. – Великодушием и смелостью. Не каждый мужчина решиться взять на себя ответственность за ребенка… покойной кузины, – выдержав многозначительную паузу, добавила неугомонная женщина.

– Роуз, – сквозь зубы процедил Маркус. – У ребенка есть имя. Ее зовут Роуз.

Он следил за губами Лили и наблюдал рождение улыбки, которую она поспешила спрятать, пригубив вина.

– Ну конечно, Роуз. Какое прелестное имя! – с готовностью согласилась миссис Хотон. Лакей убрал луковый соус, но мерзкий привкус во рту никуда не делся. Не только от еды, но и от разговора.

Через несколько часов – а может, прошел всего час, показавшийся ему вечностью, – Маркус был сыт по горло едой, до которой почти не дотрагивался, и вином, которого выпил слишком много, и всеми этими людьми, которые надоели ему до оскомины. Впрочем, нет, не все ему надоели. Лили нисколько ему не надоела. С ней он готов был коротать всю ночь до утра.

За столом она на равных общалась только со Смитфилдом, что же касается прочих участников застолья, то она лишь отвечала на их вопросы, если они были адресованы конкретно ей, что случалось очень редко. В этом не было ничего странного – гувернантки обычно не сидят за одним столом с хозяевами и их гостями во время званых ужинов, а если уж так случилось, что ее пригласили за стол, она должна хранить молчание.

Пожалуй, когда он в следующий раз будет устраивать званый ужин, он припасет по кляпу для каждого из гостей. Он и сам будет молчать с ними за компанию. По крайней мере, не придется ни выслушивать, ни произносить никаких пошлостей. И все приличия будут соблюдены.

Насколько все было бы лучше и веселее, если бы за столом вместе с ним сидели только Роуз и Лили! И вкуснее тоже. По крайней мере, ему бы не пришлось давиться такими кушаньями, как миноги в горшочке или суфле из голубятины.

– Мисс Лили, вы не могли бы привести к нам мисс Роуз?

– Да, ваша светлость. – Лили встала из-за стола и быстро вышла из комнаты, и уже через несколько минут вернулась, ведя за руку Роуз. Щеки у девочки раскраснелись от возбуждения. Можно сказать, ее ждал первый выход в свет, и она, наверное, чувствовала, как многое зависит от этого выхода.

– Так вот она какая, ваша мисс Роуз, – сказала миссис Хотон и протянула руки навстречу девочке. Роуз неуверенно взглянула на Лили, та еле заметно кивнула, и девочка шагнула к миссис Хотон и взяла ее за руки.

– Ты такая хорошенькая, – произнесла миссис Хотон. – Я вижу семейное сходство, – добавила она и, выразительно приподняв бровь, бросила понимающий взгляд на Маркуса.

Маркус изобразил улыбку, не разжимая губ.

– Мисс Роуз, меня зовут мисс Блейк.

– Блейк начинается на «Б»! – с победным видом воскликнула Роуз. Маркус улыбнулся шире и естественнее.

– Так и есть. «Б» – могла бы быть моей любимой буквой, хотя я не совсем в этом уверена, – сказала мисс Блейк, играя ямочками на щеках. Впрочем, улыбка ее как будто была вполне искренней и дружелюбной. По всей видимости, мисс Блейк не пришлось выбирать между приветливостью и неприветливостью. Скорее всего, бедняжка просто не успела задаться вопросом о том, как она должна себя вести, и все вышло само собой. Похоже, сердце у этой облачной барышни куда решительнее головы.

– Мисс Роуз, меня зовут мистер Смитфилд. Ваша гувернантка рассказывала мне, какая вы сообразительная.

Представляясь Роуз, Смитфилд смотрел на Лили, и Маркусу пришла в голову мысль добавить к кляпам еще и повязки на глаза.

– Спасибо, мистер Смитфилд, – поблагодарила Лили.

Возникла пауза, и Маркус даже без подсказки своей гувернантки сообразил, что от него требуется. Что верно, то верно: солидных семейных господ, да еще и с женами он у себя никогда не принимал, зато – и Смитфилд мог бы это подтвердить – никто не мог сравниться с Маркусом в изобретательности, когда он устраивал у себя в доме развеселые вечеринки, если не сказать оргии. И Маркус знал, когда пора выпроваживать гостей. Разница лишь в том, что если раньше он выпроваживал гостей без особых церемоний, то сейчас важно было соблюсти ритуал.

– Леди, надеюсь, вы не станете возражать, если джентльмены немного побудут одни? – Маркус тряхнул колокольчиком, и Томпсон тут же появился на пороге, словно все это время подслушивал под дверью. – Томпсон, пожалуйста, проводите дам в гостиную.

Дамы, шурша шелками, вышли следом за дворецким.

Теперь осталось только выпить португальского вина со Смитфилдом и мистером Портером, и все наконец закончится.

«Не все, – с ядовитым сарказмом напомнил Маркусу внутренний голос. – Это только начало. Представь, сколько еще раз тебе придется пройти через все эти муки, пока ты не подберешь себе жену!»

Маркус находил слабое утешение лишь в том, что, пока Смитфилд находится здесь, ему не удастся флиртовать с Лили.

– Очень милый вечер, – произнес Смитфилд, потягивая портвейн. – Я знаю о том, как вы относитесь к подобным раутам, и должен сказать, что восхищен вашей выдержкой. – Он помолчал и, дождавшись, когда мистер Портер отойдет на приличное расстояние и не сможет его подслушать, добавил: – Люди догадываются, кем вам приходится Роуз. О вашей воспитаннице уже ходят слухи. – Смитфилд прочистил горло кашлем и глотнул еще вина. – Я думал, вы знаете.

– Да, я сделал определенные выводы, наблюдая за тем, как ваша сестра разговаривала с Роуз. – Вот еще один резон поскорее найти себе жену из приличного, уважаемого в обществе семейства.

– И учитывая ваш статус холостяка с завидным состоянием и титулом… – Смитфилд ограничился многозначительной паузой.

– Спасибо за напоминание, – проговорил Маркус и допил вино. Уже во второй раз за этот вечер он почувствовал себя школьником, не выучившим урок.

– Вы придете на бал, что в эту пятницу дает граф Деймонд? Граф – тот самый дальний родственник, о котором я как-то вам говорил. Мы все приглашены. – Пауза. – Включая мисс Блейк.

«Бедняжка мисс Блейк, для которой решить, что ей нравится больше: херес или лимонад, – непосильная задача, – подумал Маркус».

– Я получил приглашение, но еще не решил, пойду ли.

Смитфилд наклонился к Маркусу и тихо сказал:

– Если вы все же решите явить себя обществу и придете на бал, вы окажете неоценимую услугу мисс Роуз. Так уж устроена жизнь: недостаток фактической информации компенсируется домыслами. Продемонстрировав свою лояльность обществу, вы выбьете у сплетников почву из-под ног. Пусть все увидят вас таким, каким, по всеобщему мнению, должен быть герцог. Станьте для них примером, и они от вас отстанут.

Ага, значит, до того, как он стал герцогом, всем им было на него наплевать!

Смитфилд сохранял нейтральный тон. Никаких лишних эмоций. Но Маркусу и так было понятно, что, если он хочет, чтобы в свете относились к нему с уважением, он должен вести себя как положено герцогу. А герцогу – чистокровному дворянину, подобно чистокровному скакуну, – следует в первую очередь беспокоиться о продолжении рода и сохранении породы, для чего герцог (не конь) должен жениться на такой же породистой юной леди. Стоит ли удивляться тому, что в обществе с настороженностью относятся к герцогу брачного возраста, предпочитающего обществу себе подобных общество котов и невесть откуда взявшейся маленькой девочки.

И гувернантки, которую он для этой девочки нанял.

Добиваясь руки юной леди, герцог должен помнить о том, что, хотя в веке нынешнем знатные представительницы прекрасного пола пользуются куда большей свободой, чем в предыдущие века, юная леди брачного возраста все так же связана волей ее родителей. Таким образом, герцогу настоятельно рекомендуется удостовериться в том, что оная леди действительно испытывает к нему расположение, прежде чем, заручившись согласием ее родителей, он сделает ей предложение, лишив ее тем самым всякой свободы выбора.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 13

Лили вместе с другими гостьями герцога отсиживала положенное время в дамской гостиной, выдержанной в тошнотворном розовом цвете, считая минуты до того момента, когда она сможет уйти, сославшись на то, что Роуз пора спать.

Роуз, скорее всего, не считала, что ей пора спать, но глаза у девочки слипались – того и гляди уснет прямо с имбирным печеньем во рту.

– Мисс Лили, мои двое детей лишь немногим старше мисс Роуз. Может, вы захотите ее как-нибудь к нам привести? Сара с удовольствием покажет Роуз свои игрушки. – Миссис Портер производила впечатление милой женщины, и, кажется, отношения между ней и братом были сердечнее, чем между Смитфилдом и его второй сестрой, миссис Хотон. Лили взяла Роуз за руку и вопросительно посмотрела на девочку.

– О, это было бы чудесно! – сказала мисс Блейк и решительно кивнула, тряхнув золотистыми кудряшками. – Для меня нет ничего приятнее, чем смотреть на играющих детей. Разве что, – протянула она и склонила голову, погрузившись в раздумья, – танцы и праздники мне нравятся больше. Или все-таки мороженое? Да, мороженое я тоже очень люблю.

«Вот уж не позавидуешь бедному герцогу, – подумала Лили, с трудом сдержав злорадную ухмылку, – если все девицы из высшего общества похожи на мисс Блейк». И как же хорошо, что она, Лили, не родилась герцогом! Потому что она ни за какие коврижки не согласилась бы каждый день вести подобные разговоры.

– Спасибо за приглашение, миссис Портер. Я спрошу разрешения у герцога, – несколько суше, чем следовало бы, ответила Лили.

– Я совершенно уверена, что герцог согласится! И если бы вам удалось уговорить герцога пойти с вами, мисс Блейк с удовольствием показала бы ему дом, пока наши дети играют.

Как она могла так хорошо думать о миссис Портер? Да она же Макиавелли в юбке: то же изощренное коварство, те же вероломство и пренебрежение нормами морали…

– Я спрошу у герцога, – еще суше повторила Лили. Как же, станет она уговаривать герцога! Пусть эта дама даже не мечтает. Кто такая гувернантка – и кто такой герцог! И кто такая Лили, чтобы встать на пути у генерального стратега в лице миссис Портер? К тому же надо было видеть лицо Роуз. Как могла она обмануть ожидания девочки, которой так явно хотелось пойти в гости?

Спустя каких-нибудь пять минут джентльмены присоединились к дамам, и наконец пришло время гостям расходиться. Мисс Блейк все никак не могла решить, что ей нравится больше: фойе или лестница, – и лишь максимальным усилием воли Лили удержалась от того, чтобы принять решение за мисс Блейк.

Конечно, это лестница.

Или фойе.

О боже, теперь и она тоже! Хорошо еще, что они все собрались уходить. Лили донельзя устала от внутренней борьбы. Все время приходилось сдерживать себя, чтобы не высказать своих мыслей и не смотреть слишком часто в сторону герцога. Не говоря уже о тяжкой необходимости поддерживать с мистером Смитфилдом разговор о профессии гувернантки, в которой, судя по его высказываниям, он разбирался гораздо лучше Лили.

Когда закрылась дверь за последним из уходящих гостей, Лили устало сказала:

– Пойдемте спать, мисс Роуз.

Девочка вполне предсказуемо взбунтовалась, но дело быстро уладилось миром, когда герцог объявил дочери, что, если она сейчас же не ляжет в кровать, завтра у нее не будет сил пойти с ним на прогулку.

Лили поблагодарила его взглядом, и он улыбнулся в ответ. И от этой улыбки усталость как рукой сняло, и освободившееся место мгновенно заняло желание.

– Мисс Лили, я буду ждать вас в библиотеке, после того как вы уложите мисс Роуз.

Опять на ковер к хозяину? Если так дело дальше пойдет, она протопчет тропинку в ворсистом ковре, что устилает пол библиотеки. Тропинку от двери до стола. Или от двери до кресла? Да, не зря говорят: с кем поведешься, от того и наберешься.

– Конечно, ваша светлость, – проговорила Лили и, взяв Роуз за руку, вместе со своей воспитанницей отправилась на второй этаж.

– Завтра мы гуляем с герцогом. Он сам так сказал, – с гордостью сообщила Роуз. В это время Лили помогала ей надеть ночную сорочку.

– Герцог сказал, что возьмет вас с собой на прогулку, – поправила ее Лили.

Роуз нахмурилась.

– Я знаю. Я так и сказала.

Лили погладила девочку по шелковистым кудрям и отвернула край одеяла, чтобы та нырнула в кровать.

– Мы сможем пойти к дочери той леди? – сонным голосом спросила Роуз. – Я так давно ни с кем не играла. С тех самых пор, как мама заболела.

– Конечно, сможем, – ласково произнесла Лили, жалея девочку, которой пришлось в столь юном возрасте пережить смерть матери. Когда умер отец, Лили уже исполнилось восемнадцать, и то ей было нелегко. Особенно после того, как стало ясно, что все его состояние скончалось намного раньше его самого.

– Давай я расскажу тебе сказку, и ты быстрее уснешь, – предложила Лили совсем по-свойски. Она присела на край кровати и, расправив морщинки на одеяле девочки, завела сказку о девочке, что заблудилась в темном лесу, и о принце с очень длинным носом, который ее нашел и спас от гибели.

Лили пришлось не раз и не два напомнить себе, что она и не думает отождествлять себя с героиней сказки.

Когда Роуз наконец уснула, Лили неслышно выскользнула из детской. Сердце ее предательски колотилось.

На этот раз герцог не сидел в кресле, хотя кот по имени Апельсин все также был при нем. Герцог, стоя перед полкой с книгами, держал кота на руках, словно ребенка. Апельсин выглядел очень довольным, настолько довольным, насколько может быть доволен кот, и неудивительно: герцог гладил его по рыжей шерсти своими длинными узкими пальцами, – и, как и в тот раз, у Лили сложилось впечатление, что он с котом разговаривает. Кажется, она даже расслышала отдельные слова, что-то вроде «мягкой шерстки» и «неженки». Герцог не сразу ее увидел, а когда почувствовал, что он в комнате не один, и поднял на нее глаза, Лили прочла в них замешательство. Кажется, герцог почувствовал себя сконфуженным. Как это мило и трогательно!

Апельсин, похоже, понял, что пора сматывать удочки, спрыгнул с рук хозяина и поспешил куда-то трусцой по своим кошачьим делам. Впрочем, Лили догадывалась, что это были за дела: он отправился третировать Полосатика. Апельсина молоком не пои, дай помучить полосатого кота.

Герцог поприветствовал Лили легким наклоном головы и кивком указал на кресло, в котором сидел в прошлый раз.

– Не хотите ли чаю? – спросил герцог и направился к столику на колесах. Тому самому, на котором вчера вместо чая стоял виски. Герцог успел избавиться от смокинга и шейного платка и сейчас был одет только в рубашку и брюки.

«Хочу ли я чаю? Нет, только не чаю. И даже не виски. А вот снять с вас рубашку я бы очень хотела».

– Да, спасибо, ваша светлость, – скромно потупив взгляд, сказала Лили. Не дождавшись обещанного чая, она подняла взгляд на герцога и в ответ на немой вопрос в его глазах добавила: – С молоком и сахаром, пожалуйста.

Он протянул ей чашку, и их пальцы соприкоснулись. Лили словно пробило током. Если она так реагирует на соприкосновение пальцев, то что бы с ней стало, если бы он прикоснулся губами к ее губам? «Опомнись!» – приказала себе Лили.

– Очарованье в плен берет, но добродетель в сердце метит, – с усмешкой произнес герцог перед тем, как с чашкой чая в руке опустился в кресло напротив того, где сидела Лили. Интересно, узнала ли она эту цитату из модного сборника пошлостей на все случаи жизни? Похоже, узнала, потому что, улыбнувшись, подняла чашку и шутливо чокнулась с ним.

– Пьем за очарованье.

– Ну как там Роуз? Почувствовала вкус к светской жизни? Глаза у нее горели, – проговорил герцог, медленно потягивая нелюбимый им напиток.

– Думаю, что она осталась довольна, ваша светлость. – Лили вспомнила об обещании, данном сестре Смитфилда. – И еще: миссис Портер попросила меня узнать у вас, можно ли привести к ним в гости Роуз. Миссис Портер мать двоих детей чуть старше Роуз, и она посчитала, что они могли бы хорошо провести время вместе.

Герцог щелкнул пальцами.

– Конечно! Роуз нужны друзья и товарищи по играм. Я бы сам не догадался познакомить ее со сверстниками. Вы очень предусмотрительны, мисс Лили.

– Вообще-то, моей заслуги тут нет. Это все миссис Портер, – ответила Лили и поднесла чашку к губам. – Она также намекнула, что хотела бы увидеть вас у нее в гостях. Чтобы мисс Блейк могла показать вам дом, пока дети играют.

– Как я справился с сегодняшним приемом? – спросил герцог почти тревожно.

Отчего-то Лили подумала, что эта тревожность осталась в нем с детства, в котором явно не хватало тепла и любви. Как знать, может, он был еще более несчастным ребенком, чем она, Лили. Ей не повезло с отцом, что верно, то верно, но зато в детстве у нее была любящая мать. А у герцога, похоже, не было и этого.

– Вы прекрасно справились, – похвалила его Лили, решив добавить все же ложку дегтя: – Вы допустили только один промах – не надо было вступать в дискуссию о трубочистах. Впрочем, я понимаю, почему вы так поступили.

Он подался вперед навстречу ей.

– Понимаете? И при этом считаете, что мне надо было держать свое мнение при себе?

Лили досадливо передернула плечами.

– Вы получили от меня ответ на вопрос, какие темы можно обсуждать в приличном обществе, а какие нет. То, что наши мнения по одному очень щекотливому вопросу совпали, не меняет статуса этого вопроса. Говорить о политике на светских раутах считается дурным тоном.

– А на не светских раутах можно? То есть не в приличном обществе? – Герцог обвел рукой вокруг себя на случай, если она не поняла, о каком обществе речь. – Вы что думаете об этом законе?

В голосе его не слышалось осуждения, зато слышался интерес. Будто он и правда хотел узнать ее мнение.

– Этот закон – наш позор, – сказала Лили, думая о тех детях, что приходили в агентство вместе со своими матерями. Какие они были все худые и напуганные. И боялись они не зря.

– Так и есть. И с тех пор, как примерно неделю назад я обнаружил, что у меня есть совесть, меня не оставляет желание сделать этот мир лучше. К примеру, добиться запрета на тяжелый детский труд. Если с помощью титула нельзя ничего изменить, то зачем он вообще нужен?

– Чтобы как можно дольше ничего не менять – вот что ответили бы вам другие герцоги. Тех, кто с вами не согласен, среди английской аристократии гораздо больше, чем тех, кто разделяет ваши взгляды.

Одна из бровей его взмыла вверх: та самая, что отвечала за выражение надменной самоуверенности.

– Меня больше чем устраивает тот факт, что я не такой, как все, – чеканя слова, сказал герцог, глядя ей прямо в глаза.

Что это было? Репетиция выступления в парламенте? Декларация о готовности бросить вызов обществу?

Как бы там ни было, Лили имела желание высказаться. И чувствовала в себе готовность это желание осуществить. Даже если ее мнения никто не спрашивал.

– Да, вы не такой как все, – не скрывая иронии, согласилась с ним она, – но если вас все и так устраивает, зачем вам учиться играть по их правилам?

Герцог потягивал чай и улыбался, глядя на нее.

– К слову, о тех, других, на нас непохожих, – проговорил он и наклонился вперед, чтобы поставить чашку на стол. – Мисс Блейк… Можно ли назвать ее типичной юной леди из высшего общества?

Судя по кислому выражению его лица, мисс Блейк герцогу не понравилась, и это не могло не радовать Лили.

– Не знаю. Я не могу похвастать обширными знакомствами в высшем обществе. – Смерть отца, оставившего семью без средств, положила конец хлебосольным приемам. Гордость не позволяла им ходить по гостям, и вскоре прежние знакомые просто забыли об их существовании. Но и пока был жив отец, Лили не выезжала в столицу во время сезона, а окрестные помещики не обладали высокими титулами – и, разумеется, не принадлежали к высшему свету.

– Бедняжка не может выразить ни одной мысли, если, конечно, допустить, что мысли водятся у нее в голове, и не может закончить ни одного предложения. Вместо точек у нее глупые смешки. – Герцог проникновенно посмотрел Лили в глаза. – Как хорошо, что вы не такая, мисс Лили!

«Как хорошо, что я при нем не смеюсь», – подумала Лили, вспомнив, как они с Аннабель хохотали до упаду, едва умудряясь вставить пару слов между приступами смеха. Но он не знал ее с этой стороны. Лили очень хотелось верить в то, что он видит ее такой, какой ей хотелось: серьезной, принципиальной, последовательной в мыслях и поступках и совсем не влюбчивой. Хотя, он, наверное, все-таки чувствует, что она к нему неравнодушна. Но ведь она еще не потеряла голову? Значит, еще не все потеряно.

– Пожалуй, я разрешу вам с Роуз сходить к миссис Портер без меня, – продолжил герцог, выгнув бровь. – Мне бы не хотелось никоим образом обременять мисс Блейк. Самый простой выбор требует от нее неимоверных усилий, и потому вести с ней светскую беседу просто опасно. Что, если ее рассудок не выдержит напряжения?

– Зато рассудок вашего приятеля мистера Смитфилда выдержит все, что угодно. Его осведомленности позавидует даже энциклопедический словарь. На любой вопрос у него есть готовый ответ, и никаких ненужных сомнений. Беседовать с ним – одно удовольствие. – Лили поставила чашку на приставной столик. – Вы давно с ним дружите?

Герцог встал и отошел к окну, предоставляя Лили возможность полюбоваться его мускулистой спиной и тем, что ниже. До сих пор мужские ягодицы совершенно ее не интересовали, но как они могли не привлечь к себе внимание, если находились как раз на уровне ее глаз?

И к чему лукавить, его мускулистые ягодицы были во всех смыслах достойным объектом любования, и Лили вдруг ужасно захотелось захихикать при мысли о том, какое бы у герцога сделалось лицо, если бы он узнал, о чем она сейчас думает. Что, если взять и сказать: «Ваша светлость, вы необычайно хорошо смотритесь с этого ракурса». Лили чуть было не решилась на рискованный эксперимент, но герцог заговорил первым. Может, оно и к лучшему. Кто его знает, чем бы обернулся для нее этот странный поступок.

– Мистер Смитфилд – мой лучший друг, – сквозь зубы процедил герцог. – Я рад, что вам понравилось его общество.

– Мистер Смитфилд рассказывал мне о том, что владеет корабельной компанией и не считает зазорным зарабатывать деньги, несмотря на знатное происхождение, – зачем-то сказала Лили. Она не провинилась перед герцогом, и оправдываться ей было ни к чему. И потом, разве ей запрещено вести светские беседы с тем, кто сидит рядом за столом? – И еще он любезно поинтересовался, нравится ли мне здесь, и спросил о том, где и кем я работала раньше.

Герцог развернулся к ней лицом, и хотя Лили было немного жаль, что его мускулистые ягодицы исчезли из поля ее зрения, вид герцога спереди был ничем не хуже вида сзади.

– А вам здесь нравится?

«Больше, чем я того заслуживаю. Больше, чем следует».

– Конечно, – ответила Лили, вставая. – Мне нравится проводить время с мисс Роуз и…

– И со мной? – подсказал герцог и шагнул к ней.

Вот это уже опасно. Рискованно.

Но не она ли всего несколько дней назад убеждала себя в том, что жизнь порой заставляет рисковать. И потому Лили шагнула ему навстречу, не пытаясь предугадать, что может произойти, но точно зная: все, что произойдет, будет на ее совести.

Чего Маркус совсем не ожидал, так это такой стремительной капитуляции. Не то чтобы он был разочарован столь легкой победой: тело его, вернее один конкретный орган, от радости был готов подпрыгнуть до потолка.

Маркус не стал ломаться и взял то, что она ему предложила. Отказывать леди – не в его правилах. Но даже без подачи с ее стороны он все равно бы заставил ее замолчать, закрыв ее рот поцелуем. Он не хотел слышать больше ни слова о Смитфилде. Он не хотел, чтобы она думала о Смитфилде. Он не хотел, чтобы она думала о ком-то или о чем-то другом. Он, только он, Маркус, должен для нее существовать. По крайней мере, в эту конкретную минуту. Хотя сам по себе поцелуй не мог гарантировать результат – Маркус не был уверен в том, что он хорошо целуется, – он верил, что раз он сам может сейчас думать только о ней, она тоже может думать только о нем.

Следовательно, у него не возникло мыслей о том, что она может отвесить ему пощечину за наглость.

Лили обняла его за шею, а потом обхватила его голову ладонями. И риск получить от нее пощечину свелся к нулю.

Маркус не любил беседовать стоя, и целоваться стоя было тоже как-то не с руки. Он бы с радостью принял горизонтальное положение, для чего следовало переместиться из кабинета в спальню, но высказываться в этом духе, когда они всего-то минуту назад приступили к поцелуям, Маркус опасался, оценивая риск получить от нее пощечину как неоправданно высокий.

Губы Лили были мягкими, теплыми, вкусными. Такими вкусными, что ему захотелось остановить мгновение, чтобы навсегда запомнить вкус ее губ, и свой восторг, и удивление, и вновь обретенную веру в чудо. Ему хотелось поймать и не отпускать ускользающие, переливчатые ощущения, рожденные соприкосновением их губ, прикосновением ее пальцев к коже у него на затылке.

Она грудью прижималась к его груди, и Маркус мысленно поздравил себя с тем, что догадался снять смокинг, хотя он и представить не мог, что случится что-то подобное. Но теперь-то он никогда не будет оставаться в смокинге без особой на то необходимости, чтобы быть готовым к любым случайностям.

Маркус провел ладонями вверх и вниз по ее предплечьям и очень осторожно и бережно языком – по ее сомкнутым губам, и она откликнулась, и приоткрыла губы, и впустила его язык.

И вновь Маркус поймал себя на желании остановить время, чтобы он мог познавать ее бесконечно, бесконечно наслаждаясь процессом познания. Он хотел сколь угодно долго смаковать ее вкус, постигая тончайшие оттенки, сравнивать бархатистую текстуру ее нёба, проводя по нему языком, и шелковистую гладкость ее нежных рук, проводя по ним ладонями.

Постепенно ее роль менялась. Лили перестала быть всего лишь объектом его изысканий. Язык ее учился у его языка. Ладони ее теперь судорожно сжимали его плечи. Маркус знал, что она не может не чувствовать его возбуждения, и если она понимает, что именно упирается ей в живот, то для нее не секрет, что она с ним сделала. Что она делает с ним.

Однако углубиться в размышления о степени ее осведомленности Маркус не успел. Лили отстранилась. Зрачки ее были расширены, словно от страха или болевого шока.

– О боже, – пробормотала она и прижала ладони к пылающим щекам. Губы ее распухли от поцелуев.

Он протянул ей руку, но она не приняла ее. Она стояла неподвижно, словно изваяние, но только сравнение с холодным мрамором для нее не подходило. Теперь он знал, какая она теплая и мягкая, и едва ли это забудет.

– Это было неожиданно, – сказал он.

– Да, – согласилась Лили, глядя куда-то сквозь него широко распахнутыми глазами, в карих глубинах которых вспыхивали золотистые искры.

– Вам понравилось? – Он должен был ее спросить, потому что ему определенно очень все понравилось, и он надеялся, что и тут они сошлись во мнениях. Потому что ему очень хотелось повторить выступление на бис.

– Понравилось, – произнесла Лили и на этот раз она уже не выглядела такой потрясенной, за что он был ей благодарен. – Мне надо идти, – добавила Лили, стремительно развернулась и чуть ли не бегом помчалась к двери.

Маркус смотрел ей вслед и чувствовал, как продолжает его согревать тепло ее тела. Он думал о том шаге навстречу, что не побоялась сделать эта удивительная девушка, и в результате этого шага сблизились не только их тела, но и души. Она относилась к нему так, словно титул его мало что для нее значил. Словно она ценила его за что-то другое. Как будто он был ей… симпатичен. И он, если честно, тянулся к ней не одним лишь телом. Он мог говорить с ней о серьезных вещах, а потом целовать. И при этом он получал немалое удовольствие и от первого, и от второго. Ему еще не встречалась женщина, с которой ему бы хотелось и говорить и целоваться. Маркус всегда считал, что женщина может быть либо собеседницей, либо любовницей. Но никогда и тем и другим вместе.

Он не знал, что ноет у него сильнее после ее ухода: его детородный орган или его душа.

Герцог должен получать от жизни максимум удовольствия, помня о том, что смысл жизни окружающих состоит в том, и только в том, чтобы доставлять герцогу как можно больше радости. Таким образом, наслаждаясь сам, герцог делает счастливыми всех прочих; и наоборот: пребывая в унынии, герцог обрекает на несчастие всех, кто ему верно служит.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 14

Лили бегом взлетела на второй этаж. Сердце ее громко билось, щеки горели. Что-то в последнее время с ней это происходит слишком часто! Тело ее, зажившее отдельной от головы жизнью, требовало немедленного удовлетворения насущных потребностей, оно было возмущено тем, что его лишают, возможно, самого главного удовольствия в жизни. И ради чего? Ради каких-то там эфемерных приличий!

Плотно прикрыв за собой дверь спальни, Лили наконец остановилась, чтобы отдышаться. Она стояла, прислонившись спиной к прохладной дубовой обшивке, и не понимала, что побудило ее сделать этот шаг ему навстречу. И даже осознавая, что должна раскаиваться в своем поступке, девушка не чувствовала ни раскаяния, ни сожаления.

Никогда, ни наяву, ни во сне, ей не доводилось переживать ничего хотя бы отдаленно похожего на только что пережитое. Даже если бы она очень постаралась, все равно не смогла бы подобрать нужные слова для описания своих ощущений. Казалось, ее ощущения вместили сразу всю существующую во вселенной цветовую палитру: от самых ярких оттенков до едва различимых; от самых холодных до самых горячих. Она могла бы сравнить себя с прозревшим слепцом или с изголодавшимся странником, который, откусив кусок черствого хлеба, вдруг почувствовал вкус нежнейшего шоколадного торта, щедро пропитанного сливочным кремом.

Но до «главного блюда» они с герцогом так и не добрались. Лили могла лишь строить предположения относительно его вкусовых качеств, но что-то ей подсказывало, что оно окажется даже лучше шоколадного торта.

Хотя что может быть вкуснее шоколадного торта?

Лили обвела взглядом комнату, которая странным образом изменилась. Все как будто оставалось прежним и в то же время стало другим. Словно тут побывала волшебная фея и рассыпала повсюду таинственную переливающуюся звездную пыль.

Хотя, наверное, фея тут ни при чем. Волшебство жило в ней самой. Волшебный поцелуй, волшебный дар судьбы был первым поцелуем в ее жизни. Впрочем, слово «дар» здесь не вполне уместно. Лучше сказать «добыча». Лили не стала ждать, пока Маркус сделает первый шаг. Она заставила его подарить ей этот поцелуй и этим гордилась.

Заставила, страшно сказать, самого герцога. Если задуматься, а Лили на эту тему много не думала, в первый раз ее должен был бы поцеловать сын соседского помещика или, скажем, какой-нибудь студент, снимающий комнату в той части Лондона, где сейчас она проживала. Но поцеловал ее самый настоящий герцог, герцог Сердцеед, чье могущество мало чем уступало могуществу сказочного принца.

Повинуясь движениям одной только его брови, менялись законы и разбивались сердца.

Страшно подумать, что́ он мог бы сотворить двумя бровями сразу!

Можно не сомневаться, он смог бы перевернуть мир, если бы пустил в ход свое несравненное обаяние, свой мужественный голос, и да, свои выдающиеся ягодицы.

И этот почти демиург снизошел до того, чтобы поинтересоваться ее, Лили, ничтожным мнением. Было бы преувеличением сказать, что он общался с ней на равных: по всей видимости, герцог даже не представлял себе, как это делается, но ему нравилось с ней разговаривать. И ему нравилось угощать ее чаем. И бренди.

– Ты глупая женщина, Лили Рассел, – наставительно сказала Лили, расстегивая пуговицы на платье – на новом чудном платье, которое он ей купил. Она аккуратно повесила платье в шкаф, после чего натянула ночную сорочку – мужскую, позаимствованную у герцога, а не ту, что прислала миссис Уилсон – хозяйка салона дамской одежды.

Перед тем как вернуть герцогу ночную рубашку, ее придется постирать, а стирать ее еще рано, потому что она не успела испачкаться. Значит, надо доносить ее до того состояния, когда стирка будет оправдана. Одним словом, пока не придет время для стирки рубашки герцога, сорочка из салона миссис Уилсон пусть полежит. Честно говоря, Лили понимала наивность своих аргументов. Но сорочка герцога дарила ей иллюзию его присутствия.

Лежа в постели, вдыхая так и не успевший улетучиться запах – его запах, Лили продолжала вести внутреннюю борьбу.

Для таких, как герцог, поцелуй вообще ничего не значит. Скажем так, значит не больше, чем рукопожатие или любезная улыбка.

Для нее, конечно, поцелуй обладал куда большей значимостью, но это потому, что он был у нее первый. Возможно, ей просто стоит больше практиковаться. Когда поцелуи войдут у нее в привычку, ей станет намного проще жить. Надо просто целовать всех подряд. Лили захихикала, представив, как вытянется от удивления (или возмущения?) физиономия мистера Томпсона, когда очередь дойдет и до него.

Да и герцогу едва ли понравится ее придумка насчет поцелуев, если даже ее невинная беседа с мистером Смитфилдом так его рассердила.

Не стоит без особой нужды сердить тех, на кого работаешь. А ей и дальше предстоит работать на герцога. Как же сложно не выходить из роли образцовой гувернантки, работая на того, чей поцелуй никогда не сможешь забыть! Определенно, она поставила себя в очень сложное положение. Во многих смыслах.


Разумеется, герцог вошел в комнату для завтрака с таким видом, словно ничего между ними не было. Хотя, а как еще он должен был войти? Может, ему следовало войти со словами: «Мисс Лили, я вижу, что ваши губы больше не прилеплены к моим губам»?

А она на это ответила бы: «У вас очень привлекательный зад».

И тогда ему бы впору зваться Герцогом Бесстыдным, а ей – Развязной Гувернанткой.

Так что в том, что он повел себя так, словно ничего между ними не изменилось, не было ничего плохого.

– Чем вы, леди, планируете сегодня заняться? – спросил герцог, присев за стол рядом с Роуз.

Роуз, судя по всему, знала об их с гувернанткой планах лучше, чем сама гувернантка. Или Лили решила, что герцог адресовал свой вопрос дочери, поскольку других леди в комнате не было? Притом что ее подопечная явно нарушила правила приличий, Лили не стала ее останавливать. Возможно, потому, что Роуз правильно оценила обстановку. Лили знала, что весь сегодняшний день, а может, и завтрашний она будет смаковать воспоминания о том поцелуе, которого не должно было быть. А что касается планов на вечер, Лили планировала зарыться лицом в его ночную сорочку и вдыхать его запах до тех пор, пока не придет время сорочку надеть и уснуть в ней. Разумеется, если бы она ответила раньше Роуз то первое, что пришло ей в голову, приличия были бы нарушены гораздо сильнее.

– Сегодня мы будем рисовать. Мисс Лили говорит, что она хорошо умеет рисовать кроликов. А у меня лучше получаются лошади.

– Может, мне стоит заглянуть к вам на урок? Посмотреть на ваших лошадей? – Герцог взглянул на блюдо с дымящимися колбасками, услужливо поднесенное Джоном, и покачал головой.

– Как пожелаете, ваша светлость, – тихо сказала Лили. Почему ему вдруг понадобилось прийти к ним на занятия? Он, конечно, имеет право присутствовать там, где ему хочется. И тогда, когда хочется. В конце концов, это его дом, его дочь и его гувернантка. Но зачем сейчас? Наутро после поцелуя?

Лили не могла больше думать об этом, ее голова и так грозила расколоться надвое, как те колбаски, от которых отказался герцог.

– Вы тоже будете рисовать? – спросила Роуз, взяв со стола еще один ломтик поджаренного хлеба.

– Если у мисс Лили хватит карандашей, то, конечно, буду.

Роуз поставила локоть на стол и подперла ладонью подбородок. Лили строго нахмурилась и жестом велела ей убрать руки со стола.

– Какое животное у вас лучше всего выходит? – спросила Роуз.

– Не уверен, что меня кто-то хоть раз об этом спрашивал, – со всей серьезностью сказал герцог и вдруг, хитро усмехнувшись, добавил: – Кот, я думаю.

– Я тоже умею рисовать кота, – хвастливо объявила Роуз.

– Тогда мы можем провести конкурс на лучший рисунок кота, а судьей у нас будет мисс Лили.

И тогда они оба уставились на Лили, и она почувствовала, что краснеет.

– С радостью за это возьмусь, – ответила она, досадуя на привычку краснеть по поводу и без.

– Чудный рисунок, мисс Роуз. – Действительно, некоторое сходство с котом имелось, поскольку изображенное животное имело хвост. Очевидно, это был кот-пират, потому что на глазу у него было что-то похожее на повязку.

– Что вы мне скажете, мисс Лили? – Герцог с самодовольной ухмылкой протянул ей листок. Лили не стала тянуться через стол, она обошла его и взяла из рук герцога рисунок.

Изображение, что она увидела, еще меньше напоминало кота, чем нарисованное Роуз животное. Кот Роуз имел по крайней мере определенные очертания. А сейчас Лили смотрела на облако с усами.

– Интересно.

Герцог откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– У меня сложилось впечатление, мисс Лили, что вы не сильно впечатлены моими художественными талантами.

Она пыталась сдержать улыбку, но ей это не удалось. Тон его был абсолютно серьезным, но глаза смеялись и лучились теплом. Поддразнивая ее, он приглашал ее посостязаться в остроумии – поиграть, одним словом.

Она не могла упустить такую редкую возможность. Играть ей нравилось почти так же сильно, как целоваться, но, разумеется, целоваться – куда опаснее, чем играть.

– Ваша светлость, я полагаю, вашему коту не помешал бы мех. И хвост. И лапы.

Роуз подошла поближе, чтобы взглянуть на обсуждаемый рисунок.

– Мой кот лучше, – просияв, констатировала она вполне очевидную истину.

Маркус и Лили одновременно кивнули в знак согласия.

Маркус забрал из рук Лили свое произведение и положил на стол.

– Было весело, даже если мой рисунок бездарный.

– Не бездарный, – поправила его Лили, – а беспредметный.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, и Лили вдруг сделалось жарко – не от того, что жаром полыхал камин, а оттого, что жаром полыхал его взгляд.

– Ночью я думал о том, что я… – начал герцог.

«Только не при Роуз», – хотелось крикнуть девушке, но она лишь стиснула зубы и уставилась на герцога, меча глазами злые искры.

Он поперхнулся негромким смешком, давая ей понять, что знает, о чем она подумала.

– Что я должен заняться саморазвитием. Хотелось бы подыскать себе какое-нибудь полезное увлечение.

– Вот как. – «Ну что, повисли твои паруса, мечтательница?» – ехидно спросила у себя самой Лили.

– Может, мне следует нанять учителя рисования? Или учителя музыки, который давал бы мне уроки игры на фортепьяно? Вы играете на фортепьяно, мисс Лили?

При мысли о том, что ей придется касаться его рук, обучая правильной постановке кистей и пальцев, к ее голове прихлынула кровь. Лили знала, что краска залила шею, что щеки у нее стали пунцовыми.

– Я сейчас нарисую лошадь, – объявила Роуз и взяла чистый лист.

– Очень хорошо, дорогая, – сказала Лили, потрепав девочку по голове, после чего обратилась к герцогу: – Я играю на фортепьяно, ваша светлость, но мне сдается, что вы могли бы распорядиться своим временем с большей пользой.

Она слишком поздно поняла, что именно сейчас сказала.

Герцог многозначительно молчал, и бровь его начала медленно подниматься, одновременно с уголками губ, пока те не сложились в самодовольную и не лишенную двусмысленности усмешку.

– У вас, должно быть, есть имение, и не одно, – попыталась вывернуться Лили. – Не сомневаюсь, что на вас работают самые лучшие управляющие, но ведь есть вопросы, которые можете решить только вы, не так ли? И если я правильно помню, вы хотели внести поправку в законодательство о труде. Разве все это не требует времени и сил? Вы могли бы заняться чем-то по-настоящему полезным. – «Вместо того чтобы кружить мне голову поцелуями!» – добавила Лили про себя. – И результат вашего плодотворного труда порадовал бы вас не меньше, чем плод вашего творчества, – проговорила она, взяв со стола его рисунок.

Герцог улыбнулся, оценив каламбур.

– Возможно, вы правы, мисс Лили, – сказал он уже без улыбки, с серьезным видом. – Я не уделял достаточно внимания… то есть я совсем не уделял внимания своему статусу. Но, возможно, мне следует попытаться вникнуть в то, что происходит на, так сказать, вверенной мне территории. Вы ведь это имели в виду?

Не может быть, чтобы он ёрничал. Ни во взгляде его, таком подкупающе искреннем и серьезном, ни в голосе она не обнаружила фальши. Разве что некоторое удивление. Он не ожидал, что кто-то осмелится его критиковать? Или не ожидал, что в него верят? Верят в то, что он способен на большее? Лили вновь подумала о его, скорее всего, безрадостном детстве, и сердце ее защемило от жалости. Да бог с ним, с его одиноким детством. Сейчас-то у него друзья есть? Выходит, что нет, если никому до сих пор не пришло в голову, что, кроме титула, выдающихся внешних данных и умения в любой стадии опьянения разливать бренди так, чтобы не пролить ни капли мимо, у него есть и другие достоинства. Например, своеобразное чувство юмора. И, что еще важнее, у него есть такие редкие достоинства, как порядочность и такт, проявившие себя в его трепетном отношении к дочери. Душой он, возможно, так же красив, как и телом. А может, и больше.

Она лишь озвучила то, о чем он сам думал несколько дней назад. Думал, но слабо верил в возможность эти мысли реализовать. Однако то же самое, но сказанное ею, казалось вполне осуществимым. Возможно, потому что в ней он увидел друга, с которым хочется делиться планами, которому хочется рассказывать о своих удачах и неудачах. Друга, чьим мнением он дорожит.

Вот, значит, чего ему не хватало. Дружеского общения! Нет, не этого: друзей-приятелей у него всегда было в избытке, и даже вакансия лучшего друга уже занята, ибо на эту должность он уже определил Смитфилда.

И чем она отличается от Смитфилда в плане дружеского общения?

Хороший вопрос. Первое, и главное, отличие в принадлежности к противоположному полу. Смитфилду никогда не сравниться с ней в плане физической привлекательности, но есть еще одно существенное отличие: едва ли Смитфилд осмелится говорить с ним так, как говорит она. Едва ли лучший друг осмелится вызывать его на спор и на откровенность.

Но все это исчезнет, когда Роуз вырастет или когда придет пора отправить ее в школу. Исчезнет, потому что Лили покинет его дом одновременно с Роуз. И с чем он тогда останется? Он станет старше, это точно, но если он не предпримет попытки приподняться над повседневностью, придать своей жизни иной, более высокий смысл, чем выживание день за днем – что, с учетом его привилегированного положения, не требует ровным счетом никаких усилий, – он умрет несчастным и одиноким.

Даже если ему удастся найти сносную жену. Одна мысль о жене вызвала у Маркуса жесточайшую изжогу. Как сможет он делить свой дом с какой-то чужой женщиной, которая считает, что он – ее собственность? Роуз не в счет, она – его дочь, и он действительно перед ней в долгу.

– С вами все хорошо, ваша светлость? – участливо спросила Лили.

Должно быть его перекосило от изжоги, и он напугал ее своей перекошенной физиономией.

– Да, все прекрасно. Спасибо, мисс Лили. – Маркус взял карандаш и пририсовал своему коту несколько торчащих из разных мест волосков. – Я думаю о вашем предложении, – продолжил он нарочито беспечным тоном, – найти лучшее применение своим талантам. Я сам об этом раньше не думал, – почти не думал, – и действительно, заниматься законотворчеством куда полезнее, чем просто творчеством. Поправка в законе, в отличие от поправки в рисунке, способна изменить реальность.

Лили улыбнулась, глаза ее плеснули золотистыми искрами, и Маркус почувствовал тиснение в груди. И в других областях тоже. Но он находился в классной комнате, а даже манкирующий своими обязанностями герцог знает, что в присутствии детей надо вести себя надлежащим образом. Он мог бы поклясться, что видит в ее глазах тот самый влажный блеск, что видел в них вчера, когда она шагнула к нему навстречу. И еще они так же переливались. Из карих превращались в золотистые, из золотистых в зеленоватые и снова в карие.

– Да, – протянула она, – герцогам писать котов можно лишь после того, как переписаны все законы и пересчитаны все счета. А также освоены навыки вязания крючком.

– Крючкотворство – тема деликатная, мисс Лили, что бы под этим ни подразумевалось.

– Если крючкотворство – это умение добиваться нужного, цепляясь за мелочи, то не так уж оно и бесполезно, – с улыбкой сказала Лили.

Маркус с серьезным видом кивнул, и они оба рассмеялись.

– Мисс Лили, мне захотелось есть. А вы проголодались, мисс Роуз?

Роуз подняла глаза от рисунка. Ее лошадь отличалась от кота разве что более удлиненной формой туловища и какими-то особенно злыми глазами, вернее, глазом. Надо полагать, это была лошадь-пират.

– Очень проголодалась. И соскучилась. По сладкому пирогу.

– Давайте посмотрим, что для нас приготовила кухарка. – Маркус встал и галантно протянул Роуз руку. Девочка, вполне освоившись со статусом юной леди, милостиво позволила герцогу помочь ей подняться. – Мисс Лили, не желаете к нам присоединиться?

– Спасибо, но я должна остаться – мне нужно здесь прибрать.

Маркус кивнул, взял Роуз за руку и повел на кухню. Он был очень голоден, да. Но ни сладким пирогом, ни свиными колбасками его голод не утолить. Он с вожделением думал о женщине, которая осталась в покинутой им комнате.

Герцог никогда не должен забывать о своем статусе. Он никогда не проявляет излишней радости, каким бы радостным ни был повод, никогда не высказывает своего мнения публично и всегда безупречно одет, то есть носит исключительно то, что соответствует случаю и его высокому статусу.

Герцог может делать то, что считает нужным.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 15

– Какой ваш любимый цвет? – спросил Маркус. Он всегда любил пешие прогулки, но еще никогда не получал от них такого удовольствия, как сейчас. Их было только двое – он и Роуз, и именно Роуз заявила о своем желании пойти на прогулку только с ним, без мисс Лили.

Не то чтобы она не любила свою гувернантку, пояснила тогда его дочь, ей просто не хотелось ни с кем его делить. Похоже, его дочь – первый встреченный им в жизни человек, которому он, Маркус, нужен сам по себе, а не вкупе с титулом, деньгами и прочим. Для него было внове ощущать себя нужным, и это ощущение ему нравилось. Оно было волнительным и радостным. Радостным и вдохновляющим. Роуз и Маркус гуляли в парке. Маркус держал Роуз за руку. Весна еще не до конца победила зиму, и их с Роуз пальто были застегнуты на все пуговицы. Хотя, кое-какие признаки приближения весны Маркус замечал. Значит, надежда есть. Надежда – какое волнующее и радостное чувство! А ведь он так долго жил без надежды обрести надежду.

– Красный, – сказала Роуз после долгого молчания. Достаточно долгого, чтобы почти поверить в то, что надежда не иллюзия. – А у вас какой цвет любимый?

Маркус подумал о глазах, что меняли цвет, о переливчатых глазах, что меняли оттенки от темно-изумрудного до золотисто-орехового.

– Зеленый, – ответил Маркус и крепче стиснул руку Роуз. Он совсем забыл, что обещал девочке прогулку, а потом, когда ему напомнили об обещании, расстроился из-за того, что гувернантка не будет их сопровождать. Но сейчас, когда они гуляли, по большей части молча, вдвоем по почти безлюдному парку в этот не вполне еще весенний день, Маркус был рад тому, что все сложилось именно так, а не иначе.

Роуз была молчаливой девочкой, но никак не мямлей. Она сообщила ему: что кошки ей нравятся больше, чем собаки (очевидно, из-за мягкой шерсти, но ясности в этом вопросе у него не было); что «Я» – самая лучшая буква в алфавите (потому что это любому ясно) и что глупо отправлять детей спать раньше, чем ложатся взрослые (в этом он не был с ней солидарен). Роуз могла бы поучить мисс Блейк тому, как следует относиться к выбору.

И от того ли, что он ее слушал, или просто от того, что он находился рядом с ней, надежда дала ростки в его сердце. Весна придет, и он будет изо всех сил стараться дать Роуз самое главное – благополучную и счастливую жизнь. И если (исключительно ради Роуз) ему придется регулярно общаться с ее местами колючей и всецело обворожительной гувернанткой, он будет только рад этому неожиданному и потому особенно приятному бонусу.

Маркус поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет вечера, потому что этим вечером гувернантка его дочери, согласно их договоренности, должна явиться к нему с отчетом о проделанной работе. Честно говоря, он ждал вечера не столько ради отчета как такового, сколько ради возможности лишний раз ее увидеть. Маркус знал, что ему не следует даже помышлять о том, чтобы ее поцеловать, но ему все равно этого хотелось.

– И только один раз, когда я была маленькая, – сказала Роуз, очевидно, в продолжение разговора, нить которого он потерял.

– О каком разе идет речь? – осторожно спросил Маркус.

– О том разе, когда я ела мороженое. Вы когда-нибудь ели мороженое?

Не зря говорят, что у детей запас прочности больше, чем у взрослых. И намного меньше уныния. Роуз потеряла мать всего неделю назад, а уже как ни в чем не бывало щебетала о мороженом, цветах и животных. Маркус не был настолько наивен, чтобы не догадываться, что утрата еще даст о себе знать потом, когда Роуз повзрослеет, но до сих пор процесс привыкания к новым для нее людям и условиям протекал на удивление гладко.

И за это он должен благодарить свою гувернантку.

Ее работа не просто не вызывала нареканий, она была выше всяких похвал. Маркус мысленно поздравил себя с тем, что принял верное решение и нанял ее, хотя все, что он тогда сделал, – это просто сказал «да» первой же соискательнице на должность.

Хотел бы он, чтобы она, следуя его примеру, тоже сказала «да», ответив ему взаимностью, но разве он сам только что не отчитал себя за непотребные мысли?

Похоже, ему и впрямь требовался наставник на этом тернистом пути. И как славно, что этот наставник, вернее, наставница была красива – даже если она пыталась подальше спрятать свою красоту, – к тому же умна и остроумна. И чем больше времени Маркус проводил в ее обществе, тем сильнее его тянуло к ней, тем больше интереса она у него вызывала.


– Вот и вы. – Он не хотел демонстрировать свое раздражение, просто так вышло. Он битых два часа не выходил из-за стола, корпя над гроссбухами. Его бесили эти колонки с цифрами, выписанными так мелко, что без лупы не разглядишь. Список приобретаемого за его счет имущества вызывал у Маркуса недоумение. Он даже не догадывался, что нуждается в таком количестве всякого хлама.

Не зря он столько времени манкировал своими обязанностями. Проверка бухгалтерских документов – занятие крайне неприятное и утомительное. Пожалуй, своей самой сильной стороной он мог бы назвать умение мастерски избегать всего, что неприятно и утомительно.

Но к мысли о том, чтобы проживать жизнь с большей пользой, Маркус возвращался не раз с тех пор, как Лили подняла эту тему. «Почему бы нет, – подумал Маркус. – Ясность всегда лучше неопределенности. Или не лучше?»

– Присаживайтесь. – Маркус кивком указал на то же кресло, где она сидела в прошлый раз. В тот раз, когда он ее целовал.

Конечно же, эта мысль потянула за собой следующую: о том, чем еще он мог бы заняться с ней в этом кресле. Не стоя, наспех, а основательно, не жалея времени и сил. Не две минуты и даже не два часа, а дольше, гораздо дольше. Наблюдая, как она постепенно доходит до кондиции (чтобы не сказать до ручки). Маркус уже представлял, как водопадом струятся по ее обнаженной спине густые темно-каштановые пряди, как руки его скользят по ее телу, как она вздрагивает под чуткими прикосновениями его пальцев.

И то, что он себе представлял, было во всех смыслах приятнее бухгалтерских расчетов.

Но Лили казалась… даже еще менее расположенной к общению, чем когда он впервые ее увидел, а ведь тогда она была вся на иголках, вернее, вся в иголках, словно ощетинившийся еж. А сейчас она выглядела так, словно одежда ей немилосердно жала, хотя он видел, что это не так (а жаль, если бы дело было в тесной одежде, это было бы легко поправить), или будто у нее случилась изжога.

– Вы здоровы? – спросил он, стараясь смягчить тон. Маркус мысленно похвалил себя за чуткость и наблюдательность. Ему было чем гордиться – до сих пор он не замечал за собой отзывчивости, но, как оказалось, ему не все равно, как чувствуют себя его ближние. Маркус менялся, и менялся, как ему хотелось верить, к лучшему. И все благодаря Роуз. И отчасти гувернантке Роуз, которая, судя по всему, не разделяла оптимистичного отношения Маркуса к происходящим с ним переменам. Но в чем причина перемены, произошедшей с ней? Может, ей не понравилось, как он целуется? Может, она боится, что он воспользуется ее зависимым положением? Маркус не знал, что делать. Он попросил гувернантку своей дочери научить его прилично себя вести в приличном обществе, и он имел возможность убедиться в ее компетентности. И потому с вопросом «что делать?» ему бы следовало обратиться к ней – непревзойденному эксперту в области морали. Но это было бы за гранью приличий. Парадокс, который чуть было не вызвал у Маркуса улыбку, но он вовремя спохватился. Маркусу не хотелось, чтобы она догадалась, о чем именно он сейчас думает.

– Я здорова, – с подчеркнутой сдержанностью ответила Лили. – Что от меня требуется? – спросила она строгим тоном застегнутой на все пуговицы гувернантки, какой он ее увидел неделю назад. Всего неделя прошла, а ему кажется – целая вечность! Было бы во всех смыслах правильнее вернуться к служебным отношениям с ней, вместо того чтобы вспоминать податливую упругость ее губ, или тепло ее тела, или… Довольно, черт побери! Маркус кивнул на раскрытый гроссбух.

– Я последовал вашему совету, как видите, – сказал он, поборов желание спросить о том, понравилось ли ей, как он целуется, – и взялся проверять все счета за прошлый год. – И стоило ему произнести эти слова, как раздражение нахлынуло на него с новой силой. – И, похоже, мне это оказалось не по зубам. Я совершенно не разбираюсь в бухгалтерии.

Он смотрел ей прямо в глаза. Она по-прежнему напоминала покрытого колючками ежа.

– Вы мне не поможете?

Итак, отказать ему было бы неприлично, правильно?

Лили встала с удобного кресла, искренне сожалея о том, что у герцога на носу не растут бородавки. Бородавки на носу герцога сильно облегчили бы ей жизнь.

Герцог чуть заметно улыбнулся, и Лили с досадой подумала о том, что, не выйдя за грань приличий, не может спросить его, по какому поводу он улыбается.

Никаких вопросов герцогу, строго напомнила себе она, потому что вопросы с ее стороны могут повлечь за собой вопросы с его стороны, а именно по такому сценарию развивались события вчерашнего вечера.

«Вам понравилось?»

Этот вопрос звучал в ее голове множество раз уже после того, как он его задал. И задал он его не своим обычным приказным тоном, а даже как-то робко. Озабоченно. Беспокоился о том, как она отреагировала на первый в своей жизни поцелуй? Но он не знал, что этот поцелуй – первый в ее жизни, не мог знать. Или мог? Может, он думает, что она напропалую целуется со всеми своими нанимателями, хотя он должен был бы усомниться в правдивости своего предположения, если бы принял к сведению род занятий ее предыдущего нанимателя – мифического викария.

Что он о ней думает? Жаль, что она не может его об этом спросить, как не может спросить о том, почему он не бывает гладко выбрит даже по утрам, и так ли неудобны эти шейные платки, которые он так не любит носить. Сегодня на нем вновь не было шейного платка, и в вороте рубашки опять проглядывал кусочек голой груди, на который она против воли косилась.

Лили знала, что эти вопросы под запретом, но они продолжали крутиться в голове.

– С чем конкретно у вас возникли трудности? – спросила она и, опершись ладонью о столешницу, подалась вперед, заглядывая в гроссбух. Его голова оказалась в непосредственной близости от ее руки, и Лили вдруг подумала о том, как бы он отреагировал, если бы она вдруг погладила его по голове.

Вероятно, потащил бы к себе на колени и зацеловал бы до бесчувствия. Наверное, ей не стоило искушать судьбу. А так хотелось!

– Эти цифры никак не желают складываться. Я как только ни пытался, но каждый раз у меня получается другой ответ. – Лицо у него сделалось обиженным, словно эти числа нарочно его дразнили и строили ему козни, и Лили с трудом удержалась от смеха.

– Я не думаю, что в этом виноваты цифры, ваша светлость, – сказала девушка и пододвинула к себе книгу. – Вы не против? – спросила она, жестом давая понять, что он должен позволить ей сесть. Герцог встал, но остался стоять вплотную к креслу, в котором теперь сидела она. Лили очень остро ощущала его близкое присутствие: тепло его тела, его запах и все прочее, с ним связанное, что трудно описать словами.

И все это вместе сильно отвлекало ее от решения поставленной задачи.

Но Лили сумела сосредоточиться на том, что важнее. В глобальном смысле. Окинув пристальным взглядом колонки с крохотными цифрами, она подняла глаза на герцога и попросила у него карандаш.

– В столбик считать сподручнее, чем в уме, это верно, – сухо заметил герцог и протянул ей карандаш с мягким, но остро заточенным грифелем. Пальцы их соприкоснулись, и Лили тряхнуло, как от электрического удара, и характерные покалывания стали ощущаться не только в месте контакта, но и очень, очень далеко от него. Глубоко внизу. Хотелось спросить, почему он не носит перчатки?

– Давайте посмотрим, что тут у вас, – сказала Лили, судорожно сглотнув вязкую слюну. Склонившись над гроссбухом, она, стараясь делать это незаметно, пыталась привести в норму дыхание, пульс и… все прочее. У нее это не очень получалось.

– Понимаю. Вы забыли включить в ваши расчеты числа из второй колонки. Вот здесь. Видите. – Цифры расплывались. Приходилось сильно щуриться, чтобы разглядеть написанное. – Господи, на вас что, эльфы работают? Никогда не видела такого мелкого почерка. Неудивительно, что вам пришлось туго с вычислениями.

– Вы меня утешили, – насмешливо произнес герцог. – Все дело в эльфах. А я было решил, что дело в моей безнадежной тупости.

Лили подняла голову и посмотрела ему в лицо. Она даже позволила себе улыбнуться.

– Одно не исключает другого. Но мелкий почерк усугубляет ситуацию.

– Так покажите мне еще раз, где я допустил ошибку, – сказал он, наклонившись над столом и буквально навалившись на нее корпусом. Лили боялась дышать. Она была на грани совершения очень-очень серьезной ошибки. Ошибки, которая может иметь необратимые последствия. И для того, чтобы избежать самого худшего сценария, она не должна ни на миг забывать о том, кто она и что тут делает, и, самое важное, что она делать ни в коем случае не должна.

Дрожащим пальцем она указала на вторую колонку.

– Вот. Вам надо было сложить сотню, которую вы получили из этих чисел, с тем числом.

Он еще ниже наклонился над столом, и тем самым оказал ей услугу, потому что лишил ее возможности смотреть ему в лицо. Смотреть на щетину, покрывающую его щеки, и представлять, как она проводит по ней языком, ощущая покалывание…

Никогда в жизни она не испытывала таких извращенных желаний.

И были ли эти желания такими уж извращенными? На этот вопрос у нее тоже не было ответа.

«А ведь согласно расхожему мнению, у женщины, работавшей в борделе, таких вопросов возникать не должно», – с сарказмом подумала Лили.

А на деле она разбиралась только в бухгалтерии. И сейчас она делала именно то, в чем разбиралась.

Лили потерла кулаками глаза и потянулась. Они работали над счетами больше часа. Герцог уже давно, устав стоять, пододвинул себе стул, и его присутствие уже не так сильно отвлекало Лили от дела.

Герцог не был безнадежно тупым, но ему определенно не хватало терпения. Он не желал вникать в детали, и Лили приходилось по нескольку раз объяснять ему одно и то же, пока они оба не пришли к заключению, что самые базовые операции он усвоил на удовлетворительную оценку.

– Все, с меня довольно, – сказал он и потянулся. Лили постаралась не обращать внимания на мощь и силу его широкой груди, выглядевшей особенно выигрышно в момент потягивания, потому что руки он запрокинул за голову. И на горло она тоже старалась не смотреть, и на шею, и на щеки, и на губы, что прижимались к ее губам прошлой ночью. Сейчас на губах его играла едва заметная хитрая усмешка, наводящая на мысль о коте и тайно съеденной сметане.

«Хватит, – твердо сказала себе Лили. – Хватит думать о нем. Тебя с ним ничего не связывает, кроме работы. У него свои планы, а у тебя свои. Вы идете по жизни разными путями».

– Тогда я могу быть свободна? – спросила она и собралась встать.

И в этот момент он стремительно вытянул руку и, схватив ее за запястье, усадил обратно. И улыбнулся уже открыто, широко, не как нашкодивший кот, а как довольный жизнью мужчина, который и не думает скрывать от всех, что он доволен.

– После всего этого вы заслуживаете больше, чем просто чай. Вы согласны, мисс Лили?

Он не стал дожидаться ее ответа, он лишь отпустил ее руку и направился к столику на колесах, где сегодня опять была бутылка бренди и бокалы, а не чайный поднос.

– Я бы мог попросить вас доложить мне о том, чем вы занимались с Роуз сегодня, но я не стану этого делать, поскольку провел вторую половину дня с ней, – сказал Маркус, разливая бренди по бокалам. Затем он взял в каждую руку по бокалу и перенес их на письменный стол, за которым они работали. После этого он снова сел на прежнее место. – Так, может, мне следует перед вами отчитаться?

И снова он не стал дожидаться ответа.

– Мисс Роуз нравится гулять, и она считает, что по отношению к котам и кошкам, которые любят гулять не меньше людей, допущена несправедливость. Люди выводят на прогулку собак, а котов оставляют дома. Она предпочла бы, чтобы хозяева выводили на прогулку не только своих собак, но и кошек. Она, видите ли, больше любит котов, чем собак, – как бы между прочим заметил он. – Мы много не разговаривали – мисс Роуз, похоже, нравится гулять молча, – но мы чудно провели время. – Он пригубил бренди. – Я бы хотел снова взять ее на прогулку в следующий вторник, когда у вас будет свободный день. Я думаю, мы оба получим удовольствие от совместного времяпрепровождения.

Лили тоже сделала маленький глоток – на этот раз она знала, что жидкость обожжет горло, и вместо жжения почувствовала приятное тепло. Кажется, ей понравился и вкус тоже.

– Конечно, ваша светлость. На все ваша воля.

Маркус нахмурился и опустил бокал на стол.

– Послушайте, может, хватит уже всюду втыкать эту «вашу светлость»? Тем более что мы тут с вами одни, и нам не перед кем держать фасон. Я и так сыт по горло напоминаниями о моем титуле, якобы приподнимающем меня над всеми прочими смертными, и мне бы хотелось, чтобы хотя бы вы избавили меня от этого вездесущего лицемерия.

– Да, ваша… Да.

– Хорошо. Если вам необходимо как-то меня называть, вы всегда можете сказать: «Эй, вы», или «Эй, вы, там», или что-то в этом роде. Если в помещении кроме нас двоих никого нет, я, скорее всего, смогу определить, кому вы говорите.

– К кому вы обращаетесь, – на автомате поправила его Лили, словно говорила не с ним, а с его дочерью.

Он рассмеялся.

– Ну, конечно. Спасибо, – сказал он и поднял бокал. – За вас. – На этот раз он сделал большой глоток. Лили наблюдала за тем, как сокращаются мышцы его горла, когда он пьет.

– Мы с Роуз завтра идем в гости к Портерам, – напомнила ему Лили. – Вы не хотели составить нам компанию, насколько мне помнится. Но, может, вы передумали? Мисс Блейк будет вас там ждать, – добавила она с едва заметной насмешкой.

– Даже не знаю, как мне быть, – подражая голосу мисс Блейк, произнес Маркус и, улыбнувшись, продолжил уже своим нормальным голосом: – Нет, конечно, я не пойду. Передайте, пожалуйста, им всем от меня наилучшие пожелания. Я надеюсь, Роуз получит удовольствие от знакомства с детьми Портеров.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Мисс Роуз и мистер Сопелкин отлично ладят, но, общаясь только с котом, не научишься общаться с людьми, тем более когда ты – единственный ребенок в семье.

– Вы хотите сказать, что кот не может заменить человеку брата? Я с вами не соглашусь. Мистер Сопелкин, к примеру, гораздо лучше многих братьев. Он регулярно моется, мало разговаривает и занимает мало места.

– У вас есть братья, ваша?.. – Лили виновато улыбнулась.

Герцог покачал головой и допил свой бренди.

– Больше нет. Мой старший брат умер раньше, чем скончался прежний герцог Резерфорд. Ни сестер, ни младших братьев у меня никогда не было. Родители произвели на свет только нас двоих. Надо сказать, что я не помышлял о герцогском титуле. Меня к этому не готовили. Мой брат должен был наследовать отцовский титул, и отец готовил его к этому. И учил всему тому, что должен уметь помещик и граф. Мой брат недолго прожил после смерти отца. – Герцог задумчиво смотрел куда-то поверх ее головы и говорил безучастно, словно о посторонних людях. – А потом умер мой дядя, герцог Резерфорд, и титул перешел ко мне.

– Я тоже росла не в многодетной семье, – осторожно сказала Лили. – Но не припомню, чтобы я страдала из-за того, что мне не с кем играть. Книги заменили мне игры со сверстниками. – Она не стала рассказывать ему о том, что у нее была сестра, которой уже нет в живых. Ей не пришлось придумывать себе новую биографию: он ни о чем ее не спрашивал.

– Это многое объясняет, – проговорил герцог. – Я о вашей любви к чтению. Начитанность очень полезное качество для гувернантки, вы не находите? – Вопрос был чисто риторическим, и Лили это понимала. Герцог плеснул немного бренди себе в бокал, затем вернулся за ее бокалом и подлил и ей тоже. – Чем еще вы любите заниматься?

«Он не об этом тебя спрашивает», – строго отчитала себя девушка, почувствовав, что краснеет.

– Полагаю, в своих предпочтениях я ничем не отличаюсь от прочих незамужних девиц моего возраста.

– Вот поэтому я и задал вам этот вопрос. – Он вновь взял на вооружение раздраженный тон аристократа, уставшего мириться с тупостью плебеев. – Я не знаю, чем предпочитают заниматься незамужние девицы. А должен бы, раз мне предстоит жениться на одной из них и растить другую, вы не находите? И не говорите мне, – добавил он, погрозив ей пальцем, – что я могу и дальше пребывать в счастливом неведении, потому что герцог никому ничем не обязан. Неведение не делает мне чести, а упомянутым выше юным леди оно вообще способно причинить вред. – Герцог замолчал. Взгляд его вновь сделался отрешенным и грустным. – Я не тождественен своему титулу, если вы понимаете, о чем я, – вдруг сказал он без всякой связи с прежним своим вопросом, о котором он, похоже, успел позабыть. Лили благоразумно его не перебивала. – Я больше, чем мой титул, или меньше – зависит от точки зрения. Может, при других обстоятельствах я бы успел срастись со своим титулом и стал бы от него неотличим, но у меня другая история. Герцогом я стал совсем недавно и совершенно неожиданно – как я уже говорил. – Он покачал головой, словно хотел прочистить мозги и вспомнить что-то важное. Может, титул и появился у него сравнительно недавно, но манеру смотреть на всех свысока он приобрел задолго до того, как стал герцогом – это точно. Похоже, он всегда был таким, с самого рождения.

– Я люблю читать, – тихо произнесла Лили, отвечая на заданный им вопрос. – Я люблю наблюдать за людьми, за их жестами, за манерой говорить. Я люблю разгадывать ребусы и головоломки. Я не очень люблю играть на пианино, но слушать музыку люблю. Я думаю, мне бы понравилось путешествовать, если бы представилась такая возможность. – Закончив, она подняла на него глаза.

– Спасибо. – Голос его был так же тих, как и ее голос, и тон был так же серьезен. Благодарность его прозвучала вполне искренне.

Наступила пауза. Один удар сердца, второй. Словно время замерло и вместе с ними ждало, что произойдет в следующую секунду. Что она станет делать, если он ее поцелует? Но Лили знала, что она станет делать; она просто боялась себе в этом признаться.

К счастью или к несчастью, но он, похоже, не собирался ее целовать.

– Я бы попросил вас порекомендовать мне книги для прочтения, но, боюсь, мне ваши рекомендации еще долго не пригодятся. Для начала я должен проштудировать специальную литературу по агротехнике, экономике и прочим полезным наукам.

– Не все полезное должно быть скучным и наоборот, – философски заметила Лили и пригубила бренди. Она даже не пила, а просто смачивала губы, чтобы бокал ее не опустел даже в том случае, если они проговорят до утра.

Герцог встретил ее замечание усмешкой.

– Уверяю вас, среди этих книг нет ни одной интересной. По крайней мере, интересной для меня. Но раз уж я решил стать образцовым герцогом, мне придется их освоить. И еще, и тут я целиком полагаюсь на вас, – он отсалютовал бокалом и сделал большой глоток, – мне придется научиться вести себя с юными леди так, чтобы их не отпугнуть, а в случае заинтересованности с моей стороны деликатно дать леди понять, что я имею на нее виды.

Ему бы следовало предупредить ее о том, что работать придется с двойной нагрузкой, но как она может ему отказать после того, как он накупил ей нарядов на сумму, превышающую годовое жалованье? Но разве она так уж тяготится общением с ним? И потом, Лили не только учила его, она и сама у него училась. Но только куда заведут ее эти уроки? Он и так с каждым днем занимал все больше места в ее жизни, и что она будет делать, когда эта сказка закончится? Чем тогда заполнит образовавшуюся пустоту?

Герцог не должен злоупотреблять крепкими спиртными напитками в присутствии юных леди, подавая им тем самым дурной пример, а тем более поощрять их к употреблению крепких спиртных напитков.

Герцог не должен общаться со слугами (включая гувернанток и учителей его детей) в их внеслужебное время и по поводам, не имеющим отношения к их служебным обязанностям.

Герцог всегда должен быть одет соответственно статусу, элегантно и сдержанно, и не должен допускать небрежности в одежде даже в присутствии домашней прислуги.

Герцог не должен демонстрировать гостям своего дома скуку и раздражение, даже если гости вызывают в нем именно эти чувства.

Герцог не должен целовать юную леди без намерения взять ее в жены.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 16

– Добро пожаловать! Заходите, пожалуйста. Рада вас видеть, мисс Роуз, мисс Лили.

Миссис Портер оттеснила своего дворецкого и первая вышла навстречу гостям, улыбаясь им во все тридцать два зуба. – Мои девочки так обрадовались, когда я им о вас рассказала, мисс Роуз! Вы бы хотели прямо сразу отправиться в детскую или вначале желаете перекусить? – спросила миссис Портер у Роуз и тут же перевела взгляд на Лили, не сомневаясь, что за Роуз ответит ее гувернантка.

Успев изучить характер своей подопечной, Лили и не подумала лишать Роуз прерогативы самостоятельно отвечать на задаваемые ей вопросы. Судя по всему, наличие собственного взгляда на вещи и определенность мнений в равной степени присущи и герцогу, и его дочери.

– Я хочу подняться в детскую, – твердо заявила Роуз и очень убедительно кивнула.

Миссис Портер обернулась к дворецкому, показавшемуся Лили более мягким и благодушным, чем мистер Томпсон, но не уступающим последнему в импозантности. Наверное, где-то есть особые курсы для подготовки дворецких, где их обучают демонстрировать высокомерие пропорционально статусу хозяина дома, в котором приходится служить.

И если такие курсы существуют, то ее агентству следует проводить подготовку горничных по той же схеме. В следующий раз, когда ей доведется заглянуть в офис агентства, надо предложить партнерам по бизнесу перенять полезный опыт.

– Проводите мисс Роуз наверх, – распорядилась миссис Портер, – а нам с мисс Лили пусть принесут чаю в гостиную.

– Благодарю вас, миссис Портер, но я не голодна. – Лили отдавала себе отчет в том, что обычно гувернантку никто не удостаивает чести пить чай с хозяйкой дома. Если миссис Портер делает для нее исключение, то на это есть причина. И причина, скорее всего, кроется в герцоге. В герцоге и мисс Блейк. Хотя, возможно, миссис Портер была свахой-любительницей и вела картотеку на всех потенциальных невест из высшего общества.

Лили к высшему обществу не принадлежала и потому на содействие миссис Портер не рассчитывала.

– Я настаиваю! – с убедительной искренностью воскликнула миссис Портер. Лили ничего не оставалось, как последовать за хозяйкой дома в гостиную. Проходя через вестибюль, девушка не могла не отметить, что фойе в доме Портеров было далеко не таким внушительным, как в доме герцога. Но это было объяснимо: обучить фойе дозировать внушительность в соответствии со статусом хозяина дома едва ли возможно.

– Так расскажите же, – сказала миссис Портер, едва они успели сесть, – все, что вы знаете о герцоге.

Пожалуй, Лили погорячилась, сравнив миссис Портер с Макиавелли. Ей было далеко до этого изощренного в своем коварстве политика.

– Я на него работаю, – произнесла Лили, тонко намекая на то, что не считает себя вправе обсуждать своего работодателя.

Миссис Портер подалась вперед навстречу Лили и, доверительно прикоснувшись к ее предплечью, спросила:

– Но ведь вы можете рассказать о нем кое-что, верно?

По всей видимости, миссис Портер не понимает тонких намеков. Или не хочет понимать.

– Он ухаживает за какой-нибудь юной леди?

«Пока нет».

– Я о такой юной леди не знаю, но едва ли он стал бы поверять мне свои секреты.

«Еще как стал бы!»

Лили с удивлением открыла в себе неожиданный талант. До сих пор она считала, что лгать не умеет, но, оказывается, она совсем не безнадежна, надо лишь чаще практиковаться.

– Тогда у мисс Блейк есть шанс, – самодовольно усмехаясь, заключила миссис Портер. Можно подумать, она уже благополучно пристроила свою протеже. У Лили язык чесался напомнить миссис Портер о том, что мисс Блейк даже с натяжкой нельзя назвать ровней герцогу; что они встретились всего однажды, и то лишь благодаря хитроумным манипуляциям сердобольной родственницы мистера Смитфилда. Возможно, миссис Портер было бы небезынтересно узнать о том, что потенциальный жених мисс Блейк дал слово никогда не влюбляться в женщину, на которой женится. Хотя едва ли миссис Портер сочла бы это обстоятельство существенной помехой ее планам. Что действительно существенно, так это то, что мисс Блейк получит титул герцогини и возвысится над окружающими. Да, и еще приобретет право высказывать свое мнение.

Или не приобретет.

– Боже, вот вы где, – сказала та самая мисс Блейк, войдя в гостиную. – Я гадала, где же вы можете быть. Или, скорее, не гадала, а просто думала, что вы, возможно, отправились в сад. Хотя, с другой стороны, вы могли бы с тем же успехом отправиться в гостиную, куда вы и отправились. Вот я и зашла сюда.

Мисс Блейк села на свободный стул и принялась развязывать ленты шляпки.

– И, да, я подумала, что вы могли пойти в сад, – продолжала мисс Блейк, – но только я выглянула в сад и не увидела вас там, и подумала, что вас там нет.

Эта девушка – настоящее сокровище. По крайней мере, миссис Портер всерьез так думает.

– Все верно, мы здесь, – сказала миссис Портер без тени иронии. – Мы с мисс Лили собрались попить чаю. Не желаете ли к нам присоединиться?

Повисла тишина. Мисс Блейк требовалось время для принятия решения.

Лили поймала себя на том, что, затаив дыхание, ждет развития событий.

– Я не могу решить. – Лили выдохнула. – Я думала, что не отказалась бы от лимонада, но только сегодня довольно прохладно, и попить чаю было бы приятно, но только если пить чай, то с чем-нибудь, и мне захочется бисквитного печенья.

Она не хочет печенья?

– И я обожаю бисквитное печенье, но у бисквитного печенья столько разных сортов, и я никогда не могу решить, какого печенья мне хочется больше.

Ну конечно, не может. Даже если герцог сделает ей предложение, как сможет она его принять? Она встала бы перед невыразимо сложной задачей: выбрать одного мужчину на всю оставшуюся жизнь.

– Послушайте, – радостно сверкая глазами, поспешила поделиться новостью миссис Портер, – мисс Лили говорит, что герцог в настоящее время не ухаживает ни за одной юной леди.

Мисс Блейк не разделила радости своей старшей подруги.

– Боюсь, что каждая из живущих в столице юных леди захочет стать женой герцога, – грустно произнесла мисс Блейк и со вздохом добавила: – Как же трудно ему будет сделать выбор при такой широте возможностей!

Лили не удержалась, но, спохватившись, замаскировала смешок, превратив его в не менее неприличное хмыканье. Герцог много потерял, отказавшись от присутствия на этом веселом представлении. Хотя, с другой стороны, если бы герцог был здесь, сбылась бы мечта миссис Портер (если не мисс Блейк), и спектакль пошел бы по совсем иному сценарию.

К счастью, чай принесли до того, как мисс Блейк успела спросить у Лили, случился ли с ней приступ кашля или чихания.

Лили неторопливо потягивала чай, с сожалением думая о том, что, если бы в чай добавили бренди, слушать, как миссис Портер обсуждает с мисс Блейк предстоящий бал, было бы не так утомительно. Герцог тоже должен был приехать на бал, и Лили не без тревоги раздумывала о том, что он, вполне возможно, встретит там юную леди, которая в состоянии ясно выражаться, имеет собственное мнение и при этом недурна собой, воспитанна и не сильно отстает от герцога в табели о рангах. А если она к тому же скажет ему, что ей нравятся дети…

Лили не имела доступа в высший свет, и надежды получить туда доступ у нее тоже не было. А так хотелось бы посмотреть, как ведут себя «небожители», во что одеваются, под какую музыку танцуют!

Если бы она попала на бал, то смогла бы увидеть герцога в вечернем наряде. Может, даже потанцевать с ним и…

Дверь в гостиную вновь распахнулась, и Лили вынуждена была отвлечься от мечтаний, и потому так и не успела представить во всех подробностях, как герцог уводит ее на террасу, чтобы украдкой сорвать поцелуй с ее губ.

Миссис Портер встала, чтобы поприветствовать нового гостя.

– Мистер Хотон, Кларисса еще не подошла, но мы уже пьем чай. Вы, конечно, знакомы с мисс Блейк, а это – мисс Лили.

Лили встала и сделала неглубокий реверанс. Мистер Хотон, джентльмен средних лет, очень походил на мистера Портера, но, в отличие от последнего, был не шатеном, а блондином. И он смотрел на Лили с какой-то настораживающей пристальностью.

– Мисс Лили – гувернантка подопечной герцога Резерфорда, – сочла необходимым пояснить миссис Портер. – Мисс Роуз наверху играет с нашими детьми, а мы тут все пьем чай.

– Я не пью, – прочирикала мисс Блейк.

Мистер Хотон не спускал глаз с Лили.

– Приятно познакомиться, – сказал он, насупив брови. Судя по выражению его лица, приятного в знакомстве с мисс Лили он видел мало.

– Спасибо, сэр, – ответила Лили. Ей было не по себе. Она не могла понять, чем вызвала неудовольствие этого господина.

– Гувернантка? – переспросил он все с той же хмурой миной. – Вы гувернантка мистера Резерфорда?

– Я не его гувернантка, – произнесла Лили. Вообще-то она занималась воспитанием не только дочери герцога, но и, во многих смыслах, и его самого, хотя мистеру Хотону знать об этом не обязательно. – Но я работаю гувернанткой у подопечной герцога мисс Роуз. Она сейчас наверху с другими детьми, и миссис Портер любезно предложила мне чаю.

– Хм, – сказал мистер Хотон и, перед тем как сесть, еще раз окинул Лили пристальным взглядом. Миссис Портер налила ему чаю, и он, похоже, думать забыл о Лили.

И это к лучшему. Потому что под его буравящим взглядом девушка места себе не находила. Ей вообще не нравилось, когда ее сверлят глазами. Герцог – исключение. Под его взглядом она тоже испытывала сильные эмоции, но совсем иного плана. От взгляда герцога ее бросало в жар, тогда как сейчас по спине бежал холодок недоброго предчувствия.


– Вам понравилось? – спросила Лили у своей подопечной, когда они вышли из дома Портеров. Было бы обидно узнать, выдержав часовой допрос с пристрастием, что страдания ее были напрасны, и мисс Роуз у Портеров не понравилось. За этот час ей пришлось ответить на большее количество вопросов, чем за весь прошлый год. Лили тошнило от вопросов. И уж лучше ей оглохнуть, чем пережить еще один час беспредметных рассуждений патологически нерешительной мисс Блейк.

Право же, насколько трудно решить, на какой стул сесть?

Кое-кому невыразимо трудно.

К исходу часа Лили поймала себя на мысли, что мечтает о том, чтобы мисс Блейк потеряла голос. Ненадолго. Пусть голос к ней вернется, как только она, Лили, покинет этот дом.

– У них много игрушек, – ответила Роуз.

– Миссис Портер сказала, что мы можем снова прийти к ним на следующей неделе. Вам бы этого хотелось?

Роуз кивнула. Как приятно иметь дело с человеком, который знает, чего хочет!

Где-то на середине допроса миссис Портер вскользь заметила, что герцог должен быть сегодня вечером на балу. Потом, минут через десять, напомнила об этом еще раз, а потом второй и третий. Похоже, герцог очень редко появлялся на публике в этом сезоне. Неудивительно, что он не умел себя вести с юными леди. Судя по всему, он вообще не умел себя вести в обществе. Услышав подобные выводы из уст миссис Портер, Лили утвердилась в мысли о том, что та помощь, о которой он ее просил, герцогу действительно крайне необходима.

Итак, она должна ему помочь обзавестись невестой и не упустить ее до самой свадьбы. Эта женщина, его будущая жена, должна стать Роуз хорошей матерью. Эту женщину он будет целовать. Эту женщину он поведет в свою спальню и будет делать с ней то… то, что обычно делают в спальне.

И этой женщиной будет не она.

Герцог не должен близко сходиться с людьми, стоящими ниже его в табели о рангах (за исключением графов и графинь, но не ниже оных). Что означает, к несчастью, что единственные люди, с кем он может быть на дружеской ноге, – это другие герцоги, коих совсем немного, и члены королевской семьи, коих еще меньше. Герцог должен постоянно напоминать себе о своем высоком статусе и не отвлекаться на остроумные шутки, дружеские жесты или прелестные губы, словно созданные для поцелуев.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 17

– Позвольте это сделать мне, ваша светлость, – сказал Миллер, камердинер герцога, доставая из комода очередной шейный платок.

Как же крават похож на удавку! И по виду, и по звучанию, и по назначению.

Вот их сколько, этих морщинистых удавок, – валяются на полу, являя собой красноречивый пример того, как трудно добиться совершенства. Особенно когда тебе крайне важно не допустить ни одного промаха.

Маркус ждал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, когда Миллер, сделав узел, натренированным жестом разгладит ткань. Маркусу очень хотелось просунуть палец между шеей и платком, чтобы было легче дышать, но тогда и этот шейный платок разделит судьбу своих валяющихся на полу товарищей, и Маркусу придется терпеть очередную экзекуцию.

Почти бездыханный, Маркус готовился к выходу в свет. Готовился влиться в общество, которое он до сих пор игнорировал, беспечно пользуясь благами своего привилегированного положения и не думая о расплате.

До сих пор ему было безразлично, что о нем думают в свете, но теперь, когда на кону стояло счастливое будущее Роуз, не говоря уже о его собственном счастливом будущем, он должен предстать перед судом (не Высшим пока, а лишь судом света). И постараться произвести на суд нужное впечатление.

Ничего приятного в этом нет. У Маркуса сводило зубы при одной мысли о том, что придется постоянно ходить с прилепленной к лицу улыбкой и раздавать любезности направо и налево.

Хотелось бы, конечно, выйти в свет более подготовленным. Тем более что подготовка не была ему в тягость. Совсем наоборот. Будь у него возможность, он проводил бы за подготовкой куда больше времени. Потому что это означало, что он проводил бы больше времени с Лили.

Если бы ему удалось заставить гувернантку сменить свое лимоннокислое выражение на улыбку и одобрительный взгляд, он мог бы поздравить себя с самой желанной победой в жизни.

Маркус имел все основания сомневаться в том, что встретит такое же лимоннокислое отношение к себе со стороны юных леди на предстоящем балу. Едва ли ему придется применить всю силу своего убеждения, чтобы убрать с их лиц излишки кислоты, но столь же сомнительной представлялась ему способность этих барышень ввести его в искушение или пробудить в нем желание им понравиться. Или кого-нибудь из них поцеловать.

– Думаю, это то, что нужно, ваша светлость. – Миллер отошел в сторону, предоставляя Маркусу возможность посмотреть на себя в зеркало.

К шейному платку не могло быть никаких претензий. Накрахмален идеально и повязан идеально. Как, впрочем, не могло быть никаких претензий ни к какому другому предмету его туалета. Он выглядел презентабельно на все сто процентов. Совсем не как мужчина, который стал бы заманивать находящихся у него на службе юных леди в свой кабинет и спаивать их бренди. И даже не как мужчина, которому подобные мысли могут прийти в голову.

Превосходно! Сейчас от него лишь требуется убедить всех членов общества, не говоря уже о том, чтобы убедить себя самого, в том, что он тот, за кого себя выдает, – безупречно приличный джентльмен.

Очень удачно в дверь его спальни постучали до того, как он успел сорвать с шеи платок и затащить Лили в кабинет для столь необходимого ему… поцелуя.

– Ваша светлость, карета подана. – Маркус успел заметить, как удивленно округлились глаза Томпсона за мгновение до того, как тот важно кивнул, вроде бы с одобрением.

Бедняга Томпсон. Прежний герцог, говорят, был жуткий зануда и ханжа. Единственной его странностью была любовь к котам. Вполне вероятно, покойный герцог и спать ложился, обвязав шею краватом, так что у Томпсона, должно быть, сердце кровью обливается при виде того, как относится к своему титулу новый хозяин.

– Я скоро спущусь.

Маркус позволил Миллеру пройтись щеткой по плечам, смахивая несуществующие ворсинки, в последний раз взглянул в зеркало и отправился на встречу с судьбой в том же расположении духа, в котором идет на казнь осужденный преступник.


– Я рад, что вы нашли возможность приехать сюда, – сказал Смитфилд. – Вы выглядите весьма представительно.

Маркус усмехнулся.

– Да не смотрите на меня так, словно перед вами привидение. Мне захотелось почистить перышки, вот и все. Тем более что представился подходящий случай.

– Нужда заставит – пойдешь на все. Кто бы сомневался. Удивительно то, что вам этого захотелось, – нарочито сухо заметил Смитфилд.

Смитфилд и Маркус стояли у дверей в буфетную, и мимо них проплывали, кружась в танце, нарядные пары. Вдоль противоположной стены выстроились пожилые матроны, приведшие на ярмарку невест своих дочерей или иных младших родственниц. Слуги молчаливыми тенями сновали в толпе, разнося напитки.

– Должно быть, в тот вечер, когда мы познакомились, я показался вам самонадеянным выскочкой, – произнес Маркус, взяв с подноса бокал с вином.

Зал был полон, но Маркус не был знаком ни с одним из присутствующих. Что неудивительно. До сих пор обществу светских дам он предпочитал общество дам полусвета, коих на такие балы не приглашали. Что же касается не обремененных семьей джентльменов примерно одного с Маркусом возраста, то те, что посещали такие вот балы, и те, что посещали заведения вроде тех, куда любил заглядывать Маркус, преследовали взаимоисключающие цели. За исключением его нового друга Смитфилда, цель пребывания которого на этом балу была Маркусу не вполне ясна.

– Это вы верно подметили, – со смешком согласился Смитфилд. Смех у него был хриплый, лающий. – У меня сложилось впечатление, что вы никогда не станете делать то, чего не хотите делать, и потому, увидев вас здесь после того, как вы столь горячо убеждали меня в том, что… Позвольте вспомнить… Ах да: «Я не собираюсь меняться лишь потому, что я чертов герцог». Увидев в вас сейчас того самого «чертова герцога», я был, уж простите, удивлен.

Маркус не помнил, чтобы он говорил что-то подобное, но он вполне мог это сказать. На него похоже. Но, черт возьми, он решил измениться не ради титула, а ради счастья дочери. И Смитфилду это хорошо известно.

– Ваши сестры здесь? – спросил Маркус, потягивая вино.

– Конечно. Как они могли не прийти, если сам герцог Резерфорд обещал почтить этот бал своим присутствием.

Маркус вскинул бровь.

– И кроме герцога Резерфорда здесь нет ничего интересного?

Смитфилд рассмеялся.

– Не стоит недооценивать себя, ваша светлость. Меня вам не провести. Не забывайте, я видел, как вы танцевали с котом в корсете. – Деликатно покашляв, Смитфилд уточнил: – То есть кот был в корсете, а не вы.

Вот как? Интересно. Маркус не помнил, как танцевал с котом. Но это кое-что проясняет. Теперь понятно, почему Полосатик бросается наутек всякий раз, как видит своего хозяина.

Маркус хотел спросить у Смитфилда, не страдает ли и его новый друг провалами в памяти по причине беспробудного пьянства, но тут к ним подошел невысокий джентльмен в сопровождении многочисленной свиты. Казалось, беднягу, словно кипяток в чайник, залили в смокинг и панталоны: так туго они облегали его не слишком стройное тело.

– Позвольте представиться: граф Деймонд, – сказал джентльмен, обращаясь к Маркусу. – Я рад, что вы смогли принять мое приглашение. – Граф поклонился. Поклон сопровождался характерным хрустом – вставки из китового уса могут не выдержать предельной нагрузки, и тогда корсет убьет своего хозяина.

Маркус мысленно напомнил себе, что не должен злоупотреблять предлагаемым угощением.

– Спасибо за приглашение, милорд. Я счел за честь его принять, – произнес Маркус без тени сарказма.

Он слышал, как, подавившись смешком, что-то сдавленно промычал Смитфилд. Возможно, сарказм все же просочился.

– Могу я представить мою дочь, леди Люсинду?

Граф слегка подтолкнул юную леди, что стояла рядом с ним, побуждая ее выйти вперед.

Леди Люсинда присела в реверансе и протянула Маркусу руку для поцелуя.

– Рада знакомству, ваша светлость. – У леди Люсинды были светлые волосы с золотистым отливом. А может, золотистый отлив был оптической иллюзией: результатом хитроумного расположения люстр и канделябров. На свечах тут не экономили. На Люсинде было белоснежное платье, которое, надо полагать, указывало на ее стремление как можно скорее оказаться в статусе невесты.

Маркус поклонился и прикоснулся губами к девичьей руке.

Возникла пауза. Смитфилд ткнул его локтем под ребра. Ах да, конечно, девица на выданье!

– Ах да, леди Люсинда, вы не ангажированы на следующий танец?

Маркусу ответила не леди Люсинда, а другая женщина, наверное, графиня, у которой, как видно, отношения с едой, в отличие от мужа, не складывались совсем. Графиня была так костлява, что вполне могла бы заменить собой чучело на чьем-то огороде. Или вешалку в фойе.

– Она свободна, ваша светлость.

Сама леди Люсинда встретилась с Маркусом взглядом и улыбнулась. В глазах ее мелькнул насмешливый огонек.

– Похоже, так и есть, ваша светлость. Спасибо за приглашение.

После этого обмена любезностями граф пошел дальше. Свита семенила следом. Задача была выполнена: приличия соблюдены, дочь на следующий танец пристроена. Маркус выдохнул с облегчением.

– Спасибо за подсказку, – тихо сказал он Смитфилду.

Смитфилд кивнул, принимая благодарность.

– Я понял, что вы немного не в теме. Давно не практиковались, наверное.

Ах да. Попрактиковаться не мешало бы. Благо ему повезло с преподавателем.

– Бальный зал очень милый, – произнес Маркус. – Ваша семья давно владеет домом?

Леди Люсинда лишь кивнула в ответ. Вот и поговорили.

Когда, следуя рисунку танца, Маркус на непродолжительное время оставался в одиночестве, он ломал голову над тем, какие еще темы для разговора ей предложить. Хотелось бы найти такую тему, чтобы девица не смогла отделаться односложным ответом.

– Это ваш первый сезон? – спросил он при очередном сближении.

Люсинда молча покачала головой из стороны в сторону. Нет, значит. Проклятье!

– Вы предпочитаете шоколадное мороженое или лимонное?

На этот раз он был вознагражден еще одной улыбкой: чуть ироничной, как та, первая.

– Вы, видно, во что бы то ни стало решили втянуть меня в разговор, ваша светлость.

Неожиданно. И совсем неплохо. Ему нравилась ее прямота.

– Лимонное.

К тому же у нее нет проблем с выбором. И это тоже хорошо.

Зато теперь все темы оказались исчерпаны. Маркус не позволял себе думать о том, что брак с юной леди одного с ним круга может исчерпать себя так же быстро, как беседа во время танца.

Вот черт! Он только что об этом подумал.

– А вы какое мороженое предпочитаете, ваша светлость? – Она пристально смотрела на него, чуть запрокинув голову и склонив ее набок. У нее были карие глаза. Очень даже симпатичные карие глаза. Но Маркусу больше нравились другие, с зеленоватым оттенком. Хорошо, что она не спросила его, какой цвет глаз ему нравится больше всего.

– Шоколадное.

Она засмеялась.

– Наше первое разногласие.

– Хорошо бы не последнее, – ответил он не думая. Вот черт!

Она засмеялась во второй раз. Слава богу. Он не хотел нечаянно ее обидеть.

Ему определенно нужно больше практиковаться. К несчастью, он был тут, на балу, а его наставница совсем в другом месте. И он не мог уехать раньше, чем через час. И все это время он должен был танцевать, пожимать руки и поддерживать вежливые беседы.

– Простите за то, что была так молчалива, ваша светлость, – сказала леди Люсинда, когда они, сделав поворот, пошли навстречу другой шеренге. – Видите ли, я знаю, что мои родители захотят услышать каждое нами сказанное слово, а у меня память слабовата, и потому я решила, что если мы ограничимся несколькими репликами, мне будет проще.

– Может, нам следует заранее расписать наш диалог, чтобы лучше подготовиться? – Он не ожидал, что здесь можно встретить девицу с чувством юмора. Больше того, с созвучным ему чувством юмора. Выходит, его представления о светских барышнях были ошибочными. А мнения – предвзятыми. Не то чтобы после нескольких минут разговора ему захотелось жениться на леди Люсинде, но разговор этот оказался далеко не таким мучительным, каким мог бы быть, по его ошибочным представлениям. Страшно сказать, он даже получил удовольствие от этой беседы. И от танца тоже.

Она вновь засмеялась. У нее был приятный смех, но он не был… Проклятье! Он просто был другим. Смех другой женщины.

Они закончили танец в молчании, чтобы облегчить леди Люсинде задачу, не иначе. Но молчание отнюдь не было тягостным.

Маркус проводил леди Люсинду к ее родственникам и передал с рук на руки родителям. Увидев Смитфилда с сестрами, Маркус, извинившись, направился к ним.

– Ваша светлость, – с придыханием воскликнула одна из сестер Смитфилда (он так и не запомнил, кто из них кто), – вы здесь! Какое чудо!

«Тоже мне, чудо. Вот если бы мисс Блейк избавилась от своей нерешительности – это было бы чудо».

Мисс Блейк, к слову сказать, тоже была здесь. Сосредоточенно сдвинув брови, она смотрела на поднос с бокалами. В одних бокалах вино было красное, в других – белое. Очевидно, страдая от жажды, она пыталась решить, какой бокал выбрать. Маркус не мог этого вынести. Он подошел к подносу, взял первый попавшийся бокал и с поклоном передал мисс Блейк.

– Благодарю, ваша светлость, – звонким срывающимся голоском сказала мисс Блейк.

– Приятно вновь увидеться с вами, мисс Блейк, – произнес он. – Могу я спросить у вас, свободны ли вы на следующий танец?

– Конечно, свободна, – проговорила одна из сестер Смитфилда. Похоже, ни одна юная леди из высшего общества не в состоянии самостоятельно ответить на этот вопрос. Но в случае мисс Блейк это было вполне объяснимо.

– Да, я свободна, – подтвердила мисс Блейк, пригубив вина. – О, какое хорошее вино! Я не уверена, что оно настолько же хорошее, как тот чай, что мы пили сегодня днем, но мне оно нравится.

Ну что же, хоть в этом есть ясность. И то хорошо.

– Мне думается, вы еще не познакомились с моим шурином. Мистер Хотон, – представил своего шурина Смитфилд. – Он не смог прийти к вам на ужин. Тогда вместо него пришла мисс Блейк. Помните?

– Приятно познакомиться, мистер Хотон, – сказал Маркус, пожимая руку новому знакомому.

– Взаимно, ваша светлость. – Маркусу показалось, что мистер Хотон хочет что-то сказать, но его жена, которая была намного выше и крупнее мужа, толкнула его локтем под ребра, и мистер Хотон закрыл рот.

Вновь заиграла музыка.

– Наш танец, мисс Блейк, – произнес Маркус, выставив согнутую в локте левую руку. Он искренне надеялся, что облегчил мисс Блейк муки выбора, решив за нее, под какую руку она должна его взять. Ведя мисс Блейк на середину зала, где уже выстраивались пары, Маркус подумал, что ему крупно повезло. Играли контрданс, а этот энергичный танец, как известно, совсем не располагает к оживленной беседе.

Что тут скажешь: первая пробная вылазка в свет проходила для Маркуса на удивление гладко.

– Как ваша мисс Роуз? – спросила мисс Блейк, когда ей представился случай.

Роуз. Маркус представил ее маленькое личико, такое серьезное, когда она говорила о котах. Ему вспомнилось, как она высовывала кончик языка, когда рисовала. И как держала его за руку во время прогулки.

– Чудесно, – ответил Маркус, и эти слова были самыми искренними из всех сказанных им за вечер.

– Я знаю, что девочкам понравилось играть вместе. Мисс Лили сказала, что, возможно, она снова зайдет. Вы придете с ними?

– Я подумаю, – чуть замешкавшись, ответил Маркус.


«А ведь я не так уж плохо провел время», – поймал себя на мысли Маркус, когда через три часа после приезда вновь садился в карету. Но сказать, что он от души повеселился, Маркус не мог. Возможно, он просто не умеет радоваться жизни, и этому навыку, как и любому другому, можно научиться. Всего-то и надо – больше практиковаться. Мысли его, что вполне естественно, перетекли в несколько иное русло. Он вновь думал о ней, о своей наставнице. Он погрешил бы против истины, если бы заявил, что не думал о ней весь вечер.

И он хотел, нет, ему было необходимо увидеть ее. Прямо сейчас. Тут и размышлять было не о чем.

Герцог должен вести себя с леди так, и только так, как подобает джентльмену вести себя с леди. То есть как с нежным цветком, неспособным выдержать напор страсти, сильных эмоций, грубого обращения или каких бы то ни было излишеств. Леди, которая желает, чтобы с ней обращались по-другому, должна сообщить о своих предпочтениях вышеупомянутому герцогу.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 18

Лили пыталась убедить себя, что пришла сюда исключительно с целью подобрать себе книгу для чтения. Но она знала, что пытаться себя обмануть – бесполезное занятие. Она находилась в этой комнате с единственной целью: хоть краем глаза взглянуть на герцога, когда он вернется домой с бала графа Деймонда.

Лили рассеянно водила взглядом по книжным корешкам, бездумно прочитывая названия таких солидных и полезных трудов, как «Методы ведения сельскохозяйственных работ в Центральной Англии», таких назидательных романов, как «Фолкнер» Мэри Шелли, и даже таких эпатажных, как «Эпикуреец» Томаса Мура, без всякого желания снять книгу с полки.

Возможно, ей следовало бы признаться себе самой не только в том, что она лгунья, но также и в том, что сейчас ни одна даже самая занимательная книга не могла бы ее заинтересовать. Ей просто было не до книг.

И вот наконец Лили услышала, как хлопнула входная дверь. Вытащив первую попавшуюся книгу, дабы обеспечить себе алиби, Лили быстрым шагом, чтобы успеть застать герцога в коридоре, направилась к двери.

Но выйти она не успела, потому что прямо в дверях библиотеки столкнулась с герцогом. Он уже успел стащить перчатку с одной руки и этой голой рукой на ходу стаскивал с себя шейный платок. Белый прямоугольник ткани отлетел в сторону и приземлился на ковре. И уже в следующее мгновение он держал ее в объятиях, прижав спиной к полке с книгами. Томик выпал из ее рук в тот самый миг, как они с герцогом встретились взглядами. Лили не стала жаловаться на то, что корешки фолиантов упирались в спину, она лишь запрокинула голову, закрыла глаза и стала ждать неминуемого поцелуя.

Который, как она осознала через несколько секунд ожидания с закрытыми глазами, вовсе не был неминуемым. Лили открыла один глаз и обнаружила, что герцог все на том же месте, и лицо его зависло над ее лицом, и пожар желания в глазах не потух, а даже разгорелся еще жарче.

– Что такое? – шепотом спросила она, тогда как на самом деле хотела спросить: «Почему вы меня не целуете?»

– Я поклялся никогда не злоупотреблять своим положением, – хрипло проговорил герцог. – Вы должны сказать мне: «Маркус, я хочу этого». В противном случае я не стану… Я не могу поступать против вашей воли. – Голос у него срывался, как у страдальца, которого пытают на дыбе.

«Глупышка герцог!»

– Ах, так вы хотите знать, каким образом юная леди – ваша избранница сообщит вам, что не возражает против вашего вольного с ней обращения? – Лили улыбнулась и приподняла одну бровь, потому что в эту игру бровями могут играть сразу двое. – Маркус, – сказала она тихо, впервые назвав его по имени, – я этого хочу.

Последний слог последнего слова в предложении она произнести не успела, потому что он уже ее целовал. И губы его были теплыми и мягкими, и ладони его скользили по ее оголенным предплечьям почти благоговейно.

Лили приподнялась на цыпочки и прикоснулась ладонью к его щеке. Она почувствовала, как колет кожу непокорная щетина, и, несмотря на то, что, возможно, она поцарапается, ей захотелось потереться лицом о его щеку. Так она сможет физически ощутить, насколько они с ним разные.

В конце концов, он, в отличие от нее, был мужчиной, и она это чувствовала, вернее сказать, ощущала в буквальном смысле слова где-то в районе своей талии.

И сознание того, что она делает с ним (тогда как он лишь один раз ее поцеловал и пару раз провел ладонью по руке повыше локтя), поднимало Лили в собственных глазах чуть ли не до небес.

Хотя и она не осталась безучастна к происходящему. Мозг ее уже прекратил всякую аналитическую деятельность, а тело дрожало от нетерпеливого желания поскорее заняться всем тем, о чем она даже и мечтать не могла, когда задумчиво листала иллюстрированный томик «Эпикурейца». Не в обиду Томасу Муру будет сказано.

Лили, воспользовавшись тем, что герцог наклонил голову, обняла его за шею и прижалась к его крепкой груди, избавив себя от мучений: больше ничего не врезалось ей в спину.

Герцог снова принялся ее целовать, побуждая раскрыть рот навстречу его языку. И как только она это сделала, ее накрыла жаркая душная волна. Лили казалось, что она превратилась в сгусток огня, и, возможно, так оно и было.

Если только сгусток огня способен чувствовать. А она чувствовала, с какой трепетной нежностью он касался ее языком. Так, словно она была редким сокровищем. Он крепко держал ее за талию, словно боялся, что она убежит. Глупышка герцог!

Тепло его рук просачивалось сквозь ткань ее платья, ласкало тело. И Лили вздрагивала под этой лаской.

Так что, если бы ее сейчас спросили о том, нравится ли ей целоваться, она бы однозначно сказала «да». Потому что ей очень и очень нравилось то, что происходило с ней сейчас, нравилось даже больше, чем новые наряды, чем пить бренди с Герцогом Сердцеедом, чем смотреть, как сокращаются мышцы его горла, чем любоваться узкой полоской его груди, проглядывавшей в вырезе рубашки.

Лили опустила руки ему на плечи, провела ладонями сверху вниз по спине, чувствуя, как сокращаются мышцы под пальцами, пока он так увлеченно исследует глубины ее рта языком. Она поймала себя на том, что хочет сорвать с него рубашку, чтобы увидеть то, к чему прикасается. С другой стороны, решившись на это, она будет вынуждена отвлечься от своих ощущений, а этого ей совсем не хотелось.

Особенно учитывая, что ощущения были настолько приятными.

Однако люди так устроены, что им надо дышать, чтобы жить, и потому ему все же пришлось оторваться от ее губ. Задыхаясь, он прижался лбом к ее лбу. Ладони его по-прежнему обхватывали ее талию, но большие пальцы поглаживали ее чуть выше, в районе ребер. Лили ужасно хотелось почувствовать его ладони еще выше. Она и не догадывалась, насколько чувствительна эта область ее тела. Она оставила попытки систематизировать те новые знания, что получала о нем; как видно, она и себя-то плохо знала. К примеру, она не знала, что может таять, как тает свечка, в жарком кольце его рук, и что таять совсем не страшно и очень, очень приятно, несмотря на то что судьба растаявшей свечи, как известно, печальна.

Она многого не знала о себе. Но обо всем этом она сможет подумать тогда, когда рассеется туман в голове. А пока он ее целует, она не может и не хочет думать. И кстати, туман в голове, оказывается, тоже бывает приятным.

– Почему? – спросила Лили через несколько мгновений.

Он засмеялся, и она почувствовала, как его смех волной прокатился по ее телу, заставляя вибрировать на высоких радостных нотах каждую струну ее души. Она не знала, что может стать музыкой.

Внезапно ей захотелось сделать так, чтобы смех его никогда не умолкал.

Чтобы музыка в ее душе звучала вечно.

– Я не мог перестать думать о вас весь вечер, – прошептал он ей на ухо. – И не потому, что вечер был так плох. – Лили не знала, что волнует ее сильнее: звук его голоса, тепло его дыхания или то, о чем он ей говорит. – Бал оказался на удивление сносным, – продолжал шептать герцог, – но мне постоянно не хватало там вас, потому что с вами я мог бы говорить о людях, о музыке. Мы непременно переглянулись бы, если бы кто-нибудь сказал что-то ужасно смешное или глупое. – Герцог вздохнул, и по телу Лили побежали мурашки, хотя мурашки ведь обычно бывают от холода. Или нет?

– И главное, – со смешком, который, странное дело, совсем не показался Лили приятным, добавил герцог, – мне ужасно хотелось того, что приличная юная леди никогда бы мне не позволила.

Ну конечно. Потому что она, Лили, – неприличная.

Девушка глотнула воздуха и отпрянула, ударившись спиной о торчащие фолианты. И боль сразу раскрыла ей глаза на то, какой она была глупой и близорукой.

– Я сказал что-то… – начал он, убрав от нее руки. И когда он отстранился, Лили сразу стало холодно. – Но я действительно что-то не то сказал. Я сделал что-то не то.

Лили покачала головой.

– Нет, вы все сделали правильно. Я задала вопрос, и вы ответили. Все хорошо.

Он коснулся пальцем ее губ.

– Вы такая чудная, – сказал он. – Я не хотел вас обидеть.

«Не хотел, но обидел. А дальше будет только хуже».

Если Лили и раньше считала его красавцем, то теперь… Нет в языке слов, чтобы описать, как он в этот момент был хорош. Щеки горят, веки отяжелели, взгляд до краев наполнен желанием, а его обнаженное горло всего в дюймах от ее губ.

Лили была в беде. В такой беде! И все же она понимала, что это далеко не самое худшее, что может с ней случиться. Если бы она могла хоть мгновение себе не врать! Вернее, если бы она могла быть абсолютно честной перед собой… И отговорки вроде той, что ей всего лишь хотелось почитать, поэтому она сюда и пришла, а потом вдруг расхотелось, не в счет! Если бы она смогла посмотреть правде в глаза, то ей бы пришлось признаться себе, что она для того и пришла в библиотеку, чтобы узнать наверняка, в какую именно беду могла бы попасть, если бы оказалась с ним здесь, в этой самой комнате.

И у Лили хватило духу посмотреть правде в глаза. И тогда, наскоро поцеловав его в угол рта, она, мышкой прошмыгнув мимо герцога, выбежала за дверь и бегом помчалась наверх, к себе в спальню.


Это определенно длилось больше двух минут. И ему это понравилось куда больше, чем то, что он всегда успевал проделать за две минуты от начала до конца. Этот вечер был словно поделен на «до» и «после». До приезда домой и после; до поцелуя и после него.

По сравнению с этим поцелуем тот, первый, был всего лишь аперитивом. Приятным во всех отношениях, но лишь пробуждающим аппетит. А этот поцелуй пьянил сильнее, чем целый графин отменного бренди.

И, право, целовать ее стократ приятнее, чем пить бренди, даже самый дорогой. Пожалуй, Маркус в жизни не пробовал ничего вкуснее ее губ. Ничто не могло сравниться с тем ощущением, что дарило тепло ее тела, когда она прижималась к нему, или тепло ее ладоней, когда она гладила его по спине. И никогда прежде он не испытывал такого глубокого удовлетворения, как в тот миг, когда он услышал ее тихий страстный стон, который она так и не смогла сдержать.

Черт, он хотел прямо сейчас подняться к ней в спальню и взять ее: удовлетворить потребности своего тела и ее тела тоже. Его детородный орган был более чем готов к немедленным действиям.

И Маркус пошел на поводу у своего неудовлетворенного тела и даже сделал несколько торопливых шагов в направлении коридора, но у двери был остановлен собственной совестью. Борьба между совестью, выдвигающей требования морального порядка, и телом, управляемым инстинктами, разгорелась нешуточная. В итоге совесть победила. Он пообещал Лили, что не будет злоупотреблять своим положением, и, как джентльмен, он должен был сдержать слово. Как бы он после этого смотрел в зеркало?

Насколько все было проще, когда он только пил, играл в карты и иногда чесал за ухом кота!

Но вышеперечисленные занятия, увы, не приносили ему желаемого удовлетворения. Нельзя сказать, что он испытывал удовлетворение сейчас – по крайней мере, плоть его удовлетворена не была, но зато во многих других смыслах его теперешняя жизнь была полнее и осмысленнее. Сейчас лучше вспомнить о том, как Роуз держала его за руку и говорила с ним, и о том, что именно под ее влиянием он наконец взялся за ум. Заставил себя учиться. Основы бухгалтерской деятельности он уже освоил, и не за горами то время, когда он изучит агротехнику. И больше не будет чувствовать себя полным дураком, общаясь с управляющими своих имений или банкирами.

И сможет самостоятельно нанять экономку, которая и дело будет знать, и характер которой будет получше, чем у той, что от него уволилась.

И сделает ремонт.

Обустроит особняк по своему вкусу и превратит его в свой дом в самом полном смысле этого слова. В дом для себя. И для Роуз. И для Лили?

Когда он успел превратиться в домоседа? Когда ему вдруг разонравилось… жуировать? Маркус улыбнулся воспоминанию. В ее устах это слово звучало очень забавно.

Маркус знал, когда с ним произошла перемена. Мог назвать точное время. Это случилось, когда он взглянул в глаза той маленькой девочки и узнал в ней себя. Не из-за внешнего сходства, а потому, что и сам когда-то испытывал что-то очень похожее. И тогда он понял, что может кое-что изменить. И даже не кое-что, а многое. Изменить к лучшему, исправить. И все изменится, все исправится, если он сможет доказать окружающим, но прежде всего себе, что у этой большеглазой девочки самый достойный отец на свете.

А самый достойный на свете отец маленькой девочки никогда бы не стал соблазнять гувернантку своей дочери ради удовлетворения своих низменных потребностей.

Маркус хотел, но не мог забыть о том, что чувствовал, когда держал Лили в объятиях, когда целовал ее. Вздохнув, он снял с полки увесистый том под названием «Методы ведения сельскохозяйственных работ в Центральной Англии». Может, чтение поможет ему отвлечься?

Отныне книги, и только книги будут ему помогать коротать вечера. И бессонные ночи.

Прошло три часа с тех пор, как Маркус приступил к изучению теоретических основ агротехники, но ничего не изменилось. Сейчас он разбирался в этом вопросе ничуть не лучше, чем когда раскрыл книгу. Мозг его отказывался воспринимать прочитанное. Маркуса начали одолевать смутные сомнения в целесообразности того, что он делал. Может, он замахнулся на то, что ему не по зубам? Или сельское хозяйство – не его конек. Со вздохом он бросил «Теоретические основы» на пол, и достав из-под кровати уже знакомый том Чарлза под названием «Основные начала геологии», открыл его. Пролистывая иллюстрации, Маркус с тревогой осознал, что отупел окончательно. Он ничего не помнил из того, что когда-то знал. Тогда же пришло осознание еще одного факта: изучение тела Лили принесло бы ему куда большее удовольствие, чем изучение тела Земли.

Изучением Лили он готов был заниматься с полной самоотдачей и полностью погрузившись в тему. Возможно, он смог бы написать об этом книгу, ничем не уступающую по ценности содержания той, что он сейчас держал в руках.

Лили была совсем рядом. Ничего не стоило встать, пройти несколько шагов и постучать в ее дверь. Но, нет, нельзя. Он не мог нарушить слово. Но помечтать ведь можно?

Маркус лежал на спине и смотрел в потолок. Ему удалось на несколько часов отвлечься от предположений о том, что могло бы случиться или должно было случиться после поцелуя, но сейчас он, черт возьми, ни о чем другом думать не мог.

На ней тонкая девичья рубашка – нет, на ней его ночная сорочка, насквозь пропитанная его запахом. Из-за того, что она ей велика, сорочка сползает с плеч, открывая взгляду ее шею, ее ключицы и даже немного грудь.

Он стоит у дверей, ожидая, когда она пригласит его зайти. Он ведь сказал, что не станет ее домогаться, и потому все, чему сейчас предстоит произойти, будет происходить исключительно по ее инициативе.

– Войдите, – скажет она с улыбкой и повернется к нему спиной. Ткань сорочки тонкая, почти прозрачная, и он видит ее силуэт, изгиб ее спины, ее ягодицы.

То, что на самом деле его сорочка сшита из теплой байки, никак ему не мешает, потому что, черт возьми, что может помешать полету фантазии?!

Впрочем, не стоит отвлекаться. Итак, он заходит в ее комнату и закрывает за собой дверь. Лили подходит к кровати и садится, жестом подзывая его к себе. Разумеется, он подходит. Он же не идиот!

Маркус проверил состояние своего «друга», который с каждым ее воображаемым движением прибавлял в твердости. То, что он оставил ее в своей сорочке, так и не сподобившись ее снять и посмотреть на то, что под ней, говорило само за себя. Да, плохи его дела. Но, по крайней мере, пятиминутный порог он уже преодолел, а все еще не кончилось.

Маркус представлял, как присядет на кровать рядом с ней и как она игриво потянет за свободный конец пояса его халата, распуская узел. Черт, он забыл о том, что на нем халат, тогда как эта деталь является ключевой в сценарии! Ему не хотелось возиться с пуговицами, шейными платками, носками и брюками, ему просто хотелось поскорее избавиться от всего лишнего и оказаться голым, таким же голым, как она.

Итак, халат. Все правильно.

Она спустит халат с его плеч, обовьет его шею руками и прижмется губами к его губам.

И они сольются в поцелуе, а он, просунув руку под рубашку, положит ей ладонь на колено и начнет скольжение вверх по внутренней стороне бедра, медленно, чтобы прочувствовать текстуру ее кожи. И тогда он услышит ее сдавленный стон, тихий, чуть хрипловатый, и будет знать, что она хочет его. А потом он почувствует ее ладони у себя на груди (или на спине?), и затем она дотянется рукой до его естества и тихо вскрикнет, удивленная его внушительным размером.

В конце концов, это все его фантазия. А нафантазировать можно все, что угодно. Маркус не имел привычки сравнивать размеры своего пениса с размерами детородных органов других мужчин, но здравый смысл подсказывал, что его пенис был крупнее среднестатистических размеров по той простой причине, что он сам был крупнее большинства представителей своего пола. Конечно, такой вывод нельзя назвать строго научным, но здравый смысл в его рассуждениях есть.

Хотя было бы странно, если бы кто-то из ученых мужей предложил научный метод измерения пенисов.

Рука его двигалась все быстрее и резче, захват был все жестче, и сейчас он уже не следовал никакому сценарию, не рисовал в воображении сложные картины, а лишь цепко держался за то, что помнил: бархатистую гладкость ее кожи, золотистые сполохи в ее глазах, вкус ее поцелуя. И вот он уже наяву чувствовал то, чего не мог знать: упругую нежность ее груди, ощущаемую ладонью, ее сосок, набухающий, словно почка весной, когда он проводит по нему языком, ее солоноватый привкус… там.

И это последнее ощущение, потрясающе реалистичное, перебросило его через край. Встряска была на удивление мощной, пронизывающей насквозь, и принесла с собой не только физическое облегчение, но и удовлетворение иного, более высокого порядка. Он был почти счастлив. Увы, это «почти счастье» длилось совсем недолго. Маркус еще не успел отдышаться, пот на теле еще не высох, а ему уже казалось, что его обманули: подсунули пустышку, а голод как был, так и остался.

Голод, который ему не дано утолить, если только она не захочет дать ему то, чего он жаждет.

Но если она все же захочет утолить его голод? И если он все же примет от нее этот дар? Как ему жить тогда? Как смотреть Лили в глаза? Или собственной дочери, которой он решил стать самым достойным отцом на свете?

Итак, сохранять видимость благопристойности, а тем более не нарушать приличия, будет для него все труднее. Создавшееся положение требует от него, так сказать, особой твердости. Во всех смыслах этого слова. Особенно теперь, когда он знает, что ему по зубам продержаться больше двух минут.

Герцог должен обладать тремя достоинствами:

1. Герцогским титулом (разумеется).

2. Соответствующим его титулу высокомерием.

3. Более твердой и выдержанной, чем у прочих пэров королевства, линией поведения.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 19

– Как вы пьете чай, миледи? – Лили вздрогнула всем телом, услышав знакомый голос, и лишь немного погодя осознала, что именно услышала. С кем он говорит, хотелось бы знать? Лили ускорила шаг. Голос доносился из классной комнаты, чуть дальше по коридору.

– С сахаром. Сахара должно быть много. – Лили замедлила шаг, узнав голос Роуз. Они вместе пьют чай? Подойдя к двери, девушка осторожно заглянула в щелку. Роуз и герцог сидели за низким столиком – тем самым, за которым они не так давно рисовали втроем. Высокий герцог выглядел комично с торчащими вверх коленками и согнутой в три погибели спиной.

Роуз была в каком-то странном белом головном уборе. Неужели это его шейный платок? Да, он самый, обернутый вокруг головы и завязанный бантом надо лбом. И лицо у нее было густо вымазано джемом.

Герцог, что неудивительно, был без шейного платка.

Лили не видела его с прошлой ночи. С тех пор как они целовались, с тех пор как она гладила его по спине, с тех пор как прижималась грудью к его груди, мускулистой и твердой, как стена. Лили пришлось в очередной раз напомнить себе о том, что этого больше никогда не повторится. Она должна держать дистанцию, помня о том, что между гувернанткой и хозяином дома дистанция есть всегда, даже если хозяин демонстрирует на удивление либеральные взгляды. Он ее нанял, и она выполняет порученную работу – и это все. Иных отношений между ними нет и быть не может. Потому что иные отношения – это неприлично. Восхитительно, волшебно, головокружительно, безумно – но неприлично.

Может, стоит вышить эти слова на носовом платке, который она всегда носит с собой, и перечитывать их всякий раз, когда хочется поддаться искушению и забыть о приличиях?

Хотя, если даже она и вышьет эти слова на носовом платке, придется его доставать, чтобы их перечитывать, каждые три минуты. А это по меньшей мере неудобно.

«Довольно, Лили», – приказала она себе. Прошлое изменить не в ее силах, это верно, но пока еще не поздно оставаться хозяйкой собственного будущего.

Нацепив на лицо вежливую безликую улыбку, она вошла в комнату.

Герцог ее увидел, и уголки его губ уже поползли вверх и начали складываться в улыбку, столь же теплую, сколь и его взгляд, но процесс рождения улыбки замер где-то на середине, и у Лили больно екнуло сердце.

– Вы пьете чай? – спросила она, понимая, что уподобляется мисс Блейк. Зачем спрашивать о том, что и так понятно?

Роуз наморщила нос, что утвердило Лили в мысли, что вопрос показался глупым не только ей одной.

Роуз дала высказыванию своей гувернантки абсолютно верную оценку. Лили не к чему было придраться.

– Я сказал мисс Роуз, что поучиться хорошим манерам будет полезно и мне, и ей, – сообщил Маркус. – И еще я сказал, что вы помогаете мне по вечерам освоить те же премудрости, которым днем обучаете Роуз. – Тон его был именно такой, каким и должен быть тон родителя, общающегося с учителем его ребенка: вежливым, уважительным и предельно сдержанным.

И с чего вдруг она почувствовала себя задетой?

– И потому мы решили устроить совместное чаепитие. В качестве практического занятия.

– Чем вы с герцогом занимаетесь, тем и мы с ним занимаемся, – добавила Роуз на случай, если Лили так и не поняла, что происходит. Если бы только Роуз знала… Впрочем, не стоит об этом.

– Можно мне к вам присоединиться? – вежливо попросила Лили.

В ответ тишина.

– Вы устраиваете чаепитие, мисс Роуз, – произнес герцог. – Вам и решать, стоит ли приглашать к столу вашу гувернантку. Так что вы скажете?

«Вашу гувернантку». Не слишком тактичное напоминание о том, что она должна знать свое место. Возможно, он не хотел ее уколоть, просто так вышло.

– Угу, – сказала Роуз, потянувшись к горшочку с джемом.

Герцог встал и вежливо отодвинул один из маленьких стульев, чтобы Лили могла сесть.

– Пожалуйста, садитесь, мисс Лили.

Лили села, и, нет, ей не могло такое показаться: он действительно погладил ее шею – скользнул пальцами вниз от затылка до ворота платья. И, как ни в чем не бывало, сел на прежнее место. Ей очень хотелось напомнить ему, что приличные люди так не поступают, но она воздержалась от комментариев.

– Я пью чай с молоком, – объявила Лили, не дожидаясь вопроса.

– Позвольте мне налить чаю нашей гостье, мисс Роуз. Чайник все еще слишком тяжел для вас. – Герцог наполнил чашку заваркой, а Роуз добавила молока. Чашка наполнилась до краев. Теперь ее невозможно было поднять, не расплескав содержимое.

Лили задумчиво посмотрела на чашку и после секундного колебания наклонилась над ней – и с шумом отхлебнула.

– Вот пример того, как обычно не поступают воспитанные юные леди, – сказал герцог, с трудом сдерживая смех. Лили почувствовала, что краснеет. Если бы ее прегрешения против приличий состояли только в этом неприличном способе чаепития! – Хотя трудно представить, как могла бы поступить воспитанная юная леди, столкнувшись с такой ситуацией, – продолжил герцог. – А как бы вы поступили, мисс Роуз, если бы ваша чашка оказалась переполненной?

Роуз подняла свою чашку, которая, к счастью, была наполнена лишь наполовину.

– Я не знаю, – ответила она, пожав плечами, и глотнула чаю. – Может, отлила бы на блюдце? – Она поставила чашку на стол и потянулась за сахаром. Герцог положил ладонь ей на запястье.

– Я думаю, вам хватит сахара, – тихо, но твердо произнес он.

Роуз недовольно надула губы, но руку от сахарницы убрала. Герцог ласково похлопал ее по плечу и вальяжно, насколько позволяли комичные размеры стула, откинулся на спинку.

– О чем нам следует вести беседу за чаем? – спросил он у дочери, стрельнув лукавым взглядом в Лили. – О погоде? О королеве? Об элегантном убранстве этой комнаты?

Роуз вновь пожала плечами. Герцог нарочито тяжело вздохнул. В его темных глазах плясали озорные огоньки.

– Как вы смотрите на то, чтобы мы с мисс Лили продемонстрировали вам, о чем беседуют воспитанные джентльмены и воспитанные юные леди во время чаепития?

«Только ведь вы не считаете меня леди, – мысленно возразила ему Лили. – И правильно делаете. Я перестала быть таковой с тех пор, как разорился мой отец. Он вынудил меня зарабатывать себе и матери на пропитание тем, чем я могла заработать, и там, где мне согласились платить». Впрочем, она готова была ему подыграть. Ради Роуз. Исключительно в воспитательных целях.

Если бы только, принимая во внимание свое, как ни крути, благородное происхождение, Лили могла притвориться, что так и осталась леди… Но нет, не стоит лелеять такие опасные мечты. Герцог взял ее на работу, и целоваться с хозяином дома, конечно, не слишком прилично, но ведь ничего непоправимо ужасного в этом нет?

Безусловно, можно и дальше обманывать себя, притворяясь, что не понимает, чем ей грозит это увлечение. Допустим, она сможет ужиться с погубленной репутацией. Но сможет ли она жить с разбитым сердцем? Сможет ли смириться с тем, что рядом с Маркусом появится жена, и ей придется каждый день видеть его с другой женщиной, той, что займет в его жизни и в жизни Роуз главное место.

Великолепно! Теперь она, кажется, впала в уныние.

– Мисс Лили?

– Ах, простите. – Лили расправила плечи и вытянулась в струнку, сидя на низком детском стуле. – Вы меня о чем-то спросили? Я задумалась и прослушала. – Задумалась о том, отчего ей так хорошо и комфортно в этой во всех смыслах безнадежной ситуации. Отчего, понимая, чем рискует, она все равно душой тянется к Роуз. И к нему. О том, как славно впитывать кожей тепло его рук и как ей хочется вновь почувствовать себя желанной, почувствовать себя живой. О том, как судьба дала ей шанс претворить свои мечты в жизнь. Не те мечты, где она и герцог… занимаются всякими неприличными делами, но те мечты, в которых ее агентство процветает и, благодаря своей безупречной репутации, помогает встать на ноги тем женщинам, которым повезло в жизни еще меньше, чем ей.

– Я спрашивал, не думаете ли вы, что завтра днем погода будет достаточно хороша для того, чтобы мы совершили совместную прогулку, – сказал герцог. – Втроем. Вы, я и мисс Роуз. Сегодня, увы, я не могу составить вам компанию, поскольку должен нанести визит хозяину дома, в гостях у которого я был вчера вечером.

– Я не умею предсказывать погоду, ваша светлость.

Герцог закатил глаза, демонстрируя свое неудовольствие полученным ответом.

– Мы с вами вежливо беседуем, мисс Лили, а не занимаемся предсказаниями.

Вот в этом-то вся суть! Она не могла ничего загадать наперед. Она не могла предсказать, что произойдет в следующий момент, что она будет чувствовать, что будет делать.

Она словно стояла на краю пропасти, откуда могла либо взмыть в небеса, либо упасть в бездну. Результат будет один в обоих случаях, но лететь вверх гораздо приятнее, даже если закон всемирного тяготения все равно свое возьмет.

– В таком случае, ваша светлость, я бы сказала, что надеюсь на то, что погода завтра окажется достаточно благоприятной для прогулки. Мы с мисс Роуз как раз заняты изучением деревьев и цветов, и, возможно, ей удастся узнать некоторые из деревьев в парке, о чем, я надеюсь, она нам сообщит.

– Превосходно. – Герцог обернулся к Роуз. – Вас это устроит, мисс Роуз? Я имею в виду завтрашнюю прогулку в парке. – Он стрельнул глазами в Лили. – Я люблю гулять пешком, просто гулять, а вы?

Роуз кивнула, увлеченно поедая печенье, которое она, похоже, успела стащить, когда герцог отвлекся.

– Превосходно, – повторил герцог. – Мне будет приятно совершить прогулку с двумя такими милыми барышнями.

Его комплимент, весьма осторожный, тем не менее сумел отогреть Лили. Он дал ей понять, что она ему не безразлична. И если предположить невероятное, герцог, возможно, думал о ней так же много и часто, как и она о нем.

Что объяснило бы отсутствие на его шее кравата. Нельзя исключать, что события вчерашнего вечера сделали его немного рассеянным. Лили судила по себе. Она запросто могла бы надеть платье задом наперед и ничего не заметить! Или, к примеру, разучиться говорить.

Если бы состояние, в которое он ее привел вчера ночью, продлилось до утра. Вчера она не то что говорить не могла, она потеряла способность думать!

В то время как ее лучшими качествами всегда были конкретность, методичность и четкое следование правилам.

И, страшно подумать, она уже не была уверена в том, что эти драгоценные качества действительно лучшее из того, что у нее есть.

Герцог никогда по собственной инициативе не станет обосновывать нежелание что-либо делать, но он должен держать объяснения наготове на тот случай, если его спросят. И когда ему зададут подобный вопрос, у герцога всегда есть выбор: объясниться или, приподняв бровь, посмотреть в упор на того, кто позволил себе так бесцеремонно презреть приличия.

Первая из перечисленных альтернатив считается предпочтительной, но на практике гораздо чаще применяется иное.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 20

– Я честно не знаю, Кэролайн. – Лили сидела на том стуле, на котором обычно сидели женщины с незадавшейся судьбой, и у нее было такое чувство, что она одна из них. Кэролайн сидела напротив и смотрела на Лили с глубоким сочувствием.

– Но ты не совершила ничего особенно предосудительного, – увещевала ее Кэролайн. Подруга откинулась на спинку стула и склонила голову набок. Она двигалась удивительно пластично, и ее выразительное и по-своему красивое лицо запоминалось с первого взгляда. – Что такое пара поцелуев? Вы оба взрослые люди, и вспышка страсти совершенно не обязательно должна привести тебя к падению. Ничего страшного не произойдет, если ты сама этого не захочешь.

Но Лили, увы, хотела. Сколько раз она представляла себе, как заходит в его кабинет и срывает с него одежду. Она всегда начинала с шейного платка (притом что с большой степенью вероятности он будет без него), затем расстегивала его рубашку, а потом ширинку его брюк. Что касается других деталей его туалета, то, не имея достаточно ясного о них представления, Лили в своих фантазиях ограничивалась перечисленными выше действиями. В любом случае ей не хотелось слишком затягивать процесс.

Она точно знала, что обнаженным он будет смотреться величественно и гордо, и отсутствие брюк или шейного платка никак не умерит его горделивой статности и не заставит его (или Лили) забыть о том, кто он такой.

– Ты ведь этого не хочешь, Лили? Я верно думаю? – Кэролайн, должно быть, заметила на лице подруги признаки внутренней борьбы.

– Нет, конечно, не хочу. Просто… я не думала, что целоваться так приятно.

Ее подруга рассмеялась и тряхнула головой. Глядя на прядки, выбившиеся из не слишком опрятного пучка на голове партнерши по бизнесу, Лили подумала, что на следующий день рождения подарит Кэролайн упаковку шпилек для волос.

– Конечно, приятно. Иначе не было бы среди нашего брата столько женщин с загубленной судьбой. – Фиалковые глаза Кэролайн заблестели, и Лили вдруг подумала, что ее подруга про поцелуи знает куда больше, чем ей следовало бы знать. Собственно, их дружба и деловое партнерство были основаны на желании избежать того, во что ни одна из них не успела основательно влипнуть, хотя и была близка к катастрофе.

В случае с Лили – у нее просто не было выбора: единственное место, куда согласились принять на работу женщину без рекомендаций, но с опытом ведения бухгалтерии, был бордель. Лили и подумать не могла, что безответственность отца обогатит ее навыками, благодаря которым она сможет зарабатывать себе на жизнь. Лили делала все, чтобы хоть как-то оттянуть неизбежное, но все ее усилия оказались тщетными. Семья осталась без средств к существованию.

В случае Кэролайн в роли злого гения выступил ее работодатель – художник, которому нужна была ассистентка, разбирающаяся в искусстве, умеющая работать с красками и неболтливая. Художник был женат, и его жена, наблюдая за тем, как крепнет дружба между ее мужем и его ассистенткой, заподозрила самое худшее. Жена художника так прославила Кэролайн, что та нигде не смогла найти работу, только в борделе. И, увы, не бухгалтером. Жизнь ее не сломила, разве что слегка обточила. Кэролайн сумела накопить денег и стала совладелицей вполне респектабельной компании, которая благодаря удачному трудоустройству Лили должна стать еще успешнее и респектабельнее. Кэролайн была не из тех, кто витает в небесах. Это ей пришла в голову идея создания агентства, и во многом благодаря ее хватке их маленькое предприятие жило и приносило стабильный доход.

– Как ты хочешь поступить? – тихо, с пониманием спросила Кэролайн.

Лили грустно усмехнулась и встретилась взглядом с подругой.

Кэролайн в ответ тоже грустно усмехнулась и покачала головой.

– Ты ведь знаешь, что этому не бывать. Ты можешь думать об этом сколько угодно; мечтать, как говорится, не вредно. Но чтобы пойти на это, нужно быть сумасшедшей.

– Или безмозглой дурой.

– Или иметь в кармане билет в какую-нибудь там Австралию, – поддержала игру Кэролайн.

– Или иметь тетушку на последнем издыхании, которая завещала тебе столько денег, что тебе все трын-трава, хоть джигу танцуй на Трафальгарской площади, задрав юбки до колен.

Кэролайн, которая вообще-то не была хохотушкой, зажала рот, давясь от смеха, и Лили, заразившись весельем, засмеялась тоже.

Обе барышни перестали хихикать, когда зазвонил прикрепленный к двери колокольчик, но, услышав голос Аннабель, продолжили хохотать как ни в чем не бывало.

– Как вам не стыдно веселиться без меня! – возмущенно заявила Аннабель.

Аннабель всегда одевалась ярко, и сегодня она явилась в контору в лиловом плаще поверх ярко-зеленого платья. О вкусах, как говорится, не спорят, но с тем, что этот наряд бросался в глаза, спорить было сложно. Но вопрос о том, захочется ли во второй раз взглянуть на женщину в таком экстравагантном наряде, оставался открытым.

– Лили, как я рада тебя видеть! – воскликнула Аннабель и наклонилась, чтобы чмокнуть Лили в щеку. – И глазам не верю: Кэролайн смеется! Как тебе удалось ее рассмешить, Лили?

Аннабель, подбоченившись, встала между Лили и Кэролайн и перевела взгляд с одной подруги на другую.

– Мы обсуждали мою личную жизнь, – сказала Лили и потянула Аннабель за рукав.

Та, округлив глаза, присела на подлокотник конторского кресла, в котором сидела Лили.

– Что бы это значило? Неужели вы с герцогом?.. – в восторге от столь интригующей новости с придыханием спросила Аннабель.

Аннабель, в отличие от Кэролайн, ничего опасного в таком развитии событий не увидела. И немудрено. Она никогда не думала о последствиях чужих и своих поступков, из-за чего и угодила в переплет.

– Она должна помнить свое место, – с нажимом на каждом слове произнесла Кэролайн. – Потому что он за нее думать не станет. – И затем, повернувшись к Лили, добавила: – И где ты окажешься после этого?

«В его постели?»

Но Кэролайн, конечно, имела в виду не это.

К счастью, вопрос был риторическим, и Кэролайн продолжила говорить, не дожидаясь ответа:

– Ты останешься одна, с загубленной репутацией в лучшем случае. И агентство пострадает. Я уже не говорю о твоем разбитом сердце.

Что тут сказать? Перспектива печальная. Очень даже. Лили втайне надеялась на то, что кто-нибудь скажет, что она может пуститься во все тяжкие, не рискуя всем, что ей дорого. Увы, такое возможно только в сказках, а у нее не было крестной феи, чтобы в трудный момент поддержать и спасти.

Зато у нее были подруги: две сильные женщины, которые не дали злым силам себя одолеть и благополучно перебрались на светлую сторону жизни.

Лили в целом устраивало то, что она имела в жизни, и следовательно, у нее никогда не будет того, чего нет сейчас. Никогда.


– Ваша светлость, – дворецкий графа Деймонда, учтиво поклонившись, помог Маркусу снять пальто и шляпу. – Графиня в гостиной. Позвольте я вас провожу.

Маркус, обреченно вздохнув, поплелся следом за дворецким, пусть не таким бездушным и неприступным, как Томпсон, но все равно суровым и грозным. Не то чтобы у Маркуса был серьезный повод для страха. В конце концов, он не первый раз в жизни пришел с визитом в приличный дом, просто в последний раз это было давно, и он подрастерял навыки общения. Да, в последнее время он мало бывал в обществе, вернее сказать, совсем не бывал, но не из страха показаться нелепым, а потому что не хотел там бывать и не видел необходимости идти против своих желаний.

Но сейчас нужда появилась.

Маркус не был затворником. Ему нравилось проводить вечера в компании Смитфилда, Коллинза и иже с ними за бокалом бренди и непринужденной болтовней. Но, зная о том, что весь вечер придется провести под прицелом оценивающих взглядов девиц на выданье, которые того и гляди откроют на него настоящую охоту, Маркус, что вполне закономерно, был как на иголках.

Он не видел ничего противоестественного в том, чтобы не ходить туда, где ему не нравится. Но он наивно полагал, что, если жизнь заставит, он сможет сделать то, что от него требуется, без всякой предварительной подготовки. И потому, обнаружив, что совершенно не готов к предстоящему испытанию, Маркус немного растерялся. С ходу вжиться в роль герцога не получилось. И сказать по правде, какой из него герцог? И даже возьмем шире: какой из него аристократ? Да, у Маркуса было несколько сменявших друг друга гувернеров, которые иногда указывали ему на ошибки в его поведении, но никакой работы над ошибками никогда не проводилось. Таким образом, углубленных знаний в области этикета он не получил. К тому времени, как ему пришла пора занять соответствующее его статусу место в обществе, родители его уже умерли, а брату не было до него дела. Оставались книги. Но приобрести хорошие манеры, не имея возможности практиковаться, столь же невозможно, как выучить иностранный язык по словарю.

И все же стоило хотя бы попытаться. Потому что, даже имея лишь теоретическую подготовку, он бы сейчас чувствовал себя гораздо увереннее. И у него не потели бы ладони и предательски не дрожали поджилки. Как будто он не в гостиную идет, а на эшафот.

Никто не собирается затягивать удавку у него на шее, успокаивал себя Маркус. Его будут потчевать чаем и кормить печеньем. Одним словом, смерть его будет долгой и мучительной. Смерть от чая и светской беседы. Смерть от скуки.

Графиня Деймонд, та самая уродливо худая женщина, с которой он познакомился прошлым вечером, встала с кресла.

– Ваша светлость, как приятно вас видеть, – очень вежливо улыбаясь, проговорила она. – Спасибо, что нашли возможность почтить нас визитом. Могу я предложить вам чаю?

Опять чай. С него за глаза хватило сегодняшнего утреннего чая. Но в приличном обществе принято пить чай, а не бренди, и потому выбора у него нет.

– Спасибо, с удовольствием.

– Или кофе? – неожиданно спросила худосочная графиня. – Насколько я знаю, некоторые господа предпочитают кофе, хотя я не понимаю, что в нем может нравиться. По мне, так он слишком густой, слишком крепкий и слишком резкий на вкус.

Именно за эти качества Маркус и любил кофе, но о вкусах, как говорится, не спорят.

– С удовольствием выпью кофе, – ответил Маркус. – Спасибо за предложение.

Определившись с напитком для герцога, графиня приступила к представлению гостей друг другу. В гостиной пили чай не меньше полудюжины барышень, и для Маркуса все они были на одно лицо, за исключением леди Люсинды, чей невозмутимый, чуть насмешливый взгляд запомнился ему со вчерашнего вечера.

– Вы уже знакомы с моей дочерью, леди Люсиндой, – говорила графиня, – а это леди Холл из Йоркшир-Холла, – с каким-то многозначительным придыханием сообщила графиня. Маркус понятия не имел, что такое Йоркшир-Холл и чем он знаменит. – А это – мисс Чарлз и мисс Элис – самые верные подруги Люсинды, а вот леди Таунсенд, крестная Люсинды. – Кажется, никого не забыла. – Прошу садиться, ваша светлость, – добавила графиня, указав на свободный стул.

Маркус сел, как было велено. Шесть пар женских глаз пристально смотрели на него. Если бы он не был единственным мужчиной в комнате, наверное, ему было бы легче. Его положение усугублялось еще и тем, что, если верить графине, по крайней мере три дамы из шести были не замужем, и потому, вполне вероятно, смотрели на Маркуса как на потенциальную добычу. «Желанную добычу», – без ложной скромности уточнил про себя Маркус. Если он не был самым привлекательным (во всех смыслах) женихом этого сезона, то точно был самым самонадеянным. Жаль, что здесь не было Лили – она бы в два счета сбила с него спесь. Ему нравилось ловить ее косые взгляды, когда он что-нибудь изрекал в своей привычной безапелляционной манере или когда обращался к кому-то в приказном тоне. Или когда тон его был одновременно безапелляционным и приказным.

Но думать о Лили сейчас было если не вредно, то по меньшей мере бесполезно. Потому что Лили никак не могла бы оказаться здесь рядом с ним и, следовательно, никак не могла помочь ему завоевать расположение света. И подбирать себе невесту ему тоже придется самостоятельно. При этом главными критериями выбора будут не личная симпатия и, упаси боже, нежные чувства, а приличная родословная, наличие нужных связей у родни девушки, безупречное воспитание и репутация. Только это давало Роуз надежду стать своей в высшем обществе, куда обычно не пускают никого с черной меткой незаконнорожденности.

– Благодарю за приглашение, – сказал Маркус, взяв из рук сурового дворецкого чашечку с кофе. – У вас милый дом, и погода стоит сносная. – Слишком поздно до Маркуса дошло, что он только что исчерпал все темы вежливой беседы. Вот незадача!

– Вы совсем недавно приехали в Лондон, ваша светлость? – спросила графиня.

Маркус вот уже несколько месяцев жил в Лондоне, но если он сейчас скажет правду, каждая из этих фурий начнет строить собственные предположения о том, какие именно интересы и дела не отпускали его все это время. Маркус с радостью взялся бы утолить любопытство этих достойных леди, описав свои занятия во всех подробностях – эта тема была ему близка и понятна, но, увы, она не подходит для вежливой беседы с приличными дамами.

– Это заметно, верно? – ловко вывернулся Маркус. Такой ответ сделал бы честь мисс Блейк. Или не сделал, если бы она не смогла решить, следует ли ей гордиться таким ответом или не следует.

– И какие еще рауты вы намерены посетить? – вопрос поступил от еще одной дамы, постарше, леди Таунсенд, которая, задав этот вопрос, многозначительно взглянула на свою крестную леди Люсинду.

– Я точно не знаю, – ответил Маркус. То, что он выбрал мисс Блейк образцом для подражания, не делало ему чести, но лучшей стратегии ему придумать не удалось.

– Хватит донимать герцога вопросами, – сказала леди Люсинда. Судя по смешинке в голосе, ее эта ситуация забавляла. Что ж, хорошо, что хоть кто-то может получить удовольствие от происходящего. – Он пойдет туда, куда захочет. Не так ли? – с улыбкой спросила она, глядя на Маркуса.

Да, эта девушка полна сюрпризов. Приятных сюрпризов. Маркус не мог не признать, что недооценил ее при первой встрече. Она была остроумна, хороша собой и имела безупречную родословную. И еще она была невестой на выданье. Идеальное сочетание качеств. Отчего же Маркус не испытывал воодушевления?

Разговор зашел о вчерашнем званом вечере. Обсуждалось качество игры музыкантов, а также поведение некоего молодого человека, который позволил себе выпить лишнего. Также разговор коснулся вчерашнего меню. Вкус подаваемых десертов был единодушно признан изысканным, и даже прозвучало мнение, что десерты были «слишком вкусны», из-за чего каждая из присутствующих дам по собственному признанию съела сладкого несколько больше, чем следовало.

– Ваша светлость? – Леди Люсинда успела поменяться местами со своей крестной, что сидела рядом с Маркусом, когда ему принесли кофе. Когда же произошла эта подмена? Похоже, ему не хватает не только знания этикета, но и элементарной наблюдательности.

– Я, – словно солдат на перекличке, отрапортовал Маркус, слишком поздно сообразив, что солдатский юмор здесь не слишком уместен.

– Прошу нас простить за то, что задаем вам так много вопросов, – словно и не заметив его промашки, продолжала леди Люсинда, – но мы о вас почти ничего не знаем, а любопытство – наша общая женская черта. Которая особенно заметна, – она сделала выразительную паузу и закатила глаза, – у моей матери.

– Может, нам следует запастись бумагой и карандашом, чтобы запротоколировать наш разговор? – выразительно покосившись на графиню, предложил Маркус, в подражание Люсинде понизив голос до шепота. Графиня и в самом деле не спускала с них глаз, с трудом сдерживая ликование.

Теперь Маркус точно знал, что чувствуют звери в зоопарке. Может, стоило бы оптимизировать процесс: усесться в клетку, и пусть каждый желающий из числа великосветских господ по очереди подходит к сидящему за решеткой герцогу Резерфорду, чтобы лучше его рассмотреть, а то и проверить его реакции, тыкая его палкой в живот.

Маркус знал, что он «редкая птица» – леди Люсинда не открыла для него Америку. И отчасти именно осознание обособленности своего положения удерживало Маркуса от общения с животными, формально относящимися к одному с ним виду – лондонской аристократии. Ему претило такого рода внимание, тем более что с самого рождения и вплоть до недавнего времени Маркус обходился вообще без какого-либо внимания к своей персоне.

Что стоило его брату удержаться на той лошади? Тогда на месте Маркуса сейчас был бы он – его старший брат, которому все происходящее, скорее всего, очень бы нравилось, с учетом полного несходства их с братом характеров и предпочтений.

Голос леди Люсинды отвлек Маркуса от грустных раздумий.

– Печенье? – предложила она с мягкой улыбкой, протянув ему блюдо.

Да, леди Люсинде нельзя отказать в привлекательности.

– Спасибо, – поблагодарил Маркус, выбрав самое на его вкус аппетитное. Хорошо все-таки, что в доме у графа Деймонда нашлось для него печенье, потому что все печенье, что было на столе во время «учебного чаепития», съела Роуз.

Стоило Маркусу подумать о дочери, как на душе у него просветлело.

Ему всегда нравилось гулять в одиночестве, но когда Роуз была рядом и держала его за руку, умеренно приятное времяпрепровождение превращалось в радостное событие. Да, Роуз стала главной радостью его жизни.

– Я слышала, что в вашем доме прибавилось жильцов. Это правда, ваша светлость? – Голос принадлежал крестной Люсинды, и голос этот был неприятно резким, настолько резким, что перекрыл собой мерный гул голосов переговаривающихся друг с другом девиц.

Маловероятно, чтобы леди Таунсенд имела в виду увеличение штата прислуги.

– Да, правда. Со мной живет мисс Роуз. Моя… воспитанница. Дочь покойной двоюродной сестры. – С каждым разом лгать становилось все проще.

– Она ведь живет с вами не больше недели, так? А вы уже наняли ей гувернантку? – В голосе леди Таунсенд Маркус не услышал одобрения. Как, впрочем, и осуждения. Тем не менее он насторожился.

– Да, все верно. Я хотел бы, чтобы девочка получила надлежащее воспитание. – Печенье, которое он надкусил, было, наверное, вкусным, но Маркусу казалось, что он жует золу.

– В наше время так редко встретишь людей, живущих по Божьим заповедям, – сказала леди Таунсенд с такой интонацией, словно то, что Маркус делал для Роуз, не укладывалось в рамки нормы и характеризовало его либо как юродивого, либо как фанатика – кому как нравится.

«Я совершил немыслимое – немыслимое зло, – когда вычеркнул ее из своей жизни. А теперь я лишь пытаюсь искупить свою вину», – мысленно полемизировал с ней Маркус.

– Она должна быть благодарна вам за ваше милосердие, – проговорила леди Таунсенд и, не дожидаясь ответной реплики, обратилась с каким-то вопросом то ли к мисс Чарлз, то ли к мисс Элис, оставив последнее слово за собой.

– Не обращайте внимания на мою крестную, – сказала леди Люсинда. – Она всегда остается при своем мнении и считает его единственно правильным. – Маркус подумал о том, что если пути леди Таунсенд и мисс Блейк пересекутся, то выжить сможет лишь одна из них. И потому им лучше не встречаться. – Но, согласитесь, со стороны кажется необычным, что почти сразу по приезде в столицу вы взяли на попечение дальнюю родственницу.

– Я сделал то, что нужно было сделать, – произнес Маркус, не вдаваясь в объяснения. Он вдруг почувствовал, что у него свело скулы. Почему он должен перед ними оправдываться? За что? За то, что взялся опекать девочку, которой больше не к кому идти? За то, что не вышвырнул на улицу ребенка, который может быть с ним в родстве, а может и не быть, но который точно без него погибнет?

– В этом нет никаких сомнений, – примирительным тоном сказала Люсинда, словно почувствовав его раздражение. – Еще печенье?

Герцог обязан, как и любой другой джентльмен с приличной родословной и внушительным состоянием, сделать все, чтобы его титул и состояние перешли от него к его прямому потомку.

Выбирая будущую жену, герцог, как и любой другой джентльмен с приличной родословной и внушительным состоянием, должен искать женщину столь же знатного рода. Все прочие ее достоинства можно рассматривать как дополнительные бонусы.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 21

– Вы уже съели пять штук, – сказала Лили, когда Роуз потянулась за очередным печеньем. Шестым по счету.

Роуз замерла с вытянутой, зависшей над блюдом рукой и смерила Лили взглядом, полным высокомерного недоумения. Не хватало только приподнятой брови. Самонадеянностью Роуз явно пошла в отца.

– Но я голодна, – с нажимом в голосе объявила девочка.

– В таком случае мы можем попросить миссис Партридж приготовить для вас что-нибудь горячее и сытное. Суп, например. Но питаться одним печеньем нельзя.

Роуз пожала плечами.

– Я раньше редко ела печенье. Мама обычно кормила меня тем, что приносила с собой.

– Откуда приносила? – спросила Лили и отодвинула блюдо с печеньем подальше от Роуз.

– Из паба. Она там работала. Пока мама была на работе, я оставалась с миссис Толливер, но у нее не было девочек моего возраста. Только мальчики. – По выражению лица Роуз легко было понять, что она думала о мальчиках вообще и сыновьях миссис Толливер в частности. Понятно теперь, почему она с такой радостью восприняла приглашение миссис Портер поиграть с ее дочерьми.

– И что твоя мама приносила домой?

И снова это небрежное пожатие плечами.

– Еду.

Роуз не отличалась разговорчивостью, это верно, но куда важнее то, что она сама, без всякого поощрения со стороны Лили начала говорить о том, как она жила до того, как попала сюда. Лили переживала за девочку. Она знала, как тяжело принять утрату одного из родителей. Сама Лили пережила смерть и отца, и матери. Но еще до того, как покинуть этот мир, мать отдалилась от нее и стала безразличной ко всему и всем.

Глядя на угасающую мать, Лили поклялась себе, что будет держаться за жизнь до последнего. Может, поэтому она не побрезговала работой в борделе. И тот же здоровый прагматизм подтолкнул ее к участию в создании агентства – собственного дела, которое сможет ее прокормить вне зависимости от того, как дальше сложится жизнь. Хотелось бы надеяться на то, что и небольшой, но богатый жизненный опыт Роуз, каким бы печальным он ни был, сделает ее сильнее.

– Мама всегда оставляла мне морковь в рагу. Я люблю морковь. И картошку. И рагу, – подумав, добавила Роуз.

– Я тоже все это люблю. Надо попросить миссис Партридж, чтобы она как-нибудь приготовила рагу. Как вы на это смотрите?

– М-м, – задумчиво промычала Роуз, потянувшись за печеньем.

Лили мягко, но твердо отодвинула руку девочки.

– Давайте сходим на кухню и посмотрим, найдется ли там что-нибудь из того, что вы любите, кроме печенья. А потом пойдем гулять. Ваш отец не вернется домой раньше ужина, как мне думается.

Роуз с энтузиазмом кивнула.

– Я люблю гулять.

«Прямо как твой отец», – подумала Лили и напомнила себе, что должна как можно чаще выходить с Роуз на свежий воздух. Девочка была худенькой и бледной, и, судя по тому, что Лили сегодня услышала, гуляла она редко.


Когда они вышли из дома, Лили взяла Роуз за руку. В другой руке девочка держала кусок еще теплого хлеба. Вот так, взявшись за руки, они пошли в маленький парк, куда, как предполагала Лили, Роуз уже ходила с герцогом. Небо было пасмурным, но без явных признаков надвигающегося дождя, и в воздухе чувствовалось свежее дыхание весны.

В парке было довольно много гувернанток с детьми. Многие гувернантки были одного с Лили возраста; они обменивались улыбками и приветливо кивали друг другу. Лили вдруг поймала себя на том, что ей нравится эта профессия. Она увидела себя со стороны и подумала, что могла бы найти себе подруг среди этих женщин в парке. И ей хорошо, и агентству польза.

– Герцог позволит мне жить с ним? – спросила Роуз. В ее голосе не было тревоги или страха, но сама постановка вопроса не на шутку встревожила Лили. Если Роуз об этом спросила, значит, в голове у нее бродят всякие мысли. Но откуда они взялись?

Лили даже испугалась силе своего негодования. Нет, он не посмеет! Кому как не ему знать, что чувствует ребенок, которого гонят с глаз долой за ненадобностью? Неужели он поступит так же со своей дочерью?

– Ваш отец не посвящает меня в свои планы, но мне кажется, он хотел бы узнать вас лучше. И он не стал бы нанимать для вас гувернантку, если бы планировал в ближайшее время с вами расстаться, не так ли?

– Может, и не стал бы. Но дочка той леди сказала, что всех удивляет, что я живу с ним в доме. И она спросила, сказал ли он мне, куда я потом поеду. Я ответила, что не сказал.

Слезы душили Лили. Пусть Господь покарает тех, кто в присутствии детей строит предположения относительно Роуз! Лили не думала, что девочка, с которой играла ее воспитанница, желала причинить ей боль или обидеть. Как бы там ни было, Роуз уже стала притчей во языцех в тех кругах, где вращается герцог. И да, герцог был прав: чем скорее он найдет себе достойную жену, тем быстрее прекратятся сплетни.

Самое главное – оградить Роуз от сплетен, способных перечеркнуть ее будущее. Ей придется часто напоминать себе об этом.


– Как прошел день, мисс Роуз? – Маркус кивнул лакею, и тот, сняв с супницы крышку, начал наливать Маркусу суп.

– Хорошо. – Роуз попусту слов не тратила, это точно.

Они ужинали в столовой, не самой большой, где мог бы поместиться чуть ли не весь Лондон, и не в самой маленькой, которая еще называлась комнатой для завтрака, а в средней. Непохоже, чтобы интерьер этой комнаты и ужасной розовой гостиной разрабатывал один и тот же человек, и, как говорится, слава богу. По крайней мере, здесь можно находиться, не испытывая отвращения ко всему окружающему. Стол из темного дерева, золотистые обои и темно-бордовые портьеры создавали ощущение уюта, даже несмотря на то, что помещение было довольно просторным. Маркус не дал развернуться Томпсону, который считал, что герцогу за столом должен прислуживать целый взвод лакеев, посчитав, что и двоих хватит за глаза. Дворецкий за столом не прислуживал, он лишь следил за тем, чтобы лакеи безукоризненно выполняли свою работу, и они знали, что от зоркого взгляда сурового дворецкого ни один промах не укроется.

– Вы не могли бы несколько детализировать ответ мисс Роуз, мисс Лили? – Его гувернантка, точнее не его гувернантка, а гувернантка, которую он нанял, сидела по левую руку от Маркуса. И на ней было вполне приличное платье. Наверное, одно из тех, что он для нее приобрел.

Маркус мысленно поздравил себя с удачным приобретением – речь в данном случае о наряде. Темно-лиловый цвет платья выигрышно оттенял глубокий шоколадный цвет ее густых блестящих волос. И орехово-зеленый цвет ее глаз на лиловом фоне казался ярче. А может, яркими делали ее глаза золотистые сполохи – язычки пламени свечей отражались в ее зрачках и таинственно мерцали. Или этот обычный ужин превращало в романтическое застолье неуловимое ощущение весны? Наверное, она надела это платье впервые, потому что иначе он бы не обратил внимания на его фасон, а именно на довольно глубокое декольте, впервые позволившее Маркусу беспрепятственно и на вполне законных основаниях любоваться сливочной белизной ее груди.

Лили отказалась от супа и пригубила вина.

– Чтобы мисс Роуз не съела все запасы печенья, нам пришлось уйти из дома в парк. – Она говорила, с улыбкой глядя на Роуз. Маркус, затаив дыхание, смотрел на Лили, греясь в лучах этого теплого взгляда, любуясь ее преображенным улыбкой лицом.

– Я съела всего пять штук, – уточнила Роуз, зачерпнув ложкой суп.

– Не пять, а шесть. Вы думаете, я не видела, как вы схватили с блюда печенье, когда мы выходили? – разоблачила ее Лили и, посмотрев на Маркуса, добавила: – Мы видели много собак и много детей. Весна уже не за горами, и это чувствуется. Теперь мы каждый день сможем гулять, если, конечно, не будет дождя. Мисс Роуз очень любит ходить пешком.

Маркус повернулся лицом к Роуз.

– Мы сможем завтра погулять?

– М-м, – промычала Роуз, увлеченно поглощая суп.

Маркус тоже ел суп с удовольствием, удивляясь тому, насколько вкуснее дома суп, чем печенье в гостях у графа. Скорее всего, дело не во вкусе как таковом, а в компании. Никого лишнего – только они втроем. Чем не семейный ужин?

Пожалуй, только сейчас он почувствовал, что такое быть дома. Что такое тепло и уют родных стен. Как хорошо сидеть за столом с теми, кто тебе дорог. И какой вкусной кажется еда, когда делишь ее с близкими.

Вместе ужинать…

Вместе гулять…

Целовать ее. «Нет, это исключено», – с сожалением подумал Маркус, бросив тоскливый взгляд на декольте Лили. Он не должен этого делать. Не должен, несмотря на то, что кое-какие части его тела горячо оспаривают принятое решение.

Он должен избегать искушений. Это было бы нечестно как по отношению к ней, так и к той женщине, которую он изберет себе в жены. Той женщине, которая терпимо отнесется к тому, что ей придется делить дом и мужа с его незаконным ребенком. Но она не обязана терпеть рядом еще и молодую женщину, на которую будет заглядываться ее муж.

Но она так славно поладила с Роуз! Лили, а не абстрактная юная леди, будущая миссис Резерфорд, – и он не станет отрывать Роуз от еще одной женщины, которую девочка приняла и полюбила. Не станет, помня о том, что Роуз совсем недавно потеряла мать.

«Надо что-то делать с собой, надо как-то научиться справляться с неотступным желанием», – в который раз сказал себе Маркус, не отрывая глаз от сливочно-белых холмиков, вздымающихся над кромкой выреза лифа. Надо, несмотря ни на что. Даже если он не может забыть упругую нежность ее губ и вкус ее поцелуев.

Хорошо еще, что он сидит. Потому что если бы ему пришлось встать, направление его мыслей стало бы для нее очевидным.

Итак, сказано – сделано.

– Леди Роуз, леди Лили, сообщаю вам, что меня не будет дома после ужина. Мисс Лили, сегодня вечером можете не приходить с отчетом. – Ну вот, получилось. Теперь главное не сорваться.

– Хорошо, ваша светлость, – пробормотала Лили и кивнула, когда ей предложили следующее блюдо. Ему показалось или ее глаза и правда подернулись дымкой разочарования?

– Но завтра мы пойдем гулять? – спросила Роуз. – И, может быть, еще раз устроим чаепитие? – В глазах девочки была мольба.

– Да, моя хорошая, – сказал Маркус и наклонился, чтобы поцеловать дочь в щеку. – Наше чаепитие будет лучшим из того, что мне завтра предстоит.

– О, я совсем забыла, – произнесла Лили. – Миссис Портер спрашивала, не могла бы Роуз прийти к ним в гости еще раз, чтобы поиграть с ее детьми. Вы не возражаете? Может быть, в пятницу?

Лили перевела взгляд с него на Роуз, и Маркус не мог не заметить, как просветлело от улыбки ее лицо, когда она устремила взгляд на свою воспитанницу.

– Конечно. Так вам понравились дети миссис Портер? – спросил он у Роуз.

– Да.

Ему показалось, что Лили хочет что-то сказать, но, видно, она передумала, потому что, прикусив губу, отвела взгляд. Интересно, что же она скрывает? Может, у Портеров она встретила молодого человека, который больше, чем он, Маркус, ей нравится? Или она находит его более подходящей для себя партией? Или он больше, чем Маркус, устраивает ее, потому что привлекательнее внешне и не так самоуверен?

Впрочем, можно сказать без натяжки, что любой мужчина, с которым она пожелала бы встречаться, подойдет ей больше, чем он, Маркус. В том числе и потому, что окажется куда менее высокомерным. Насчет привлекательности вопрос остается открытым, хотя Маркус знал о том, что хорош собой: ему неоднократно об этом говорили в его бурном прошлом. Но внешняя привлекательность не делала его ни более желанным, ни менее самонадеянным.

Возможно, она тоже сказала себе, что должна отступить и позволить ему жить своей жизнью.

Что тут же породило у него желание ее завоевать. Не этого следовало ему желать, ведь он точно знал, что ему предстоит. Никаких импульсивных порывов. Никаких шагов ни за ней, ни навстречу. Он может приблизиться к ней с единственной целью – передать конверт с жалованьем. И это все.


Ему не нужны ни отчеты об успехах Роуз, ни уроки хороших манер. О том, как ему следует вести себя с потенциальными невестами, он и так знает. Лили повторяла про себя эти истины, прислушиваясь к каждому звуку внизу. И вот она услышала, как захлопнулась за герцогом входная дверь. Хорошо, что сегодня ей не нужно являться к нему после того, как Роуз благополучно уснет. Слишком уж сильным было искушение. Слишком велико было его обаяние. Слишком трогательными были мальчишеское простодушие и ранимость, прячущиеся за показной надменностью. И слишком очевидным было желание, читавшееся в его темных глазах, ощущавшееся в его прикосновениях. Он заставлял ее чувствовать себя изящной, хрупкой и очень дорогой вещью, с которой надо обращаться с особой осторожностью, и при этом внушал абсолютную уверенность в том, что она, драгоценная и хрупкая, находится в самых надежных, самых умелых и самых ловких руках – в его руках.

Лили почувствовала, как скользнула в ее ладонь маленькая ладошка Роуз. Как приятно чувствовать, что поступаешь правильно! Как знать, возможно, от того, как она себя поведет, зависит будущее Роуз. Проявив стойкость и благоразумие, она не даст удаче упорхнуть из этих маленьких ладошек.

– Пойдемте в кровать? Я почитаю вам книжку перед сном, если хотите.

Роуз кивнула и пошла к лестнице, потянув Лили за собой. Они шли молча, но молчание это не было тягостным, совсем наоборот. Поднимаясь по лестнице за руку с Роуз, Лили думала о том, что благополучие и счастье этой девочки куда ценнее преходящего желания. Ну ладно, даже если желание не было преходящим и лишь усиливалось с каждым проведенным здесь днем, даже если она никогда не сможет забыть ни самого герцога, ни то, что они делали вместе, все равно счастье Роуз неизмеримо важнее.

Девочка, переодетая в ночную рубашку, прыгала на кровати, прижав к груди куклу Мэгги. Две не слишком тугих косы, заплетенные на ночь, подскакивали и падали, ударяя ее по плечам.

– Он сказал, что мы пойдем гулять, мы все втроем. И еще мы будем пить чай с печеньем и джемом!

Роуз пребывала в почти таком же радостном возбуждении, как и Лили, хотя Лили не спешила признаться даже себе, что перспектива совместной прогулки и чаепития так ее возбуждает. На самом деле сейчас она как раз пыталась задушить свою радость на корню, напоминая себе, что герцог – красавец, умница и все прочее – не про ее честь. Даже если исключить из ее биографии работу в борделе.

– Что бы вы хотели почитать? – Лили выписала несколько детских книг из книжного магазина, поскольку в библиотеке герцога детских книг не было. Среди доставленных изданий был сборник сказок Шарля Перро, которые Лили помнила еще со своего детства. Роуз разделяла литературные пристрастия Лили и бытовым сказкам предпочитала сказки волшебные: о феях, драконах и принцах с принцессами.

– Золушку, – сказала Роуз и нырнула под одеяло, такая маленькая на своей огромной кровати.

Ах да, Золушка. Сказка о бедной замарашке и принце. Ничего похожего в реальной жизни не случается, и кому, как не Лили, об этом знать? Но как трудно расставаться с несбыточными мечтами, особенно когда они родом из детства!

Но раз Роуз попросила ее почитать про Золушку, так тому и быть. К тому же Лили нравилось наблюдать за тем, как ее чтение пробуждает воображение воспитанницы. Не говоря уже о том, что Лили самой эта сказка нравилась и заставляла работать воображение даже слишком бурно.

– Жил да был один джентльмен, который, овдовев, женился во второй раз, – начала Лили, и вскоре магия сказки перенесла ее в другое, волшебное измерение.

Наконец, после того как «Золушка, которая была душой не менее хороша, чем лицом, поселила своих двух сестер во дворце и в тот же день обвенчала их с двумя самыми высокородными придворными», Роуз уснула. Лили тоже сильно устала за день.

Так утомительно не думать постоянно о том, о чем так хочется думать! Почти так же утомительно, как помнить все, о чем легко забыть. О том, к примеру, что нельзя позволять Роуз питаться одним печеньем. Или о том, что, в соответствии с указаниями герцога, учеба должна приносить Роуз удовольствие, равно как и знания. И еще о том, что она не должна, даже если очень хочется, ничего говорить о себе.

И самое главное, что ей надо как можно быстрее забыть о том, что нет в мире ничего более приятного, чем ощущение, когда тебя целует герцог.

Герцог должен держать всех без исключения на расстоянии, дабы не поощрять даже видимость близости.

Герцогу следует делать то, что он хочет делать (зачеркнуто).

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 22

Этот зал мало чем отличался от бального зала в доме графа Деймонда, и потому Маркусу пришлось поднапрячь мозги, чтобы придумать подходящую фразу. Не мог же он сказать что-то вроде «этот зал большой» или «в нем имеются окна». Ему явно не хватало навыков. Все потому, что он мало практиковался. Надо было попросить мисс Лили привести ему примеры того, что принято говорить о помещениях, в которых находишься, чтобы при этом не выглядеть ни слишком грубым, ни слишком глупым.

Маркус так и не придумал, что сказать по поводу стоящих в каждом углу зала высеченных из мрамора детей, уныло смотрящих себе под ноги. Как видно, их расставили по углам в наказание. Честно говоря, смотреть на эти мраморные изваяния было так же тягостно, как им, верно, там находиться.

От необходимости лгать и выкручиваться Маркуса избавил Смитфилд.

– Кого я вижу! Вы, я смотрю, вновь решили почтить своим присутствием нашу скучную компанию. И не могу не сделать вам комплимент: выглядите вы безупречно.

Смитфилд открыто над ним насмехался, и Маркус терялся в сомнениях: то ли заехать своему новому лучшему другу по физиономии, то ли учтиво поклониться, сделав вид, что не заметил насмешки. Пожалуй, с точки зрения долгосрочной перспективы нос ему лучше в кровь не разбивать. А ведь так хочется.

– Спасибо, – с легким поклоном сказал Маркус. – Я принял к сведению ваш совет «не дразнить гусей» и потому не взял с собой кота в корсете.

– Я слышал, вы взяли за правило бывать в обществе не только вечером, но и днем. Я вам сочувствую. Знаю по опыту, что эти визиты требуют от джентльмена больше мужества и стойкости, чем вальс с разгневанной кошкой.

– Я нанес всего один такой визит, и, да, танцевать вальс значительно легче и приятнее. Действительно ли все леди говорят одно, тогда как думают совершенно иное?

Смитфилд вскинул бровь.

– Я бы очень удивился, если бы, беседуя с неженатым герцогом, хоть одна девица на выданье решилась говорить правду.

«И даже если ты – лысый карлик с бородавкой на носу, любая юная леди будет смотреть на тебя как на принца».

За исключением одной девицы. Нет, это слово – «девица» – ей не к лицу. Она была взрослой, сложившейся личностью. Возможно, Роуз вырастет такой же – не запуганной им, вернее сказать, его титулом. Она ничего от него не требует. Разве что однажды Лили сказала: «Маркус, я хочу этого».

– Итак, если все обстоит так, как вы говорите, надо ли мне считать всех юных леди лживыми лицемерками? Как-то не хочется иметь дело с теми, кто нас обманывает, вы не находите?

– Не все леди лгут, – сказал Смитфилд, кивком указав на барышню, что проплыла мимо них, вальсируя с пожилым джентльменом. – Гостья моей сестры, мисс Блейк, не могла бы солгать даже под пыткой.

– Но ведь не от врожденной правдивости или большого ума, – прокомментировал Маркус.

Смитфилд усмехнулся и кивнул.

– Это, конечно, так. Но, по крайней мере, с ней можно не бояться исчерпать тему разговора слишком быстро.

– Можно, если вам не страшно до бесконечности мусолить одно и то же.

– Леди Люсинда приятная барышня, – произнес Смитфилд. – Вон она, там, в дальнем углу.

– Да, очень приятная, – согласился Маркус, отдавая должное ее ладной фигуре, горделивой осанке и невозмутимому выражению лица. И вдруг его пронзила неприятная догадка. – Не хотите ли вы сказать, что она вас интересует?

Смитфилд поспешил развеять его подозрения.

– Нет, нет. Ее отец граф, и он высоко метит. Птице моего полета так высоко никогда не взлететь. – Маркус услышал в голосе Смитфилда нечто такое… Не поддающееся однозначному определению. Но это что-то отбило у Маркуса желание продолжать разговор о леди Люсинде.

– Так я могу назвать вас счастливчиком? – спросил Смитфилд с деланым безразличием. Настолько фальшивым, что у Маркуса не осталось сомнений в том, что именно он услышал.

– Пока я лишь осваиваю незнакомую территорию и ничего не хочу решать, пока не буду знать точно, на что иду.

Смитфилд посмотрел на Маркуса так, словно впервые увидел. Или, вернее сказать, словно понял о нем что-то такое, о чем раньше и не подозревал.

– Ну что же, я желаю вам найти то, что вы ищете.

Странное дело, эти слова Смитфилда показались Маркусу причудливо искаженным эхом его собственных слов. Слов, сказанных до того, как в жизнь его вошла Роуз. Маркусу хотелось сказать, что он уже нашел то, что искал. Он нашел девочку, маленькую, лет четырех, которой он нужен. Но ведь это еще не все, так? Маркус знал, что этого мало и ему, и Роуз. Он хотел, чтобы кто-нибудь любил Роуз так же сильно, как ее уже любил он. Чтобы это была та, что станет заботиться о ней, следить за ее учебой. Та, у которой и для него, Маркуса, хватит душевного тепла.

Та, что будет говорить то, что думает на самом деле. Та, с которой ему не придется постоянно ломать голову над расшифровкой закодированных сигналов. Та, что действительно хочет быть рядом с ним и рядом с Роуз. С ними обоими.

Женщина, очень похожая на Лили.

Эта мысль иглой вонзилась Маркусу в мозг и напрочь там засела. Маркусу хотелось завыть в голос, но ведь в приличном обществе не принято выть в голос, верно? Что бы о нем подумал Смитфилд, граф Деймонд и прочие? А ведь он, Маркус, так хотел, чтобы они признали в нем своего.

Почему она не леди Люсинда?

Почему она не женщина его круга, тогда его интерес к ней не вызвал бы ни у кого нареканий.

Зачем ему титул, который доставляет одни мучения? Зачем ему титул, который наделяет его совершенно ненужной ему исключительностью; который делает его похожим на зверя в зоопарке или, того хуже, на распятого под микроскопом экзотического жука!

Но сколько ни задавай себе риторические вопросы, факт остается фактом: он принадлежит высшему обществу, а она – нет. И значит, вместе им не быть.

Извинившись, Маркус покинул Смитфилда и направился к леди Люсинде с тем, чтобы пригласить ее на танец.


– Похоже на дождь. – Герцог стоял у окна, медленно потягивая кофе. Лили знала, что герцог пьет кофе, потому что он зарычал на бедного Джона, когда тот попытался дать ему чаю.

Роуз соскочила со стула и подбежала к отцу.

– Значит, прогулки не будет? – тихо и грустно спросила она.

Герцог обернулся, и Лили увидела его перекошенное от боли или ярости лицо. Но он поразительно быстро справился с собой и в следующее мгновение уже смотрел на дочь с заботой и любовью. Но боль или ярость остались в глазах. Если подумать, заботливость и любовь вполне могут уживаться и с яростью, и с болью. Разве не так?

– Прогулки не будет, но мы найдем, чем заняться. Не так ли, мисс Лили? – спросил он, подняв на нее взгляд.

У Лили перехватило дыхание.

– Разумеется, ваша светлость. Играть можно, и не выходя из дома.

В уголках его глаз на мгновение появились лучи-морщинки. Всего на мгновение, чтобы она успела их заметить. Но едва ли их заметил кто-то еще.

– В библиотеке есть карты. – В их библиотеке.

– Томпсон знает, где их искать. А я попытаюсь вспомнить, как играть в снап. Хотя, пожалуй, не вспомню. А вы знаете, как играть в снап, мисс Роуз?

Роуз покачала головой.

– Нет. Но мисс Лили может меня научить. Она хороший учитель. – От этих искренних и потому особенно ценных слов и еще от безусловной веры ее подопечной в то, что ее гувернантка все знает и умеет, у Лили на глазах едва не выступили слезы. С каких это пор она стала такой сентиментальной? А ведь совсем недавно она, как ей казалось, по праву считала себя сильной, сдержанной и педантичной. Одним словом, высокопрофессиональной гувернанткой.

– Значит, договорились. Я пойду за картами, и мы соберемся в гостиной – розовой гостиной, сегодня после полудня. Скажем, часа в два. А до этого времени я должен кое-куда успеть.

Ну да, конечно. Засвидетельствовать свое почтение юным леди на выданье. Он ведь должен подобрать для Роуз достойную мачеху. Которая за всю свою жизнь не допустила ни одного промаха, разве что разок наступила во время танца партнеру на больную мозоль. Или потеряла перчатку. И среди претенденток на звание его жены нет ни одной, которой пришлось бы зарабатывать себе на жизнь. Работать, страшно сказать, в борделе! Нет среди них и тех, кто вынужден скрывать свое прошлое, чтобы обеспечить будущее.

И нет среди них девиц, способных оценить по достоинству его грубоватый шарм, его неспособность продержаться гладко выбритым больше пары часов, его нелюбовь к шейным платкам и его ночную сорочку. Да, да, ту самую, в которой она спит уже которую ночь подряд.

Общению с ней он, разумеется, предпочтет глупую болтовню мисс Блейк.

Ее отчетам об успехах Роуз он предпочтет отчет управляющего его новым поместьем, а также советника по финансам и банкира.

В голове его, забитой важными цифрами и планами, нет места для какой-то там гувернантки, перед которой у него нет никаких обязательств, в отличие от живущих на его землях крестьян или членов палаты лордов, ждущих от него предложений по совершенствованию законов.


На исполнение герцогской повинности ушло три часа. Не так уж много, если сравнить рабочий день герцога с рабочим днем мальчика-трубочиста. И работа у герцога, скажем честно, непыльная. Но невыносимо скучная. Уж лучше бы он изучал трактат о новых методах ведения сельского хозяйства или писал собственный трактат на тему ему близкую и хорошо изученную, скажем, о танцах с котами. Но, увы, он вынужден заниматься не тем, чем хочет, а тем, к чему его вынуждают обстоятельства. Пусть и с немалыми сомнениями, но он согласился принять титул герцога, и теперь осталось только вжиться в образ. И, кажется, первый шаг к этому сделан.

Сегодня, выслушивая отчет управляющего о предстоящей посевной, о необходимости поднять арендную плату, с тем чтобы провести ремонтные работы, Маркус прозрел. Он понял, что такое быть герцогом. Но понял – не значит, что он захотел взвалить на себя весь груз ответственности. Он по-прежнему не желал ничего знать об этой скучной материи. То есть он был и оставался безответственным трусом.

Маркус знал за собой немало недостатков, но мириться с собственной трусостью он не мог. И потому, нацепив на лицо вежливую улыбку, принялся делать заметки по ходу доклада, кивал в нужных (как он надеялся) местах и повторял про себя, что оно того стоит. Что он старается не столько для себя, сколько для Роуз и для многих других, кто, так или иначе, зависит от герцога Резерфорда.

– И если мы отдадим часть земель, которые сейчас используются для выращивания сельскохозяйственных культур, под промышленные предприятия, ваши прибыли значительно возрастут. Разумеется, не сразу, а через несколько лет.

«Какой же он зануда, этот мистер Волдекотт», – думал Маркус. Советник по финансам говорил уже час, и весь этот час, стоя перед герцогом, он нервно мял свою шляпу, искушая Маркуса вырвать ее из рук докладчика, пока он ее окончательно не испортил.

Но Маркус вовремя спохватился. Солидному герцогу не пристало валять дурака. А жаль.

Мистер Волдекотт выступал перед ним последним, третьим по счету. Слава богу, на этом муки Маркуса закончатся. Банкир, мистер Митчелл – высокий, худой, с жиденькими усиками и усталым голосом, и управляющий, мистер Берд – плотный, лысый, с напористой манерой речи – уже ознакомили герцога Резерфорда, то есть его, Маркуса, с положением дел в его пенатах. То есть открыли ему глаза на то, чем именно он владеет и в каком количестве.

Герцог Резерфорд богат. Очень и очень богат. Чтобы понять это, у Маркуса, слава богу, ума хватило.

Но чем больше богатства, тем больше ответственности, и бежать от нее Маркус больше не собирался. Не только ради Роуз, хотя ее появление стало для него толчком в нужном направлении, но и ради себя. Чтобы доказать хотя бы только самому себе, что человек, которого называют герцогом Резерфордом, достоин не меньшего восхищения, чем титул, который он носит.

Эта цель пугала своей недостижимостью. Почти так же, как и другая его цель: стать для Роуз лучшим отцом на свете. Но на пути ко второй из упомянутых целей встречались, к счастью, не одни только тернии, а, к примеру, совместные с дочерью прогулки в парке. Или совместные чаепития.


– Это вы! – Роуз вскочила со стула и бросилась к двери. Обхватив ноги отца, она прижалась щекой к его коленям. Через голову Роуз Маркус улыбнулся Лили.

– Я рад, леди, что наконец оказался с вами. Вы не представляете, через что мне пришлось сейчас пройти! Жутко вспоминать.

Вот, значит, как обстоят дела с его ухаживаниями. Лили старалась не показывать свою радость слишком демонстративно.

– Сюда, пожалуйста, – сказала Роуз и, взяв отца за руку, повела к столу. – Ваше место тут, – строго заявила она, указав на стул, который он занимал в прошлый раз.

– Как прикажете, миледи, – ответил он с ухмылкой и низко присел, потому что по-другому на детский стул ему было не сесть. С коленками, задранными до подбородка, герцог должен был бы смотреться нелепо. И он действительно был смешон в этой позе, но обворожительно смешон. Его желание во всем угождать дочери было таким трогательным!

– Мы нашли карты, ваша светлость, – сообщила Лили и, подойдя к буфету в дальнем углу класса, взяла колоду. – Вернее сказать, Томсон сумел их найти. – И только благодаря Роуз, сумевшей очаровать сурового Томпсона, дворецкий не убил взглядом Лили, попросившую его об услуге.

– Так во что мы сегодня играем? – Герцог смотрел на нее и на Роуз, приподняв одну бровь. Лили уже научилась читать по его бровям. Сейчас бровь его зависла в положении, которое означало доброжелательный интерес. Теперь она уже никогда не спутает это выражение с другим, которое можно перевести как «немедленно исполняйте то, что надлежит. И не задавайте вопросов. Вы недостойны того, чтобы со мной общаться». Надо сказать, что чисто зрительно между двумя этими столь разными выражениями различие было ничтожным.

– В снап, – сказала Роуз, всем своим видом демонстрируя отцу, что она думает по поводу его удручающе короткой памяти.

– Вы не напомните мне, как в него играть? Или, точнее, расскажите мне, как в него играть, потому что я никогда прежде в эту игру не играл. – Губы его на мгновение вытянулись в струнку, и Лили мысленно сделала еще одну зарубку: в его детстве вечеров, проведенных за дружной игрой в карты, не было. В отличие от ее детства. И она еще на что-то жалуется!

Впрочем, у каждого из них троих были свои счеты с детством. Неудивительно, что им так легко вместе. Настолько легко, словно они… семья.

Лили крепко-накрепко запретила себе развивать эту мысль.

– Конечно, ваша светлость. Вы хотите объяснить герцогу правила или лучше это сделать мне?

– Объясняйте. Я разрешаю, – облагодетельствовала ее Роуз.


– Снап! – воскликнула Лили. Они играли уже час, и у нее бока ломило от смеха. Она ни разу не выиграла: пять раз выигрывала Роуз, и один раз умудрился выиграть герцог. Но, несмотря на фатальное невезение, Лили давно не получала такого удовольствия.

Надо было уточнить: удовольствия от игры в карты, потому что она, конечно, получала куда более сильное удовольствие, и это было не так уж давно. Только она запретила себе об этом думать.

Герцог – случайно или нарочно – научился играть не сразу, что означало, что Роуз то и дело читала ему нотации, объясняя, что он делает не так, и предлагала ему всякие способы повысить свои шансы на выигрыш. Лили не могла не заметить, как теплел его взгляд, когда Роуз объясняла ему, как важно кричать сразу, как только заметишь совпадение, и он несколько раз ловил ее взгляд, и от его улыбки у Лили теплело на сердце.

Эти двое – отец и дочь – были удивительно похожи, и, не зная обстоятельств их встречи, никто бы не поверил, что они знакомы всего пару недель. Роуз теперь тоже приподнимала бровь, как ее отец, и взгляд ее говорил то же, что и его взгляд: мол, они правы, а все прочие… менее правы.

– Мисс Лили, с вами все хорошо? – Его низкий бархатистый голос вызывал в ней какие-то особые вибрации и токи, несущие воспоминания о том, чего никогда не было. Герцог, разумеется, снял смокинг и шейный платок – ведь он был у себя дома и имел полное право снимать все, что ему мешает. Какие могут быть возражения? И у нее не было бы никаких возражений, если бы… Если бы она смогла найти способ не думать о некоторых вещах, о которых она не могла не думать, когда он к тому же еще и закатал рукава рубашки, демонстрируя крепкие предплечья и сильные запястья. Право же, как при его образе жизни ему удается держать себя в такой хорошей физической форме? Лили понятия не имела как, но факт был налицо: герцог и в самом деле был крепок и подтянут. Лили знала об этом по собственным ощущениям, когда гладила его по спине. И грудь его была такой твердой, когда она прижималась к ней!

– Да, ваша светлость? – Девушка вытянулась на стуле, демонстрируя образцовую осанку. Словно одна только образцовая осанка превращала ее в образцовую гувернантку.

– Мисс Роуз спрашивала, не могли бы мы снова порисовать?

– Чтобы вы могли повторить триумф? – с едва заметной насмешкой спросила Лили.

Он улыбнулся, давая понять, что почувствовал ее колкость.

– На этот раз я бы предпочел роль зрителя. Мы могли бы поговорить, пока Роуз будет рисовать.

У Лили свело живот. О чем он хочет говорить? Желает поставить ее в известность, что решил отправить Роуз в деревню, а ее уволить за ненадобностью? Или потребует признаться, где она раздобыла фальшивые рекомендации и кто она такая на самом деле? Или спросит, о чем она мечтает? Не о том ли, чтобы вдруг сделалось ужасно жарко, настолько, чтобы он захотел снять с себя еще и рубашку?

– Я хотел бы в ближайшее время устроить еще один прием и подумал, что вы могли бы помочь мне с подготовкой.

Слава богу, это не первое, о чем она подумала, и не второе тоже. Но все же жаль, что нельзя делиться с ним мечтами.

– Как вам будет угодно, ваша светлость.

Лили встала, подошла к шкафу, достала карандаши и бумагу, принесла их на стол и разложила перед своей воспитанницей. Роуз немедленно взялась за дело. Она пыталась изобразить трех котов за чаепитием.

– Идите сюда, мисс Лили, – сказал герцог, подойдя к дивану у дальней стены. – Я боялся, что у меня ноги отнимутся. – С этими словами он с блаженным протяжным стоном опустился на сиденье. – Ну вот, так гораздо лучше. Придется нам заказать сюда новую мебель, раз уж я решил проводить тут больше времени. Этот стол и стулья не подходят для моих размеров.

Лили отважилась поднять на него глаза. Сердце ее гулко колотилось. Он сидел, вальяжно раскинувшись, вытянув руку вдоль спинки дивана, скрестив в лодыжках вытянутые перед собой длинные ноги.

«Угомонись», – приказала себе Лили.

Легко приказать, но трудно исполнить. Как ни старалась, она не могла не думать об этих насмешливо изогнутых губах. О его губах, что прижимались к ее губам. О его руках, что касались ее так, словно она сделана из хрупкого драгоценного фарфора, и в то же время таких сильных…

Она ведь не может запретить себе на него смотреть, верно? Хотя бы из соображений приличий. В противном случае она должна уйти прямо сейчас.

– Что именно вы бы хотели обсудить? – спросила Лили, сев рядом. Бедро ее почти касалось его бедра. А та его рука, что покоилась на спинке, того и гляди обовьется вокруг ее плеч.

Он убрал руку, и Лили сразу почувствовала горечь утраты. Но тут же сказала себе, что должна радоваться тому, что герцог, в отличие от нее, голову не потерял. Он наклонился вперед и уперся локтями в колени, сцепив руки.

– Я хочу пригласить гостей. Но это будет не обычный прием, – добавил герцог, всем своим видом демонстрируя, что он думает по поводу всех этих светских раутов. – Я хочу устроить праздник для Роуз. Чтобы она могла познакомиться с другими детьми, не только с детьми сестры Смитфилда. Хочу устроить так, чтобы она могла в непринужденной обстановке, играя, познакомиться с людьми из моего мира, который теперь стал и ее миром тоже.

– Что-то вроде первого выхода в свет, но только дебютантке будет не шестнадцать, а почти пять? – уточнила Лили.

Герцог улыбнулся, но как-то не очень радостно.

– Именно так. Для меня не секрет, что ей будут перемывать кости. О том, кем она мне приходится на самом деле, догадываются многие. Я хочу, чтобы все эти люди увидели ее воочию, увидели эту маленькую славную девочку, узнали, какая она.

При всей своей самонадеянности и порой вызывающей грубости герцог был наивен как дитя. Но кто она такая, чтобы указывать герцогу на его недостатки? Разве что…

– Могу я говорить с вами откровенно, ваша светлость?

Герцог нахмурился.

– Можете. Если перестанете меня в каждой фразе называть «ваша светлость».

Да, конечно, как она могла забыть!

– Хорошо, ваша… Неважно. Я хочу, чтобы вы были готовы к тому, что не все люди из вашего мира признают Роуз одной из них, сколько бы вы ни устраивали праздников и какой бы очаровательной девочкой она ни была. – Или как бы надменно, на отцовский манер, она ни поднимала брови, умудряясь при своем росте смотреть на всех сверху вниз. – Вы не можете держать под контролем всех, кто входит в ваш круг.

Герцог откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. Лили радовалась уже тому, что ни один из тех, кто не захочет принять в свой узкий круг Роуз, не присутствовал сейчас в этой комнате и потому не мог видеть его лицо.

– Тогда им придется иметь дело со мной.

– Я… Я бы ничего не говорила, если бы Роуз не упомянула о том, что одна из ее новых знакомых спросила, как долго Роуз будет жить с вами. Роуз переживает, что вы ее куда-нибудь отправите.

Герцог стиснул зубы.

– Это лишний повод добиться того, чтобы как можно больше людей признали ее одной из нас.

Ни слова о том, планирует ли он отправить Роуз в приемную семью и когда это произойдет. Но, по крайней мере, пока она живет здесь, в Лондоне, он не собирается прятать ее от людей. И это уже что-то.

– Какой именно праздник вы бы хотели устроить?

– Такой, что понравился бы детям, – сказал герцог, и по его тону Лили догадалась, что он понятия не имеет о том, что такое детский праздник. – Разве викарий не устраивал ничего подобного для своих дочерей?

На этот раз Лили не вздрогнула от неожиданности при упоминании викария.

– Девочкам, разумеется, устраивали праздники на дни рождения. Было много всяких подвижных игр, угощение и, конечно, именинный пирог. – Примерно так же отмечали и ее дни рождения, пока Лили не повзрослела. А потом ее отец умер, и она пошла на работу. В бордель. И об этом точно не стоит рассказывать своему работодателю. Но в обсуждении праздников ничего предосудительного нет. – Если еда будет вкусной, компания – приятной и будет много всяких игр, дети точно останутся довольны.

– Я попрошу вас полностью взять на себя организацию этого мероприятия, – небрежно взмахнув рукой, заключил герцог, – поскольку я в этом совершенно не разбираюсь.

– Вы хотите, чтобы я занималась всем: от списка гостей до составления меню? – Лили слышала в собственном голосе непривычные и неприятные визгливые нотки.

Герцог смерил ее взглядом, который ее насторожил. Бровь его приподнималась как-то по-особенному медленно, и изгиб ее оказался иным, чем обычно. В этом взгляде было всего понемногу: скепсиса, насмешки, самонадеянности и любопытства. Гремучая смесь.

– Я нанял вас для того, чтобы вы занимались всеми вопросами, связанными с воспитанием и обучением Роуз. И я плачу вам жалованье. Вы знаете, что должны строить свою работу с Роуз так, чтобы девочка получала удовольствие от жизни, а не только знания. Вы отвечает за то, чтобы Роуз росла счастливой. И потому я требую, чтобы вы позаботились о том, чтобы все приглашенные и, разумеется, Роуз, провели время наиболее приятным для себя образом и при этом с пользой.

«Надменный осел!»

– Хорошо, – процедила Лили, глядя на свои стиснутые руки.

– Прекрасно, – весело сказал герцог. Он получал удовольствие, заставляя ее злиться, но это никак не умаляло его обаяния. По крайней мере, в ее глазах.

Лили в который раз угрюмо напомнила себе, что никогда не должна забывать, кто он и кто она. Между ними ничего не может быть. И точка.

Но воображение не желало внимать доводам рассудка, рисуя картины одну соблазнительнее другой. Как запретить себе мечтать? Как запретить себе строить предположения о том, что могло бы произойти между ними при ином раскладе?

Визитная карточка герцога должна содержать полное имя и все титулы, а не одно лишь слово «герцог». Но, в случае необходимости, и одного слова «герцог» вполне хватит.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 23

– Они все придут? – спросила Роуз, расширив и без того огромные глаза.

«Хотелось бы надеяться», – подумал Маркус, но, потрепав дочь по голове, вслух сказал:

– Только те, с которыми весело, моя сладкая.

Целая неделя прошла в бесконечной суете. Надо было решить, в какие игры дети будут играть, что будет готовить Партридж и, самое главное, как быть, если погода внезапно испортится.

Все делалось при непосредственном участии Лили. Она управляла процессом, но при этом, в отличие от него, ничего никому не приказывала. Ей каким-то таинственным образом удавалось добиваться от людей всего того, что ей нужно, не прибегая к муштре. Даже Томпсон однажды признался Маркусу, что гувернантка для Роуз – вполне сносное приобретение, что для дворецкого было высшей степенью похвалы.

Они вместе делали общее дело, часто молча, обычно сообща, хотя не обошлось и без разногласий. Например, он настаивал на том, чтобы Лили присутствовала на празднике в качестве распорядительницы, тогда как по ее мнению роль принимающей стороны должен взять на себя хозяин дома.

– Представьте, что мне зададут какой-нибудь вопрос, а я буду стоять разинув рот. Пусть лучше спрашивают ту, которая может ответить, то есть вас, – произнес герцог.

– Не понимаю, что вас смущает, – проговорила Лили. – Отвечайте так, как привыкли: вместо слов задерите одну бровь или обе сразу, и пусть будет плохо тому, кто имел глупость вас о чем-то спросить. После этого больше никому не придет в голову ни о чем вас спрашивать, смею вас уверить. А если на вопросы буду отвечать я, это вызовет у гостей вполне понятное недоумение: с какой стати я, жалкая гувернантка, тут всем распоряжаюсь.

Герцог приподнял ее лицо, взяв его двумя пальцами за подбородок, и заглянул ей в глаза.

– Не смейте больше так себя называть. В моем доме гувернантка – ценный член общества. Помните об этом.

Лили отпрянула, смахнув его руку с лица, словно назойливое насекомое.

– Ну спасибо, – процедила она сквозь зубы.

– Вы знаете, как вы нужны Роуз и мне тоже, – гораздо мягче сказал Маркус. Если бы она знала, насколько была нужна им обоим!


День выдался далеко не ясный и отнюдь не солнечный, что совсем не удивительно для Лондона в марте, но дождя не было, и это уже удача! И улыбка на лице Роуз этим утром стоила тысячи солнечных дней.

– Вы сегодня весь день будете с нами, герцог? – спросила она даже немного заискивающе, а не своим обычным безапелляционным тоном, который, если верить ее гувернантке, она унаследовала от него, Маркуса.

Маркус сделал глоток кофе и улыбнулся.

– Конечно, моя сладкая.

Роуз кивнула с таким видом, словно иного ответа и не ждала. И, скорее всего, она действительно не ждала иного ответа, поскольку задавала тот же самый вопрос по нескольку раз на дню вот уже почти неделю – с тех самых пор, как Маркус сообщил ей о предстоящем празднике.

Как раз в этот момент в маленькую столовую, где в этом доме накрывали завтрак, зашла Лили. Прическа ее, всегда очень строгая и опрятная, на этот раз явно делалась второпях, и эта легкая растрепанность создавала иллюзию доступности, возбуждая желание. Маркус представил, как эти непослушные шоколадные пряди рассыпаются по его подушке, как они щекочут его горло. Зачем, спрашивается, ему такое живое воображение?

– Доброе утро, – рассеянно сказала Лили и лишь кивнула, когда Джон принес ей чай, тогда как обычно она находила для слуг пару добрых слов.

Маркус ее не осуждал: она, верно, ни о чем другом, кроме предстоящего праздника, думать не могла.

– Доброе утро, мисс Лили, – с набитым ртом ответила ей Роуз. Лили не могла оставить этот факт без внимания.

– Мы не разговариваем, когда едим, мисс Роуз, – строго отчитала воспитанницу девушка.

Роуз запила тост чаем и, склонив голову набок, с любопытством посмотрела на гувернантку.

– Может, вы и не разговариваете, а вот я только что говорила.

Маркус попытался сдержать смех, но как удержаться, если Роуз искренне озадачилась странной логикой или, скорее, отсутствием логики у своей гувернантки. Лили и самой хотелось улыбнуться, хотя она и напускала на себя строгий вид.

Маркус встал, допил кофе и сказал:

– Итак, мой друг Смитфилд, его сестры и дети его сестер обещали приехать часам к одиннадцати, что означает, что у нас есть два часа, чтобы успеть сделать то, что еще не сделано. Что скажете, мисс Лили?

Лили тяжело вздохнула и, кивнув, произнесла:

– Мы подготовили все, что от нас зависит. Осталось лишь спросить у мистера Томпсона и миссис Партридж, все ли готово у них. Что я сейчас и сделаю.

– Я пойду с вами, – проговорил Маркус и поморщился про себя, услышав свой голос. Мог бы для разнообразия попросить у нее разрешение. Но просить он никогда не умел. Зато у него прекрасно получалось делать заявления, а также отдавать распоряжения и приказы.

Но о чем он мог ее просить? Лишь о том, что ему не дано получить.

Маркус поставил пустую чашку на стол. Руки его чесались. Чесались от желания прикоснуться к ее волосам, вытащить шпильки из прически, обнять ее за плечи, почувствовать под ладонями ее шею, ее грудь.

Всю ее.

– Хорошо, ваша светлость, – сказала она спустя мгновение. Лицо ее начало приобретать этот изумительный розовый оттенок. – Так мы идем на кухню?


Маркус, упершись ладонями в бока, наблюдал за происходящим. Дети сбились в тесный кружок с Роуз в самом центре. Детей взяли в кольцо воспитатели, по большей части гувернантки. Самые любопытные из родителей, когда думали, что он не заметит, бросали на него косые взгляды.

Маркус ничем не ограничивал бюджет праздника, позволив Лили тратить столько, сколько она сочтет нужным, и, как оказалось, она все сделала правильно. Игрушек хватило на всех и каждого. Роуз играла в серсо, и пока у нее получалось совсем неплохо. Она не смогла поймать только половину из брошенных ею колец, тогда как ее партнерша по игре роняла чуть ли не каждое. Но отсутствие мастерства не мешало девочкам получать удовольствие от игры. Каждый взлет кольца они встречали взрывом смеха и визгом.

Пока все свидетельствовало о том, что праздник удался.

Почувствовав хлопок по спине, Маркус обернулся и увидел справа от себя костлявую физиономию Смитфилда. До сих пор им так и не представилась возможность пообщаться, поскольку женщины говорили без остановки, пытаясь прийти к единому мнению по поводу того, за какой игрой следует наблюдать мисс Блейк.

В конечном итоге мисс Блейк отдали почетное право наблюдать за пирожными.

– Чудесная идея. Кто ее автор? Ваша гувернантка? – спросил Смитфилд, глядя на Лили.

Маркус поймал себя на том, что вот-вот заскрежещет зубами от злости.

– Нет. Автор идеи – я. Мисс Лили всего лишь исполнитель.

Смитфилд хмыкнул.

– Так, значит, вы выступили с грандиозным предложением, а в жизнь его воплотила она. Поступок настоящего герцога. – Все это было сказано в обычной для Смитфилда насмешливо-суховатой манере, так что с чего бы ему обижаться? Но Маркус обиделся.

– Да, она справилась с поручением, и Роуз, похоже, обзаводится подругами, что и было главной целью этого раута. У девочки должен быть свой круг общения, не ограниченный только ее отцом и гувернанткой.

Смитфилд озабоченно нахмурился.

– Вы знаете, что признавать ее своей дочерью вы не можете даже в разговоре со мной. Все, разумеется, и так догадываются, но если вы озвучите этот факт, обществу придется отреагировать. И тогда может случиться так, что Роуз окажется в изоляции. Хочется верить, что не все дети, что сейчас играют здесь, объявят ей бойкот. Так что лучше придерживаться прежней версии о том, что Роуз – дочь вашей покойной кузины.

Проклятье! Маркусу хотелось броситься на Смитфилда с кулаками, тогда как тот всего лишь озвучил то, что было прекрасно известно и самому Маркусу. Да и Лили говорила ему об этом почти теми же словами, только раньше Смитфилда. Но если он, Маркус, герцог, то почему он не может просто взять и заставить людей делать то, что он, герцог, хочет?

Хотя если бы он мог просто взять и заставить всех плясать под свою дудку, сегодня он бы не делал того, что делает. Он бы сейчас гулял с Роуз и Лили в парке, а потом они бы вместе ужинали, а затем вместе бы уложили Роуз спать, после чего он бы уложил Лили в свою кровать и занялся бы с ней тем, что заняло бы куда больше прежних двух минут.

– Ваша светлость, спасибо за чудесный праздник. Какая интересная затея!

Это сказала одна из сестер Смитфилда: для Маркуса они обе были на одно лицо. Эта же сестра, схватив под руку какого-то господина, потащила его к Маркусу.

– Позвольте вам представить моего мужа, мистера Хотона. К сожалению, он не смог прийти к вам на ужин вместе со мной.

Мистер Хотон поклонился, и Маркус попытался вспомнить, о чем можно говорить с приличным джентльменом в приличном обществе.

О своей дочери Роуз он говорить не мог, как не мог отпустить лестное замечание по поводу убранства комнаты, поскольку они находились на свежем воздухе. Говорить о закусках он тоже не мог, поскольку сам ими угощал, и делать их предметом обсуждения было бы невежливо. Если угощение пришлось гостям по вкусу, они решат, что он нарывается на комплимент, что опять-таки невежливо, а если нет – право, не могли же они прямо в глаза ему об этом сказать! Это было бы вопиющим нарушением приличий, особенно с учетом того, что хозяин дома – герцог, а критиковать герцога не позволяют приличия. Одним словом, как в сказке: налево пойдешь, коня потеряешь… Ну, и в том же духе.

– Приятно познакомиться, мистер Хотон, – после долгого молчания выдавил из себя Маркус. – Я так рад, что вы все смогли посетить праздник моей… моей воспитанницы.

– Да, мои девочки в восторге. Разумеется, они потребуют, чтобы и мы устроили для них нечто подобное. Но даже если мы и последуем вашему примеру, нам с вами не сравниться. – Все это было сказано миссис Хотон. И как, спрашивается, ему на это реагировать? Если он скажет: «конечно, куда вам до меня», то выйдет еще хуже, чем с угощением, а если он возразит и скажет, что их праздник может быть ничем не хуже, то это будет наглой ложью, а лгать Маркус не хотел.

Разве что под давлением особых обстоятельств.

– Благодарю вас, миссис Хотон.

Она, кажется, не заметила отсутствия комментария.

– Достойна восхищения уже сама мысль о том, чтобы собрать всех нас вместе, взрослых и детей, организовать столько чудесных игр в такой восхитительный день… – При этом все четверо задрали головы и посмотрели на небо, затянутое, правда, не черными тучами, а всего лишь серыми облаками. – …И дать вашей воспитаннице возможность подружиться со всеми этими милыми ребятишками… Вы уже строите планы на ее будущее, ваша светлость? Подыскиваете для нее мужа среди этих юных джентльменов?

Ее елейный тон был еще и агрессивен. Бог знает, как ей это удавалось, но если она имела целью ему досадить, то у нее это получалось с блеском. Маркуса так и подмывало сказать ей все, что он думает о ней, ее муже и всех прочих ее родственниках по материнской линии. Но ради их со Смитфилдом дружбы и ради того, чтобы не портить праздник детям, в числе которых была и обожаемая им Роуз, Маркус промолчал.

– Кстати, о вашей гувернантке. Она работала в других семьях? – У мистера Хотона было странное выражение лица. Словно что-то не давало ему покоя. Вроде больного зуба. А может, его втайне травила собственная жена? На нее похоже.

– В семье викария. Где-то в провинции, – ответил Маркус. – А почему вы спрашиваете?

Мистер Хотон покачал головой.

– Ее лицо мне кажется знакомым. Вот я и думаю, не встречались ли мы раньше?

Маркус взглянул на нее. Лили как раз сейчас пыталась примирить две враждующих стороны: ребенка, который уже съел изрядное количество торта, и другого ребенка, который дразнил первого, кружась рядом с ним с блюдцем, на котором лежал аппетитный ломтик. Она почувствовала его взгляд и посмотрела на него. Лили разрумянилась, и в глазах ее блестели озорные искры, от которых глаза ее вспыхивали золотом. У Маркуса перехватило дыхание.

Он намеренно не приглашал ее в библиотеку уже неделю. Все вечера он проводил в одиночестве за бухгалтерскими книгами и прочими скучными занятиями.

Она, кажется, тоже ушла в себя, отдалилась от него, и Маркус не мог избавиться от мысли, что она нашла себе кого-то. Мужчину, который подходит ей больше, чем он, Маркус. И если так оно и есть, что же в этом дурного? Ничего. Лили взрослая самостоятельная женщина, и она вправе устраивать свою личную жизнь так, как сочтет нужным. Но почему-то от этих мыслей Маркусу делалось тошно. Мучительно тошно. И, черт побери, он не знал, как с этим быть.

Приняв решение, герцог должен без колебаний идти к цели. И тогда он непременно получит то, что желает получить.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 24

– Мисс Лили! – Этот окрик – именно так, окрик, а не оклик, – раздался откуда-то из глубины библиотеки, дверь в которую была почему-то приоткрыта. Лили остановилась в растерянности.

– Ваша светлость?

Она скорее почувствовала, чем услышала его вздох. Он, похоже, готов был смириться с тем, что она продолжала называть его так, как требует титул, хотя ему это по-прежнему досаждало. Лили не поступала так ему назло. Она пыталась ему угодить, но трудно все время соотносить его пожелания с требованиями обстановки и решать по обстоятельствам, следует ли обращаться к нему «ваша светлость» или не следует. Кроме того, если она вдруг забудет произнести положенные слова в присутствии третьих лиц, репутация агентства может пострадать. Пойдут слухи о том, что они нанимают на работу людей, которые не знают, что прилично, а что нет.

И что с того, что эти третьи лица будут очень и очень не правы?

– Войдите сюда. – Еще один окрик. Вернее, приказ, обязательный для исполнения. И это на исходе очень нелегкого дня. Праздник прошел на удивление гладко. Почти без происшествий. Два случая рвоты, две драки с выдиранием волос и три истерики по поводу проигрыша.

Лили, затаив дыхание, вошла в комнату.

Он сидел в кресле, как умел сидеть только он: откинув голову на спинку, вытянув перед собой длинные ноги, свесив руку с подлокотника и покачивая висящим на пальцах шейным платком.

Грудь его раздулась от глубокого вдоха, приподнялась, а затем и он весь поднялся на ноги одним стремительным и при этом плавным движением. И пошел к ней… и мимо нее к двери. Остановился, закрыл дверь и вновь направился к ней.

И вот они вновь вдвоем в комнате, где они не были вдвоем с тех пор, как она попросила его… Нет, сообщила ему, что хочет этого. Хочет его. Ее корсет, несмотря на то что еще сегодня утром он был ей как раз впору, вдруг сделался тесен. Трудно было вдохнуть полной грудью, и губы ее внезапно пересохли.

Он стоял перед Лили, прожигая ее своими темными глазами. Этот взгляд она читала без труда. И, судя по тому, как изменилось его лицо, и у него не возникло трудностей с интерпретацией ее взгляда.

Он поднял руку и коснулся ее щеки. Провел по ней так, что пальцы его оказались у нее за ухом.

– Скажите мне, – сказал он.

Лили облизнула губы, и его взгляд сосредоточился на движении ее языка. Он резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, и этот вдох сообщил ей все, что она хотела знать. Девушка не отводила глаз от его губ. Ах, если бы она могла сейчас уйти! Гордая, неприступная, рассудительная – вот умора! Лили сделала глубокий вдох и сказала:

– Я хочу этого, Маркус.

В отличие от прошлого раза, он не заключил ее в объятия сразу. Он провел ладонью по ее предплечью сверху вниз, после чего взял ее за руку и потянул за собой к дивану, что прятался в углу. Диван был маленький, как раз для двоих. Он был уютно потертым, как и вся мебель этой комнаты. Это была его комната, единственная комната, если не считать спальни, которая целиком и полностью принадлежала ему одному.

Словно проводив ее после танца, галантно и бережно, как истинный джентльмен, туда, откуда привел, герцог придерживал ее руку, пока она опускалась на диван, и лишь потом присел к ней.

Занял свое место. И это место рядом с ней на диване, вне всяких сомнений, по праву принадлежало ему.

Они сидели молча, не прикасаясь друг к другу, не шевелясь. И это молчание, и эта неподвижность не мешали им чувствовать друг друга и наслаждаться близостью. Лили давно уже не чувствовала такой блаженной, такой приятной расслабленности. Ей захотелось сладко вздохнуть, откинуться на спинку и посмотреть на него. Так она и сделала.

Он повернул голову в ее сторону и замер на долю секунды. Увидев в его глазах нерешительность, Лили удивилась. Как при его чудовищно раздутой самонадеянности он терзается сомнениями, тогда как точно знает, чего хочет?

– Поцелуйте меня, – сказала Лили, подражая его приказному тону.

Он, сразу узнав эти интонации, обезоруживающе улыбнулся. И сразу же наклонил голову и прижал губы к ее губам. Поцелуй его был почти нежным. Вначале. Но уже через мгновение вспыхнул пожар, и с каждой секундой пламя, бушевавшее в каждом из них, разгоралось все ярче. Лили казалось, что окружающий мир, написанный художником, предпочитающим сдержанные, даже тусклые тона, оживленный магией поцелуя, вдруг вспыхнул всеми цветами радуги.

Лили обняла Маркуса за шею, прижимаясь грудью к его груди. Соски ее стали напоминать о себе, но не болью, а как-то по-другому. Груди ее отяжелели, наполнились желанием. Она хотела большего. Она хотела полностью почувствовать его тело своим телом. И еще она хотела, чтобы он никогда не переставал ее целовать.

Он обнимал ее за плечи, и Лили словно со стороны услышала свой стон разочарования. Тогда она взяла его руки за запястья и, проведя его ладонями по своим плечам вниз, прижала их к своей груди.

Ах, вот так лучше. Так приятно было чувствовать его руки в нужном месте. Но он ничего ими не делал, и потому Лили немного поерзала, чтобы подсказать ему, чего она хочет.

И да, он, пусть и с задержкой, но сообразил, чего она хочет. Он накрыл ее грудь ладонью, растопырив пальцы. Большой палец отыскал сосок, который, скорее всего, найти было не так уж трудно, поскольку по ее ощущениям он разбух, отвердел, заострился одновременно и чуть ли не прорвал все покрывавшие его слои ткани. Лили тут же представила эту картину и решила, что, наверное, ощущения ее обманывают, потому что она, пожалуй, почувствовала бы себя крайне неловко, если бы ее сосок научился проделывать описанные трюки.

Но когда большой палец герцога пришел в движение, лаская ее сосок, девушка прогнулась дугой ему навстречу, грудью вжимаясь в его ладонь. И она чувствовала губами, все еще влажными и теплыми, прикосновение его губ, влажных и теплых, и чувствовала, что его губы по-прежнему улыбаются. Ее губы растянулись в ответ, и она лизнула их языком. Его шумный, со свистом вдох лучше всяких слов сообщил ей о том, что она на верном пути.

Губы его стали словно жестче, напористей, его язык вел себя у нее во рту по-хозяйски. Он снова командовал парадом, и никто на его роль не покушался. Пока. Вскоре Лили перестала устраивать собственная пассивность. Душа требовала самостоятельных действий. За неимением опыта девушка повторяла его движения: прикусывала его нижнюю губу, совершала вылазки языком в его тылы и при этом так крепко сжимала его плечи, что, наверное, могла оставить ему на память синяки. Осознав это свое упущение, Лили положила ладони ему на грудь. Ладони ее, чуткость которых немало ее удивила, улавливали малейшие подергивания его мышц. А потом она отыскала его сосок и решила провести по нему пальцем. Маркус оторвался от ее губ, и Лили испугалась, что он прикажет ей больше так не делать, и она умрет, так и не обследовав его грудь. Но он лишь сказал:

– Я хочу этого, Лили.

А после продолжил ее целовать, предоставив ее рукам полную свободу действий: шарить по его груди, трогать его соски, которые, к ее удивлению, тоже отвердели, водить вверх и вниз по бокам, ощупывать ребра. И все, чего бы она ни касалась, было крепким и твердым на ощупь и – как она об этом узнала, непонятно – ужасно вкусным.

И еще его ладонь у нее на груди была восхитительно теплой, и большой палец продолжал скользить по соску, и всего этого почти хватало. Почти, но не совсем. И потому она убрала одну руку с его груди, не без сожаления, конечно, и потянула край ворота своего платья вниз, надеясь высвободить плечо.

Он отстранился и уставился на нее. Глаза его наполнились желанием, веки отяжелели, и губы его были всего в паре дюймов от ее губ.

– Могу я вам помочь? – спросил он хрипловатым шепотом. И от этой хрипотцы по спине ее побежали мурашки, но не противные, как от страха, а, наоборот, удивительно приятные.

Она ничего не стала говорить, а лишь повернулась к нему спиной, и он – о радость! – на этот раз понял намек сразу и расстегнул ее платье, после чего стянул, нет, буквально содрал его с плеч. Лили тем временем высвободила руки из рукавов. Когда верхняя половина ее платья была спущена до талии, она вновь развернулась к нему лицом. Теперь верхняя ее половина была одета в корсет и рубашку. Выражение его лица не оставляло места смущению. Оно говорило не только о похоти, но и о страстном стремлении к осуществлению желаемого, а также о надежде на успех.

Лили теперь уже дрожащими руками взялась за тесемки корсета и, развязав узел, почувствовала наконец облегчение в тот момент, когда тело ее освободилось от жестких тисков.

И теперь грудь ее покрывала лишь тонкая сорочка.

Взгляд герцога немедленно опустился вниз, и он с шумом втянул воздух и облизнулся, заставив ее вдруг подумать о таких вещах, которые никогда прежде не приходили ей в голову. К примеру, о том, что было бы неплохо, если бы он коснулся ее груди губами, провел по соску языком…

О господи!

Ее сорочка имела глубокий вырез спереди, и она приспустила ее еще ниже, так, что теперь ткань закрывала разве что соски.

В комнате было очень тихо: единственными звуками были звуки их дыхания, которое все более учащалось, становилось все шумнее и, странное дело, чувственнее. Здесь не было никого, кроме них двоих, и Лили казалось, что никого нет и за пределами этой комнаты. Вернее, что мир теперь ограничился стенами этой комнаты и они с Маркусом одни в этом мире.

А то, что находится за пределами их с Маркусом мира, не имеет значения. По крайней мере, на данный момент. Потом она будет думать обо всех тех вещах, что сейчас утратили свою важность. О ее, Лили, будущем. О его будущей жене. О счастье Роуз. О том, что будет с ними всеми. А пока важнее то, что чувствует ее грудь, его ладони, ее ладони, его грудь, губы их обоих – и все это вместе.

Лили усмехнулась и принялась расстегивать его рубашку. И с каждой расстегнутой пуговицей его широкая грудь вздымалась и падала. Она расстегнула его рубашку, распахнула ее и, нахмурившись, недовольная тем, что не может видеть всего, что хочется, вытащила рубашку из брюк и швырнула на пол. После чего во все глаза уставилась на то, что открылось ее взору.

Ну что же, усилия того стоили, надо признать.

Она не могла насмотреться на его широкую и мускулистую, по-мужски крепкую грудь с плоскими коричневыми сосками. На короткие курчавые волоски, припорошившие его грудные мышцы, затем отступившие и появившиеся вновь в виде уходящей вниз полоски чуть повыше пояса брюк.

Куда вела эта тропа? Интригующий вопрос…

Лили прикоснулась к нему ладонью, и он, вздохнув, закрыл глаза в блаженной улыбке.

– Потрогай меня, Лили, – хрипло простонал он, и голос его вибрировал, и она ощущала эти низкочастотные вибрации всем своим телом, которое вибрировало в унисон с его голосом, и направления, в которых эти вибрации распространялись, были самыми неожиданными.

К тому же на этот раз он не приказывал, а молил, и она поспешила ответить на его мольбу. Лили медленно, с толком и расстановкой, провела ладонью поперек его теплой и гладкой груди. И вдруг, осмелев, потянулась губами к его губам и стала его целовать, продолжая гладить.

И он пил нектар ее рта, и язык его танцевал у нее во рту – и все это продолжалось до тех пор, пока она не стала ощущать себя частью одного целого с ним. Тела их слились в одно, но острота ощущений от этого не только не притупилась, но даже усилилась.

Лили почувствовала легкое прикосновение его пальцев к своим ключицам у ворота сорочки, затем рука его скользнула под тонкую ткань рубашки, и ладонь накрыла грудь. Его плечо приподнялось, и рука согнулась в локте под острым углом, что, наверное, со стороны смотрелось бы странно. Но ведь здесь не было посторонних, только они вдвоем. Потому что если бы кто-то мог видеть все это, то скандала было бы не избежать, наступил бы конец ее карьере и открылся бы ящик Пандоры.

Но сейчас ей совсем не хотелось об этом думать.

К тому же ей все равно, как это выглядит. Имеет значение лишь то, что она чувствует. А ощущения были удивительно приятными. Ладонь его, словно люлька младенца, нежно качала ее грудь, а большой палец скользил по соску вверх и вниз. Где-то там, в глубине ее тела, рождались необычные вибрации, которые вместе с теплом разносились по всему телу, включая самые неожиданные уголки. Лили не знала, что женщина способна получать удовольствие от всего этого, но она бы сильно удивилась, если бы ей сказали, что он сейчас получает удовольствия больше, чем она, потому что если это так, то он, несомненно, сейчас или взорвется, или умрет от счастья.

Но он не подавал признаков ни приближающегося взрыва, ни приближающейся смерти. Но налицо были признаки его невероятной изобретательности в том, что касается поцелуев и прикосновений. Он мог бесконечно разнообразить и то и другое. Лили очень впечатлил его талант, и она непременно сказала бы ему об этом прямо сейчас, если бы он не целовал ее так увлеченно. К тому же у нее имелись серьезные сомнения в том, что она сейчас вообще способна говорить.

Часы начали бить как раз в тот момент, когда Лили пыталась вспомнить, как ее зовут, и с боем часов они одновременно отпрянули друг от друга. Из-за размеров дивана им не удалось сильно увеличить разделявшее их расстояние, но тем не менее они больше не были одним целым.

Лили все еще находилась во власти волшебных ощущений. Острота ее восприятия и чувствительность увеличились многократно, и ей хотелось продолжения. Она подняла на него глаза, втайне надеясь, что не увидит поднятую бровь или, боже упаси, две поднятые брови. К счастью, надежда ее сбылась. Взгляд его все так же был полон страсти, и он смотрел на нее так, словно ни за что на свете не хотел отпускать.

«Так не отпускай!»

Он провел рукой – дрожащей рукой – по волосам и тяжело вздохнул.

– Мы должны остановиться, – сказал герцог все еще тем самым хриплым голосом. Казалось, он хотел произнести совсем иные слова, а те слова, что она услышала, вытянули из него силой.

Лили знала, что они должны остановиться, даже если ей этого совсем не хочется. Глядя ему в глаза, она подтянула повыше свою сорочку. Она не хотела сбегать отсюда в панике, как сделала это раньше. Она не хотела, чтобы он думал, что она не хочет всего того, что здесь происходило. Она хотела этого.

Просто… Им нельзя это делать.

Слишком многое стоит на кону.

Пожалуй, пришло время действительности грубо нарушить их чувственное уединение.

Оставался лишь один вопрос: не слишком ли поздно она решила остановиться?

Выше герцога только королева.

И если герцог обладает достаточной силой убеждения, он мог бы доказать и Ее Величеству, что способен руководить не хуже, а гораздо лучше ее.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 25

Ну что же, прелюдия длилась больше двух часов, а ему и этого времени было мало. Маркус пытался выровнять дыхание и не дать себе вновь к ней потянуться.

Лили повернулась к нему спиной, и он дрожащими пальцами застегнул ее платье. Неужели все это ему не почудилось? Судя по его возбуждению, нет, не почудилось. Плоть его настоятельно требовала продолжения.

Но он не мог. Не только потому, что это неприлично, но и потому, что это низко и подло. Он прекрасно знал, что Лили – девственница, не говоря уже о том, что она – гувернантка его дочери. А он – не из тех, кто стал бы пользоваться своим положением, чтобы раздобыть такой вот «приз». Хотя он, не моргнув глазом, воспользовался бы своим положением, чтобы получить клубнику в январе. И он знал, что Лили он не устанет желать в любое время года. Лили вновь повернулась к нему лицом, и он увидел, что губы ее припухли от поцелуев. От его поцелуев. От их поцелуев. И грудь ее все еще вздымалась и падала, и дышала она часто и шумно. И она была здесь, рядом, стоит лишь руку протянуть.

– Мне надо идти, – сказала она хрипло. И прозвучали ее слова так, словно она хотела произнести совсем не их. Словно ей было, о чем ему сказать. Ну, разумеется, ей есть, что ему сказать. Он лишь надеялся, что это не что-то вроде: «Я увольняюсь, негодяй» или «Мы никогда больше не станем этим заниматься». Или: «Я не испытываю к вам ничего, кроме похоти».

– Спасибо за то, что помогли мне устроить праздник.

На самом деле Маркус хотел сказать не это, но, честно говоря, он и сам не мог понять, что именно хочет сказать. И даже то, что нужно сказать. И он понятия не имел, что ему теперь делать. Ни разу в жизни он не держал в объятиях женщину, к которой его влекло с такой неудержимой силой. Которая взялась бы штурмовать его угрюмую крепость; которая бросила бы ему вызов; с которой ему бы не хотелось торопить события; с которой он желал бы остаться как можно дольше. Да что уж там, он был бы счастлив, если бы мог быть с ней каждый день, каждую минуту каждого дня и столько лет, сколько ему отпущено.

И это выбивало его из колеи. Путало карты. Он ни в чем не был уверен, даже в том, что хочет сказать.

Лили улыбнулась одновременно застенчиво и с пониманием, и изгиб ее губ так манил, что он едва удержался от поцелуя.

Он хотел ее целовать. Когда она улыбается. И даже тогда, когда она хмурится. Если только она сейчас не скажет ему, что ей не нравится с ним целоваться. Тогда он бы, пожалуй, воздержался. Но, что примечательно, он знал, несмотря на растерянность и утрату ориентиров, что ей нравится с ним целоваться. Что она чувствует примерно то же, что чувствует он сам. Что если бы обстоятельства сложились по-другому, они бы продолжили свои волнующие изыскания, продолжили бы познавать друг друга.

– Тогда я пойду взглянуть на Роуз, – сказала она и, поднявшись, принялась поправлять рукава, лиф и разглаживать юбку.

Она избавлялась от видимых свидетельств их «преступления», несмотря на то что след в его сердце все равно останется навсегда. Не говоря уже о горьком осадке несбывшихся ожиданий и муках фрустрации, на которую он себя обрек.

– Тогда спокойной ночи, – произнес, с трудом проглотив комок в горле, Маркус.

Она собралась проведать Роуз. Роуз, которой больше других нужно, чтобы его имя осталось чистым и незапятнанным. Роуз, для которой он и нанял эту женщину: достойную, честную женщину, – чтобы она учила его дочь тому, чему не мог научить ее он.

– Спокойной ночи, – сказала Лили и медленно направилась к двери. Дверь открылась, и она переступила порог и унесла с собой что-то невероятно важное.

Когда дверь за ней закрылась, Маркус откинулся на спинку дивана и потер лицо ладонями.

Когда он вышел из кабинета, дом спал. Он так и не пришел ни к какому заключению. По крайней мере, ни к какому разумному заключению. Что бы ни происходило, самое главное – это обеспечить Роуз достойное будущее и оградить ее от неприятностей сейчас. Никогда прежде Маркус не ставил интересы других людей выше собственных. И никто никогда не считал его интересы приоритетными. Похоже, его знакомство с этой стороной жизни несколько запоздало. Хорошо, что оно вообще состоялось. Внезапно с новой силой вспыхнула в нем неприязнь к родителям, относившимся к своим родительским обязанностям спустя рукава. А ведь они могли бы участвовать в его воспитании, могли бы вести его по жизни, любить его – но любви предпочли безразличие. Лишь брату его доставались те жалкие крохи внимания, что они бросали своим отпрыскам.

Впрочем, теперь, когда он знал, чего они были лишены, он испытывал к ним разве что жалость.

Маркус медленно поднялся на второй этаж. У него было ощущение, что весь его мир распахнулся и перевернулся одновременно. В холле второго этажа слуги оставили горящие свечи. Они знали о привычке хозяина бродить по ночам и по-кошачьи, крадучись пробираться к себе.

Ее дверь была в нескольких футах отсюда и выходила на другую сторону. Справа от двери в комнату, в которой спала его дочь. Два самых дорогих ему человека.

Он не мог постучать в дверь Лили без очень основательной на то причины (и желание снова ее поцеловать основательной причиной не являлось). Маркусу пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не сделать того, чего ему хотелось больше всего на свете; то, чего он никогда не делал прежде.

Он нажал на ручку и открыл дверь в свою пустую спальню. Им владели смешанные чувства: разочарование оттого, что Лили не догадалась прийти сюда раньше его, и облегчение оттого, что у нее хватило рассудительности не совершать непоправимое.

Миллер выложил на одеяло его ночную сорочку. Маркус заранее сказал своему камердинеру, чтобы тот его не дожидался. Хорошо, что Миллер уже спит. В своем теперешнем состоянии Маркус запросто мог сболтнуть лишнего, тем самым открыв ящик Пандоры.

Итак, он был в рубашке. Следовательно, он успел ее надеть, хотя не помнил, как это делал. Тем не менее он прекрасно помнил, как она сняла с него рубашку, стащила с плеч и уронила на пол. Досадно, что не ее руки будут сейчас ее снимать. Затем идет очередь брюк. До них она не добралась, а жаль.

Сняв нижнее белье, Маркус натянул ночную сорочку. Мягкий хлопок сейчас касался тех мест, которых касалась Лили: его плеч, его предплечий, его груди.

Сегодня трогать себя нет смысла. Теперь, когда он познал прикосновения ее пальцев, познал на ощупь ее грудь и знал, как она выглядит, все, что бы он ни сделал с собой, будет лишь слабым эхом того, что он испытал наяву. И даже если кратковременное облегчение он получит, но настоящее, глубокое удовлетворение так и не придет.

Так что же за жизнь его ждет?

Маркус задул свечу и провалился во мрак.


Роуз ждала его на завтрак, и она уже теряла терпение. Лили тоже его ждала, но ею двигали иные мотивы. Как он поведет себя с ней? Может, ее поведение его шокировало? Может, он пожелает ее уволить?

И хочет ли он повторения вчерашнего?

Лили почти не спала, все думала. Ей много о чем надо было подумать, и еще о большем надо было не думать. Не думать о том, какое было у него лицо, когда он отпрянул с боем часов. О его глазах в этот момент, таких беспомощных от желания. О том, какой твердой была его грудь на ощупь и как он вздрагивал под ее прикосновениями. О том, что она чувствовала, когда его язык наполнил собой ее рот, и как она прикусывала его губу.

Бо́льшую часть ночи она провела, не думая обо всем этом. Пытаясь не думать.

И потому, не застав его в комнате для завтрака, Лили испытала облегчение. Только вот Роуз то и дело подскакивала, чтобы заглянуть в приоткрытую дверь и проверить, не идет ли герцог по коридору. Из-за того, что она постоянно отвлекалась, девочка пролила чай. И только когда они с Роуз шли в классную комнату, они увидели, как герцог спускается по лестнице. Лили была рада, что он полностью одет. Потому что вдруг вспомнила, что не должна думать о том, как его горло – без шейного платка – судорожно сжималось вчера в кабинете при свечах.

– Герцог! – сказала Роуз и схватила его за рукав.

Он покачал головой, встретился взглядом с Лили, затем опустил глаза на Роуз.

– Что, малышка? – спросил он, погладив дочь по голове.

– День сегодня хороший. Мы должны погулять, – произнесла Роуз приказным тоном, очень похожим на обычный тон герцога.

Он глубоко вздохнул, и Лили поймала себя на том, что боится дышать. Скажет ли он «нет», чтобы не быть с ней? Или скажет «да», чтобы быть с ней?

А может, он вообще не включает ее в уравнение, когда решает задачу о том, идти гулять или нет?

Ни один из ее вопросов не имел однозначного, удовлетворяющего ее ответа. И потому она просто ждала, затаив дыхание.

– Конечно. – Герцог вытащил из кармана часы и, нахмурившись, взглянул на циферблат. – Сегодня вечером меня не будет, и до выхода мне надо сделать кое-какие дела. Но мы можем погулять сейчас, если вас это устраивает. – Он посмотрел на Лили. – Если прогулка впишется в расписание ваших занятий. Что скажете?

Он говорил четко и связно. Только по делу. Никакого намека на эмоции. Впрочем, говорить эмоционально при Роуз ему, наверное, не следовало. Как бы там ни было, не получив столь желанной информации, Лили испытывала разочарование. Возможно, разочарование, что она испытывала сейчас, было примерно одного порядка с тем, что она испытала вчера ночью, когда лишилась возможности заниматься тем, чем заниматься так хотелось.

– Мы все успеем, – сказала Лили. – Не так ли, мисс Роуз?

Наверное, обращение к воспитаннице было проявлением трусости, но, с другой стороны, ее воспитанница была важнее, чем она или ее чувства. В конце концов, Лили на герцога работала, и об этом как раз не стоило забывать.

– Да! Я пойду за своей пелериной.

Роуз бегом бросилась наверх, оставив Лили и Маркуса на лестнице вдвоем.

– Вы хорошо выспались, я надеюсь? – спросил он.

Она посмотрела ему в глаза и невесело улыбнулась.

– Не очень хорошо, должна признаться. Слишком много мыслей.

И переживаний.

Он, судя по всему, испытал облегчение. Как будто он боялся, что она скажет что-то другое. Как может мужчина, который всегда считает себя правым, не понимать, какое влияние оказывает на окружающих? Или, если быть точнее, на одно конкретное лицо в его окружении, а именно на нее, Лили?

– Я тоже плохо спал. Нам надо кое-что обсудить.

Странно, но это его заявление не вызвало у нее тревоги. Вернее, куда большую тревогу у нее вызвал его вежливый тон. По его лицу она видела, что он чувствует примерно то же, что чувствует она.

Роуз вернулась до того, как Лили успела ответить. В руках у девочки были пелерина и кукла Мэгги.

– Я готова, – объявила она и встала между ними на ступеньку.

– Пойдем, – сказал герцог, бросив еще один быстрый взгляд на Лили.

В парке было много людей, что неудивительно при такой неожиданно хорошей погоде. Сегодня было по-весеннему солнечно.

– Жаль, что вчера не было солнца, – произнесла Лили. Они втроем шли по дорожке между клумбами.

– Единственное, что было не в нашей власти, это погода, – проговорил герцог. – А все остальное было безупречно.

– За исключением одной девочки, – как бы невзначай обмолвилась Роуз.

– Какой девочки? – одновременно спросили герцог и Лили.

– Той, что назвала меня бастардом. – Роуз пожала плечами. По-видимому, эту привычку она переняла у отца. Если бы с такой же быстротой и легкостью она запоминала названия цветов!

– Она еще что-нибудь сказала? – сквозь зубы процедил герцог.

Роуз снова пожала плечами.

– Нет, только это. Я ей сказала, чтобы она замолкла.

У Лили в горле встал ком. Итак, то, чего она так опасалась, уже началось. В свете уже строят предположения о том, кто мать этой девочки, а то, что ее отец герцог Резерфорд, и так всем понятно. И еще наверняка недоумевают, зачем герцог решил поселить у себя в доме свою незаконнорожденную дочь, и пытаются угадать, какие у него дальнейшие планы в отношении этого ребенка. Потому что любая юная леди, которая захочет выйти за герцога замуж, должна будет принимать в расчет еще и Роуз. Или не должна, если ее можно отправить в деревню с глаз долой.

– Ты правильно сделала, Роуз. Но на этом дело не закончено.

Маркус присел на корточки, чтобы глаза их были вровень. Лили хотела отойти в сторону, чтобы не мешать их разговору, но Маркус схватил ее за край плаща, заставив остаться.

– Я не был женат на твоей матери, но это не значит, что ты сейчас не являешься частью моей жизни. Я люблю тебя. Ты – моя, а я – твой.

Едва ли это заявление могло быть в полной мере понято четырехлетней девочкой, но двадцатичетырехлетняя Лили едва не разрыдалась.

– Ты понимаешь? Я не хочу, чтобы тебе хоть раз пришло в голову, что в моем доме тебе не рады, лишь потому что я не был женат на твоей маме.

– Ладно, поняла, – рассеянно сказала Роуз. Поверх отцовского плеча она смотрела на играющих на лужайке детей. – Вон там есть девочки, которые вчера были на празднике. Можно мне поиграть с ними?

Герцог распрямился и кивнул.

– Конечно. Мисс Лили тебя проводит.

Лили поспешно вытерла глаза, взяла Роуз за руку и повела к детям.


– Она не захотела, чтобы я стояла рядом. Она хочет нас видеть и хочет, чтобы мы могли ее видеть, но издали. – Роуз говорила ей об этом тем же непререкаемым тоном, каким бы мог говорить ее отец. Лили изо всех сил сдерживала смех.

– Так, может, сядем? – предложил герцог, указав на скамейку, с которой можно было наблюдать за играющими детьми.

– Конечно. Если только… Если только вы не желаете вернуться домой. А я бы присмотрела за Роуз?

Герцог презрительно хмыкнул, давая ей понять, что такого желания у него просто не могло возникнуть.

– Я останусь, если только вы не желаете, чтобы я ушел.

– Нет, конечно, я этого не желаю. – Лили села на скамейку, поплотнее запахнув плащ, чтобы ее не продуло.

Герцог сел рядом.

– О прошлой…

– Мы должны обсудить…

Обе реплики они произнесли одновременно.

– Давайте вначале вы, – сказал герцог, небрежно взмахнув аристократичной узкой рукой с длинными пальцами.

– Хорошо. Я просто хотела сказать, что это ничего не меняет в наших отношениях. – Лили прочистила горло. – То есть я не жду от вас ничего, притом что мы… То есть после того, что мы делали вчера ночью.

Лили чувствовала, как горит ее лицо.

– Ничего не изменилось?

Судя по его голосу, он не был этому рад. Девушка повернулась к нему лицом.

– Ваша светлость, это не может повториться. Вы это знаете. Я это знаю. Мы оба это знаем.

Она повернулась к нему в профиль. Смотреть на деревья было гораздо спокойнее.

– Хотел бы я… – начал он, но Лили остановила его, подняв руку.

– Мы не можем желать того, что не можем иметь. Я уже давно это усвоила.

Молчание длилось несколько долгих секунд. Когда он заговорил вновь, голос его был на грани срыва.

– Я тоже думал, что усвоил эту истину. Я рос, мечтая о том, чего не мог иметь: о родителях, которым я нужен; о брате, с которым у меня есть хоть что-то общее; о цели в жизни.

Лили скорее почувствовала, чем увидела, что он развернулся к ней лицом. Неужели он наконец решился заговорить с ней о самом сокровенном, самом наболевшем. Признаться в том, о чем она и так догадывалась.

– Я свыкся с тем, что мои мечты недостижимы, и перестал мечтать. Но все изменилось в тот день, когда в моей жизни появилась Роуз… и вы.

– Расскажите мне о себе. О своей жизни, – попросила Лили. Она зажала ладони между коленями – не столько, чтобы их согреть, сколько ради того, чтобы справиться с желанием прикоснуться к нему. – Я так мало о вас знаю.

Не совсем так. Она знала о нем не так уж мало, но не потому, что он много о себе рассказывал.

– Вы знаете, кто я. – Этот негромкий, но богатый обертонами голос звучал в ней как музыка, которую слышишь сердцем.

– Вы знаете, какой я, – повторил он, и эти слова пробудили в ней желание взять в ладони его лицо и поцеловать в губы. Чтобы не на словах, а на деле показать ему, что она к нему чувствует.

Но она не могла его целовать.

– Мои родители… – продолжил Маркус и замялся. – Скажем так, мои родители не очень-то хотели иметь детей. Нас было всего двое – двое сыновей. Мой старший брат почти во всем походил на отца. Во всяком случае, в том, что моему отцу казалось важным. Он был сложен как атлет, любил спорт, был упрям и горд и смотрел на тех, кто ниже его, с таких недосягаемых высот, что они превращались для него в мелких букашек. – Он помолчал и, вздохнув, добавил: – И я для него тоже был не больше и не важнее мелкой букашки.

Атлетически сложенный, упрямый и гордый? Похоже, у них с братом было немало общего. Но Лили не стала озвучивать свой вывод.

– И потому для моих родителей существовал только Джозеф. Меня в одиннадцать лет отправили в школу, и когда я бывал дома, то больше времени проводил со слугами, чем с родителями и братом. Я уже тогда понял, что просить то, что ты хочешь, у родителей бесполезно. Надо либо умерить желания, либо самому добывать то, что хочется.

Это многое объясняет.

– А ваш брат?

Маркус грустно вздохнул.

– Только за год до своей смерти Джозеф стал наследником герцога. Предыдущий герцог Резерфорд умер бездетным, но у него были братья, у которых имелись дети. Никто не ожидал, что Джозеф окажется самым близким из родственников покойного герцога. А потом и Джозеф умер.

– Выходит, вас не готовили с детства к тому, что вы станете герцогом.

Он уже говорил об этом раньше, но Лили не догадывалась, насколько далек он был от того мира, который зовется высшим светом.

– Нет, меня никто к этому не готовил. Полагаю, меня воспитывали как будущего джентльмена, но не как будущего лорда. Мой отец перепоручил все дела, связанные с имением, своему управляющему. После смерти отца бразды правления принял мой старший брат. Всякий раз, когда я предлагал свою помощь, меня просили уйти и не мешать.

– Должно быть, вам было обидно.

Маркус пожал плечами. Этот жест имел множество значений, как и приподнятая бровь. Все зависело от нюансов. На этот раз, кажется, герцог хотел изобразить безразличие, тогда как на самом деле ему просто не хотелось признаваться в том, что боль все еще дает о себе знать. Несладко, должно быть, ощущать себя изгоем лишь потому, что родителям не до тебя.

– Я выжил. И мне не пришлось страдать. Мой отец был богат, я получил самое лучшее образование, и мне никогда не приходилось думать о том, как добыть себе пропитание и кров. В отличие от многих других.

«В отличие от меня», – подумала Лили.

– У Джозефа в голове гулял ветер, – угрюмо процедил Маркус. – Он стал наследником герцога и внезапно возомнил себя неуязвимым. К тому времени оба наших родителя умерли, и у него не осталось никого, кроме нелюбимого младшего брата, кто мог бы отговорить его от глупых и опасных авантюр. Я предупреждал брата о том, что купленная им лошадь непредсказуема и слишком норовиста, чтобы садиться на нее без соответствующей подготовки. Но он посмеялся надо мной, назвав трусом.

Звуки детского смеха, что доносились сюда, согревали душу Лили. Маркус рассказывал о своем прошлом, и это прошлое совсем не было похожим на его будущее. А будущее его было здесь, рядом. Роуз была его будущим, и он сделает все, чтобы оно было светлым и радостным.

– Джозеф решил покататься на Ночке после того, как изрядно выпил. Он попытался перепрыгнуть через ограду и был сброшен. Он умер мгновенно. Ночку тоже пришлось пристрелить.

Лили огляделась и, не увидев никого поблизости, взяла Маркуса за руку.

– Я очень вам сочувствую, – тихо сказала она.

Он стиснул ее руку.

– Нельзя сказать, что мы дружили с братом. Джозеф был ко мне так же безразличен, как и мои родители. – Он пытался сделать вид, что ему все равно, но эта его неудачная попытка изобразить безразличие растрогала Лили почти до слез.

– Джозеф – родной вам человек. Смерть близких людей – всегда горе.

– Родной человек, – задумчиво повторил Маркус. – Я никогда не чувствовал, что у меня есть родня. Никогда не ощущал себя полноправным членом своей семьи. И неполноправным тоже. Пожалуй, у меня действительно не было настоящей семьи, пока не появилась Роуз. – Лили показалось, что он хотел добавить «и вы», но, когда он этого не сделал, испытала скорее облегчение, чем разочарование.

– Какой была мать Роуз? Роуз мне почти ничего о ней не рассказывала, разве что упомянула о том, что ее мама работала в пабе.

Маркус вытянул свою кисть из-под ее руки и скрестил руки на груди.

– Она была… Могу лишь сказать, что она не была женщиной из вашего круга общения.

«Ну, это еще как посмотреть», – подумала Лили. Но она не могла рассказать ему о своем прошлом, о том, что ей с ее послужным списком не место рядом с девочкой, чье будущее так сильно зависит от того, насколько безупречно ее настоящее.

– С матерью Роуз мы встречались месяца два или три, и когда она сказала мне, что ждет ребенка, я предпочел откупиться. Я не хотел этого ребенка и не желал ничего о нем знать. – Маркус невесело усмехнулся. – Я поступил так, как наверняка поступил бы мой брат – уладил проблему с помощью денег, не утруждая себя мыслями о последствиях своих действий. Мне за себя стыдно.

– Вы, по крайней мере, помогали ей финансово. Роуз не голодала, с ней хорошо обращались. Она худенькая, но не истощенная. И о матери она говорит хотя и нечасто, но всегда с теплом.

Маркус долго молчал, а потом со вздохом признался:

– Я даже не помню лица ее матери. Странно, но едва я увидел Роуз, я почувствовал, что должен поступить правильно. Вернее сказать, не по правилам, а по совести. Так, чтобы Роуз не пострадала. И не из внезапно проснувшегося альтруизма. Просто я в этот момент понял, что чем лучше будет жить Роуз, тем лучше будет житься мне.

Да, все так. У Роуз все должно быть самое лучшее. И, конечно, она должна жить в полной семье. Поэтому ее отец и занимался сейчас поиском подходящей мачехи для Роуз – юной столичной леди из высшего общества, а не дочери мелкого помещика, который промотал все, что имел. Не женщины, которая работала в борделе.

Герцогу следует остерегаться сильных эмоций, но, если их не избежать, ни в коем случае нельзя держать чувства в себе, поскольку это вредит пищеварению и вызывает недомогание.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 26

– Кэролайн?

Лили решила заглянуть в агентство, пока Роуз спит после очень долгой – больше трех часов – прогулки в парке. Очень плодотворной прогулки с точки зрения приобретения полезных знакомств. Роуз получила целых три приглашения в гости до конца этой недели. Никогда Лили не видела, чтобы ее воспитанница так много улыбалась, и никогда Лили так за нее не радовалась.

Но игры на свежем воздухе утомили девочку. После получасовой игры в прятки с отцом, за которой Лили наблюдала, безуспешно пытаясь сдержать смех – в те моменты, когда герцог старательно делал вид, что не замечает своей дочери, натыкаясь на нее, – Роуз буквально валилась с ног.

Они возвращались домой вместе и по большей части молчали. Роуз шла между ними, держа за одну руку герцога, а за другую Лили. Лили раздумывала над рассказом герцога о своей семье и, вспоминая их первую встречу и произведенное им впечатление, мысленно соглашалась с тем, что первое впечатление далеко не всегда самое верное. Ее первое суждение о герцоге было глубоко ошибочным. Да, он высокомерен – с этим не поспоришь, но его надменность всего лишь щит, за которым он прячет свою беззащитность, свою жажду любви. Да, любви ему явно недоставало, и, увидев Роуз, он почувствовал, что эта маленькая девочка подарит ему то, чего он был лишен в своем детстве. Неудивительно, что для него так важно, чтобы Роуз была окружена заботой и вниманием. Чтобы она купалась в любви, которой так не хватало в его детстве.

Другой на его месте слепо следовал бы усвоенным стереотипам, повторяя те ошибки, что были допущены при его воспитании. Другой на его месте отправил бы Роуз с глаз долой, и, даже если бы оставил в доме из жалости, то устроил бы так, чтобы девочка как можно меньше попадалась ему на глаза, не мешая наслаждаться всем тем, что предлагал великосветский Лондон в разгар сезона.

Когда они подходили к дому, Роуз уже сладко зевала, и глаза ее слипались. Герцог поглядывал на часы, и Лили решила, что непременно должна излить душу одной из своих подруг. Прямо сейчас. Потому что, если она этого не сделает, эмоции ее или задушат, или разорвут.

– Ваша светлость, – обратилась она к герцогу, когда они вошли в дом, – можно мне отлучиться по делам? Роуз будет спать.

– Не буду, – капризно заявила Роуз.

– И Этта посидит с ней, пока меня не будет. Я отлучусь всего на час.

Герцог окинул ее долгим задумчивым взглядом, словно догадывался о том, что творится у нее внутри, после чего, согласно кивнув, наклонился к дочери.

– Пойдем, малышка. Я почитаю тебе книжку, а ты полежишь и отдохнешь. Ты не будешь спать, – добавил он, бросив на Лили насмешливый взгляд. – У меня еще есть час до выхода.

– Спасибо, ваша светлость, – сказала Лили и, дождавшись, когда Джон откроет для нее дверь, выпорхнула из дома.

Лили бегом помчалась в агентство, надеясь застать там Кэролайн. Несмотря на то что она очень хорошо относилась к своей подруге Аннабель, Лили надеялась, что Аннабель не будет на месте, потому что разговоры с ней всегда занимали вдвое больше времени, чем разговоры с Кэролайн.

– Кэролайн? – еще раз окликнула подругу Лили, прежде чем открыла дверь в главное помещение их офиса. Рассудив, что раз дверь, ведущая в агентство с улицы, была открыта, та из партнерш Лили, что сейчас дежурила в конторе, отошла ненадолго, и, следовательно, имеет смысл ее подождать. Лили села на стул, на котором обычно сидели трудоустраивающиеся, и приготовилась ждать. Но не прошло и пяти минут, как зазвонил привязанный к входной двери колокольчик, извещавший о том, что в контору кто-то вошел. В прихожей послышались шаги, дверь в кабинет распахнулась, и на пороге возникла Кэролайн собственной персоной.

– Что ты тут делаешь? – удивленно воскликнула она. – Что-то случилось?

Кэролайн торопливо освободилась от шали и подошла к Лили.

– Да нет, я просто…

Кэролайн не смутило то, что Лили не закончила предложение. Просканировав подругу взглядом, Кэролайн, очевидно, пришла к заключению, что повода для волнений нет.

– Ты не выглядишь больной. Так все дело в нем, да?

Лили от удивления открыла рот. Как она догадалась?

– Чаю? – предложила Кэролайн, не дожидаясь ответа, поставила чайник на плиту, ворча, развела огонь и, подвинув стул поближе к Лили, но так, чтобы не упираться в нее коленками, сказала: – Рассказывай. А потом я попрошу тебя об одной услуге.

Завладев вниманием подруги, Лили вдруг поймала себя на том, что не знает, что сказать. То, что она думает, будто любит его? Кэролайн, похоже, и так об этом догадывается – она уже продемонстрировала умение читать чужие мысли. О том, что она не знает, что будет делать, когда он женится? Кэролайн, скорее всего, посоветует Лили потерпеть, пока не появится возможность уйти красиво. Зачем она вообще сюда притащилась, когда могла бы провести эти переговоры с воображаемой Кэролайн в своей уютной спальне?

Ну да, конечно, она пришла сюда, потому что хотела произнести слова, что душили ее, вслух, и еще она хотела, чтобы ее выслушали, поняли и, возможно, дали совет, до которого она сама не смогла додуматься.

«Ну, тогда валяй», – произнес голос у нее в голове, что было, по меньшей мере, странно, даже с учетом бушевавшей в ней эмоциональной бури.

– Я… Мы проводим вместе время и…

– Вы еще раз целовались? – перебила ее Кэролайн, выразительно приподняв одну бровь.

Лили прикусила губу и кивнула.

– И я знаю, что ничего не могу с этим поделать. Он сказал мне, что занят поисками подходящей жены: настоящей леди, которая могла бы стать хорошей матерью для его дочери. Как видишь, он не давал мне никаких поводов для ложных надежд.

На самом деле, с учетом того, что случилось в последний раз, это она проявляла инициативу, можно сказать, избыточную инициативу. Так что скорее не он ее соблазняет, а она его. Разве это не повод для беспокойства?

– Но? – устав ждать продолжения, подсказала Кэролайн.

– Но… Я не знаю. В этом загвоздка. Мне он нравится, я даже думаю, что я…

Если она произнесет это вслух, получается, она сделает признание? Не то, чтобы Лили ни разу не ловила себя на этой мысли, но, открыв Кэролайн душу, она сделает мысли реальностью. И тогда обратного пути не будет, даже если ничего не получится. Ну что же: семь бед – один ответ!

– Я думаю, что я его люблю.

Именно так. Речь идет не о влюбленности, не о временном помешательстве барышни, попавшей под обаяние импозантного мужчины. Она его любила. Любила, зная, что у ее любви нет шансов. О чем Кэролайн сейчас ей и скажет. Итак, начинаем обратный отсчет: пять, четыре, три…

– Ты ведь знаешь, чем это все может закончиться. Мало ты слышала печальных историй от женщин, которым мужчины обещали то, что не собирались исполнять? – Кэролайн подняла взгляд к потолку и часто заморгала, прогоняя слезы. – Мой пример должен был тебя научить уму-разуму и заставить понять, что твоя ситуация безнадежна.

– Я знаю, – тихо сказала Лили. Все, что она хотела получить, придя сюда, она уже получила. Теперь она не одна. Подруга знает, как ей тяжело, через какие муки ей предстоит пройти.

– Я знаю, что ты знаешь, – произнесла Кэролайн. Голос у нее был на грани дрожи. На грани, но не дрожал. Кэролайн была крепким орешком. Лили знала ее давно, гораздо дольше, чем существовало их агентство. Когда они познакомились, Лили работала в борделе. Не работала в том смысле, который обычно подразумевается, когда говорят о женщине, которая работает в борделе. А вот Кэролайн действительно пришлось там работать в обычном смысле, и все из-за того, что ревнивая жена заподозрила ее в связи со своим мужем.

Чайник закипел, и Кэролайн, вскочив с места, побежала заваривать чай, незаметно вытирая ладонью катившуюся по щеке слезу.

– Чего ты хочешь? – спросила подруга, плеснув кипяток в заварочный чайник и осторожно покачав его в руке, согревая стенки.

Кэролайн повернулась к Лили лицом, в котором осуждения было больше, чем сочувствия.

– Чего ты хочешь? – повторила Кэролайн, пристально глядя Лили в глаза.

«Его».

– Я не знаю. – «Лгунья. Ты хочешь его». – Я думаю, что мне просто хочется, чтобы все оставалось как есть. Я не знаю, как он ко мне относится.

– И спросить его об этом ты не можешь, не скомпрометировав себя. Ты рискуешь остаться с разбитым сердцем или у разбитого корыта – я имею в виду твою работу, – спокойно и рассудительно проговорила Кэролайн и, достав с полки две кружки, положила в каждую по ложке сахара и плеснула чуть-чуть молока себе и немного больше в кружку Лили. – Таким образом, ты должна смириться с теперешним положением дел. И ждать перемен. – Подруга протянула Лили кружку. – Он ищет подходящую жену, верно?

Лили кивнула, и внутри у нее все сжалось.

– И когда он ее найдет, придет время и тебе искать другое место. Тебе повезло, потому что ты знакома с людьми, которые способны это место тебе подыскать, – сказала Кэролайн и весело подмигнула подруге.

Лили рассмеялась, потому что Кэролайн ждала от нее именно этого, тогда как на самом деле Лили очень сильно хотелось плакать. Кэролайн вернулась за стол с кружкой в руках.

– А теперь, после того, как я тебе ничем не помогла, я попрошу тебя об одолжении, о котором упомянула в начале нашего разговора.

Лили пила чай мелкими глотками. Она была только рада отвлечься от своих сердечных проблем.

– Что я могу для тебя сделать? Только, пожалуйста, не говори, что ты хочешь выйти замуж за герцога, потому что я не представляю, как тебе помочь.

Кэролайн улыбнулась и покачала головой.

– Нет, ни о чем таком я просить тебя не буду. Мы с Аннабель придумали, как помочь нашим клиенткам. Эта тема очень деликатная, особенно если ее поднимать в разговоре с человеком, которого видишь в первый раз, но мы решили, что если бы эти женщины имели доступ к определенным вещам, это помогло бы им не оказаться в еще более бедственном положении, чем то, в каком они находятся.

Лили, как ни странно, поняла, о чем речь.

– Вы предлагаете снабжать их кондомами? – уточнила Лили.

Кэролайн быстро кивнула в ответ.

– И ни я, ни Аннабель не представляем, где их можно достать, но, поскольку тебе об этом известно, мы подумали…

– Ты хочешь, чтобы я купила кондомы?

Еще один быстрый кивок головой.

– Я это могу. – Лили ненадолго задумалась. – Здесь неподалеку есть аптека, в которой они продаются. Я могу зайти туда по дороге домой. А занесу их, когда в следующий раз сюда загляну. Вас такой расклад устроит? Срочной надобности в них нет?

Кэролайн покачала головой.

– Нет, мы можем подождать. Позволь мне дать тебе денег на их покупку, – сказала Кэролайн и подошла к столу, в выдвижном ящике которого хранились заработанные агентством деньги. – Мы знали, что ты не откажешь, и потому сняли немного денег с нашего счета в банке. – Она пересчитала деньги, прежде чем протянуть их подруге. – Женщины будут очень нам признательны.

Лили допила чай и, посмотрев на часы над головой Кэролайн, сказала:

– Мне пора. Роуз вот-вот проснется.

Лили встала и, расправив складки на юбке, поблагодарила Кэролайн.

Та тоже поднялась.

– За что? Я тебе ничем не помогла и лишь прибавила забот.

– За то, что ты оказалась здесь; за то, что меня выслушала; за то, что понимаешь, в какой я попала переплет. За все это вместе. И еще спасибо тебе за то, – проникновенно добавила Лили, – что ты мне как сестра.

Кэролайн с улыбкой обняла подругу.

– И тебе спасибо. И будь осторожна.

Лили чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Обещаю.


– Ваша светлость, спасибо за то, что посетили наше скромное суаре. – Графиня Деймонд коршуном налетела на герцога, едва дворецкий избавил Маркуса от плаща и шляпы. У графини Деймонд было странное выражение лица: напряженное и слегка испуганное, словно прямо перед ее носом горела свеча, и свет ее слепил графиню. О господи! Неужели этот свет – он, Маркус?

– Благодарю за приглашение.

Придется ему, черт побери, обзавестись секретарем, если он и дальше будет принимать приглашения в таком количестве. Жена тоже могла бы оказать ему помощь в этом вопросе, но едва ли было бы прилично просить молодую жену о том, чтобы она брала на карандаш все достойные его посещения светские рауты, а также занималась воспитанием его незаконнорожденной дочери. Хотя, скорее всего, жена предпочтет взять на себя первую из перечисленных забот. Но на большее Маркус и не рассчитывал.

Графиня продолжала вещать, и ему волей-неволей приходилось ее слушать.

– И, конечно, леди Монтгомери здесь, и моя Люсинда будет играть на фортепьяно, и граф обещал не ангажировать ваше внимание до тех пор, пока вы не осмотрите оранжерею. Вы знаете, что мне удалось нанять второго помощника личного садовника ее величества? Не представляете, как это было сложно! Очень многие мечтали воспользоваться его услугами!

Хотя, с другой стороны, может, лучше совсем ее не слушать? Думать о чем-то более приятном, как, например, об остывшей овсяной каше, тугих шейных платках или о необходимости прочесть пять толстых томов об агротехнике, что пылились под кроватью в его спальне.

– Герцог Резерфорд собственной персоной, – торжественно объявила графиня, распахнув двери в просторную комнату, битком набитую юными леди.

Господи, а где же мужчины?

Маркус вдруг проникся сочувствием к единственному жеребцу в стаде кобыл. Или к единственному петуху в курятнике.

Шейный платок внезапно сделался очень и очень тесным.

– Герцог, – донесся до него голос – слава богу, мужской – откуда-то справа. Маркус обернулся и увидел Смитфилда, чья ухмылка сообщила ему, что Смитфилд знает, что сейчас чувствует Маркус.

– Добрый день, – сказал Маркус.

– За мной, ваша светлость, я хочу представить вам крестную моей дочери, – произнесла графиня, схватив Маркуса под руку, и потащила прочь от Смитфилда, не дав Маркусу ни вцепиться во фрак друга, ни убежать. – Ваша светлость, позвольте представить вам леди Таунсенд. Она крестная Люсинды и моя близкая подруга. – Маркус не завидовал тем, у кого есть друзья, но он не видел необходимости в том, чтобы оповещать его о статусе каждого из друзей хозяйки дома во время представления. Хотя, возможно, на него просто напало желание поворчать.

Маркус склонился над рукой крестной Люсинды. Леди Таунсенд придирчиво осмотрела его, начиная с макушки и до кончиков носков, а потом обратно: от носков до макушки. И тогда Маркус вспомнил, что уже встречался с ней и уже в тот раз подвергся столь же тщательному досмотру. И, как и в тот раз, так и не понял, стоит ли ему надеяться на благосклонность леди Таунсенд или нет.

– А вот и Люсинда! Иди сюда, дорогая, – сказала графиня, больно стиснув руку Маркуса, словно надеялась его удержать, если он пустится в бега.

Она что, умеет читать мысли?

– Ваша светлость, – проворковала леди Люсинда, скромно потупив глаза, и присела в низком реверансе. Маркус поклонился и, когда она подняла взгляд, с удовлетворением обнаружил искорки смеха в ее глазах. Она определенно ему нравилась. Но настолько ли, чтобы сделать ее своей женой?

Графиня взяла дочь за руку и подтащила ближе к Маркусу.

– Ваша светлость, вы можете сопровождать Люсинду во время прогулки по оранжерее. Мистер Болл расскажет нам обо всех новых посадках.

Графиня говорила несколько громче обычного; очевидно, ее слова предназначались не столько ему или Люсинде, сколько всем дамам, находящимся в пределах слышимости, и еще двум мужчинам, которые тоже были здесь.

– Леди и джентльмены, если вы изволите проследовать за герцогом и моей дочерью в оранжерею, я с радостью покажу вам все редкие и экзотические растения, которые нам удалось приобрести.

Послышался дружный шелест юбок – это леди вставали со своих мест; и дребезжание фарфора – это леди ставили чашки на блюдца, после чего дамы, выстроившись в очередь, гуськом последовали за Маркусом и Люсиндой. Маркус ощущал себя знаменосцем на параде. Не хватало только стяга в руках с призывом, вышитым на нем золотыми буквами: «Неженатый герцог в свободном доступе! Налетай, кому не лень!»

– Прошу прощения, ваша светлость, – шепотом сказала Люсинда, вместе с Маркусом возглавлявшая шествие. – Моя мать не слишком тактичная женщина, – насмешливо и не без раздражения добавила она.

– Пустяки, – ответил Маркус.

По дороге в оранжерею ни он, ни его спутница не произнесли ни слова.

У входа в оранжерею их уже поджидал невысокий мужчина с очень серьезным, испачканным землей лицом. По грязи на физиономии нетрудно было догадаться, что он и есть тот самый знаменитый королевский садовник. Увидев направляющуюся к нему процессию, он просиял. Графиня вышла вперед, оттеснив Маркуса и Люсинду во вторую шеренгу, при этом Маркус невольно прижался к своей спутнице и почувствовал ее аромат. Аромат был цветочный, сладковатый и довольно крепкий. Она пахла совсем не так, как Лили: единственная женщина, с которой он был последнее время настолько близок, что мог беспрепятственно вдыхать ее запах. Вообще-то гувернантки, по крайней мере, по его, Маркуса, представлениям, обычно духами не пользуются. А если и пользуются, то в свободное от работы время. Духи – привилегия дам из общества или дам полусвета.

Отчего-то эта мысль разозлила Маркуса. Углубиться в размышления ему не дала графиня.

– Наша оранжерея, как я надеюсь, вас поразит, и потому я очень рада, что все вы, – в этот момент графиня смотрела на Маркуса в упор, – смогли почтить своим присутствием наш скромный дом.

Графиня кивнула садовнику, и он широко распахнул двери, после чего отошел в сторону, пропуская господ вперед.

Первой вошла графиня, за ней потянулись все остальные. Послышались приличествующие случаю восхищенные восклицания и восторженные возгласы. И, честно говоря, тут было, на что посмотреть, и было, чем восхититься.

Подобно зимнему саду в доме Маркуса, окна занимали бо́льшую часть стен. Но на этом сходство заканчивалось. Здесь чувствовалась рука профессионала: расположение каждого из растений было тщательно продумано. И глазу приятно, и для каждого из растений созданы наиболее благоприятные условия. Растения размещались в разновеликих горшках на подставках разной высоты. Между растениями вились извилистые дорожки, посыпанные, как в саду, кирпичной крошкой. Еще оранжерею украшали садовые скульптуры. Юноши и девы, по большей части ничем не прикрытые, выглядели так, словно были несказанно счастливы тем, что их увековечили в камне и поместили в это помещение. В каждом из четырех углов стояли колонны, на которых один над другим висели горшки с густо цветущими ампельными растениями. Садовые инструменты хранились в безукоризненном порядке в объемистом шкафу со стеклянными дверцами, вдоль тропинок стояли нарядные скамейки, а возле них небольшие столы с освежающими напитками. Радушные хозяева не забыли и про угощение для гостей: аппетитную выпечку и прочие вкусности.

Не каждое семейство могло позволить себе устроить такой роскошный зимний сад. Еще полгода назад, да что там – еще шесть недель назад Маркус считал, что тратить средства, силы и время на обустройство оранжереи по меньшей мере бессмысленно. Однако теперь он увидел, что для семьи, о которой он мечтал, которую он стремился создать, подобный зимний сад мог бы стать одновременно предметом гордости хозяина и увлекательным хобби для домочадцев. И ему вдруг очень захотелось создать такое же чудо у себя, даже если чудо это будет создаваться в основном руками бывшего второго помощника королевского садовника.

– Я в восхищении, – сказал он Люсинде, которая по-прежнему была рядом. Слава богу, она не была разговорчивой, потому что Маркус все равно не слушал бы ее, восхищенно любуясь оранжереей, которой по праву так гордилась ее мать.

Маркус никогда не обращал особого внимания на растения, воспринимая их вполне утилитарно, в основном как средство пропитания. Но, стоя посреди всего этого цветочного великолепия, он не мог не согласиться с теми, кто считал, что ценность растений не только в том, что из них делают хлеб, рагу и даже луковый соус.

– Мама очень гордится своей работой. – Леди Люсинда выдержала паузу и, деликатно прочистив горло, добавила: – Я очень горжусь своей мамой, несмотря на то что она, бывает, ужасно злит меня своей одержимостью садом. – Девушка тихо рассмеялась и сделала признание: – Я больше не могу слушать о том, чем один сорт роз отличается от другого.

Да, розы. Роуз, его дочь, нежный бутон среди шипов его будней. Господи, когда он сделался настолько сентиментальным? Должно быть, виной тому это живописное место. Или живущий в нем поэт-графоман постоянно стремился взять слово, только ему никто его не давал. Тогда понятно, почему ему кажется, что все шейные платки невыносимо сдавливают горло.

– Может, присядем? – предложил Маркус и, не дожидаясь ответа от своей спутницы, потащил ее за собой прочь от толпы восторженно щебечущих дам.

Маркус усадил Люсинду на небольшую деревянную скамью, зажатую с обеих сторон статуями. Одна статуя изображала нимфу, а другая, по всей видимости, кентавра. Или то был неудачно изваянный мужчина с четырьмя толстыми ногами?

– Благодарю, – сказала Люсинда и, повернув к нему голову, спросила: – Как вам нравится в Лондоне? Это ведь ваш первый сезон в статусе герцога?

– Да, первый, – кивнув, ответил Маркус. – Хотя я бывал в Лондоне и до того, как унаследовал титул.

– Должно быть, теперь для вас здесь все по-другому. – Скорее всего, она не хотела его унизить. Должно быть, она не хотела напомнить ему, что титул герцога достался не тому, кто его достоин; хотя, вообще-то, было бы правильнее, если бы герцогом стал тот, кто готовился к этой роли с рождения и успел осознать свою исключительность. Как бы там ни было, она уловила суть. Разумеется, иметь богатство, власть и пользоваться всеми дарованными титулом привилегиями приятно, как приятно тешить себя иллюзией, что за все это не придется платить. Собственно, ему это вполне удавалось до того момента, как в его жизнь вошла Роуз. И тогда он осознал, что быть герцогом не только приятно, но и ответственно. С тех пор он чуть ли не каждый день обнаруживал новые изъяны своего воспитания и образования. Задачу он поставил перед собой архисложную, но в этой сложности была своя притягательность. Маркус все еще помнил, как был счастлив, когда смог продержать ложку на носу даже дольше, чем требовалось, чтобы выиграть спор.

Тем временем леди Люсинда ждала от него ответной реплики, хотя он уже успел забыть о том, что она ему сказала. Ах да. Речь шла о различном восприятии действительности «до» и «после». Что же такое сказать, чтобы не показаться занудой? И вдруг он услышал голос Лили у себя в голове. Явственно, словно она была тут, рядом, и шептала ему на ухо: «Ничего не надо говорить. Всем и так видно, что вы зануда. Самонадеянный, высокомерный осел – вот вы кто».

Маркус невольно улыбнулся.

– Я стал старше, – сказал он леди Люсинде. – И то, что мне приносит удовольствие сейчас, – «к примеру, прогулки с дочерью в парке или подтрунивание над ее гувернанткой в попытке стереть с ее лица лимоннокислую мину», – отличается от того, что я делал пять лет назад, до того, как стал герцогом. – Маркус обошелся без упоминания тех занятий, что доставляли ему удовольствие пять лет назад. В конце концов, он беседовал с леди. Хотя кое-что из его прежних увлечений имело результатом появление на свет его дочери – Роуз. Лишнее подтверждение того, что добро и зло относительны. – Полагаю, вы можете сказать то же о себе? – Красиво разыграно. Эти слова, как представил Маркус, сейчас могла бы шепнуть ему на ухо Лили. «Поддержал разговор, и не только. Преподнес все так, словно ее ответ для вас и важен, и интересен». Так и есть, напомнил себе Маркус. На данный момент Люсинда была лучшей кандидатурой на роль его невесты и будущей жены.

– Да, могу, – со смехом ответила Люсинда. – Пять лет назад для меня самым большим удовольствием было слушать музыку в хорошем исполнении, особенно фортепьянную. Я обожала этот инструмент и даже мечтала стать пианисткой. Можете себе представить такое? – с едва уловимой горечью закончила она.

Маркус чуть отстранился и с деланой серьезностью окинул ее взглядом.

– Должен вас удивить: я могу это представить. Вы определенно гораздо глубже и интереснее, чем может показаться на первый взгляд, леди Люсинда. – Ну вот, он, можно сказать, открыл ей свои намерения. Не то чтобы он сам имел о них достаточно ясное представление. Так что же он намерен делать дальше?

Маркус испытал внезапный приступ панического страха. Взгляд его метался по оранжерее в надежде зацепиться за кого-то или за что-то, что могло бы увести их беседу с прежнего курса.

– Скажите мне, – наигранно бодро вдруг попросил он, – какие из этих цветов ваши любимые?

Леди Люсинда замялась, словно она была сбита с толку этой резкой переменой темы. Как, впрочем, и он сам.

– Мне нравятся дельфиниумы и, конечно, розы. Несмотря на то что моя мать ими одержима, – добавила она с усмешкой. – Но я должна признаться, что самые мои любимые цветы – лилии. Они так торжественны, так элегантны и так живописны. А какой запах! На мой прошлый день рождения отец подарил мне духи, которые пахли лилиями. Я и сейчас ими пользуюсь, – добавила она с несколько нервозным смешком.

Во время последней фразы леди Люсинда подняла руку тыльной стороной запястья вверх, и Маркусу ничего не оставалось, кроме как уткнуться носом в ее руку и вдохнуть ее запах.

Запах не был неприятным. Пожалуй, если бы его спросили, понравился ли ему аромат, он бы сказал, что понравился.

– Очень приятные духи, – проговорил Маркус.

– И мама пообещала мне, что освободит место в зимнем саду под мои лилии. – Еще один немного нервный смешок, вызванный, очевидно, стеснительностью. – Это, наверное, звучит глупо, – начала она.

– Вовсе нет, – промямлил Маркус.

– Но лилии, наверное, трудно выращивать, а мистер Бол один из лучших специалистов по выращиванию лилий – по этой причине мама так стремилась его заполучить. Ради меня, – добавила Люсинда.

– Это же замечательно. И совсем не глупо, – сказал Маркус.

Люсинда улыбнулась.

– Это одна из привилегий людей нашего круга, не так ли? А что касается вас, то с вашим титулом вы можете делать все, что хотите.

Маркус улыбнулся в ответ.

– Что, например? Приказать лилиям расти быстрее или потребовать клубнику в разгар зимы? Или поменять местами…

Маркус замер с открытым ртом на середине фразы. Как ему раньше это в голову не пришло? Клубника зимой, полная перестановка мебели в доме – разве этого он хочет? Он хочет, чтобы Лили была рядом. Всегда. Он хочет на ней жениться.

Ведь он – герцог; и властью, данной ему титулом, он может делать все, что ему нравится, даже если то, что он делает, заставит его новых знакомых из общества испытать шок. Разумеется, они скоро оправятся. А ему не найти лучшей матери для Роуз, не говоря уже о том, что ему не найти никого, с кем бы ему так сильно хотелось провести бок о бок остаток жизни.

Он должен жениться на Лили.

И он сумеет не рассориться с миром, в котором предстоит жить – счастливо жить – его дочери.

Надо просто дать людям время привыкнуть к новым реалиям, а когда скандал уляжется, брак с гувернанткой будет восприниматься не иначе как очередной странностью герцога Резерфорда.

Он женится на Лили.

И тогда он сможет сколько угодно наряжать ее в свои ночные сорочки и потом с наслаждением, не спеша, их с нее снимать. И еще он сможет спать с ней в одной постели, и, возможно, сделать вместе с ней брата или сестру для Роуз. Или и брата, и сестру.

Он должен жениться на Лили.

Внезапно Маркусу стало душно в этом доме. Он почувствовал острейшую потребность немедленно его покинуть. Он должен был как можно скорее вернуться к себе домой, чтобы поговорить с ней, чтобы сказать ей, что ему удалось найти простое и однозначное решение проблемы, которая казалась неразрешимой.

И она была к нему небезразличной. По крайней мере, ей нравилось с ним целоваться. И еще она не станет идти у него на поводу, если решит, что он может чем-то навредить Роуз.

Она – идеальная жена.

Герцог должен задействовать все имеющиеся у него ресурсы для достижения цели. И речь не только о финансовых возможностях, хотя и о них тоже. Герцог должен воспользоваться своим положением, своим влиянием, своими заслугами перед обществом и, самое главное, своими бровями для достижения поставленной цели.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 27

Лили вышла из агентства и закрыла за собой дверь. По ее расчетам, времени у нее было в обрез: ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы зайти в аптеку, купить кондомы и вернуться домой. То есть в дом герцога. В свое время покупка контрацептивов входила в ее служебные обязанности наряду с ведением бухгалтерии и приобретением, смешно сказать, чая.

На этой работе Лили научилась вести бухучет; узнала, где можно приобрести контрацептивы, а также получила ясное представление о том, сколько чаю выпивается за месяц в заведении с завидно высокой посещаемостью.

Нельзя сказать, что приобретенные навыки сильно повышали ее шансы выгодно трудоустроиться. Зато для агентства по меньшей мере два из приобретенных навыков оказались полезными. А что касается умения закупать чай (и рассчитывать объемы заказа), то оно могло бы пригодиться разве что для работы в шляпном салоне или в мужском ателье. Что уже кое-что.

Лили свернула за угол. Воспоминания о том времени, когда она в последний раз заглядывала в эту аптеку, все еще были свежи в ее памяти. К тому времени она уже стала постоянной покупательницей, и потому владелец магазина обслуживал ее не за прилавком, а в подсобке. Когда Лили пришла в аптеку за кондомами первый раз, ей пришлось выслушать немало нелестных слов о себе не только от таких же, как она, покупателей, но и от продавца. Однако владелец, мистер Дэвис, был человеком практичным и, зная, какой доход ему приносит бордель, быстро сообразил, как избежать неловкости с обеих сторон во время сделок купли-продажи.

Леди не может просто прийти и купить средства контрацепции, не рискуя подвергнуться унизительному допросу или даже остракизму. При этом если леди не будет предохраняться, она рискует остаться с ребенком на руках без всяких средств к существованию. Несправедливо, конечно, но такова жизнь. Как бы там ни было, считается, что средства предохранения от нежелательной беременности следует приобретать мужчинам, притом что представители сильного пола страдают от последствий пренебрежительного отношения к контрацепции куда меньше, чем женщины.

Понимая, что рискует превратиться в ворчливую брюзгу, Лили гнала от себя подобные мысли. Тем более что ей и без этого было чем занять свою голову.

Лили открыла дверь и вошла в аптеку, вдохнув знакомые запахи: смесь камфары, скипидара и прочих снадобий, каких в аптеке имелось великое множество. Внимание девушки привлекла склянка с изображением розы на этикетке и надписью «Лучший крем на розовом масле». С улыбкой Лили достала склянку с витрины и направилась к прилавку. Мистер Дэвис, которого Лили узнала сразу, в этот момент стоял к ней спиной – доставал с верхней полки бутылку с какой-то ядовито-зеленой жидкостью. Но как только он развернулся лицом к покупателям, то заметил Лили. Судя по выражению лица, он ее узнал и очень удивился, увидев ее у себя в аптеке.

– Добрый день, мистер Дэвис, – сказала Лили, когда подошла ее очередь. – Давно мы с вами не встречались. – Если точно, они не встречались уже два года. Лили обрадовалась, увидев его на прежнем рабочем месте.

– Добрый день, мисс, – произнес он тихо. – Вы по-прежнему…

Лили покачала головой.

– Нет, я больше не работаю там, но я бы хотела приобрести несколько изделий, – так же тихо ответила она. – И еще вот это, – добавила девушка, протянув ему баночку с кремом. Роуз нравятся розы, и крем с изображением цветка, в честь которого она названа, должен ее порадовать. Лили запах розового масла очень нравился. В отличие от запаха цветов, имеющих с ней одно имя.

– Конечно, – сказал мистер Дэвис и, обернувшись к одному из своих работников, находящихся неподалеку, попросил его обслужить покупателей, пока он ненадолго отлучится с покупательницей в подсобку.

– Слушаюсь, сэр, – с каменным лицом отозвался помощник лавочника. Не в первый раз Лили обратила внимание на то, что мистер Дэвис вышколил своих продавцов так, чтобы они сохраняли полную невозмутимость при любых обстоятельствах. Клиенты мистера Дэвиса должны знать, что их секреты не выйдут за пределы этих стен.

Лили ждала у прилавка, пока мистер Дэвис рылся в выдвижном ящике. Достав большую связку ключей, он отыскал нужный, отпер дверь в подсобное помещение и, пропустив Лили первой, зашел следом и закрыл дверь. Маленькая комнатка была заставлена ящиками со всякой всячиной. Наверное, только сам мистер Дэвис мог тут что-то найти. Указав на единственный стул, он предложил девушке присесть. До стула нужно было еще добраться, и Лили, переступая через коробки, мечтала лишь о том, чтобы ничего не опрокинуть и не перевернуть. Особенно коробку с кондомами, потому что, если они рассыплются по полу, она сгорит от стыда.

– Я думаю, они здесь, – пробормотал мистер Дэвис, открывая один из ящиков. – Сколько?

Лили достала деньги из кармана.

– Столько, на сколько хватит этой суммы. И еще крем.

Мистер Дэвис взглянул на банкноты в руке у девушки, быстро посчитал все в уме и принялся рыться в одном из ящиков.

– Хватит на четыре, – сказал он, держа в руке четыре упаковки с кондомами. – Я рад видеть вас, мисс. Я надеялся, что у вас все наладится, и, судя по вашему виду, так оно и есть. И я этому рад. – Мистер Дэвис, как ей показалось, говорил вполне искренне, и эти его добрые слова грели ей душу. Лили оставила работу тогда, когда мать ее умерла, и на дорогие лекарства деньги больше были не нужны. И вот сейчас встреча с мистером Дэвисом напомнила ей, что она не одна в этом мире; что у нее есть друзья и знакомые, которые помнят ее и помогут в случае нужды. У Лили защипало глаза от накативших сентиментальных слез, но она справилась с собой. Мистера Дэвиса ее слезы наверняка смутят куда больше, чем ее заказ.

Хозяин аптеки положил кондомы и крем в пакет из плотной оберточной бумаги и протянул ей. Лили получила сдачу в несколько монет и следом за мистером Дэвисом направилась к двери.

– Спасибо вам, мистер Дэвис, – с искренней благодарностью сказала она.

– Это вам спасибо, мисс. Здесь вам всегда рады, – произнес он.

Мистер Дэвис открыл дверь, и Лили вышла, прижимая покупки к груди. И вот тогда она и столкнулась с мистером Хотоном. Лицом к лицу. Она увидела по его глазам, что он вспомнил, где с ней встречался.

– Вот так встреча, мисс Лили, – подчеркнуто пренебрежительно проговорил мистер Хотон.

– И вам доброго дня, мистер Хотон, – в тон ему ответила девушка, крепче сжимая пакет. Словно мистер Хотон собирался вырвать его у нее из рук.

Он криво усмехнулся, взглянув на ее приобретение, и по его недоброму прищуру Лили догадалась, о чем он, вероятно, подумал. Он подумал, что знает, что там, в пакете. Когда мистер Хотон открыл рот, сердце Лили затрепетало, как пойманная в сеть птичка. Неужели настал час расплаты за любовь к риску? Неужели случилось то, чего она всегда боялась?

– Я знал, что видел вас раньше, только не мог вспомнить, где. Зато теперь я вспомнил. – Ну что ж, хорошо, что он не стал ходить вокруг да около. – И это вам герцог отдал на воспитание свою подопечную?

Надо отдать ему должное, он зрил в корень.

– И вы общались с моими дочерьми и племянницами?

Мистер Хотон распалялся все сильнее.

– Герцог знает? – в праведном возмущении вопрошал мистер Хотон. – Поэтому он вас нанял? Чтобы использовать вас еще и в качестве своей… своей…

Чем сильнее повышал голос мистер Хотон, тем сильнее колотилось сердце Лили. Ее душил панический страх. Еще немного, и она не выдержит и…

– Нет, он не знает, – перебила его девушка.

Мистер Хотон выпятил грудь и, угрожающе набычившись, шагнул к ней. Лили пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не попятиться, поддавшись страху.

– Послушайте, вы, – процедил он сквозь зубы. – Я не хочу поднимать шум вокруг этой истории. Скандал мог бы сильно навредить герцогу, а я этого не хочу, принимая во внимание тот факт, что… – мистер Хотон замялся, и Лили показалось, что она слышит лязг проржавевших зубьев – это в голове его крутились шестеренки. Он с трудом подыскал слова. – …Герцог стал выходить в свет и подыскивает себе жену. – Которой, если все пойдет так, как того хочет мистер Хотон, станет мисс Блейк. – Так что если завтра же ноги вашей не будет в его доме, я сделаю вид, что вас никогда не видел.

Лили проглотила обиду. Она могла бы, конечно, пригрозить ему ответным разоблачением. Раз уж он признал в ней сотрудницу борделя, надо полагать, он там бывал. В качестве клиента, разумеется. И, скорее всего, не один раз. Впрочем, Лили догадывалась, что разоблачение ничего ей не даст. Пострадает в первую очередь ее репутация, репутация ее агентства и в конечном итоге будущее не только ее, но и ее партнеров по бизнесу и многих других женщин с трудной судьбой, которым их агентство уже не сможет помочь.

Итак, у нее есть двадцать четыре часа на то, чтобы исчезнуть. Не из города или страны, хочется думать, потому что мистер Хотон едва ли станет ее преследовать. Ему достаточно того, что она исчезнет из мира, которому принадлежит он и иже с ним, – мира приличных людей.

– Вы меня поняли? – раздраженно переспросил мистер Хотон.

Лили кивнула, прикусив губу.

– Да, – сказала она шепотом и мышкой юркнула за дверь. Успела выскочить на улицу до того, как из ее глаз градом полились слезы.


Разумеется, одно дело решить, что поедешь прямо домой, чтобы сделать предложение руки и сердца гувернантке своей дочери, и совсем другое дело претворить планы в жизнь.

Во-первых, ее не оказалось дома. Отчего-то принято считать, что лицо, которому решено сделать предложение, должно находиться в непосредственной близости от того, кто это предложение сделает.

Во-вторых, вернувшись домой, Маркус обнаружил, что не знает, что ему следует сказать.

В-третьих, она так до сих пор и не вернулась. А ведь прошло целых пять минут с тех пор, как он в последний раз посмотрел на часы.

Неужели она не чувствует, что нужна ему прямо здесь и сейчас? Что он ей нужен? Что он хочет навсегда изменить ее жизнь к лучшему?

Но при этом он так и не знал, что ей скажет.

Его отвлек стук в дверь. Хотя отвлечь можно от мыслей или дел, а Маркус ничего не делал и мыслей – разумных мыслей – никаких не вынашивал.

– Войдите, – произнес он и напряженно вытянулся, сидя в кресле. Если это она, то как ему быть? Маркус так и не придумал, что ей скажет.

– Ваша светлость, мисс Роуз проснулась, – объявил, зайдя в библиотеку, Томпсон. – Этта сказала, что вы попросили сообщить вам, если она проснется. – Поклонившись, Томпсон вышел и прикрыл за собой дверь.

– Спасибо, – поблагодарил Маркус, обращаясь к закрытой двери.


Маркус распрямился, потянувшись. Ноги его затекли – десять минут он провел сидя на корточках под пальмой в горшке. Он так и не понял, знает ли Роуз, где он находится, или просто валяет дурака, делая вид, что не может его найти, чтобы продлить игру. Трудно поверить, что она не способна заметить сидящего под пальмой джентльмена под два метра ростом.

Как бы там ни было, Маркус получил немалое удовольствие от игры – в детстве он играл не так уж много и потому ждал с предвкушением, пожалуй, более жадным, чем то, которое испытывает большинство родителей, возможности поиграть с дочерью. Увидеть ее горящий взгляд, услышать ее восторженный визг.

И еще он рассказывал ей о своем прошлом. Он никогда ни с кем не говорил о Джозефе или своих родителях, даже с теми, кого считал друзьями. Честно говоря, друзей у него было мало. Близких друзей. Но сейчас он мог смело сказать, что он сблизился с Лили. И с Роуз. И даже со Смитфилдом.

Так много всего поменялось в его жизни! И еще больше должно поменяться. И все перемены – к лучшему.

Маркус улыбался, когда выходил из библиотеки, и чуть ли не вприпрыжку взбежал на второй этаж, где находилась спальня его дочери.

Лили замедлила шаг на подходе к импозантному особняку, принадлежащему герцогу Резерфорду. Мысли ее пребывали в смятении. И чувства тоже. Ей не только придется расстаться с местом, а значит, и с герцогом, ей придется вычеркнуть из своей жизни Роуз.

Больно будет не только ей, но и Роуз, в жизни которой и так за глаза хватало разлук. Как она скажет девочке, что она должна с ней расстаться? Лили знала, что скажет герцогу. Ему она должна сказать правду, как бы трудно ей ни было. Он это заслужил. Но как быть с Роуз? Как она объяснит ребенку, что больше не будет о ней заботиться? И еще сложнее объяснить, что и видятся они в последний раз.

И как ей сообщить Кэролайн и Аннабель, что их надежды на светлое будущее могут оказаться несостоятельными из-за ее, Лили, темного прошлого? А ведь каждая из них предчувствовала беду. Но разве от этого легче?

Лили медленно поднялась по широким ступеням к парадной двери. Ей казалось, что к каждой ее ноге привязано по пудовой гире или по тяжелому тому, вроде тех, что хранит у себя в библиотеке герцог Резерфорд.

Дверь приоткрылась раньше, чем она успела взяться за дверной молоток. Томпсон высунул голову в щель и почти по-дружески предупредил ее о том, что Роуз уже проснулась, и они оба, герцог и его дочь, хотят ее видеть.

Вот и Томпсона ей больше никогда не видать, почти с сожалением подумала Лили. Признаться честно, предстоящая разлука с Томпсоном огорчала ее куда меньше, чем, скажем, разлука с Роуз, хотя она успела привязаться и к этому дому, и к тем, кто в нем трудился и жил. Ей не хотелось отсюда уезжать.

Но у нее не было выбора.

Лили казалось, что мысли ее бегут по замкнутому кругу. Маршрут неизменно начинался с голоса мистера Хотона, клеймящего ее позором, а потом по очереди она думала обо всех, кого подвела, и опять возвращалась мыслями в начальную точку: к мистеру Хотону.

Лили сунула сверток под мышку, не решившись передать его Томпсону (потому что это могло бы привести к ухудшению ее и без того безнадежного положения), и сняла плащ, который передать Томпсону не побоялась.

– Мисс Роуз и герцог наверху?

– Да, мисс.

Еле волоча ноги, к которым теперь, как ей казалось, были привязаны гири весом по двадцать томов каждая, Лили стала подниматься по лестнице. Сейчас она в последний раз увидит и его, и Роуз. Им предстоит провести под одной крышей последний вечер.


– Спокойной ночи, мисс Роуз. – Лили бережно подоткнула одеяло девочки. В горле стоял ком. Впрочем, в течение всего этого последнего в ее жизни вечера в доме герцога Резерфорда ком вставал в горле всякий раз при мысли о том, что ей в скором времени предстоит. Но Лили не стала тратить драгоценное время на жалость к себе. Она мужественно подавляла все физические симптомы своего горя. Она уже решила, как должна поступить, и теперь вопрос был лишь в том, хватит ли у нее дерзости осуществить задуманное. И еще было не вполне ясно, как отреагирует на ее откровения герцог. Возможно, он будет так шокирован ее признанием, что захочет немедленно ее уволить. Впрочем, что это меняет?

Роуз перевернулась на бок и тихо вздохнула. Похоже, она уже засыпает. Лили наклонилась, чтобы поцеловать ее в лоб и убрать с лица пару непослушных завитков.

А затем она вернулась к себе в комнату и начала готовиться к ночи.


Маркус неплохо провел этот вечер, даже несмотря на то что выполнить намеченное так и не удалось. Он до сих пор не придумал, что скажет Лили. К тому же он должен поговорить с ней наедине, а он так и не придумал, как это устроить. Он не хотел вызывать ее в библиотеку, как он обычно делал, потому что он не желал больше ей приказывать, хотя она и оставалась его гувернанткой. Как бы там ни было, он не хотел обращаться с ней как со своей гувернанткой.

Так уж вышло, что в конечном итоге он оказался один в своей спальне. Маркус пребывал в полном замешательстве. Что делать? Пойти и постучаться к ней в комнату? Просунуть под дверь записку, назначив встречу где-нибудь на нейтральной территории? Дождаться, пока слова произнесутся сами собой? При таком раскладе уже не будет иметь значение ни место, где они окажутся, ни то, чем они будут заниматься. Скорее всего, события будут развиваться по последнему сценарию.

Маркус как раз снимал фрак, когда в дверь постучали.

– Войдите, – недовольно пробурчал он. Так хотелось откусить Миллеру голову, но придется усмирить кровожадные инстинкты. Неужели все надо повторять дважды? Он ведь уже сказал Миллеру, что справится сам, как бывало всегда, когда Маркус из-за дурного настроения не желал никого видеть. Так какого же черта!..

Дверь отворилась, на пороге стояла она. В халате, с распущенными по плечам волосами. Руки она держала скрещенными на груди, и в руках у нее был какой-то сверток. Что до выражения ее лица – он не знал, как его интерпретировать. Похоже, она испытывала смешанные чувства. Радостное ожидание? Пожалуй. И еще больше тревоги и мучительных сомнений. И при этом она никогда не казалась ему более доступной, чем сейчас. Что неудивительно, принимая во внимание время, место и сопутствующие обстоятельства.

Лили вошла и закрыла за собой дверь.

– Вы еще никому не сделали предложение? – первое, о чем спросила она, кусая губы.

О господи, нет! И до сих пор не придумал, как его сделать.

– Нет, – ответил Маркус.

– Хорошо, – сказала она еще до того, как он успел открыть рот и выдавить из себя слова, которые не знал, как произнести. – Потому что я пришла, чтобы вернуть вам вашу ночную сорочку.

И она опустила сверток на стул у двери, распахнула халат и скинула его с плеч, все это время глядя ему прямо в глаза.

На ней действительно была его ночная сорочка, и ничего кроме нее. Сорочка была ей велика: доходила почти до щиколоток. Маркус вдруг пожалел о том, что уродился таким высоким. Будь он поменьше ростом, и сорочка была бы покороче. А ему так хотелось увидеть ее ноги! По его предположениям, ноги у нее были как ноги, ничего сверхъестественного. Вполне пригодные для ходьбы, танцев и всего остального. Но это были ее ноги, и эти ноги виднелись из-под его ночной сорочки, и Маркус решил про себя, что никогда в жизни не видел ничего более эротичного. И, разумеется, он забыл о том, что собирался у нее спросить. Да что там, он забыл, как его зовут!

– Маркус, – сказала она чуть хрипло, – я хочу этого.

Лили шагнула к нему навстречу, закинула руки ему на плечи, приподнялась на цыпочки, запрокинула голову и поцеловала его в губы. Целуя его, она, погрузив пальцы в его шевелюру, обхватила его голову и теснее прижала его губы к своим губам.

Ее поцелуй был изысканно вкусным. Она вся была чудной на вкус. Но ведь он не знал этого наверняка, так? Значит, он должен это выяснить.

Языки их сплелись в жарком танце. Маркус крепко сжимал ее в объятиях. Брюки его натянулись – там, внизу.

Но торопиться ему не хотелось. Кажется, так хорошо ему еще никогда не было. К тому же между ним и Лили все еще существовала преграда в виде нескольких слоев материи. Голова его кружилась от восторга. Маркусу казалось, что он стал свидетелем чуда, и это чудо сотворил он сам. Он вызвал ее силой мысли.

Возможно, ему не придется ничего говорить. Что во всех смыслах хорошо, потому что рот его был сейчас занят куда более приятным делом. И, даже если бы он сейчас с ней не целовался, едва ли он в данный момент был способен на членораздельную речь.

Лили отстранилась. На губах ее играла чувственная улыбка.

– Я не ошибусь, если возьму на себя смелость предположить, что и вы этого хотите?

Маркус кивнул, и руки его, которые в данный момент были куда мудрее его головы, накрыли ее красивые груди. И, кстати, он должен досконально изучить и этот вопрос тоже, хотя он и так знал, что грудь у нее красивая.

– Хорошо, – произнесла она и принялась расстегивать его рубашку.

Лили делала это методично и сосредоточенно. Расстегнув последнюю пуговицу, она попыталась стащить с него рубашку через голову, и, чтобы она смогла это сделать, Маркусу пришлось поднять руки вверх, отойти от нее на шаг и наклониться.

Впрочем, как только она раздела его до пояса, он снова мог делать со своими руками то, чего ему больше всего хотелось: ласкать ее грудь и поглаживать волшебный изгиб, где талия переходит в такие женственно-округлые бедра. Маркуса почти трясло от предвкушения.

– Может, перейдем на вашу кровать? – предложила она с чуть насмешливой улыбкой.

Должно быть, Лили заметила, куда он смотрит. А смотрел он на темный треугольник, чуть просвечивающий сквозь белый хлопок ночной сорочки. А может, она смеялась над ним, потому что с отвисшей нижней губой и остановившимся взглядом он походил на деревенского дурачка. Что неудивительно. Не так уж часто предмет вашей тайной страсти сам приходит к вам в спальню в одной ночной сорочке. С ним, Маркусом, такого не случалось ни разу.

Маркус вновь молча кивнул, и Лили, взяв его за руку, повела к кровати. Затем она села на кровать, свесив ноги, которые не доставали до пола. Маркус сел рядом. Он хотел было приступить к решительным действиям, но она его остановила, прижав ладонь к его животу.

– Вначале я должна закончить начатое, – объявила Лили и, облизнувшись, взялась за пояс его брюк. При этом основанием ладони она задела тот его орган, что уже давно грозил выскочить из штанов. Маркус болезненно поморщился.

– Я не сделала вам больно? – с искренним участием и даже тревогой спросила девушка.

Маркус все так же молча покачал головой. Посчитав, что неприлично так долго молчать, он все же выдавил из себя хриплым шепотом:

– Нет, мне хорошо.

И, правда, хорошо, что он не лишился голоса насовсем, с удовлетворением подумал Маркус.

– Хорошо, – эхом повторила она и начала расстегивать пуговицы на его брюках. Одна пуговица, две… Трех расстегнутых пуговиц ей хватило, чтобы стащить с него штаны. Теперь на нем остались только кальсоны.

Она вновь провела по нему ладонью, и он крупно, всем телом вздрогнул. Обнадеженная, Лили принялась стаскивать с него исподнее, высвободив его истомившийся в заточении детородный орган. Снимать ей больше было нечего.

– Ух, ты, – выдохнула Лили, глядя на самую выдающуюся его часть, не считая носа. Ей, этой части, вернее сказать, ему, его детородному органу, внимание Лили явно пришлось по душе, о чем он не замедлил сообщить красноречиво, но без слов. Самому Маркусу тоже было приятно ее внимание, но взгляду он все же предпочел бы прикосновение.

К счастью, ей, судя по всему, тоже захотелось его потрогать. Лили несколько неуверенно потянулась к нему, провела по его детородному органу подушечками пальцев и стиснула его в ладони. Маркус едва не кончил, но тут же напомнил себе, что он не ограничен двумя минутами, что впереди у них вся ночь, да что там – вся оставшаяся жизнь, и совсем ни к чему так бездарно тратить накопившуюся энергию.

Лили убрала руку как раз в тот момент, когда его член чуть было не послал к чертям все его доводы, и откинулась на подушки, вернее сказать, на подушку – его любимую, – и Маркус, глядя на нее, почувствовал спазм в горле от наплыва эмоций.

– Вы еще не вернули мне мою рубашку, – сказал он и, забравшись с ногами на кровать, провел ладонью вверх по ее ноге.

Лили ухмыльнулась, села и стащила рубашку через голову. А затем бросила ее на пол, к прочим валяющимся там предметам его одежды.

О да. У нее красивая грудь. Как раз под его ладонь. Он знал это точно, потому что уже проверял. И соски ее розовели на белой нежной коже.

Но не будет беды в том, чтобы проверить еще раз, верно?

Маркус погладил ее грудь, ладонью ощущая тепло и мягкость кожи. А потом он чуть-чуть надавил ей на плечи, и она поняла его и легла на спину, а он лег рядом на бок и продолжил исследовать ее тело на ощупь.

Лили тоже перекатилась на бок лицом к нему. Рука ее легла на его бедро, пальцы рассеянно поглаживали его ногу. Он хотел, чтобы она трогала его везде. Чтобы она гладила его, баловала своими ласками.

Он провел ладонью по ее бедру, повторяя его крутые изгибы, и наклонился, ища губами ее губы. Он целовал ее истово, горячо, предвосхищая поцелуями то, что им еще предстояло.

И на этот раз, когда она прижималась к нему, между ними не было никаких преград. И руки его могли достать до любого места, к которому он бы захотел прикоснуться. Поцелуям и ласкам, казалось, не будет конца, но Лили вдруг отстранилась и, глядя на него несколько затуманенным взором, сказала:

– Я пришла подготовленной.

Сказала, слезла с кровати, подошла к двери и, взяв со стула оставленный там сверток, вернулась и, достав оттуда что-то маленькое, дрожащими руками протянула Маркусу.

Французское письмо. Кондом.

Герцог должен остерегаться людей, стремящихся упрочить или улучшить свое положение за счет герцога. Если герцог не женат, он должен быть вдвойне предусмотрителен, когда имеет дела с юными леди, которые почти наверняка желают заманить его в капкан под названием «брак».

Все вышесказанное не имеет силы в том случае, если герцог сам желает угодить в этот капкан.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 28

Она стояла в чем мать родила и держала в руке кондом. И герцог, который лежал на кровати, тоже был совсем без одежды. Лили сама не верила, что это происходит наяву. Но ведь ей это не снится, верно?

Герцог кондом не взял, и она не придумала ничего лучше, чем забраться на кровать и попытаться применить французское изобретение самостоятельно. Лили переводила взгляд с кондома на его пенис и обратно, и ей как-то не верилось, что один из этих предметов поместится в другой.

Может, кондомы бывают разных размеров? Но если бы их выпускали разных размеров, она, регулярно их приобретая, должна была бы об этом знать. Ей не помнилось, чтобы мистер Дэвис спрашивал ее о размерах или предлагал попробовать изделия иного размера. Но, может быть, клиенты борделя имели меньшие по сравнению с герцогом размеры? Поскольку Лили никогда прежде не видела этот орган вживую, судить о различии в размерах она не могла. Но, вполне вероятно, он был крупнее, чем орган среднестатистического мужчины.

– Как эта вещь у вас оказалась? – Он не выглядел потрясенным или возмущенным. И отвращения она в нем не заметила. Но его явно разбирало любопытство.

– Ну что же, – сказала Лили, чтобы с чего-то начать. – Я не хотела возвращать вашу ночную рубашку, не оценив ситуацию. И я пришла к выводу, что произойти может всякое. Видите ли, я люблю все планировать заранее.

Брови у него взмыли вверх. Обе сразу. Он, похоже, задумался, затем покачал головой, словно сам себе не верил, после чего протянул руку за кондомом и, взяв его, натянул на себя с таким видом, словно и мысли не допускал, что он может не налезть.

И кондом оказался впору. Слава богу! Потому что если бы ей пришлось смотреть на него, на его мускулы, на курчавые завитки волос у него на груди, то она, пожалуй, могла бы и умереть, если бы у них так и не дошло дело до того, что она запланировала.

И то, до чего у них должно было дойти дело, включало довольно пугающий момент, а именно то, что он должен будет вставить эту внушительную штуковину в нее. Но ей ничего иного не остается, как попробовать поверить в то, что она (штуковина) там поместится. И ситуация с кондомом должна была ее обнадежить. Она бы ни за что не поверила, что кондом окажется ему впору, а, смотри-ка, оказался!

– Лили, – произнес герцог с чувственной улыбкой. – Я хочу этого. Иди ко мне. – И с этими словами он обхватил ее своими сильными мускулистыми руками и передвинул так, что она оказалась под ним. Тело его было теплым, и тяжесть его была приятной. И волоски на его груди приятно щекотали ее грудь.

Лили погладила его по щеке. Щека была колючей – щетина никогда не выводилась полностью с его щек.

– Я тоже этого хочу, – прошептала она.

Маркус накрыл губами ее губы и одновременно слегка изменил положение. Она почувствовала там, внизу, прикосновение чего-то твердого (она догадывалась, чего именно) и, наверное, встревожилась бы еще сильнее, но он продолжал ее целовать, и она уже была сама не своя от его поцелуев. Дыхание ее сбилось, голова кружилась, и руки его ласкали ее грудь, сводя ее с ума.

И вдруг пальцы его оказались там, внизу. Он чуть приподнялся, чтобы дать рукам пространство для маневра. Он трогал ее в том месте, потрогав которое, она сама могла доставить себе удовольствие. Лили случайно обнаружила этот эффект уже довольно давно и знала, как его добиться. Но отчего-то эффект от его прикосновений был совсем другим, как и сами прикосновения. Впрочем, чему удивляться? Понятно, что ей приятнее, когда это делает самый красивый герцог, которого она когда-либо видела. К тому же голый.

Не то чтобы она видела хоть одного голого герцога до Маркуса, но это ничего не меняет. Она хотела его, хотела пугающе сильно.

Она знала, что ей будет хорошо, но и мечтать не могла о том, что будет так хорошо.

А ведь этот большой отросток еще даже не вошел в нее.

Коснувшись ее лоснящегося влагой лона, герцог расплылся в улыбке. И такой довольной, даже торжествующей была эта улыбка, что Лили забыла смутиться. К тому же надо было либо получать удовольствие, либо смущаться, и Лили, разумеется, сделала выбор в пользу первого. Смущаться, корить себя, мучиться раскаянием и прочим она будет потом. И не здесь.

– Вам это нравится, Лили? – тихо пророкотал он.

Девушка закатила глаза.

– А вы как думаете? – с тихим смехом спросила она.

Маркус усмехнулся.

– Я хочу услышать, как вы это скажете.

Лили обняла его за бедра, дотянувшись ладонью до упругих ягодиц.

– Мне это нравится, Маркус, – проговорила она и для пущей убедительности слегка ущипнула его за мягкое место, которое в его случае было совсем не мягким.

– Хорошо. Потому что я от всей души надеюсь, что мы еще много времени проведем за этим делом, – сказал он, склонив голову набок.

– Отличный план, – согласилась с ним Лили и тихо застонала, когда он лизнул ее за ухом. Он покрывал поцелуями ее шею, а затем взялся за ее соски.

Это было восхитительно. Он водил по соску языком, втягивал его глубоко, чуть прикусывал, и по телу ее волнами расходился жар, нестерпимый внизу.

Он не спеша выпустил ее сосок на свободу и тут же принялся за второй, словно хотел сравнить вкус обоих и решить, какой из них лучше.

Лили застонала. Громче, настойчивее. В ней словно сжималась пружина, с каждым мгновением все сильнее, и тело настойчиво требовало разрядки, освобождения. Почему он до сих пор не в ней? Из того, что она слышала от своих коллег, все действо сводится к тому, что мужчина вставляет в женщину эту «штуковину» и остается в ней до тех пор, пока у него не наступит разрядка. Но Маркус не торопился. Он будто ее смаковал. Словно бы то, о чем говорили партнерши Лили по бизнесу, было не главной составляющей, а лишь малой частью процесса. Получается, он не только больше, чем завсегдатаи борделя, он еще и более терпелив. И следовательно, она сделала правильный выбор.

Между тем он уже целовал ее живот, не забывая ласкать ее грудь. Потом губы его оказались там, где совсем недавно были его пальцы. Лили затаила дыхание. Она не была вполне уверена в том, что он поцелует ее там, но от души на это надеялась. Потому что если прикосновение его пальцев было так приятно, то чего же ждать от языка?

Она оставалась в неведении не больше нескольких секунд. Лили пришлось прикусить губу, чтобы не стонать слишком громко. Но и это не помогло. Вскоре она уже не могла сдержать стон. Маркус поднял голову и встретился с ней взглядом.

– Вам нравится? – спросил он и с удовлетворением улыбнулся.

Лили молча кивнула, и, к счастью, он не стал просить ее озвучить ответ, потому что она едва ли смогла бы произнести хоть слово.

Он снова прижался к ней губами в том самом месте, где ощущения были самыми острыми.

И вот наконец пришла долгожданная разрядка. Лили вцепилась ему в волосы, и ладони его крепко сжимали ее бедра, и она извивалась, стонала и вскрикивала, только говорить не могла и чувствовала, что весь мир взрывается вместе с ней, превращаясь в тысячи сверкающих осколков.

Когда она пришла в себя, Маркус уже лежал рядом, бросив длинную ногу поперек ее тела, и рукой накрыв ее грудь.

– Вам понравилось? – спросил он.

– А вы как думаете? – с улыбкой спросила Лили.

Он усмехнулся и приподнял бровь.

– Я думаю, что понравилось.

– Так что давайте теперь позаботимся о вас, – сказала она и взяла в руки его плоть.

Герцог никогда не похваляется своими достижениями.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 29

«Ничто не приносит такого удовлетворения, как доведение женщины до пика наслаждения», – подумал Маркус. Его опыт в этом вопросе был довольно ограниченным, и он дал себе слово исправить это досадное упущение.

Она обхватила его естество ладонью.

– Что вы хотите, чтобы я делала? – спросила она.

– Погладьте его. Сначала вверх, потом вниз.

Маркус застонал. Несмотря на то что между ее пальцами и ним был кондом, ощущения все равно были невероятно острыми. И еще он порадовался тому, что кондом уже был на нем. Больше ждать он не мог.

– Лили, вы меня убиваете, – пробормотал он, затем передвинулся, вновь оказавшись на ней.

Он приподнялся и одним сильным толчком оказался в ней, протаранив ее девственность. Он чувствовал, как она вся сжалась вокруг него, услышал ее беззвучный вскрик. Дойдя до конца, он, тяжело дыша, опустился на нее. Ему отчаянно хотелось продолжения, но в данный момент важнее было убедиться, что с ней все хорошо.

– Вы ведь уже делали это раньше? – спросила она чуть насмешливо. – Или это все?

Да, с ней все хорошо.

Маркус вновь приподнялся на руках и приступил к ритмичным движениям. Грудь ее соблазнительно вздрагивала. Она держала его за талию и, закусив губу, увлеченно наблюдала за тем, что происходит там, внизу.

И тогда он ускорил темп, и каждое касание их тел, каждый ее стон, каждое сокращение мышц приближали его к развязке.

Последний толчок – и он, опустошенный, опустился на нее. Сердце его громко колотилось, все его тело еще находилось в плену наслаждения. Лили обнимала его и прижимала к себе, вздрагивая вместе с ним всякий раз, когда по его телу прокатывалась дрожь.

– Это продолжалось дольше двух минут, – пробормотал он.

– Что вы сказали? – спросила она.

Маркус покачал головой, насколько это позволяло его положение: он лежал, уткнувшись лицом ей в шею. Кожа у нее была изумительная: гладкая и нежная.

Как только они поженятся, они смогут заниматься этим, когда только пожелают. Маркус улыбнулся этой мысли.

– Маркус?

Он приподнялся, потому что по голосу ее понял, что он ее вот-вот раздавит.

– Все было нормально? Я хочу сказать, это и все остальное? – спросил Маркус и обвел вокруг себя рукой, охватив этим жестом и их двоих, лежащих голыми в его постели, и разбросанные на полу их вещи.

– Конечно. Я сама этого хотела. И я вам об этом сказала. На этот счет не надо беспокоиться, – ответила Лили, поглаживая его по руке.

– Что вы хотели спросить? – задал вопрос Маркус и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Нам придется сказать Роуз, конечно, а затем мы поместим объявление в газеты. Но я хочу скромную церемонию, на которой будут присутствовать только близкие друзья. У меня почти нет родных, по крайней мере тех, с которыми я бы поддерживал связь, и потому…

– Что? – теперь уже ее вопрос прозвучал так, словно он раздавил не только ее, но и двух или трех ее лучших подруг в придачу, чего он никак не мог сделать. – Мы не можем – я не знала, вы не говорили, – мы не можем пожениться!

Он застыл как каменный. Весь, за исключением того органа, который еще не пришел в себя.

– Что вы хотите этим сказать? Как это – мы не можем пожениться?

Слишком поздно он осознал, что так и не сделал ей предложение. На основании ее поступков, а не слов, он заключил, что Лили хочет провести с ним остаток жизни. И то, что она не хотела провести с ним остаток жизни, стало для него ударом. Маркус перекатился на другую сторону, подпер голову рукой. Он чувствовал себя нелепо – голый, удовлетворенный, счастливый, он вдруг слышит, что та женщина, с которой он мечтал заниматься этим с полным правом каждую ночь, говорит ему «нет». Тогда как у него не было ни единой возможности спросить ее об этом раньше.

– Я… не все вам рассказала. – Лили села и обхватила руками колени. Вид у нее был такой, словно она сейчас разрыдается, и Маркус почувствовал к ней нечто прежде ему совершенно неведомое. Сочувствие? Жалость?

Он погладил ее по спине. Раз, другой. Кажется, он никого еще не гладил по спине. Ему не приходилось никого утешать. Но никто никогда и не просил у него утешения.

Деньги, виски, кошачью еду, его холостяцкий статус – да, но не утешения.

Она начала вздрагивать у него под рукой, и Маркус скорее почувствовал, чем понял, что она не в силах нести бремя своей тайны – того, что она скрыла от него – в одиночестве.

– О чем же вы мне не рассказали? – спросил он. Ладонь его лежала у нее на спине.

Лили слезла с кровати, подняла с пола халат и запахнулась в него потуже. Затем она вновь забралась к нему на кровать и села, обхватив себя руками. На Маркуса она не смотрела.

Лицо ее было бледным.

Сердце его уже обливалось кровью.

– Я знаю, что этого нельзя было делать, – сказала она и широко взмахнула рукой, охватив этим взмахом все то, что произошло между ними здесь, в этой комнате, – но я не могла уйти без этого. Я поступила эгоистично, я знаю.

Уйти? Сначала она отвергла его предложение руки и сердца, которое он еще не успел сделать, а сейчас она говорит об уходе? Что он ей такого сделал? Маркус произвел быструю ревизию своих поступков. Нет, он не нашел ничего такого, чем мог бы так настроить ее против себя. Неужели все из-за того, что он как-то не так относился к своей гувернантке? Но поскольку этой самой гувернанткой была она, их неслужебные отношения не могли послужить поводом для ее ухода.

– Я не была с вами честна относительно моего прошлого. – Она смотрела вниз, на свои кисти, которые держала сомкнутыми на коленях. – Я никогда не работала на викария. Я… Я… – И тогда она подняла глаза, и глаза эти были такими темными, что Маркус мог бы решить, что он придумал те золотые искры, которые – он точно знал – спрятались где-то в темных глубинах ее зрачков. – Я работала в борделе.

У Маркуса все упало внутри, и рот открылся от потрясения.

– То есть я была проституткой. Вы об этом и сами можете догадаться, – сказала она уже почти в прежней своей слегка насмешливой манере, – но я вела там бухгалтерию. Больше года.

– И? – Он знал, что она была девственницей. В смысле, была до него. И он хотел на ней жениться. Так какое имело значение то, где она работала? Разве они уже не пришли к единому мнению о том, что герцог может делать все, что захочет?

– Да очнитесь же вы, осел! – воскликнула Лили и для пущей убедительности стукнула ладонью по кровати. Но, поскольку кровать была мягкой, выразительного стука не получилось.

– Каким это образом я – осел? Разве я – та ненормальная, у которой только что была связь с джентльменом, который хочет на ней жениться, а она заявляет, что не может выйти за него замуж, хотя он еще даже не спросил ее об этом?!

А теперь она выглядела так, словно хочет стукнуть ладонью уже не по кровати, а по нему. Что определенно являлось переменой в лучшую сторону, потому что хуже нет, чем думать, что жизнь твоя закончилась. А она, кажется, так и думала до того, как разозлилась на него. И еще в гневе она нравилась ему куда сильнее, чем в отчаянии.

– Вы хоть раз в жизни задумывались о последствиях своих действий? – спросила Лили, не скрывая раздражения. – Речь не о нас, Маркус. О Роуз надо думать, вот о ком. Как будут к ней относиться люди, если они узнают, что ее гувернантка не может похвастать безупречным прошлым?

Маркусу нечего было ей на это сказать. Потому что он знал, как будут смотреть на Роуз. Он все обдумал.

– О том, кем вам приходится Роуз, не просто догадываются, но и не стесняются обсуждать публично, – продолжила Лили. – И у вас нет иного способа заставить сплетников замолчать, кроме как жениться на достойной вас леди из вашего круга. – Она невесело усмехнулась. – А я – совсем не то, что вам нужно. – Тон ее голоса смягчился. – Самое смешное, что ничего бы между нами не было, мы бы даже не встретились никогда, если бы вы не старались ради Роуз. И вы не можете рисковать ее благополучием, – добавила она срывающимся голосом.

– Так, значит, вы из-за этого решили уйти?

– Кое-кто меня узнал, Маркус. Я должна уйти. Ради Роуз. Чтобы не замарать ее скандалом.

Судя по ее настрою, переубеждать ее было бесполезно. Маркус встал с постели и достал свой халат. Если ему предстоит наблюдать крушение своего романтического будущего, то делать это с голым задом он не станет.

– Когда вы намерены уйти?

– Утром. Я должна попрощаться с Роуз. И я возьму заработанные деньги.

Она не просила, она знала, что он ей в этом не откажет. Она доверяла ему настолько, что не могла допустить и мысли, что он способен поступить с ней дурно, не по-джентльменски. Она достаточно хорошо его знала.

А он? Маркус думал, что знает ее. А на самом деле он совсем ее не знал.

– Разумеется. – Он сидел на кровати в скованной, казавшейся неуклюжей позе. Все его тело свело от напряжения. Его переполняли смешанные чувства. Он хотел кричать и отдавать приказы, как и надлежит герцогу.

Лили кивнула, не поднимая глаз, затем встала. Волосы ее рассыпались по плечам и отчасти закрывали лицо. Не то чтобы ему очень хотелось увидеть ее лицо сейчас. Либо ей на него наплевать, и тогда она не так удручена, как он, либо она так же сильно расстроена, а он ничего не может сделать, чтобы заставить ее передумать.

В любом случае он уже чувствовал холодок: то возвращалось к нему его одиночество. Одиночество, отступившее с появлением в его жизни Лили и Роуз.

Он и вправду был плохим поэтом.

– До свидания, – еле слышно шепнула она, и горло его сжалось от прилива душивших его эмоций. Она должна была уйти – в этом она была права, но ее правота ничуть не умаляла его боли. Боли, которая еще долго будет с ним. Может, и до самого конца.

Лили развернулась и вышла из его спальни, чтобы в скором времени уйти из его жизни. И Маркус, откинувшись на подушку, которая все еще хранила ее запах, их запах, содрогался от разочарования и боли.

Каким бы ни было развитие событий, герцог всегда должен помнить о том, что он непогрешим.

Если же он не непогрешим, он будет вести себя так, словно за ним нет никаких грехов, тем самым утвердив окружающих в своей непогрешимости.

«Энциклопедия этикета для герцога»

Глава 30

Он провел половину ночи, думая о том, как решить проблему, затем еще четверть ночи потратил на составление планов и оставшуюся четверть посвятил сну.

Он мог бы также сказать, что потратил еще четверть, заново переживая все то, что было между ними, но тогда с четвертями вышел бы перебор.

По этой самой причине, когда она вошла в комнату, сопровождая Роуз, он допивал третью чашку кофе. Маркус знал, что Лили еще не съехала – он еще не заплатил ей, но он все равно не был готов к тому, что ее увидит. Судя по ее лицу, она спала так же мало, как и он. Под глазами у нее залегли темные круги, лицо было бледным, и даже платье на ней выглядело каким-то поношенным и блеклым.

Возможно, насчет платья он и ошибся, но она однозначно выглядела так же ужасно, как он себя чувствовал. И при этом сердце его радостно екнуло, грудь сдавило, а руки сами потянулись к ней. Ему ужасно захотелось обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Только вот она все равно ему не поверит.

– Доброе утро, герцог, – произнесла Роуз, подставив ему щеку для поцелуя.

– Доброе утро, Роуз. Доброе утро, мисс Лили.

Лили кивнула и, подойдя к буфету, взяла себе чашку чая. И больше ничего. Маркус с трудом сдержался, чтобы не крикнуть: «Вы должны поесть. Вы вот-вот покинете этот дом, и я не знаю, куда вы отправитесь, кого вы встретите и что вы будете делать».

– Герцог, – проговорила Роуз, сев за стол, – мисс Лили говорит, что она должна уехать. Вы разве не можете заставить ее остаться?

Маркус встретился с Лили взглядом. «Хотел бы, но не могу».

– Нет. Мисс Лили сказала, что она должна уехать, и мы должны уважать ее решение.

Роуз надула губы.

– Но кто будет меня учить?

Маркус судорожно сглотнул комок. Не она, это точно.

– Мы найдем вам учительницу, моя дорогая. – Но не такую, как она. Ее никто не сможет заменить. – Вы не хотите погулять со мной сегодня? – Потому что если он не сменит тему, то начнет орать и ругаться, выплескивая свою обиду и боль, и наверняка испугает Роуз.

– Угу. – Девочка с аппетитом ела тост. По ней не было заметно, что она расстроена. Возможно, она еще не осознала, что разлука эта навсегда. К тому же она уже научилась справляться с тем, что люди, к которым она привыкла, уходят из ее жизни. Он никогда ее не покинет. Его главная жизненная цель – сделать так, чтобы ее будущее было как можно светлее и радостнее.

И ради этого светлого будущего Роуз Лили должна уйти. По крайней мере, она так считает.

Последнее прощание, слава богу, не затянулось. Он передал Лили конверт с жалованьем, она вежливо присела в реверансе, развернулась и ушла. То, что он делал потом, растянулось на гораздо больший промежуток времени.

Вначале он отправил Смитфилду записку с просьбой прийти как можно скорее; затем ему пришлось ликвидировать кое-какие финансовые излишки для подготовки условий выполнения главной задачи.

Затем, как только Смитфилд передал ему всю необходимую информацию, ему пришлось написать письмо, в котором он изложил то, что собирается делать, в таких выражениях, которые не вызывали бы ни обид, ни раздражения.

Эта задача оказалась не из легких. Если бы она была рядом, она бы помогла ему советом, подсказала бы, как представить себя скромным и учтивым. Но ее рядом не было, почему он и был вынужден этим заняться. Ситуация в жанре черного юмора. Но черный юмор – все же юмор, не так ли? А чувство юмора ему никогда не отказывало.

Наконец, когда все было должным образом подготовлено, Маркус отправился на долгую прогулку со своей дочерью. Потому что Роуз стала основной движущей силой всего происходящего. Она не была ключом к его счастью, она была его счастьем. И Маркус знал, что его счастье – их счастье, будет стократ ярче, если Лили вернется в их с Роуз жизнь.


– Лили? – она услышала голос Кэролайн у самого своего уха. – Лили! – Кэролайн, предположительно трясла ее.

– В чем дело? – Лили повернула голову и посмотрела на подругу, даже не попытавшись придать своему лицу более уместное выражение. И, судя по лицу Кэролайн, выражавшему в равной степени сочувствие и раздражение, лицо Лили несло на себе тот же отпечаток отчаяния и горя, что и вчера, и позавчера – всю прошедшую неделю. Хотя лицо Кэролайн с каждым днем выражало все меньше сочувствия и все больше раздражения.

Есть ли у сердечных бед срок годности? Лили очень надеялась на то, что есть, потому что в том состоянии, в каком последнюю неделю пребывала она, жить и работать продуктивно никак не получалось. Больше того, даже просто жить было невыносимо. Но Лили была не настолько простодушна, чтобы надеяться на то, что сердце ее перестанет биться лишь потому, что оно разбито.

– Рекламные листки для завтрашней акции готовы? По просьбе Аннабель леди из числа наших клиенток будут раздавать их членам палаты общин. – Губы у Кэролайн были угрюмо поджаты, что должно было напомнить Лили о том, что это из-за нее, вернее, из-за ее внезапного увольнения они не могут указать в качестве рекламы тот факт, что агентство предоставляет гувернанток в дома высшей аристократии, включая лиц королевской крови, а именно имеющих герцогский титул.

Кэролайн и Аннабель были в курсе всего произошедшего с ней, за исключением эпизода возвращения ночной рубашки хозяину дома. Ни Кэролайн, ни Аннабель не предъявляли Лили никаких претензий, но факт оставался фактом: их надеждам на то, что репутация агентства существенно повысится и на них посыплются заказы от аристократов не ниже графов, осуществиться не удалось.

– Я думала, листки будут раздавать в субботу. Или что-то не так? – Лили жила как в тумане с того самого дня, как вернулась в агентство. Она медленнее соображала, медленнее работала, даже дышала медленнее. Ей с трудом давалось все то, что с легкостью делают те, у кого сердце не вырвано с мясом из груди.

Разумеется, она все преувеличивала. Раздувала из мухи слона. Ломала комедию. Так бы сказали ее подруги. Потому что сердце ее все еще было там, где ему положено быть. Но чувствовала Лили себя так, словно у нее его вырвали.

Кэролайн закатила глаза к потолку.

– Мы как раз об этом и говорим. Мы решили, что лучше всего устроить нашу акцию после завтрашнего голосования. Члены палаты общин уходят на каникулы, и им наши предложения придутся как никогда кстати. Мы говорили об этом, – повторила она еще более раздраженно.

Лили посмотрела на стопку бумаги на столе. Бесконечно растущая стопка, за которую она ответственна целиком и полностью.

Прекрасно. Не только ее жизнь разбилась в щепки, она еще и партнеров своих тянет на дно. Что ей с собой еще такое сделать, чтобы очнуться? Чтобы хоть на время забыть о сердечной боли? Пойти и отнять у дворового пса кость? Чтобы он ее укусил побольнее?

– Я останусь тут и не уйду, пока все не закончу, – сказала Лили. Собственно, ей все равно не придется ничем жертвовать, сидя тут допоздна. Разве что она останется без ужина, который она все равно не смогла бы съесть, и не поспит в кровати, которая все равно никогда не сравнится с его кроватью.

– Ты уверена? Мы с Аннабель тоже можем остаться.

Лили услышала донесшийся из соседней комнаты возмущенный голос Аннабель и чуть было не улыбнулась.

– Нет, я сама справлюсь. Вы и так много работаете.

И это было правдой. Судя по всему, мистер Смитфилд и его зять не слишком тесно общались, поскольку мистер Смитфилд несколько раз заглядывал в агентство и даже привел к ним нескольких своих друзей, которым нужна была прислуга.

Агентство было на плаву, и если и в дальнейшем дела пойдут так, как сейчас (если мистер Смитфилд, которого Аннабель тактично окрестила воздыхателем Лили, будет с тем же постоянством давать агентству работу), можно будет и штат увеличить.

Лили к намекам Аннабель относилась спокойно, как и к визитам мистера Смитфилда. Скорее всего, им двигало похвальное желание помочь ближнему, то есть ей, Лили, которая по каким-то причинам – наверное, Маркус как-то объяснил ее уход лучшему другу и даже дал ему адрес агентства, через которое ее нашел, – лишилась постоянного заработка. К тому же Лили видела, каким взглядом мистер Смитфилд провожал Кэролайн.

– Не засиживайся дольше восьми, – наставительно сказала Кэролайн, надевая плащ. – Позже на улицу выходить опасно. Помни, что жизнь важнее, чем рекламные листки.

– Я помню, – кивнула Лили. Рисковать жизнью она не собиралась, даже с разбитым сердцем. Глупость ее не была беспредельной.

Колокольчик на двери зазвонил часа через три после того, как Аннабель и Кэролайн покинули контору. Лили вскочила, посмотрела на часы и облегченно вздохнула, увидев, что восьми еще нет. Значит, она не нарушила данное Кэролайн слово. Но кто мог прийти в агентство в столь поздний час? Едва ли кто-нибудь из тех, кого Лили хотела бы видеть. Впрочем, ей сейчас никого видеть не хотелось.

Девушка потерла спину, затекшую от долгого пребывания в полусогнутом положении. Почти все листовки были готовы. Работать ей осталось от силы минут двадцать. Хотя в двадцать минут уложиться уже не получится. Сколько еще времени ей предстоит провести в конторе, зависит от того, кто стоял под дверью.

Колокольчик зазвонил вновь.

И еще раз.

Значит, под дверью находится тот, кто не намерен уходить, пока его не примут.

– Кто там? – недовольно спросила Лили, раздосадованная настырностью позднего посетителя.

– Маркус.

Лили застыла как вкопанная. Колокольчик продолжал звенеть.

Из-за двери донесся голос. Его голос – в этом сомнений не было.

– Лили, я знаю, что вы здесь, и я знаю, что вы одна.

Должно быть, возвращение Лили нынешней к Лили прежней уже состоялось, потому что ей очень захотелось язвительно у него поинтересоваться, знает ли он, что за платье на ней надето, раз уж он так хорошо осведомлен обо всем остальном. Впрочем, процесс возвращения не был завершен, потому что нынешняя Лили ни о чем таком его не спросила. Мысли ее и чувства были в смятении, а голова раскалывалась от вопросов – таких, к примеру, как: что он тут делает, и сможет ли она вынести эту новую встречу с ним, и всех прочих вопросов, что задает разбитое сердце.

При этом сердце ее сжалось так сильно, как никогда не смогло бы сжаться разбитое сердце. Выходит, что состояние ее сердца было не таким уж безнадежным. Его еще вполне можно было починить.

– Вы собираетесь меня впускать? Начался дождь.

Какие знакомые интонации! Все тот же надменный, не допускающий возражений тон. И значит, он был все тот же – он остался тем самым мужчиной, которого она любила.

То есть, поспешила поправить себя Лили, он был тем мужчиной, которого она раньше любила.

И все же она любила его и сейчас. Все еще любила его. И всегда будет любить.

Но ему об этом знать не обязательно, верно? В угаре страсти они не признавались друг другу в своих чувствах, если не считать признанием нечленораздельные стоны и всякие там «О да!».

– Хорошо, – сказала она как можно суше, чтобы в голосе не было ни намека на страсть.

Отодвинув засов, Лили медленно приоткрыла дверь, затаив при этом дыхание.

Она совсем забыла, насколько он высок. Тулья его шляпы оказалась выше дверного проема, и ему пришлось пригнуться, чтобы войти.

Лили смотрела на него во все глаза, потеряв дар речи. Маркус нахмурился, снял шляпу и стряхнул капли дождя с пальто, забрызгав весь пол в конторе. И тогда девушка уставилась уже на мокрые пятна на полу. Она пыталась заставить себя дышать ровно, пыталась вспомнить о том времени, когда она еще не была в него влюблена, чтобы вернуться в то давнее (или не очень) состояние.

Когда она наконец осмелилась поднять на него глаза, оказалось, что он смотрит ей в лицо с тем особым пристальным вниманием, которое тут же лишило ее всякого самообладания. Да что там самообладания, Лили вдруг утратила способность дышать. Может, ей и не придется ничего ему говорить. Она просто задохнется и тем решит все проблемы.

– Приятно встретиться, мисс Лили.

«Мисс Лили». Итак, они вернулись к формальным отношениям. Взгляд его диссонировал с этой формальностью, но это не имеет значения. Ей ведь не на что обижаться, верно? Тогда почему же ей обидно и больно?

– Спасибо, ваша светлость.

Она ждала. Пауза затягивалась. Когда пауза слишком затянулась, Лили, подражая самому устрашающему из его взглядов, приподняла бровь.

В ответ он насмешливо усмехнулся.

Выходит, ей не удалось его устрашить.

– Полагаю, вы задаетесь вопросом, почему я здесь, – сказал он. Он не задавал ей вопрос, и потому она не считала нужным отвечать на то, что не было вопросом. – У меня к вам просьба.

Лили почувствовала, что у нее немеет спина. Неужели он попросит у нее провести краткий (или не очень) инструктаж о том, как вести себя с молодой женой? Или попросит порекомендовать ему школу, куда можно отправить Роуз? Или ему нужна помощь в ведении бухгалтерии?

Только бы он не стал просить навести порядок в бухгалтерских книгах! Потому что она и так по горло сыта этой работой. Бухучет агентства пребывал в состоянии первозданного хаоса, и все из-за ее… рассеянности.

Причиной которой был он.

– Так как? – спросил он с нетерпеливым раздражением, которое одновременно злило и возбуждало ее. – Вы не хотите спросить меня, в чем будет состоять моя просьба?

– А вы не хотите мне сами сказать? – так же раздраженно бросила она в ответ. И увидела, как глаза его удивленно расширились.

Ну да, конечно. Он же герцог. С герцогами не принято разговаривать в таком тоне. Только ведь и гувернантки тоже обычно не вступают с герцогами в те отношения, что были между ними. О чем она непременно ему напомнит, если он не оставит этот возмутительный высокомерный тон.

Вообще-то, самой себе она может признаться в том, что ей нравится его горделивая осанка и вальяжные манеры аристократа. Или, вернее сказать, раньше нравились. Потому что, как в очередной раз напомнила себе Лили, эта часть ее жизни осталась в прошлом.

Только бы научиться дышать ровно, размеренно, и тогда она сможет смириться с тем, что все это осталось в прошлом.

Он потер руки, и Лили заметила, что он сделал судорожное глотательное движение, и, по старой привычке, перевела взгляд на его скулы и увидела, что они по-прежнему покрыты щетиной.

Лили помнила, как проводила ладонью по этим жестким волоскам.

«Довольно, Лили», – строго сказала она себе.

Он вскинул голову и, кажется, сумел обрести нужный ему настрой.

– Я бы хотел, чтобы вы отвезли Роуз в одно место, – произнес он и замолчал. Словно не видел необходимости пояснять, когда, куда, и, самое главное, зачем она должна куда-то везти девочку.

– Зачем? – задала Лили тот вопрос, который считала наиболее важным.

Он поморщился, и под скулами его заходили желваки.

– Разумеется, вы не могли обойтись без вопросов, – пробормотал он. Затем, ни на миг не отведя взгляда от ее лица, он вынул из кармана листок бумаги.

Лили взяла у него листок, старательно избегая телесного контакта, старательно избегая всего, что могло бы дать ему хотя бы намек на то, какой несчастной и жалкой она себя чувствовала всю прошедшую с их расставания неделю.

Какой несчастной и жалкой будет, по ее прогнозам, вся ее оставшаяся жизнь.

Сложенный вчетверо листок немного намочил дождь, но вода не размыла чернила настолько, чтобы записку нельзя было прочесть.


«Садоводческое общество Лондона имеет честь объявить об открытии Садов Резерфорда, – затем еще много всяких неважных слов, его имя, и затем: Приглашение на церемонию чествования благотворителей, которая состоится 21 марта 1840 года».


Лили подняла глаза на герцога. Она чувствовала, что ее уже трясет.

– Это уже завтра, – сказала она. – И вы там будете.

Он кивнул и протянул руку. Лили сложила листок и вернула его герцогу.

– Спасибо. Но я не могу пойти, – произнесла она тихо, но твердо.

В ответ тишина. Резерфорд смотрел на нее с интересом, который, как казалось Лили, обуреваемой целым сонмом противоречивых эмоций, походил на интерес ученого-естествоиспытателя. Гнев, тоска, любовное томление, страсть и отчаяние перед лицом тщетности всех ее надежд и чаяний – все это вместе требовало выхода, и Лили, не выдержав, буквально выплюнула ему в лицо накипевшее:

– Вы в курсе, что я не могу пойти. Мне пришлось уйти, потому что меня узнали. Если еще кто-нибудь меня узнает и решит поделиться этой новостью с кем-нибудь еще, каким это будет подарком для ваших великосветских сплетников! Только представьте: гувернантка герцога-сердцееда работала в борделе! Будьте же вы реалистом, Маркус!

Его имя само сорвалось с губ Лили. Она не собиралась с ним фамильярничать.

– Роуз отказывается ехать туда без вас. А я хочу, чтобы она увидела меня на церемонии – увидела и узнала, что я делаю доброе дело. Это важно для меня. Для нас. – Он говорил тихо, и низкий тембр его голоса отзывался знакомыми вибрациями в ее теле. Должно быть, это из-за них, вибраций, так сильно и болезненно сжалось ее сердце.

– Я знаю, что Роуз не может понять, почему я не могу там быть, – сказала она, – но вы это знаете. Вы знаете, что произойдет.

Он поднял глаза к потолку и шумно выдохнул, словно хотел воздержаться от того, чтобы не сказать что-то такое, что могло бы…

Впрочем, она понятия не имела о том, чем могли обернуться его слова. Она лишь видела, что по какой-то причине он не хочет их произносить.

– Вы не хуже меня знаете, какие снобы населяют «мой мир», как вы изволите его называть. Вас просто никто не заметит. Вы можете приехать тогда, когда я буду говорить с гостями, и уехать, когда я закончу. Все, что от вас требуется, это проследить за Роуз – я хочу быть уверенным в том, что с ней все будет хорошо.

Лили чувствовала, что колеблется, хотя она и считала его затею безумной. Как он мог так бездумно рисковать будущим дочери?

Он оказался еще более эгоистичным, чем ей думалось.

Ладно. Она сделает так, как он хочет. Но это в последний раз. Так что же, выходит, она уже приняла решение? Да, приняла, хотя и ругала себя за это на чем свет стоит.

Но как ему отказать, если только, увидев отца на чествовании, Роуз могла воочию убедиться в том, что он приносит пользу людям, как бы странно это ни звучало? Потом у Роуз появится новая гувернантка, у которой будет безупречная репутация или, что еще лучше, вообще никакой репутации; которую не придется одевать с головы до пят; которую ни к чему будет допрашивать и целовать тоже. Или ласкать. Или еще что-то в этом роде.

У него будет жена, образцовая леди, которая сможет прикасаться к его великолепной груди, чувствовать, как вздрагивают мышцы под пальцами, которая сможет заставить его забыться от страсти и погрузить пальцы в его волосы, гладить его по спине и…

– Я сделаю то, о чем вы просите, – поспешила сказать Лили до то