Читать онлайн #Потерянные поколения бесплатно

Ив Престон
#Потерянные поколения

© И. Престон, 2016

© Дмитрий Агеев, фотография на обложке, 2016

www.ageevphoto.com e-mail: [email protected]

© ООО «Издательство АСТ», 2016

# Пролог

Толпа. Он ее не мог видеть – стенки камеры все еще были матового молочно-белого цвета. Но он знал, что там, снаружи, уже собрались все жители города.

Они пришли, чтобы увидеть его казнь.

Он не испытывал страха, ведь он был готов к этому, знал, что его могут поймать. Но прошло уже столько лет – и он расслабился, потерял бдительность, позволил себе думать, что его перестали искать.

Белый цвет, окружающий пленника, отступил, рассеялся, и камера стала прозрачной. Он вскочил на ноги. Тело затекло – слишком долго лежал в одной позе, – и он потянулся, с наслаждением, до хруста в костях. Зачем беспокоиться об этикете, если тебя казнят через пару минут? Не самое удачное время отказывать себе в маленьком удовольствии.

Он был прав: все уровни заполнены до отказа, даже детей из Школы привели, еще бы, такой повод…

Весь город здесь. Значит, у него есть шанс увидеть ее, она должна быть вместе со Смотрителями. Он прошелся взглядом по уровням: Школа, балкон Совета, Нулевое поколение, уровни Корпуса… Он должен найти ее, увидеть в последний раз… Вот и уровень Смотрителей.

Шипение. В камеру запустили процин. Теперь времени почти не осталось.

Их не так уж и много, людей в зеленых комбинезонах, поэтому он быстро находит нужного ему Смотрителя. Он ей столько должен был рассказать, должен был как-то предупредить… Но все эти годы он просто наблюдал за ней, думал, что еще не время, никак не мог набраться смелости – и откладывал этот разговор раз за разом.

Он смотрит на нее, впервые за последние годы видя не на экране видеонаблюдения, а вживую, пусть и с такого расстояния. Ей уже восемнадцать. Темно-русые волосы удлинились, выражение заострившегося лица стало серьезнее… Она почему-то вертит головой, оглядывается по сторонам, хотя сейчас всеобщее внимание приковано к Министру, читающему речь, – будто ищет кого-то. Она поворачивается – и он встречает ее взгляд. Память дорисовывает детали, которых он не может увидеть: большие серо-голубые глаза, родинка под левым глазом…

Он ловит себя на том, что улыбается, и поспешно отводит взгляд. Слишком опасно смотреть на нее сейчас, когда за ним наблюдает весь город, ведь ее могут вычислить…

Дышать все труднее, мысли уже теряют связность. Он заходится в приступе кашля, каждым судорожным вдохом приближая финал всего действия. Кажется, все закончится быстро – на процин сегодня не поскупились. Голова кружится, и он садится на пол. Глаза сами закрываются. Он устал, так устал…

Они ее не найдут, потому что ничего о ней не знают. Он не смог ее предупредить – но успел все сделать для того, чтобы ее не нашли. Она в безопасности.

Пока она среди Смотрителей – она в безопасности. Он спрятал ее секрет.

Часть I. Смотритель

# Глава 1

Долгожданное письмо.

На конверте стоит круглая печать Совета Арголиса. Присматриваюсь, пытаясь прочитать, что на ней написано, но это бесполезно. Чернила расплылись – бумага слишком плохая, но даже такую, грязно-коричневую, полученную из переработанного уже во второй или третий раз сырья, тяжело раздобыть в подземном городе.

Вскрываю конверт. «Советник Моро ознакомился с вашим запросом». Та к начинается письмо. «В настоящее время у Совета нет возможности ответить на него положительно. Мы ценим ваше внимание к данной проблеме, но в силу обстоятельств…»

Проклятье. Мне отказали уже в пятый раз. Я не читаю дальше, потому что и так знаю, что там написано, ведь каждый раз они пишут одно и то же, только разными словами. «Мы ценим твою заботу о силентах, Арника, но ты там прекрасно справляешься и без посторонней помощи. Ах, да, за последние полгода в твоей рабочей группе силентов было всего лишь три тяжелых травмы, но это очень, очень низкие показатели. И ни одной смерти в группе за последние годы – а посмотри, что у других творится! Ты отличный Смотритель, дорогая Арника, продолжай в том же духе, тебе вовсе не нужен помощник, поэтому мы его тебе и не дадим».

За спиной что-то шуршит.

Оборачиваясь, задеваю локтем чашку, стоящую на моем рабочем столе. Я успеваю ее поймать и только потом осознаю: она бы не разбилась, ведь это теплица, здесь под ногами не бетонный пол, а земля, мягкая земля. Но я не могу позволить себе расслабиться, я всегда должна быть начеку, ведь в этом и заключается моя работа.

Поставив чашку на стол, я перевожу взгляд на силента, стоящего рядом со мной. Гаспар явно чем-то обеспокоен. Он поднимает правую руку, дважды постукивая раскрытой ладонью по груди, а затем касается двумя пальцами виска. Посмотри на меня. Потом поворачивает голову, и вслед за ним я смотрю на остальных силентов. Они все перестали убирать инвентарь, стоят и смотрят на меня. Они ни в коем случае не должны видеть, как сильно я расстроена. Это их испугает. Поэтому сейчас мне нужно показать, что все в порядке. Глубоко вдохнув, я повторяю жест Гаспара и улыбаюсь как можно искренней – сначала Гаспару, а потом остальным силентам, и они возвращаются к уборке.

Силенты. Все они намного взрослее меня, самому старшему – шестьдесят, самому младшему – двадцать девять. Но для меня они как дети. Такие же наивные и искренние, такие же беззащитные. У каждого из них прежде была своя жизнь, своя история, но все их истории обрываются одинаково.

Процин, ядовитый газ, отравивший нашу атмосферу. Процин лишил их голоса и воспоминаний.

Силентов часто называют «погасшими», потому что в них угасли все эмоции, и они больше ничего не чувствуют. Но это не так. Проработав с ними четыре года, я научилась различать малейшие проявления их эмоций – они все еще есть, просто стали намного тише. Каждый день я стараюсь говорить с силентами как можно больше. Они не могут мне ответить – но, всматриваясь в их лица, я вижу реакцию – едва заметную, но я вижу ее, вижу, как они хмурятся или улыбаются.

Моя группа всегда работает в теплицах. Работа, которую они выполняют, важна не только для всего Арголиса, но и для самих силентов. Бездействие значительно ухудшает их состояние – они словно еще глубже уходят в себя, совсем переставая реагировать на окружающий мир. К тому же силенты не всегда осторожны и могут пораниться во время работы. Моя обязанность – наблюдать за ними, помогать им, направлять и защищать. Я стала Смотрителем в четырнадцать, сразу после Школы. Тогда эта группа силентов была немногочисленной, всего лишь пятнадцать человек, и мне помогал еще один Смотритель. Теперь, четыре года спустя, в группе двадцать три силента. А я одна.

Я проверяю, правильно ли сложен инвентарь, а затем, подняв руки, дважды хлопаю в ладоши. Это тоже сигнал – силенты выстраиваются в колонну по трое. Я окидываю их взглядом, проверяя, все ли на месте, и после этого мы покидаем теплицы.

Когда мы спускаемся на жилые уровни, у лифта нас встречает Дина – нескладная светловолосая девчушка. Ей почти четырнадцать, и она заканчивает последний Школьный год. Дина наблюдает за моими силентами в то время, когда они не заняты работой. Она даже живет в общем блоке вместе с теми силентами, у которых нет семьи. Дина еще не Смотритель, но собирается им стать.

И я уважаю ее за это решение.

Мы идем на ужин, и только у дверей столовой я вспоминаю, что оставила рабочий планшет в ящике стола. Очень не вовремя, ведь именно сегодня нужно зайти в техотдел на обязательную проверку. Поспешно извинившись перед Диной, бегу к лифту. Обычно я не страдаю забывчивостью, но сегодня явно не мой день. Я не могу позволить себе лишиться планшета: в нем все личные дела группы, все мои записи. Планшет достался мне чудом – с большим трудом выторговала его у Ефима, заведующего техотделом, пообещав, что каждый месяц буду приносить его на проверку.

Но мне пришлось выполнить еще одно условие – взять нового силента. «Я буду гораздо меньше беспокоиться о своей матери, если ее переведут в твою группу», – сказал тогда Ефим. И он не единственный, кто заметил, что я хороший Смотритель.

Подхожу к столовой. Девушка, проходящая мимо, задевает меня плечом. Сделав еще пару шагов, она останавливается и возвращается ко мне, улыбаясь. Мне приходится подавить желание закатить глаза – именно сейчас, когда мое настроение испорчено очередным отказом и я не желаю никого видеть, я встречаю Риту.

– А-арника-а, – протяжно произносит она, рассматривая меня. – Давно не виделись.

Под ее пристальным взглядом я ощущаю некоторую неловкость. О, могу представить, как выгляжу сейчас – после дня в теплицах даже умыться как следует не успела. Моя рабочая форма Смотрителя, сшитая из грубой зеленой ткани, уже сильно поношена и выцвела от многочисленных стирок. На ней заплаты и пятна, которые ничем не вывести – а новую форму я смогу попросить только в конце следующего месяца. На Рите же – легкий тренировочный костюм рекрута с эмблемой Корпуса на рукаве. Точно в таком же костюме ее подруга, которая подошла к нам и сейчас с любопытством разглядывает нас обеих.

– Не знала, что ты дружишь со Смотрителем, – обращается она к Рите.

– Мы учились вместе последний Школьный год. Ты иди, я тебя догоню, – рассеянно отзывается Рита, и ее подруга уходит.

Рита продолжает рассматривать меня.

– Почему ты застряла в Смотрителях? Ты же вроде хорошо училась в Школе… – В ее голосе звучит сочувствие, и, кажется, оно даже не притворное. – Отборочные тесты для вступления в Корпус не такие уж и сложные.

«Конечно. Тебя ведь приняли», – чуть не вырывается у меня, но я вовремя сдерживаюсь. Рита никогда мне особо не нравилась, но все-таки не стоит срывать на ней свое плохое настроение. Не она мне его испортила.

– Я проходила только распределительный тест после окончания последнего Школьного года. Меня определили к Смотрителям, и я решила остаться с ними. А от отборочных тестов Смотрителей освобождают, – терпеливо поясняю я.

– Но ведь ты сама можешь пойти. – Рита хмурится. – Приемная кампания продлится до конца этой недели, и здесь совсем рядом есть пункт тестирования. Меня послали забрать оттуда какие-то файлы, и я могу проводить тебя туда хоть сейчас, если ты…

– Я не хочу в Корпус, – перебиваю я ее.

Рита всплескивает руками:

– Как ты можешь не хотеть в Корпус? – На нас начинают оглядываться, и она понижает голос. – Ты же понимаешь, это… могут счесть малодушием.

Последнее слово она произносит совсем тихо. Бедная Рита. Я вижу – она боится этого слова. Боится того, что за ним может последовать, и это значит, что она не уверена в самой себе. Я хорошо помню, что ее взяли в Корпус года три назад – но она до сих пор в форме рекрута, новобранца. Я чувствую к ней что-то похожее на жалость.

– Я не хочу в Корпус, потому что мне нравится быть Смотрителем, – как можно мягче говорю я, глядя Рите в глаза. – Я забочусь о силентах. Это – моя помощь Свободному Арголису, моя работа. И я не думаю, что она менее важна, чем то, что делает Корпус, пусть все вокруг и считают по-другому. – Я вздыхаю, вспомнив про письмо от Совета. Поэтому и не хватает людей – именно из-за Корпуса мало кто хочет становиться Смотрителем.

– Но ведь ты можешь…

– Не беспокойся за меня, – стараюсь я улыбнуться.

Мимо нас проходит большая группа силентов. Рита провожает их взглядом. Она редко их видит – уровни Корпуса находятся намного выше, и силентам там нечего делать.

– Они… странные, – говорит она после паузы. – Мне всегда не давала покоя мысль, что среди силентов может быть моя мать. Или отец, или брат… И я даже не узнаю о том, что они здесь, не смогу их найти, – Рита тяжело вздыхает.

– Данные о твоей семье были утеряны во время Бунта малодушных? – вспоминаю я.

Рита кивает, продолжая смотреть на силентов.

– Мне уже нужно идти, – говорит она с сожалением.

Я ей улыбаюсь:

– Надеюсь, в следующий раз увижу тебя уже в форме курсанта.

На это она качает головой и вновь вздыхает. Вдруг мне на ум приходит одна идея. Делаю шаг вперед.

– А если не выйдет, – говорю я ей почти на ухо, – тогда приходи к Смотрителям. Конечно, тебе придется сменить форму рекрута на этот ужасно неудобный зеленый комбинезон, и в спину иногда будут шипеть, но… В этой работе есть свои плюсы. Да и после подготовки в Корпусе тебе будет проще работать с силентами.

Рита долго смотрит на меня. Вижу, мое предложение сбило ее с толку. Затем она несмело улыбается.

– Спасибо тебе, Арника, – тихо говорит она и уходит.

После Школы Риту, если правильно помню, распределили в Хранилище. В рекруты набирают только после года работы на благо Арголиса. Рита все еще рекрут – значит, половину дня она по-прежнему проводит в Хранилище, а другую половину – на подготовительных занятиях в Корпусе.

Мне жалко Риту. Она совсем не подходит для Корпуса. Наверное, для нее самой это уже очевидно. Я помню ее в Школе: она всегда была веселой и немного заносчивой, чем мне и не нравилась. Теперь же от ее веселья не осталось и следа. Но она все еще рекрут – а это значит, что Рита может изменить свое решение, покинуть Корпус, навсегда вернуться в Хранилище. Курсанты уже не имеют такого выбора.

Корпус, Корпус, Корпус…

Оттуда уходят очень редко. Среди жителей Арголиса мирные специальности не пользуются популярностью. Хотя, пожалуй, есть одно исключение, а именно медики, но многие врачи и медсестры также закреплены за Корпусом.

И в этом есть своя логика.

Чем скорее Корпус подготовит армию, тем скорее наступит день, когда мы сможем вернуться домой. Я понимаю это – но все равно злюсь на Корпус.

Ведь именно из-за него Смотритель – это номер один в списке самых непопулярных профессий.

Отборочные тесты для вступления в Корпус обязательны для всех – но только не для Смотрителей. Рекрутство и наша работа несовместимы, ведь Смотритель постоянно должен находиться рядом со своими подопечными. Но намного важнее то, что если в рабочей группе меняется Смотритель, то силентам нужно много времени, чтобы привыкнуть к новому человеку. Для них частая смена лиц слишком болезненна, поэтому Смотрителей освободили от всех обязанностей перед Корпусом.

«Трусиха, – могу услышать я у себя спиной, если мне вдруг вздумается выйти за пределы уровня Смотрителей. – Сбежала к Смотрителям, чтобы не идти в Корпус».

Но хуже всего, когда слышишь: «Посмотрите-ка на эту малодушную».

Нет ничего хуже, чем обвинение в малодушии. Незаслуженное обвинение в малодушии.

Конечно, не все так относятся к Смотрителям, но неприязни оказывается достаточно, чтобы исчезло желание без особой необходимости покидать свой уровень. Здесь тихо и спокойно. Тут все свои.

Я захожу в столовую. Силент за стойкой протягивает мне поднос с едой. Благодарю его, но силент на это никак не реагирует. Я осматриваю зал. Моя группа силентов еще здесь, вместе с Диной, но я не ее ищу.

Микелина замечает меня первой и, подзывая, машет обеими руками. Она сидит в окружении своих подруг-медсестер. Я ей улыбаюсь, делаю шаг – и тут замечаю нечто, что заставляет меня остановиться.

Рядом с Микой сидит профайлер.

Это девушка, на вид моя ровесница, не старше. Белая одежда, которую носят лишь профайлеры, длинные седые волосы, отстраненный вид. Первая мысль: что профайлер делает здесь, на жилом уровне силентов? Потом догадываюсь: наверное, она из того приемного пункта Корпуса, о котором говорила Рита.

Обычно мне незачем избегать встречи с профайлером. Мне нечего скрывать. Но сегодня особый случай.

Мика смотрит на меня, и в ее взгляде читается вопрос. Я кивком указываю на профайлера и качаю головой. Мика хмурится, а затем, сказав что-то подругам, берет свой поднос и направляется ко мне. Тем временем я нахожу для нас свободное место.

– Ты села подальше от профайлера. Что-то случилось? – Она обеспокоена.

– Письмо из Совета, – коротко отвечаю я.

– Снова отказали?

– Ага. Поэтому сейчас я злюсь. На Совет, на Корпус… Профайлер может это почувствовать.

– И неправильно понять, – договаривает за меня Мика. Мы обе знаем, что со мной произойдет в таком случае.

* * *

Профайлеры – настоящее воплощение Справедливости.

Их неожиданное возникновение походило на чудо, которое во многом упростило существование Арголиса. Если не обращать внимания на их седые волосы, то в своем обычном состоянии они даже похожи на силентов: профайлеры почти не говорят, и у них такой же отсутствующий вид. У них даже есть свои Смотрители, хоть профайлеры и более самостоятельны – за ними не нужно постоянно присматривать, как за силентами.

Но есть одно большое отличие: профайлеры способны считывать мысли и чувствовать эмоции окружающих. Если эмоции слишком сильны, профайлер даже может заговорить, озвучивая те мысли, которые он воспринимает.

Они присутствуют на всех тестах и экзаменах. Благодаря им появилась возможность раньше окончить Школу. Сейчас «последний Школьный год» – это всего лишь название. Продемонстрируй профайлеру, что освоил весь школьный курс – и можешь идти дальше. Но вот если проф посчитает, что ты схалтурил – добро пожаловать обратно на школьную скамью, тебе предстоит еще один последний Школьный год.

С появлением профайлеров изменились и взгляды на преступления. Теперь за одним и тем же незаконным поступком могут последовать совершенно разные меры наказания. Все зависит от того, почему человек нарушил закон, признает ли он свою вину и раскаивается ли в содеянном. Я читала, что раньше могли наказать невиновного, а настоящий преступник, наняв хорошего защитника, мог выйти на свободу. В Свободном Арголисе слово «правосудие» обрело свое истинное значение.

Конечно, почувствуй профайлер мое состояние, не случилось бы ничего непоправимого. Меня бы забрали помощники Справедливости и отвели в полицейское отделение Корпуса для разбирательства. На допросе профайлер бы выяснил, что я, конечно же, не имею никакого отношения к предателям-малодушным, ничего не замышляю против Совета, а всего лишь расстроена из-за письма.

Микелина слегка толкает меня локтем в бок, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Извини, задумалась, – честно признаюсь ей.

Она толкает меня снова, улыбаясь.

– Ты все прослушала. Я говорила о том, что никто в Совете не обратит внимания на твои письма, пока кто-нибудь не пострадает.

– Я тоже думала об этом, – вздыхаю я. – Кажется, только несчастный случай заставит их задуматься… – И умолкаю. Пугающая мысль приходит мне в голову. – Подожди, Мика, ты же не предлагаешь…

Та даже поперхнулась от возмущения.

– Совсем спятила? Твои силенты… Да я переживаю за каждого из них!

Это правда – она заботится о моих силентах, залечивая даже безобидные царапины. Микелина уже спасла несколько жизней.

Но сейчас, помимо возмущения, я вижу в ее глазах нечто большее. После силентов, в чьи лица нужно всматриваться, чтобы уловить едва различимые проявления эмоций, обычные, здоровые люди кажутся мне слишком громкими. Их лица для меня как открытые книги, и я могу читать их. И мне не нужно быть профайлером, чтобы понять, что Микелина боится – я вижу этот страх на ее лице, вижу, как она боится, что однажды ей придется спасать Гаспара, своего старшего брата.

– Так что ты хочешь предложить? – интересуюсь я.

Мика хитро улыбается в ответ. Она напоминает мне о силенте, которого перевели в мою группу пару месяцев назад: оказывается, он приходится родственником Советнику по вопросам Справедливости. Улыбка Мики становится шире, когда она предлагает мне в следующем письме тонко намекнуть на то, что этот силент слишком неосторожен и может пораниться – ведь у меня такая большая группа, а глаз на затылке, чтобы уследить за всеми, нет.

– Или же напиши сразу Советнику по вопросам Справедливости, что беспокоишься о его родственнике, и он сам все сделает за тебя, – заключает Мика. И добавляет: – Хорошо я придумала?

Я улыбаюсь. «Так и сделаю», – хочу сказать Микелине, но тут громкий звук сирены заставляет меня вздрогнуть всем телом. Все, кто находится в столовой, начинают спешно подниматься из-за столов. Один гудок предупреждает о временном отключении электричества на уровне. Я бросаю взгляд в сторону Дины, которая уже выводит силентов. Замечаю, что Гаспар смотрит в нашу сторону. Киваю ему, и он уходит вместе с группой. Звук сирены повторяется, затем раздается еще раз. Мы с Микой переглядываемся.

Три гудка. Это значит, что через полчаса всем жителям Свободного Арголиса следует собраться в западном атриуме, в Просвете.

Три гудка обозначают публичную казнь.

* * *

Выход к Просвету находится недалеко от столовой, и я прихожу одна из первых. Запрокидываю голову, желая посмотреть наверх в надежде увидеть небо, – но прозрачный потолок атриума закрыт щитом. Его открывают только по праздникам.

А для меня праздник – возможность увидеть солнечный свет.

Просвет, западный овальный атриум, объединяет сразу несколькио уровней. Он достаточно большой, чтобы жители Свободного Арголиса могли собираться здесь. Или же это нас слишком мало, приходит мне в голову, пока я рассматриваю людей на других уровнях. Нет ни силентов, ни профайлеров – им незачем находиться тут. Зато Корпус повсюду – я узнаю форму рекрутов и курсантов. Их уровни уже почти заполнены, несмотря на то, что до казни остается еще минут десять. Балкон Министра еще пуст, как и весь уровень Совета.

Раздается скрежет. Прислонившись к колонне, я смотрю вниз. С нижнего уровня медленно поднимается полупрозрачный куб. Я вижу фигуру внутри куба: там на стеклянном полу, заложив руки за голову так, словно он решил отдохнуть, лежит человек.

Шум голосов усиливается. Посмотрев на уровень Совета, я понимаю, в чем причина: прибыл Министр. И Совет в полном составе, все семь Советников.

Ни одна казнь на моей памяти еще не собирала весь Совет. Тем временем и люди продолжают прибывать. Даже обычно пустующие уровни сейчас заполнены. На уровнях Корпуса мелькают синие комбинезоны техников и инженеров – они тоже здесь, хотя обычно их невозможно отвлечь от работы. Я вижу, что и Школа здесь, и учителя, и дети из группы последнего Школьного года. Даже детей привели сюда сегодня.

Шум затихает в одно мгновение: Министр встает, поднимает руку – и воцаряется тишина. «Мы не можем позволить себе малодушие», – говорит он, и весь Свободный Арголис повторяет эти слова. Затем Министр переходит к истории нашего города. Сегодня здесь присутствуют дети, которые впервые увидят казнь малодушного, и, наверное, именно поэтому Министр начинает издалека.

Когда-то давно на нашем континенте располагалось множество стран, населенных разными народами. Но эпоха стихийных бедствий – бесконечная череда землетрясений, наводнений и цунами – уничтожила весь прежний порядок, весь Старый Мир. Уцелела лишь десятая часть населения. Катастрофы сплотили людей, и какое-то время казалось, что все плохое осталось позади. На месте основных эвакуационных центров выросли крупные города-государства. Арголис стал одним из трех таких полисов. Благодаря его удачному местоположению, земли Арголиса почти не затронули наводнения и землетрясения. Лишь в нашем городе сохранились поля и многовековые леса.

Другие полисы располагались на пострадавших землях. Самым крупным был Турр, и когда его ресурсы истощились, он решил захватить нас. Нам пришлось защищаться, и так начались бесконечные войны за территорию и ресурсы.

Всегда, когда думаю об этом, я начинаю злиться. После всех бед, которые нам пришлось пережить по воле природы, после того, как стихийные бедствия унесли миллионы, миллиарды жизней, люди развязали войну, как будто и не было этих утрат. Природа всеми силами пыталась стереть нас с лица земли, но у нее это не получилось – так давайте сами примемся уничтожать друг друга, почему бы и нет, это так просто, ведь нас осталось совсем немного…

Третий город-государство, Терраполис, предпочел остаться в стороне. Это был город процветающей науки. Предвидя усложнение ситуации, Терраполис начал строить комплекс бункеров – настоящий подземный город, способный вместить в себя все трехмилионное население.

Но бункеры ему так и не понадобились.

Терраполис не успел спастись. Он стал случайной жертвой чужой войны. В своем противостоянии Арголис и Турр зашли слишком далеко, пустив в ход оружие массового поражения. И они потеряли контроль.

До сих пор неизвестно, какой из воюющих городов проводил те испытания в заброшенных землях. Кому-то пришло в голову использовать технологию из Старого Мира установку, которая применялась для разгона протестующих. Она генерировала особую электромагнитную волну, вызывавшую у человека болевой шок. Кто-то решил усилить воздействие – и нашел способ увеличить мощность этой волны в несколько раз. Но этот «кто-то» ошибся в расчетах.

Установка взорвалась во время испытания, уничтожив всех, кто над ней работал. Но она успела сгенерировать мощную волну. Терраполис оказался первым городом на ее пути. У всех полисов уже тогда имелись внешние щиты на случай песчаных бурь или ураганов, но Терраполис не успел поднять их.

Несколько мгновений – и целый город перестал существовать.

Волна дошла и до других полисов, но они, получив сигнал из умирающего Терраполиса, смогли защититься.

После такой страшной трагедии война не могла продолжаться. Гибель Терраполиса изменила все, в том числе и воздух, сделав его ядовитым. Цепь техногенных катастроф в умирающем городе привела к необратимому изменению состава атмосферы – воздух стал опасным для жизни людей. Теперь в нем содержится процин – губительное для человека вещество.

Осознав, к чему привело их противостояние, Турр и Арголис заключили мирный договор, Нерушимый пакт. Солдаты Турра и Арголиса вместе хоронили три миллиона жертв их вражды. Ядовитый воздух стал еще одним напоминанием о том, как дорого людям обошлась война. Несколько десятилетий прошли в мире, без единого намека на новые конфликты. Казалось, что мирный договор на самом деле нерушим.

Нападение было подлым. Арголис ослабила эпидемия среди детей. Для маленьких детей заражение в большинстве случаев заканчивалось быстрой смертью. Министр не произносит этого вслух, но все и так знают, что вирус создал Турр. Дети – самая выгодная мишень, поразив ее, можно добиться всего что угодно. Арголис, охваченный паникой из-за детских смертей, стал легкой добычей.

Он выстоял в многолетней войне – и был захвачен всего за два дня.

Но нападавшие не учли одного: защищая своих детей, люди способны на любые, даже самые безумные поступки.

Еще до нападения всю группу риска – всех здоровых детей, чей возраст не достиг четырех лет – собрали в городском научном центре, чтобы оградить их от смертельной болезни. Самые лучшие ученые Арголиса вместе с Министром науки и медицины работали там над созданием вакцины. Научный центр находился в глубине города, и когда захватчики добрались до него, он уже был пуст, но в общем хаосе этому не придали значения.

И только позже, когда Арголис был покорен, выяснилось, что все маленькие дети исчезли.

Министру науки и медицины пришлось принять тяжелое решение – покинуть город, чтобы спасти детей, спрятаться в бункерах на территории погибшего Терраполиса. Но в плане эвакуации было одно затруднение. Арголис окружал фильтр, который защищал горожан от воздействия процина, – но за пределами города воздух по-прежнему был ядовит. В научном центре имелись средства защиты – но для всех их бы не хватило, ведь, помимо ученых, с некоторыми детьми были их близкие.

Процин не убивает, нет, он поступает намного хуже. Вызывая деградацию мозга, он медленно стирает личность. Уже через пару часов вдыхания процина резко ухудшается память, речь становится неразборчивой. День подышишь отравленным воздухом – и даже собственное имя не сможешь произнести.

Но это не остановило родителей, которые хотели защитить своих детей. Любой ценой – даже зная, что ждет их самих в конце пути.

Дорога до бункеров Терраполиса заняла почти три дня.

Так и появились силенты. Наши близкие пожертвовали собой, чтобы спасти нас, и теперь мы должны ответить им тем же. Технологии погибшего Терраполиса, какими бы развитыми они ни были, не способны обезвреживать процин и избавлять от последствий его воздействия. Только в Арголисе, в настоящем Арголисе мы сможем вылечить силентов.

Свободный Арголис – это и имя нашего подземного городка, и наша цель.

Министр науки и медицины возглавил нас. Он объединил вокруг себя восемь Советников. Но через несколько лет один из Советников решил, что незачем возвращаться в Арголис, что можно оставить все как есть. Мы занимаем лишь один бункер – а всего их под Терраполисом тридцать, и в каждом есть законсервированные хранилища с едой, одеждой, предметами быта… Запасов Терраполиса нам хватило бы на десятки, сотни лет.

Но Министр и семь членов Совета не согласились с восьмым Советником, обвинив его в малодушии. И тогда сторонники малодушного Советника устроили бунт. Они взломали Архив, информационную систему бункера, и удалили схемы всего подземного комплекса. Это позволило им безнаказанно сбежать и спрятаться – система бункеров слишком сложная, и без карты в ней невозможно ориентироваться. Мы не знаем, как отыскать малодушных в лабиринтах подземного города, зато они знают путь к нам. И среди нас есть их сторонники.

Каждый, кто повинен в малодушии, будет казнен. И это справедливо, говорит Министр. Ничто не должно стоять на нашем пути в Арголис.

Мне безразлично, что думают малодушные о возвращении в Арголис, как и то, что они делают, чтобы этого не случилось. Я ненавижу их за другое. Уничтожая схемы подземного города, они повредили файлы с личными делами. Половина силентов осталась без прошлого. Мне повезло больше, чем Рите: я знала свою мать, я не потеряла ее.

Министр продолжает свою речь, а я смотрю на куб. Стенки камеры становятся прозрачными, и человек живо вскакивает на ноги. Он потягивается, а затем поворачивается так, что я вижу его лицо.

И я сразу же понимаю, почему его казнь собрала такую толпу. Это не какой-то юнец, нет, человеку в камере уже лет пятьдесят, не меньше. Нулевое поколение. Ученый, судя по нагрудной эмблеме, нашитой на светлую рубашку. Один из наших спасителей. Весь его внешний вид говорит о принадлежности к элите нашего общества. Что могло толкнуть его на предательство?

Тем временем он поднимает голову. Его взгляд скользит по уровням. Я подаюсь вперед, жадно всматриваясь в лицо заключенного. В нем какая-то неправильность. Этот взгляд… В нем нет страха. Я вижу лишь сосредоточенность.

Обычно в этом кубе люди ведут себя совсем по-другому. Они знают, что их ждет – и боятся этого.

Процин. Двадцать минут в стеклянной камере, заполненной концентрированным процином. Двадцать минут, в течение которых малодушный превращается в силента, чувствуя все то же самое, что чувствовали наши родители, спасая нас. Это намного хуже, чем убийство, и малодушные сполна заслужили такое наказание. Потом бывшего малодушного определяют в рабочую группу силентов, он трудится на благо Арголиса – и не важно, хотел он того прежде или нет.

Я продолжаю следить за направлением взгляда заключенного. Тот явно беспокоится – но не за себя, за кого-то другого. Он пропускает уровни Школы, Корпуса, не уделяет никакого внимания уровням Нулевого поколения и Совета… Он словно ищет кого-то, и это для него очень важно.

В камере начинает клубиться легкий розовый туман. Процин запущен, и, судя по цвету, сегодня его концентрация намного выше, чем обычно.

Цепкий взгляд заключенного останавливается на уровне Смотрителей. Оглядываюсь по сторонам. Кого же ты можешь искать? Я снова смотрю на заключенного – и каменею.

Он смотрит прямо на меня. Нахмуренные брови расправились, на лице не осталось и следа беспокойства. Он смотрит так, словно узнал меня. Могу поклясться, что вижу легкую улыбку перед тем, как он разрывает зрительный контакт. Он зажимает рот руками, и сильный кашель сотрясает его тело: заключенному тяжело вдыхать концентрированный процин. Прокашлявшись, он садится на пол и закрывает глаза.

Кровавые полосы расчерчивают его подбородок, шею, обагряя воротник рубашки. Кровь из носа – первый симптом. Процин уже действует.

А затем происходит нечто невероятное.

Заключенный медленно похлопывает ладонью по груди. Дважды. Затем двумя пальцами касается виска, словно смахивая мешающую прядь волос.

Жест моих силентов.

Посмотри на меня.

Он приоткрывает глаза. Его взгляд блуждает – процин действует быстро, слишком быстро. У него почти не осталось времени, заключенный и сам это понимает. Его лицо искажается, и, повернувшись в мою сторону, он пытается что-то сказать. Конечно же, я ничего не слышу – но мне достаточно видеть его лицо.

Он выговаривает это с большим трудом.

«Я спрятал твой секрет».

# Глава 2

После казни я захожу в блок Микелины.

– Нет, ты видела?! Видела? Малодушный из Нулевого поколения! – Голос у Мики взбудораженный. Она стоит перед запылившимся зеркалом, заплетая свои длинные темные волосы в две косы. – Что же будет дальше? Еще один малодушный Советник?

Хорошо, что Мика не видит моего лица. Я растеряна. Не знаю, что и думать. Может, мне лишь показалось, что заключенный смотрел именно на меня? Что его послание предназначалось мне? Или же он мог спутать меня с кем-нибудь – он ведь смотрел на меня так, словно знал очень давно, словно я важный для него человек. Но я точно не встречала его прежде.

Все знают в лицо большинство представителей Нулевого поколения. Тех, кто благодаря защите не подвергся воздействию процина и не стал силентом, в Свободном Арголисе не так уж и много, не больше полусотни. Среди Нулевого поколения есть не только ученые научного центра, но и родители. Когда распределялись оставшиеся средства защиты, их получили те, кто обладал навыками, которые могли бы пригодиться на новом месте.

– Интересно, что он сделал? Как ты думаешь, Арника? – Мика поворачивается ко мне, поправляя эмблему на своей форме медсестры.

– Разве об этом не сказали? – Рассматривая заключенного, я отвлеклась и прослушала окончание речи Министра, в котором он должен был объявить обвинение.

Микелина хмурится, качая головой.

– Назвали малодушным, обвинили в преступлениях против Свободного Арголиса, и все. Кстати, ты заметила? Процина было слишком много, малодушный сразу стал задыхаться. И народу собралось намного больше, чем обычно, даже детей привели… – Она умолкает, разглаживая складки на форме, а я вновь возвращаюсь к своим мыслям.

Может, мне следует пойти в полицейское отделение Корпуса, в Справедливость? И что я там скажу? Этот плохой человек смотрел на меня и улыбался? Интуиция шепчет мне, что не стоит этого делать, что произошедшее нужно оставить в тайне. Но что будет, если я промолчу, а потом воспоминание об этом эпизоде всплывет в памяти в присутствии профайлера? Сокрытие информации о малодушных, да что там, вообще сокрытие любой информации – это уже нарушение закона. «Попытаетесь что-либо утаить от профайлера – это будет расценено как сопротивление Справедливости», – так говорят на каждом допросе.

Тайны для нас слишком большая роскошь.

Мой взгляд падает на небольшую фотографию в незатейливой рамке на столе у Мики. Гаспар, я и Микелина на осеннем празднике в прошлом году.

Сразу бросается в глаза, что Гаспар и Мика брат и сестра: у обоих смуглая оливковая кожа, темные, почти черные волосы и карие глаза. Я стою между ними, и на их фоне выгляжу совсем… блеклой. Вспоминаю, как в тот праздничный день Мика билась с моими тонкими и непослушными русыми волосами, пытаясь уложить их хоть в какое-то подобие прически.

Я слышу, как Мика что-то роняет, пытаясь достать коробку с верхней полки шкафа. Наконец ей это удается, и она вытаскивает из коробки настоящее сокровище.

– Туфли. На каблуках. На дежурство, – замечаю я вслух, наблюдая за тем, как она бережно затягивает ремешки. – Ты для кого так прихорашиваешься?

– У нас на уровне сегодня проверка лечебных модулей. Из Корпуса придет их главный доктор, Константин. – Микелина в сотый раз поправляет волосы и мечтательно улыбается. – Все медсестры в восторге от него, ты бы его видела, Арника! Иногда я даже подумываю согласиться на перевод в Корпус, но… – Она вздыхает. Мика хорошая медсестра, и Корпус уже давно ее приметил, но она не хочет оставлять Гаспара.

– Ты слишком хороша для них, – улыбаюсь я.

Микелина смеется вместо ответа, а затем становится серьезной.

– Ты ведь присмотришь сегодня за моим братом? Не хочу, чтобы Гаспар много времени проводил в общем блоке силентов.

– Что-то не так?

Мика хмурится.

– Другие силенты… Он все меньше и меньше похож на них, ты заметила? – Ее лицо проясняется. – Сегодня в столовой я смотрела на твою группу. Ты меняешь своих силентов, Арника. Они… Они выглядят живее. Особенно Гаспар. Он улыбается мне, представляешь? Легко, едва заметно – но он улыбается, я вижу это! И еще знаешь, в последнее время мне стало казаться… – Она глубоко вдыхает, затем продолжает: – Мне стало казаться, что я вот-вот услышу его голос.

– Мика… – Даже не знаю, что сказать ей сейчас.

Она делает шаг ко мне, всматриваясь в мои глаза.

– Гаспар… Ваши тренировки идут ему на пользу. Благодаря тебе он словно… просыпается. Поэтому я прошу тебя… Продолжай в том же духе, потому что это ему помогает.

Я обнимаю Микелину. Кажется, что она готова расплакаться.

– Тогда приготовься сводить синяки.

* * *

Обычно я иду впереди, а Гаспар следует за мной. Сегодня он обходит меня и оборачивается: догоняй. Принимаю вызов и ускоряю шаг. Так, обгоняя друг друга по очереди, мы добираемся до оранжереи в восточном атриуме.

В бункере, который мы называем Свободным Арголисом, оранжерея – мое самое любимое место. Оранжерея намного просторнее, чем Просвет, хотя и занимает меньшее количество уровней. На потолке размещены световые панели, которые заменяют растениям солнце.

Я глубоко вдыхаю и закрываю глаза. Здесь просто потрясающий воздух. Такой чистый, такой свежий… И легкий запах цветов. Мы с силентами иногда работаем здесь, пару дней в месяц. Будь моя воля, мы бы все время проводили только в оранжерее. Я вижу, как они меняются здесь, среди цветов и деревьев. Думаю, это место напоминает им о прежней жизни. Сколько бы ни говорили, что у силентов нет воспоминаний, я не верю в эту ерунду.

Когда только стала Смотрителем, я проводила все свое свободное время в Архиве: мне хотелось больше узнать о силентах. Архив создавался задолго до того, как воздух отравил процин, поэтому о силентах там нет ни слова. Но из медицинских книг и журналов я узнала, что вызываемые процином изменения в организме – это разновидность деменции, синдрома, при котором происходит деградация способности мыслить. Я читала о болезнях, сопровождаемых деменцией, и поражалась, насколько их проявления сходны с состоянием силентов – и как много у них различий. Еще я запомнила одну статью, о терапии музыкой: для больных включали музыку, которая им когда-то нравилась, и такие сеансы улучшали их состояние.

Они узнавали музыку – вот что важно!

У силентов есть одна особенность – у них хорошая двигательная память, память тела. Их легко научить выполнять какую-нибудь несложную механическую работу. Но благодаря Гаспару я обнаружила нечто интересное.

Это произошло случайно, еще когда я только начала работать с силентами. Мы убирали опавшую листву в оранжерее. В руках у силентов были безопасные грабли, и мы с моей напарницей позволили себе немного расслабиться. Один из силентов случайно чуть было не задел Гаспара длинной рукояткой граблей. Тот среагировал мгновенно – и совершенно неожиданно.

Я видела такое только в Корпусе. Когда была маленькой, я жила на другом уровне. Там иногда проходили тренировки рекрутов, и я бегала смотреть на них. Особенно мне нравились спарринги с деревянными шестами – это было похоже на какой-то волшебный танец, за которым я, затаив дыхание, могла наблюдать часами. Поэтому когда Гаспар поставил блок, встав в защитную позицию, я сразу узнала эти движения. Личный профиль Гаспара был поврежден во время Бунта малодушных, но часть информации удалось восстановить, и я узнала, что брат Мики раньше занимался боевыми искусствами. Нашлась даже фотография: юный Гаспар широко улыбается в камеру, поправляя воротник спортивной куртки. На куртке изображен тигр – символ его школы. Увидев снимок, Мика пришла в восторг; в тот же вечер она где-то раздобыла цветные нитки и попробовала вышить на рабочей форме Гаспара тигра. Гаспару понравилось, хоть получилось и не очень похоже.

В свои шестнадцать лет Гаспар был чемпионом города. Но почему-то этого оказалось недостаточно, чтобы его защитили от воздействия процина.

Мы выходим к берегу искусственного озера, и я достаю из тайника наши шесты. Гаспар становится напротив. Мы кланяемся друг другу.

Все начиналось… неуклюже. Я пыталась повторять атакующие движения, подсмотренные у рекрутов Корпуса. Наверное, это очень забавно выглядело со стороны – четырнадцатилетняя коротышка прыгает вокруг человека больше нее раза в два и охаживает его палкой.

Не скажу, что с тех пор сильно выросла – сейчас Гаспар выше меня примерно на голову, – а тогда я и вовсе была ему по плечо. Поначалу он не всегда отвечал на мои удары, мог просто застыть на месте, с отсутствующим видом. Но день за днем его защита улучшалась, движения становились четче и собранней.

Когда же Гаспар перешел в атаку, отбиваться пришлось уже мне. Спустя столько лет его тело вспомнило, как нужно двигаться. Он менялся буквально у меня на глазах. И не важно, что первое время я не выдерживала его ударов, некоторые из которых были даже весьма болезненными, поскольку Гаспар не сразу смог подстроиться под такого мелкого соперника. Результат того стоил.

А потом тренировки и для меня стали необходимостью. Я осталась единственным Смотрителем на целую группу. Нина, моя напарница, ушла в Корпус, даже не предупредив меня.

Через неделю я потеряла первого силента. Лара, пожилая женщина с длинной косой, едва тронутой сединой. Мы проходили через Просвет, где ремонтировали перила, и я слишком поздно заметила, что Лара подошла к самому краю балкона. Я тогда проплакала всю ночь. Моя мама тоже погибла из-за невнимательности Смотрителя, а я допустила смерть Лары, которая тоже была чьей-то матерью.

Тогда, после бессонной ночи, я пообещала себе, что сделаю все возможное, чтобы защитить моих подопечных. Буду тренироваться до изнеможения – ведь так я смогу ускорить собственную реакцию. Стану сильной и быстрой, очень быстрой – и тогда больше ни один силент не погибнет у меня на глазах. Я этого не допущу.

Поначалу приходилось тяжко. Я продолжала наблюдать за тренировками рекрутов, запоминать движения и пытаться отрабатывать их с Гаспаром. Он был намного выше меня, намного сильнее, и его техника отличалась от того, чему учили в Корпусе. Я стала повторять за ним, а со временем заметила, что и он в свою очередь использует некоторые приемы Корпуса. Он уже не просто воспроизводил давным-давно заученные движения – Гаспар их изменял. Так мы учились друг у друга. Все стало намного интереснее, когда он сам это осознал. Подметив, что я пытаюсь копировать некоторые его приемы, он стал показывать их несколько раз подряд, медленно, чтобы я успела понять все детали. Он показывал до тех пор, когда у меня начинало получаться.

Мы тренируемся почти каждый день. Сейчас, когда вижу, как он осторожно приближается ко мне, выжидая момент для нанесения удара, мне кажется, что не было тех дней, когда он не мог блокировать неумелый удар ребенка.

Сегодняшняя тренировка проходит не очень хорошо: я не могу сосредоточиться, и Гаспар это чувствует. Он останавливается, глядя на меня с тревогой. Затем кладет шест на землю и, подойдя ко мне, слегка касается моего плеча. Правой рукой он дважды похлопывает себя по груди.

Посмотри на меня.

Я невольно вздрагиваю.

Но нет, его пальцы касаются моего виска. Это вопрос.

Почему ты не смотришь на меня?

Потому что все, что я вижу сейчас, – это лицо малодушного, которому откуда-то был известен жест, что использую только я и мои силенты. Невероятно, но беспокойство за Гаспара заставило меня позабыть о том, что случилось сегодня.

Гаспар осторожно забирает шест из моей руки. Наблюдая, как он прячет шесты в нашем тайнике, я думаю, что никогда не привыкну к его проницательности. Он слишком хорошо меня знает. Вот и сейчас он понимает, что я не только не могу продолжать поединок, но и не хочу возвращаться обратно в жилой блок. Легко вздохнув, он тянет меня за рукав, и мы садимся у самой кромки воды. Мы с ним часто сидим здесь: я что-то рассказываю, а Гаспар слушает. Пожалуй, он единственный человек, с которым я могу поделиться всем, что у меня на душе. Конечно, еще есть Мика, задорная, веселая, легкая Мика, моя единственная подруга. Я доверяю ей – но иногда мне просто не хочется обременять ее своими неприятностями. Гаспару же я могу сказать все.

Но даже ему я не говорю ни слова о том, что произошло во время казни.

* * *

Что-то пошло не так. Едва моя голова коснулась подушки, я отключилась, провалившись в липкую темноту. Спала я неспокойно – проснувшись, обнаруживаю, что простыня подо мной сбилась в ком. Я проспала около шести часов, и обычно мне этого времени хватает, но сейчас чувствую себя совершенно разбитой.

Я нарушила традицию, впервые в течение последних нескольких лет.

До общего подъема еще пара часов, но я уже не смогу заснуть, и поэтому, быстро одевшись, выхожу из своей комнатушки в жилом блоке Смотрителей.

Самый лучший способ очистить мысли – бег.

Мне никогда не удается заснуть сразу же после общего отбоя. Поэтому я выжидаю час-полтора, когда все погрузятся в глубокий сон, а потом отправляюсь на пробежку. Я бегаю по Просвету – между уровнями есть скрытые лестницы, которые превращают мой маршрут в гигантскую спираль. В часы сна основное освещение отключают, но я уже привыкла к этой темноте, и мне хватает тусклого мерцания фонарей, обозначающих выходы к Просвету.

Когда Гаспар вспомнил, как нужно атаковать, я поняла, что мне недостает выносливости, и начала бегать. После пробежки, кстати, я засыпаю мгновенно. На самом деле мне нельзя здесь находиться – в часы сна запрещено покидать жилой блок, – но я не могу отказать себе в таком удовольствии. Порой удивляюсь, почему меня до сих пор никто не остановил, ведь в Просвете полно камер видеонаблюдения – может, ночью они тоже отключаются? Или просто меня не видно в темноте?

За два часа я успеваю несколько раз пробежаться по всем уровням, поднявшись до самого верхнего и спустившись обратно. Но, не рассчитав время, я опаздываю на завтрак и успеваю лишь запихнуть в себя бутерброд. Наскоро умывшись, я переодеваюсь и, захватив планшет, отправляюсь на рабочий уровень. От распорядителя я узнаю, что мою группу на сегодня вместо оранжереи отправляют в одну из отдаленных теплиц собирать клубнику.

Простое задание, простое и безопасное для силентов – никакого инвентаря, лишь коробки для ягод, которые я всем раздаю. Эта теплица намного просторнее, чем та, в которой мы работаем обычно. А еще здесь жарко. Я смотрю вверх, прикрывая глаза рукой. Да, свет солнечных панелей ярче, чем в нашей теплице.

Силенты расходятся по теплице, а я иду к рабочему столу в надежде, что предыдущий Смотритель оставил там что-нибудь съедобное: пропуск завтрака дает о себе знать урчанием в животе. Мне везет: нахожу пару протеиновых батончиков и тут же их съедаю. Вкус у них, конечно, так себе, но зато чувство голода затихает.

В памяти почему-то всплывает фраза, сказанная вчера Микой. «Ты меняешь своих силентов, Арника». А ведь в ее словах есть смысл. Раньше перед началом работ мне приходилось несколько раз подряд повторять порядок действий, и иногда я работала вместе с силентами, потому что они часто сбивались во время выполнения даже самых простых заданий. Сейчас они запоминают все с первого раза. Я не придавала этому значения, думая, что силенты со временем просто привыкли к своей работе, но на днях услышала в столовой, как один Смотритель жаловался другому, что провел весь день с согнутой спиной, потому что обработка земли оказалась слишком сложной задачей для его группы.

Другие силенты не меняются.

Мирра, пожилая женщина, мать Ефима, подходит ко мне и ставит рядом коробку, доверху наполненную клубникой.

И снова этот жест. Посмотри на меня.

Даю Мирре новую коробку. Мне нужно решить, что делать в связи с тем, что я увидела во время казни, и решить прямо сейчас, иначе будет поздно. Я думаю об этом все утро и никак не могу понять, что меня останавливает от визита к профайлерам. Мне нечего скрывать от Справедливости, ведь так? Пожалуй, мой самый-самый большой секрет – это незаконный бег в часы сна, но за это мне может угрожать лишь штраф. Я понятия не имею, какой секрет имел в виду малодушный. Но для него это было так важно… И этот жест – он не мог быть случайным.

Слышу, как кто-то позади меня наступает на большую сухую ветку.

Та к идти мне к профайлерам или нет? Как же здесь жарко…

Звук повторяется, и у меня по телу пробегает дрожь. Я вспоминаю, что мы не в оранжерее. Здесь не может быть сухих веток.

Тревога охватывает меня, я начинаю оглядываться, пытаясь найти источник звука. Двое силентов подходят к рабочему столу с полными коробками. Показав, куда их поставить, я, подумав, хлопаю в ладоши и указываю в сторону двери. Силенты смотрят на меня, в их глазах непонимание. Я настойчиво повторяю жест, и они, развернувшись, идут к выходу – неуверенно, постоянно оглядываясь. Я поднимаю руки и дважды хлопаю в ладоши, пытаясь привлечь внимание остальных силентов – но некоторые ушли слишком далеко и уже не слышат меня. Я прочищаю горло, чтобы окликнуть их, и снова слышу хрустящий звук, слышный уже намного громче и совсем рядом. Я поворачиваюсь в сторону звука, но тут что-то заслоняет мне обзор.

Хруст. Дребезг.

Все, что вижу перед собой, – это нелепый тигр, вышитый на спине комбинезона.

Осколки.

Они повсюду – тонкие, блестящие. Фрагмент солнечной панели рухнул прямо на рабочий стол, и осколки разлетелись во все стороны. Я слышу возглас Мирры – у нее вся рука в крови. Делаю шаг к ней, я должна помочь ей – но тут Гаспар отводит в сторону руку. В ней зажат окровавленный осколок.

Гаспар оседает на землю. На его комбинезоне расплывается темное пятно.

Я падаю на колени. Он изумленно рассматривает осколок в своей руке. Нет-нет-нет, что ты наделал, нельзя было его вытаскивать! Ты же сейчас истечешь кровью… Крови слишком много, я задыхаюсь, пытаюсь зажать рукой его рану и одновременно дотянуться до кнопки связи с медпунктом на рабочем столе, но не могу, стол слишком высокий. Тогда я вынимаю осколок из руки Гаспара и, наложив его ладони на рану на его боку, с силой надавливаю своими руками сверху. «Так и держи, хорошо? Хорошо?» Он зажимает рану, и я, вскочив, бью по кнопке. «Носилки… тяжелое ранение», – все, что мне удается выговорить. Я вновь кидаюсь к Гаспару, вновь накрываю его ладони своими руками. Как же так получилось? Ты ведь такой быстрый, как ты это допустил? Как я это допустила? Не сразу осознаю, что говорю вслух. Слезы катятся у меня по лицу. Гаспар высвобождает одну руку. Он касается своей груди, а потом указывает на меня. Слова застревают у меня в горле.

Он был таким быстрым, что успел заслонить меня. «Ты все перепутал, – шепчу я. – Ты все перепутал – это я должна защищать тебя, а не наоборот, ты все перепутал…» Он повторяет свой жест, с упрямым выражением на лице. Я улыбаюсь ему сквозь слезы. Его ресницы подрагивают. Нет-нет-нет, не закрывай глаза, смотри на меня, Гаспар, смотри только на меня, помощь уже близко! «Быстрее!» – кричу я как можно громче, увидев краем глаза, что в теплицу заходят два Смотрителя с носилками.

Мика встречает нас на пороге медблока.

– Гаспар… – Она зажимает рот ладонью. Смотрители, уложив ее брата на каталку, возвращаются к остальным пострадавшим.

– Где ваш доктор? – Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, но кроме нас здесь больше никого нет. Мика смотрит на Гаспара полными ужаса глазами и качает головой из стороны в сторону. Сейчас перед ней разворачивается ее худший кошмар, она все еще не может поверить, что это происходит на самом деле.

– Где доктор? – настойчиво повторяю я, встряхивая ее за плечи, и Микелина наконец-то переводит взгляд на меня.

– Вышел… Только что вышел на склад за лекарствами, – шепчет она, и у меня перед глазами все темнеет.

Гаспара может спасти только старший доктор медблока. Которого сейчас нет на уровне.

– Я… Я пойду за ним, – я шагаю к двери. – Я найду его, Мика, и он…

– Ты не успеешь. Гаспар столько не продержится. – Мика вновь прижимает ладонь ко рту. Ее взгляд мечется по медблоку. Резко выдохнув, она застывает на миг, затем кидается к лечебному модулю.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, глядя, как она включает экраны модуля. – Мика, ты не сможешь исцелить его! У Гаспара же нет профиля совместимости!

– Возьму чужой… – пальцы Мики порхают над клавиатурой, – с максимально приближенными показателями. Может получиться. Шанс есть. – У нее скрипучий, незнакомый мне голос. – Уходи, Арника. – Она останавливается, поднимая на меня взгляд, полный отчаянной решимости. – Ты должна уйти. Это преступление.

– Как ты запустишь модуль без доктора? – выговариваю я с трудом. Паника не дает мне дышать, сомкнув свои холодные пальцы на моей шее, она душит меня, не позволяя шелохнуться – и отпускает в одно мгновение, когда я слышу:

– Его еще не отключили после проверки.

Мика щелкает переключателем, и верх модуля плавно отъезжает. Я тут же бросаюсь ей на помощь, помогаю подвезти к модулю каталку, на которой лежит Гаспар, но Мика пытается меня остановить.

– Это ведь запрещено, и нас потом… Арника!.. Пусть это буду только я, ведь ты…

– Плевать, – перебиваю ее я. Мика кивает. – Мы спасем его. – Я помогаю ей переложить Гаспара с каталки на лежак модуля. Ловко орудуя ножницами, Мика срезает пропитавшийся кровью верх форменного комбинезона. – Мы должны спасти его. Слышишь, Гаспар? – Я наклоняюсь к нему. – Ничего не бойся. Мы вылечим тебя.

Модуль закрывается. Затаив дыхание, Мика осторожно нажимает на кнопку запуска процесса лечения. Силы изменяют мне, и я опускаюсь прямо на пол, возле модуля. Меня бьет крупная дрожь. Мика садится рядом и обхватывает руками колени.

– Солнечная панель в теплице… Она упала на рабочий стол, и осколки… Прямо веером. – Горло перехватывает, я закрываю лицо руками. – Там же наверняка есть еще раненые… Мирра…

Мика мягко убирает мои руки от лица.

– Смотрители о них позаботятся.

Я вижу, что Мика держится из последних сил.

– Не вовремя этот придурок вышел на склад, правда?.. – Ее голос срывается.

– Гаспар спас меня, – тихо говорю я. – Закрыл меня собой. Он словно… возник из ниоткуда и закрыл меня.

После этих слов я больше не могу смотреть на Мику. Это я сейчас должна истекать кровью. Но Гаспар меня опередил.

Тишина давит. Я не знаю, сколько мы просидели так, на полу, не глядя друг на друга. И вот раздается сигнал окончания программы лечения – и мы уже на ногах, по обе стороны от модуля. Он откры вается.

От страшной раны осталось лишь розовое пятно. Мы с Микой одновременно выдыхаем, и она, закрыв лицо руками, дает волю слезам. Она плачет и смеется одновременно. Гаспар открывает глаза и недовольно смотрит на сестру. Затем он пытается привстать – но Мика его удерживает, и Гаспар, вздохнув, качает головой.

Микелина замолкает. Они с Гаспаром рассматривают друг друга. Лицо Микелины меняется, она словно впервые видит своего брата. Затем Гаспар поворачивается ко мне, и я понимаю, что так удивило Мику.

Гаспар больше не силент. Он исцелился. Он улыбается, а его глаза светятся.

Я растворяюсь в этом взгляде. Гаспар знает меня. Он помнит меня. И я словно всегда знала его таким, каким вижу сейчас – с такой широкой белозубой улыбкой, с ямочками на щеках…

Но они исчезают, когда Гаспар хмурится, оглядываясь по сторонам. Он закусывает губу, словно пытаясь вспомнить что-то важное. Потом вновь смотрит на меня, беспомощно, обреченно – и припадок сотрясает его тело.

– Мика, что это? Что с ним?

Гаспара трясет все сильнее, ему больно, очень больно – и я чувствую себя совершенно бесполезной, не зная, как помочь. Мика дрожащими руками набирает лекарство из ампулы в шприц. Мне страшно, я с трудом удерживаю трясущегося Гаспара, пока Мика делает ему укол. Припадок затихает. Гаспар тяжело дышит, он весь вспотел. Он приподнимается на локте и тянется рукой ко мне. Я наклоняюсь ближе. Едва коснувшись пальцами моей щеки, он с неожиданной силой хватает меня за плечо. Он пытается сделать глубокий вдох, его лицо искажается, взгляд полон отчаяния – и тут, впервые в жизни, я слышу его голос.

– Отведи… их… домой. – Гаспар всматривается в мое лицо, и я вижу, как в его взгляде появляется надежда. – Отведи… их… – повторяет он, и его лицо расслабляется. Хватка на моем плече слабеет.

Жизнь покидает его.

На дисплее медицинского модуля светится надпись «Ошибка в программе лечения. Объект несовместим с выбранным профилем. Лечение невозможно».

* * *

На моих руках уже не осталось ни пятнышка крови, но я продолжаю ожесточенно их тереть. Почему-то сейчас мне это кажется очень важным. Я слышу, как Мика всхлипывает за стенкой: она наводит порядок в медблоке. «Ничто не должно указывать на то, что мы пользовались модулем, пока не было доктора», – единственное, что она мне сказала.

Я останавливаюсь только тогда, когда кожа на руках краснеет от слишком горячей воды. Поднимаю голову, встречаюсь глазами со своим зеркальным отражением, и мое сердце останавливается.

На моей щеке кровавый след от прикосновения Гаспара.

Его больше нет. Я потеряла его, не успела спасти.

Я с криком разбиваю зеркало рукой. Продолжаю наносить удары, когда Микелина вбегает в туалет медблока. Она пытается остановить меня, оттащить от зеркала.

«Ты не виновата!» – кричит она мне. Я задыхаюсь, позволяю ей усадить себя на пол. Она разворачивает меня к себе. «В этом нет твоей вины, слышишь, Арника?» Я качаю головой. Я ей пообещала защитить Гаспара и не справилась, нарушила обещание. Я закрываю глаза, и Мика обнимает меня. Она снова тихо плачет, уткнувшись мне в плечо.

На меня наваливается темнота.

«Ты не виновата, Арника» – слышу я из темноты.

«Не смей винить себя в его смерти!»

Голос Микелины становится все тише, а потом совсем исчезает. Вместе с ним исчезаю и я.

* * *

Мерный стук. Громкий, вызывающий раздражение. Открыв глаза, обнаруживаю перед собой ровную светлую стену. Медблок. Но не тот, в котором работает Микелина: подняв взгляд чуть выше, я замечаю на стене нечто… необычное.

Часы.

Самые настоящие механические часы, с круглым циферблатом и стрелками. Деревянный корпус и… эта штука в движении… Маятник. Не сразу вспоминаю это слово. Часы с маятником, настоящая редкость, я о таких только в книгах читала. Если верить этому раритету, сейчас почти пять часов… пять часов утра, судя по ночному освещению.

На мне только грубая больничная рубаха.

Как я оказалась здесь?

Память помогать отказывается – мысли путаются. Я не чувствую боли, лишь слабость во всем теле. Приподнявшись, я осматриваюсь – освещение в медблоке позволяет это сделать. Этот медблок не похож на те, что располагаются на уровнях Смотрителей. Просторно. Слишком просторно, понимаю я. Потолок выше, чем обычно, – это может значить только то, что я нахожусь на каком-то другом уровне. Помимо моей кровати, здесь стоят еще две, и они свободны.

Мой взгляд сталкивается с преградой. Еще одна вещь, которую я меньше всего ожидала бы увидеть в медблоке: ширма. Резная ширма с замысловатым узором. Кажется, тоже из дерева. Определенно сделана еще в Старом Мире, как и часы. Куда же я попала?

Вставать тяжело. Голова кружится, тело не слушается. С трудом добираюсь до ширмы. Отодвинув ее, обнаруживаю рабочий стол доктора. Настольная лампа, непрозрачные флаконы, какие-то распечатки, письменные принадлежности, планшет – на столе очень много вещей, но при этом на нем царит порядок. Идеальный до неестественности. Флаконы выстроены строго в ряд, бумаги сложены несколькими стопками на равном расстоянии друг от друга. Я задаюсь вопросом, что за человек нуждается в таком порядке.

Мне везет: планшет включается сам, когда я беру его в руки, и на экране высвечивается моя фотография. Видимо, доктор вносил пометки в мой личный профиль. Но везение на этом заканчивается – я не могу ничего прочитать. Требуется пароль доктора, и планшет приходится отложить в сторону. Но перед тем как экран гаснет, на нем высвечивается ряд цифр: дата и время.

Это подобно удару током. Я вспоминаю самое главное. Я потеряла Гаспара. Слезы застилают глаза, ноги подкашиваются, и мне едва удается устоять, вцепившись в столешницу. Сердце болезненно сжимается: я понимаю, что упустила шанс увидеть Гаспара в последний раз, проститься с ним.

Календарь говорит, что я провела в отключке три дня.

Церемония прощания проводится спустя сутки после смерти. Гаспара больше нет.

Его уже кремировали, и через все это Микелине пришлось пройти в одиночку. Она была одна, пока я валялась в медблоке. Я и в этом ее подвела, меня не было рядом, когда ей требовалась поддержка.

Возвращаюсь к своей кровати. Обратный путь дается намного легче – головокружение постепенно утихает. Рядом с кроватью стоит тумбочка, внутри которой я обнаруживаю свою одежду, постиранную и сложенную стопкой. А на ней – записка, крохотный клочок серой шершавой бумаги.

Круглые, аккуратно выведенные буквы. «Таким было его решение». И слезы вновь наворачиваются на глаза.

Ночное освещение становится ярче, возвещая начало нового дня – общий подъем. Я переодеваюсь в свою одежду и, машинально застелив постель, ложусь поверх одеяла, сворачиваясь клубком.

Микелина, милая Микелина… Внезапно понимаю: это правильно, что меня не было рядом. Так и должно быть. Она не винит меня в смерти брата, изо всех сил старается не винить – и все же я знаю, что теперь, глядя на меня, она всегда будет видеть человека, который не сдержал обещание, самое важное обещание в жизни.

Как мне быть дальше?

«Таким было его решение», – слышу я словно наяву тоненький голос Микелины. И как мне жить с этим решением? «Гаспар решил защитить тебя». Да, так Мика скажет, чтобы успокоить себя и меня, и будет повторять это снова и снова… Но в ее глазах я буду видеть, что где-то глубоко внутри себя она проговаривает эти слова как обвинение.

И тут другой голос звучит у меня в голове, и я с пугающей ясностью понимаю, что должна сделать.

В ванной комнате медблока я нахожу зеркало, совсем небольшое. На то, чтобы привести себя в порядок, уходит немного времени: я поправляю одежду и собираю волосы в хвост. Остается всего одна деталь…

Мой доктор так и не вернулся. Среди пугающего порядка на его рабочем столе я нахожу небольшую склянку с кофеиновыми капсулами и заимствую две штуки. Потом, никем не замеченная, покидаю мед-блок. Мне нужно вернуться на уровень силентов.

Выйдя из лифта, я сталкиваюсь с Диной, и она роняет какие-то папки. Я ей помогаю собрать их, она здоровается со мной, но я ухожу, промолчав, и на ее лице отражается недоумение, которое лишь усилится, когда Дина обнаружит вещицу, которую я незаметно сунула ей в карман. Мою эмблему Смотрителя.

«Надеюсь, у тебя все получится, Дина», – вертится у меня в голове, когда я подхожу к двум людям в темной униформе. Один из них окидывает меня равнодушным взглядом и отворачивается. На лице второго я вижу насмешку и немой вопрос: «И что тебе здесь надо, Смотритель?»

Набрав в грудь воздуха, делаю шаг вперед и отвечаю на этот вопрос:

– Я хочу вступить в Корпус.

Часть II. Кандидат

# Глава 1

Я бегу так быстро, как только могу. Волосы, прежде собранные в хвост, растрепались и облепили все лицо, влажное от пота. Настойчивые пряди лезут в глаза, и я зажмуриваюсь.

Это еще не мой предел. Мне нужно ускориться.

– Пожалуй, достаточно, – слышу я сквозь стук в ушах.

Я открываю глаза только после того, как удается восстановить дыхание. Времени на это уходит больше, чем обычно, – три дня, проведенные в постели в медблоке, дают о себе знать. Я мысленно благодарю незнакомого доктора, оставившего на своем столе кофеиновые капсулы: без них было бы намного хуже.

«Капрал Солара» – выбито на нагрудном жетоне с эмблемой Корпуса, которую вижу перед собой сейчас. Ее обладательница – высокая стройная девушка с каштановыми волосами, года на два меня старше – аккуратно снимает с меня датчики. Когда она смотрит в свой планшет, ее лицо с острыми скулами приобретает удивленное выражение.

– Давненько я не видела действительно хорошего результата на беговой дорожке.

Протягивая полотенце, она окидывает меня оценивающим взглядом, и я позволяю себе немного расслабиться. Я вытираю пот с лица. Уже лучше. Это больше не «смотрите, кто к нам пожаловал» – та насмешка, с какой Солара встретила меня, забыта. Я понимаю, что удивила ее: она не ожидала, что я вообще на что-то способна.

– С физической частью теста покончено, – Солара смотрит на наручные часы и хмурится, – но ты пришла слишком рано, второго капрала еще нет. Собеседование мы сможем начать только через полчаса.

Солара отводит меня в комнату для собеседований и оставляет в одиночестве. Присаживаясь на край металлического стула, который стоит перед широким столом, я осматриваюсь. Наверное, сама эта комната – часть теста. Она неуютна ровно настолько, насколько это вообще возможно: яркий холодный свет, бьющий прямо в глаза, серые, ничем не закрытые бетонные стены. Сидя к двери спиной, я ее не вижу, и поэтому мне кажется, что меня поместили в гигантскую коробку. Несмотря на то, что в комнате довольно просторно, стены словно давят на меня. Под потолком – две видеокамеры, которые направлены на мое место. Я неосознанно поеживаюсь, понимая, что меня ожидает.

Собеседование?

О, нет. Допрос.

За противоположной стороной стола стоят три стула, точно таких же, как этот, холодный и ужасно неудобный, на котором сижу я. Три стула – для Солары, для еще одного капрала…

И для профайлера.

Я словно получаю резкую пощечину, заставляющую окончательно проснуться. На меня наваливается осознание происходящего. Что же я делаю?

После всех событий последних дней мне не стоит приближаться к профайлерам. Я утаила информацию, которая касается малодушного преступника, промедлила, не рассказала все вовремя. Мне нужно обходить профайлеров за километр – а я сама пришла к ним и сейчас добровольно укладываю голову на плаху…

Такие мысли вызывают горькую усмешку. Видимо, во мне тоже есть крохи малодушия, которые заставляют меня бояться Справедливости. И тут где-то в глубине души рождается протест, вскипает злость на саму себя. К черту. Я буду искренней, выложу все как на духу, и будь что будет. Пусть моя судьба решится здесь, пусть профайлер определит, что я заслуживаю – наказание или зачисление в Корпус. Я готова принять любое решение.

И тут я вспоминаю, что дело уже не только во мне. Еще есть Мика, которая нарушила протокол, использовала лечебный модуль, пытаясь спасти брата. Мика, которая пыталась вылечить Несовместимого, загрузив в модуль чужой профиль совместимости. Если я начну рассказывать, как все было, то профайлер доберется и до этих воспоминаний – и тогда Мику, даже в самом лучшем варианте развития событий, лишат эмблемы медсестры.

Любимая работа – все, что осталось у Микелины, и я не могу, не имею права отбирать у нее последнее.

Ладони, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки, ногти больно впиваются в кожу. Как же быть?

Я не смогу солгать профайлеру, обмануть его невозможно. Даже если я в его присутствии просто подумаю о том, чтобы солгать, он это почувствует. Но сказать правду – значит собственными руками утопить Мику. Этого я не смогу себе простить.

В комнату заходит Солара. Занимая крайний стул слева от меня, она говорит, что собеседование скоро начнется. В ее руках планшет и какие-то бумаги. Она протягивает мне анкету, которую нужно заполнить. Видимо, это важный документ, раз его печатают на хорошей бумаге.

Ручка дрожит в моих пальцах. Я отвечаю на стандартные вопросы: имя, возраст, дата прохождения последнего отборочного теста – и тем временем лихорадочно пытаюсь придумать, как не выдать Микелину. Назад дороги нет: если сейчас встану и заявлю, что передумала вступать в Корпус, то навлеку на себя подозрения и тогда мне не отвертеться от детального допроса, который уже не будет обставлен как «собеседование».

Нужно успокоить свои мысли. Взять их под контроль.

В комнату заходит молодой человек, ровесник Солары, тоже в форме Корпуса. Второй капрал. Как только он видит Солару, на лице его появляется гримаса раздражения.

– Капрал Солара, – нехотя приветствует он ее.

Девушка закатывает глаза.

– Капрал Финн. – Она с точностью копирует его интонацию и этот взгляд, «век бы тебя не видел». – Вы по-прежнему не отличаетесь пунктуальностью.

Вздохнув, он садится, оставляя место посередине для профайлера. Едва я успеваю поставить последнюю точку в анкете, капрал Финн бесцеремонно вырывает ее из моих рук и пробегает глазами. Отложив анкету в сторону, он вздыхает и качает головой, глядя на меня с любопытством. Есть в его взгляде и доля насмешки.

– Зачем ты пришла сюда, Смотритель? Вас же вроде поголовно освобождают от обязанностей перед Корпусом. Так какого черта ты здесь делаешь?

Солара одергивает его, говоря, что нельзя начинать собеседование без профайлера, но я ее не слушаю.

Вот оно.

Почему я здесь? Почему хочу вступить в Корпус, почему именно сейчас? Мне нужно ухватиться за эту мысль, сосредоточиться только на ней, задвинув остальное на второй план, спрятав все, что связано с прежней жизнью. Нужно правильно расставить акценты – и тогда меня не смогут поймать на лжи, потому что мне и не придется лгать.

Когда дверь открывается и появляется профайлер – та самая девушка, которую я видела в столовой, – страх уже отступает. Она садится напротив. Глубоко вдохнув, я расправляю плечи и, глядя профайлеру прямо в глаза, протягиваю ей руку ладонью вверх. Финн кашляет. Судя по его лицу, он не ожидал, что я буду настолько открытой – ведь при физическом контакте профайлер способен увидеть намного больше.

Солара кладет перед профайлером лист бумаги и ручку, затем зачитывает номер моего личного профиля и сообщает: – Кандидат Арника, восемнадцать лет. Бывшая профессия – Смотритель.

На видеокамерах загораются зеленые лампочки. Допрос начался.

* * *

Седые волосы, большие светлые глаза – слишком светлые, чтобы их можно было назвать серыми. Прозрачное стекло. Она вся кажется прозрачной – мертвенно-бледная кожа девушки напротив меня настолько тонкая, что на тыльной стороне ее узкой ладони я отчетливо вижу синий рисунок вен.

Я непроизвольно вздрагиваю, когда ледяные пальцы смыкаются на моем запястье. Я вижу, как лицо профайлера мгновенно меняется, как она сбрасывает с себя странное оцепенение, как ее стеклянный взгляд оживает. Ее глаза загораются жизнью. Моей жизнью.

– Не пытайтесь что-либо утаить от профайлера – это будет расценено как сопротивление Справедливости, – монотонно бубнит Финн. – Все ли ответы в вашей анкете являются правдивыми?

Я молча киваю.

– Есть ли что-то, что вы бы хотели поведать нам перед лицом Справедливости?

– Я никогда не хотела в Корпус, – выпаливаю я, и лицо Финна вытягивается от удивления. Солара усмехается, бросив быстрый взгляд на профайлера.

– И вы говорите об этом так открыто?

Я пожимаю плечами:

– Решила быть искренней.

– За такую искренность можно получить обвинение в малодушии, – цедит сквозь зубы Финн.

Я качаю головой и киваю на профайлера, которая не сводит с меня взгляда:

– Справедливость этого не допустит.

– К вопросу о малодушных. – Солара смотрит в свой планшет. – Как вы к ним относитесь?

Я вспоминаю Риту, которая не знает, жива ли ее семья. Вспоминаю сотни силентов, прошлое которых утрачено из-за диверсии малодушных.

– Я их ненавижу, – говорю я, наблюдая за тем, как мои эмоции передаются профайлеру и как ее ладонь, лежащая на столе, сжимается в кулак.

– Тогда как объяснить вашу неприязнь к Корпусу? – этот вопрос звучит от Финна.

– Нет никакой неприязни, – говорю я.

– Ложь. – Хриплый голос профайлера звучит одновременно с моим. Глаза седовласой девушки сужаются, она тянется к ручке, и я быстро прибавляю:

– Ладно-ладно, неприязнь была. – Ненадолго замолкаю, пытаясь подобрать правильные слова. – Мне… Мне всегда нравилось заботиться о силентах. На самом деле… я была счастлива с ними, была счастлива работать Смотрителем. Это то, что имело для меня смысл. Каждый из силентов пожертвовал собой, чтобы мы могли жить – а весь Свободный Арголис словно забыл об этом.

– О силентах заботятся, – с явным возмущением начинает Солара, – они живут в хороших условиях…

– Все всегда достается Корпусу, – перебиваю я ее. – Отсюда и неприязнь. Из-за Корпуса почти все вокруг, почти весь Арголис считает, что если ты стал Смотрителем, то только потому, что не захотел идти в Корпус. И никому даже в голову не приходит, что кто-то выбрал эту работу потому, что она ему понравилась.

– Нина… – вновь подает голос профайлер.

Оба капрала синхронно поворачиваются к ней, затем снова устремляют глаза на меня.

– Кто такая Нина? – интересуется Финн.

Вопрос вызывает у меня нервную улыбку.

– К неудачникам относят каждого, на ком нет формы Корпуса. Та к говорила Нина, моя напарница. И она была права. Уже тогда мало кто хотел носить комбинезоны Смотрителей, а сейчас желающих вообще по пальцам сосчитать можно. – Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. – А однажды Нина ушла в Корпус. Мы и вдвоем-то не всегда могли уследить за всей группой, а она оставила меня одну, хотя понимала, что я не смогу справиться в одиночку, и я… В первые же дни я потеряла силента. Потому что Нина ушла, переложив на меня ответственность за два десятка жизней. Я при каждой возможности строчила письма Советнику Моро, просила направить мне в помощь второго Смотрителя, но раз за разом вместо хоть какой-то помощи получала вежливую отписку, жалкий клочок второсортной бумаги с пустыми словами, смысл которых сводился к тому, что, пока мои силенты не мрут как мухи, все хорошо, я могу работать с ними и в одиночку! – Забывшись, я с силой ударяю ладонями по столу, да так, что Солара вздрагивает. – Вот вам и вся забота о силентах!

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как колотится сердце. Слишком близко. Слишком больно. Но следующий вопрос Солары застает врасплох, остужая мой пыл.

– А разве сейчас вы делаете не то же самое? Придя сюда, вы тоже бросили своих силентов. Став рекрутом, вы больше не сможете быть Смотрителем, вам найдут другую работу на вторую половину дня…

Замешательство. Я бы даже не подумала посмотреть на ситуацию с такой стороны, а ведь это очевидно.

– Знаю. Это… другое. – Я качаю головой. – Я – не Нина. Я по-прежнему забочусь о силентах. И сейчас лучшее, что я могу сделать для них, это уйти. Потому что я хочу наконец-то быть услышанной. – О, теперь меня услышат, еще как услышат. Не удивлюсь, если у моих силентов появятся сразу три Смотрителя. Мика была права: в моей группе и правда были родственники влиятельных людей, которые теперь сообща сделают все возможное, чтобы группа и дальше оставалась самой безопасной.

Нужно было додуматься до этого раньше, а не писать бесполезные письма. Тогда бы…

Профайлер вздрагивает, до боли стискивая мое запястье. Другой рукой она вновь тянется к ручке. Зря я заговорила о силентах.

Вина. Профайлер ее уже нащупала, она ее уже переживает – я вижу отголоски собственных чувств в ее глазах. Как бы ни пыталась, я не могу спрятать Гаспара. Зажмурившись, я вижу перед собой его лицо, его легкую, едва заметную улыбку.

– Я никогда не хотела в Корпус, – отчаянно повторяю я как заклинание. – Думала, это хорошо, что я – Смотритель, это правильно, что я забочусь о людях, а не учусь тому, как их убивать. Думала, если постараюсь делать все возможное, чтобы силентам было хорошо здесь, если буду заботиться о каждом из них, то внесу свой вклад, помогу всем нам скорее вернуться домой, в Арголис.

Говорить тяжело, голос дрожит, и я прерываюсь, чтобы сделать глубокий вдох. Гаспар с окровавленным осколком в руках оседает на землю – я словно вернулась в тот момент и застряла в нем, и теперь он повторяется бесконечно. Гаспар корчится в припадке на лежаке лечебного модуля. Гаспар касается моего лица, оставляя кровавый след. Гаспара покидает жизнь.

Правда в том, что я не смогу сейчас вернуться к Смотрителям. Не после того как потеряла Гаспара. Я не смогу просто… идти дальше.

Хватка на моем запястье неожиданно слабеет, и я чувствую легкое поглаживание по руке, которое вытягивает меня из воспоминания. Все, что вижу перед собой, открыв глаза, – это слеза, скатывающаяся по щеке сидящей напротив девушки с седыми волосами. Она видела все это, пережила вместе со мной. Сейчас профайлер словно зеркало, в котором отражается моя душа. Все мои чувства, все эмоции – вот они, на поверхности. Я нахожу среди них решимость и, уцепившись за нее, позволяю ей наполнить меня. Только решимость сейчас может помочь мне дойти до конца.

– Но я ошиблась. Силентам нужна вовсе не забота. – Мой голос больше не дрожит, с каждым словом он набирает силу. – Все, что я делала, лишь облегчало их существование. Если на самом деле хочу помочь силентам – я должна отвести их домой. Вылечить их, вернуть им все, что они потеряли. Вернуть им жизнь. Поэтому я хочу в Корпус. Хочу, когда придет время, сражаться за Арголис.

– И отдать жизнь за него?

Вопрос задает Финн. Нотка сарказма звучит в его голосе: кажется, несмотря на присутствие профайлера, он по-прежнему не воспринимает меня всерьез.

Смотрю ему прямо в глаза.

– А вы готовы сделать то же самое, капрал Финн?

От зрительного контакта его передергивает, но он пытается это скрыть. Краем глаза я замечаю кривую усмешку на лице Солары.

– Не задавай вопросов, на которые не можешь ответить сам, Финн, – говорит она неожиданно тихим голосом.

Финн отчего-то бледнеет и, немного помедлив, обращается ко мне:

– Полагаю, мы закончили.

Профайлер отпускает мою руку. Ее взгляд тут же стекленеет. Даже не глядя на него, она что-то пишет на листе бумаги, затем пододвигает его к Соларе. Профайлер встает, и Финн поднимается вместе с ней, намереваясь проводить. Уходя, девушка смотрит на меня, и на мгновение я замечаю что-то странное в ее глазах, – интерес? сочувствие? – но они снова становятся пустыми.

Солара с озадаченным видом рассматривает лист, оставленный профайлером. Что-то явно не так, как должно быть. Дверь хлопает за моей спиной. Финн вернулся. Заняв свое место напротив меня, он подается к Соларе, желая посмотреть, что написала профайлер – и вздрагивает, когда дверь хлопает вновь.

– Добрый день, капралы, – говорит вошедший, и я боковым зрением вижу вытянутую руку с зажатым в ней жетоном. Сильное удивление меняет лица Финна и Солары, и я подавляю желание обернуться – кажется, мне этого лучше не делать. Солара, убрав в сторону записи профайлера, встает и выпрямляется, вытягивая руки по швам; Финн делает то же самое. Я же совсем не знаю, как себя вести. Взгляды капралов ясно говорят, что за моей спиной кто-то важный. Кто-то, кого они совсем не ждали.

– Приветствую вас, командор, – в голосе Солары слышно волнение. – Н-но… Я же посылала запрос Виктору, нам нужна проверка на рендер-совместимость…

– Сомневаетесь в моей компетенции? – визитер хмыкает. – Не беспокойтесь, капрал. Сегодня я проведу проверку.

Он проходит к свободному стулу и садится, опуская на пол свой рюкзак. Увидев лицо вошедшего человека, я с трудом сдерживаю возглас изумления. И тут же мысленно благодарю Финна и Солару за то, что они так вовремя закончили расспрашивать меня, и профайлера уже нет в комнате.

Потому что этот человек – еще один мой секрет.

# Глава 2

Мы с Гаспаром тренировались уже года два, когда спарринги рекрутов перенесли на другой, закрытый уровень, куда я уже не могла пробраться, чтобы за ними понаблюдать. Нужен был какой-то новый источник информации, и я отправилась в Архив. Но там меня ожидало большое разочарование.

«Для того чтобы получить доступ к данному разделу Архива, поднесите к считывателю информационного терминала свой идентификационный браслет». Боевые искусства – только для Корпуса, если вкратце. Во всем Свободном Арголисе идентификационные браслеты носят только курсанты… И силенты. Полезная штука, эти браслеты. Не наша технология – еще одно изобретение Терраполиса, которое мы нашли здесь. Силентам браслеты, конечно, нужны не для идентификации. Помимо того, что они помогают следить за их самочувствием, в браслетах хранятся все медицинские рекомендации, касающиеся режима питания, сна и так далее. Силент приходит в столовую, подносит руку к считывателю, и ему добавляют в еду все необходимые витамины. Да, следует признать, что на их счет я погорячилась: Свободному Арголису все-таки не плевать на силентов. Ефим, техник, отдавший мне планшет, когда-то давно показал мне, как обходиться с этими браслетами – его мать часто отбивалась от группы, отправляясь в самовольные прогулки, а немного поколдовав за планшетом, можно было, зная код, отследить местоположение браслета.

Я тогда засиделась в Архиве до позднего вечера, пытаясь убедить информационный терминал в том, что единственный браслет, код которого я помнила наизусть – браслет Гаспара, – принадлежит курсанту. Мне казалось, что у меня вот-вот получится, и я увлеклась настолько, что даже не заметила, что ко мне кто-то подошел.

– Вообще-то это преступление, – прозвучало за моей спиной.

Позади меня, скрестив руки на груди, стоял молодой человек, явно старше меня года на три-четыре. На его одежде не было никаких знаков различия, поэтому я не смогла определить, кто передо мной. Смотритель? Техник? Инженер? Учитель? Точно не курсант – те вечно кичатся своим статусом, не расставаясь со своими жетонами ни на секунду. Да и в Архив курсанты почти не заглядывали.

Серые глаза с недовольным прищуром изучали экран терминала.

– Бессмысленное преступление. Ты не сможешь обойти защиту, – продолжил незнакомец, и я мысленно попрощалась со всем, что мне было дорого. Только после его слов до меня дошло, что я только что пыталась взломать Архив.

Взломать. Архив.

После Бунта малодушных подобные правонарушения карались с максимальной строгостью.

– Наверное, мне как добропорядочному гражданину Свободного Арголиса следует сообщить об этом куда положено? – Молодой человек перевел взгляд на меня, и, всматриваясь в его лицо, я вдруг поняла, что он говорит это не всерьез. Он почему-то не собирался меня выдавать, ни на мгновение не сомневаясь в своем решении. Это открытие вызвало совершенно неуместную улыбку на моем лице. Незнакомца моя реакция явно озадачила. – Ты ведь не из Корпуса. Тогда зачем тебе нужен этот раздел? – поинтересовался он, кивая на терминал.

– У всех свои увлечения, – вырвалось у меня, прежде чем я подумала, что стоило ответить повежливее, ведь он мог и передумать насчет меня. Но мой ответ, видимо, не сильно его задел.

– Как скажешь.

Усмехнувшись, он закатал рукав и прикоснулся запястьем к считывателю терминала. Я завороженно наблюдала, как на экране высветились слова: «Вам необходим неограниченный допуск?». Молодой человек покачал головой и выбрал нужный мне раздел Архива.

Я помню, что тогда, в Архиве, даже не видела, как он ушел – просто сидела, уставившись на экран информационного терминала, пытаясь осознать произошедшее. Неограниченный допуск. Рядовые курсанты его точно не имели. После Бунта малодушных самые важные разделы Архива были зашифрованы с помощью сложных алгоритмов на случай последующих атак. Я часто думала о том, кто мог быть удостоен такого полного, безоговорочного доверия. Теперь я знаю.

Я смотрю на жетон, который визитер вновь прикрепил на карман. «Нестор» – выбито под эмблемой командора. Теперь я знаю его имя.

Прошедшие годы изменили его. Казалось бы, он остался почти таким же, лишь черты красивого лица стали немного резче, тверже – но изменилось что-то неуловимое, что-то, что уже не позволяет мне полностью соотнести образ из воспоминаний с человеком, сидящим напротив. В моих воспоминаниях он совсем другой: мягкая усмешка, хитрый прищур серых глаз. Сейчас его взгляд холоден и равнодушен.

Тогда, в Архиве, я смогла скопировать на свой планшет весь раздел, посвященный боевым искусствам: он оказался совсем небольшим. Но чего там только не было! Техника ударов, удушающие приемы, захваты, подсечки… Гаспар сначала заметно противился, даже отказывался выполнять упражнения со мной. Я видела, что он беспокоится за меня, боится, что нечаянно причинит мне боль. Мне понадобилось много усилий, чтобы убедить его, что я могу быть хорошим соперником…

Я понимаю: еще немного – и я разрыдаюсь, прямо здесь. С большим усилием – но я все же заставляю себя перестать думать о Гаспаре, спрятать его образ как можно дальше, и вернуться мыслями к Нестору. Сейчас он может все испортить. Одно его слово способно лишить меня шанса попасть в Корпус.

Каждый раз, разбирая материалы Архива, я вспоминала тот день. Почему Нестор это сделал? Ведь он не просто не сообщил о моем проступке, хотя был обязан – наоборот, он мне помог. Вопрос не давал мне покоя, но сейчас, глядя на командора, я не хочу спрашивать его об этом.

Нестор, каким я вижу его сейчас, вряд ли помог бы мне в тот день.

Он окидывает меня безразличным взглядом и берет из рук Солары планшет.

– Значит, ваш кандидат – бывший Смотритель? Профайлер ее уже одобрил?

Солара молча кивает.

– Забавно… – бормочет Нестор, просматривая мой профиль. – Забавно, – уже громче повторяет он, и его брови ползут вверх. – Кто проводил тест на физическую подготовленность? – обращается он к капралам.

Солара протягивает распечатки результатов, оставляя лист профайлера у себя. Нестор просматривает их, и выражение удивления на его лице становится все отчетливее.

– Вы уверены, что ничего не напутали?

Солара хмурится.

– Что-то не так? У нее же хорошие результаты.

– Слишком хорошие. Особенно для Смотрителя. Такие результаты невозможны без постоянных тренировок. А я что-то не вижу здесь отметок о посещении общих спортзалов. Капрал Солара, а вы не задавались вопросом, для чего Смотрителю такая физическая форма? И как она ее поддерживает?

– Это очень тяжелая работа, – вставляю я и тут же осекаюсь под пристальным взглядом. Нестор в упор рассматривает меня, и мне становится неловко. Я понимаю, что он не помнит меня, и отчего-то чувствую странное разочарование. Конечно, с тех пор прошло много времени…

– Подозреваете, что она диверсант малодушных? Если это так, то я даже не удивлюсь, – неприятно улыбается Финн.

Солара, хмыкнув, наконец протягивает командору лист с записями профайлера. Я наблюдаю за тем, как по мере чтения лицо Нестора меняется, едва заметно – ему хорошо удается скрывать свои эмоции, но не от меня, я все равно вижу его недоверие, вижу, как оно сменяется удивлением.

– Капрал Финн… Кажется, вам стоит забрать назад ваши слова о малодушии, – медленно говорит он, поднимая глаза.

На лице Финна отражается недоумение – такое явное, такое громкое. Солара наблюдает за Финном с торжествующим видом, даже не скрывая улыбки.

– Это оценка профайлера? Ее рекомендовали? Ее оценили как рекрута? Ей хватило баллов? – быстро проговаривает Финн.

– Более чем, – отвечает Нестор, не сводя с меня взгляда. – Ее оценили как курсанта. Она прошла Переход.

Пауза. Все смотрят на меня. Я замираю, боясь пошевелиться.

– Я… Я не понимаю, что это значит, – честно признаюсь я. Голос не слушается. – Это… хорошо?

Я обескуражена, потому что знаю, что такое Переходный тест и насколько он важен для рекрутов. Знаю, что Рита целых три года не может его пройти.

– Тоже не понимаю, – говорит Финн, обращаясь к Соларе. – Как вообще так вышло, что профайлер засчитала ей собеседование как Переходный тест? Та к разве можно? Она ведь еще даже не рекрут?

Солара пожимает плечами:

– Вспомни предыдущие приемные кампании. Мы такое уже видели, и не раз. Некоторые кандидаты получали высокую оценку у профайлера, некоторые со Школы не вылезали из общих спортзалов, и их физические показатели уже при поступлении отвечали требованиям Перехода… Но у каждого из них вторая оценка была недостаточно высокой.

– Одной лишь физической силы рекруту недостаточно, чтобы его приняли в курсанты. Корпус должен состоять из людей, чей дух будет так же силен, как и тело, и только так мы сможем одержать победу, – медленно, словно вспоминая заученные строки, произносит Нестор. – Та к говорит Министр перед каждым Переходным тестом, – прибавляет он.

– По мнению профайлера, дух кандидата Арники уже достаточно силен. – Солара мягко улыбается. – А я подтверждаю, что ее физические показатели также соответствуют требованиям Перехода. Кое в чем, конечно, самый минимум, но общей картины это не меняет. Она прошла Переход.

– И что нам теперь делать? – интересуется Финн у Нестора.

– Для начала нам нужно выполнить стандартный протокол. Третий этап собеседования – проверка на рендер-совместимость, – замечает Солара.

Нестор кивком подтверждает правильность ее слов и вновь обращается к моему профилю. Отыскав нужный раздел, он пробегает его глазами и хмурится.

– У нас проблемы, – он смотрит на меня. – Я понял, откуда такие физические показатели, зачем ей нужно было так… следить за собой. – Его взгляд по-прежнему бесстрастен, но теперь я различаю в нем сочувствие, самую малую толику. Нестор медлит, видимо, пытаясь подобрать слова, и я холодею, догадываясь, что он скажет дальше.

– Что не так? – Солара хмурится.

– Кандидат Арника действительно достойна формы Корпуса. Но… Мне жаль, Солара, – Нестор переводит взгляд на капрала. – Она не подвергалась Ускорению. Она Несовместимая.

* * *

Арголис – вот где мой настоящий дом. Не этот тесный бункер под мертвым городом, названный Свободным Арголисом, а тот прекрасный город под открытым небом, который нам пришлось оставить. Мне было три года, когда мы бежали из захваченного Арголиса. Я хорошо помню свой страх. В научном центре было много детей, и все кричали, так громко… Мама была со мной, качала меня на руках, пытаясь успокоить, но я кричала, кричала вместе со всеми…

А потом я заснула, а проснулась уже в другом месте. И мама больше никогда не брала меня на руки.

Но сейчас не это главное.

Мне было уже три года, когда мы оказались здесь, в бункере. И это можно назвать самым большим невезением за всю мою жизнь.

До бункеров дошла толпа силентов и горстка ученых, сопровождавших маленьких детей. Детей было очень, очень много, а заботиться о них было некому. Нам повезло, что Терраполис был городом науки: в его бункерах обнаружилось множество замечательных технологий, о каких мы прежде не знали. Можно сказать, что нас спасла именно одна из этих технологий. Зал Ожидания был только в самом первом бункере, поэтому мы в нем и остановились. Зал Ожидания, рассчитанный на несколько тысяч человек, был создан для людей, страдавших неизлечимыми болезнями, с которыми не могли справиться лечебные модули. Больного человека помещали в стазис-кабину, которая останавливала для него время. Он мог пробыть там сколько угодно, пока врачи не найдут способ излечения. Я читала, что зал Ожидания наверху, в самом Терраполисе, был в десятки раз больше – но все, кто там находился, погибли во время Волны.

Детей, кроме самых старших, которые уже умели ходить и говорить, поместили в Ожидание. Я была среди тех, кого оставили бодрствовать. Я помню, что за нами присматривали две женщины, помню, как они пытались приучить нас есть невкусные протеиновые батончики. И помню, как они приводили к нам силентов, наших родственников, я бросалась обнимать свою маму, а она лишь равнодушно смотрела на меня…

А потом, через полтора года, наши ученые изобрели Ускорение.

Они взяли за основу технологию Терраполиса – инкубатор, который позволял в краткие сроки вырастить взрослое животное. Самих животных в бункере не было, видимо, их просто не успели завезти. Наши ученые усовершенствовали эту технологию таким образом, чтобы в течение двух месяцев младенец мог превратиться в тринадцатилетнего подростка. К сожалению, подвергнуться Ускорению могли лишь те дети, которых оставили в стазисе, в зале Ожидания. Маленькие дети. Я уже была слишком взрослой для этой программы. Детей стали будить небольшими группами, ускорять их – и вскоре за мной и за такими как я присматривали уже не взрослые, а ускоренные подростки.

– Черт, – Солара отвлекает меня от моих мыслей раздосадованным хлопком по столу. – Выходит, у нее нет профиля совместимости, необходимого для лечебного модуля.

Я вздрагиваю, услышав о лечебном модуле. У меня никогда не было ни переломов, ни серьезных болезней – и поэтому порой я совсем забываю о том, что я тоже Несовместимая. Как Гаспар. Окажись я на его месте, меня бы тоже не спасли.

Лечебный модуль способен залечить самые страшные повреждения за считанные минуты – но только если у тебя есть профиль совместимости… А его можно составить только в процессе Ускорения. Слишком много времени на это уходит, ведь профиль совместимости – это как резервная копия, цифровой слепок организма, который содержит информацию о каждой клетке. Это работает так: ломаешь, например, правую руку, и модуль восстанавливает ее в соответствии с профилем. Если в последний раз твой профиль обновляли два года назад – что же, получишь руку двухгодичной давности, и она может оказаться меньше, чем левая, забавно, правда?

Наши ученые пытались найти способ сократить время составления профиля, чтобы можно было лечить и других людей, не только Ускоренных. Терраполис же не знал технологии Ускорения, но модули ведь как-то работали. Но за пятнадцать лет, что мы здесь, этот способ они так и не нашли.

– Шанс невелик, – говорит Финн с ухмылкой. – Несовместимая вряд ли потянет рендер.

– Я все равно настаиваю на проверке рендер-совместимости. – Солара скрещивает руки на груди.

Нестор пожимает плечами.

– Не вижу в этом смысла, – говорит он. – Все команды курсантов уже укомплектованы. Даже если она сможет удержаться в рендере, что маловероятно, – вряд ли кто-то из капралов захочет взять в отряд Несовместимого.

– Который, вдобавок, не был рекрутом, – добавляет Финн, с довольной ухмылкой посмотрев на Солару.

– Твой кандидат непригоден, Солара.

Слова Нестора звучат как приговор. Меня окатывает волна внезапного гнева. Ладони сжимаются в кулаки. Плевать, что однажды Нестор помог мне, – сейчас я хочу вскочить и накричать на него, врезать ему по спокойному, бесстрастному лицу. Он не может, не должен так говорить! Но мне становится легче, когда я перевожу взгляд на Солару. Ее упрямое выражение лица говорит о том, что для меня еще не все потеряно. Прикусив губу, она смотрит на меня, качая головой. Затем, неожиданно усмехнувшись, капрал Солара переводит взгляд на Финна.

– Я возьму ее. – В ее голосе звучит вызов. «А на это ты что ответишь, Финн?» – читаю я в ее горящих глазах и понимаю, что она делает это не потому, что я хороший кандидат, и не потому, что вдруг прониклась ко мне симпатией. Она поступает так наперекор Финну. Нестор, видимо, тоже это понимает.

– Теперь мне ясно, почему Виктор попросил подменить его, едва услышав ваши имена, – вздыхает он, затем более строгим голосом прибавляет: – Ваши выяснения отношений здесь совершенно неуместны. Капрал Солара, я посоветовал бы вам как следует обдумать ваше решение.

– Командор Нестор, мое решение окончательное. Я возьму ее в свой отряд.

Нестор заглядывает в свой планшет.

– Согласно моей информации, ваш отряд уже укомплектован.

– Ей уже достался Берт, а она еще и Смотрителя с несовместимостью хочет взять. Не видать тебе в этом году хорошей статистики, – говорит Финн с притворным сочувствием в голосе.

– Рада, что ты все еще интересуешься моими делами, Финн, – язвительно отвечает ему Солара и поворачивается к Нестору. – Но он прав. У меня в отряде Берт, который еще не может участвовать в спаррингах. Зато, согласно правилам, в таком случае разрешено взять еще одного человека.

Нестор неожиданно улыбается:

– Умный ход, капрал Солара. Возьмете Смотрителя в отряд – и всеобщее внимание тут же переключится на нее, а Берта все оставят в покое.

– Но я не… – пытается возразить Солара, но Нестор жестом приказывает ей не перебивать.

– Это действительно умный ход. Но подумайте вот о чем: в словах Финна есть доля правды. У вас в отряде Берт, с которым явно будут проблемы. Я не спорю, у Берта огромный потенциал. Может быть, он есть и у этого кандидата, но представьте, сколько времени вам придется потратить на них обоих. Возможно, однажды они смогут стать достойными курсантами, но сейчас их присутствие в вашем отряде сильно ослабит его как боевую единицу. – Нестор качает головой. – Я бы не стал ее брать.

Солара медлит с ответом, и я невольно задерживаю дыхание. Слова командора поколебали ее уверенность и заставили задуматься.

– Будешь нянчиться сразу с двумя? Думаешь, справишься? – Финн смеется. – Тогда приготовься постоянно проигрывать.

Солара выпрямляется. Я вновь хочу от всего сердца поблагодарить Финна, теперь уже за то, что он не умеет держать язык за зубами, потому что Солара говорит мне:

– Потянешь рендер – и ты в моем отряде.

* * *

Я никогда прежде не проходила проверку на рендер-совместимость, поэтому слабо представляю, что меня ждет. Нестор достает из рюкзака небольшой кейс. Раскрыв его, он вынимает визор, целиком сделанный из какого-то прозрачного материала, и кладет его передо мной. Когда я надеваю его, Нестор нажимает на одну из широких дужек – и на пару мгновений все перед моими глазами заволакивается туманом.

– Подстройка визора завершена. – Командор зачем-то снимает свой идентификационный браслет и быстрым движением защелкивает его на моей руке. Затем он протягивает мне на ладони два шарика-наушника. Я вставляю их в уши. Они лишь немного ухудшают слышимость, и больше ничего.

Нестор просит меня встать на свободное место и, заглянув в свой планшет, кивает:

– Браслет в процессе подключения. Датчики в наушниках активированы. Капрал Солара, проследите за физическими показателями. – Он отдает ей планшет, а сам ставит на колени раскрытый кейс. – Перехожу к погружению.

Нестор нажимает какую-то кнопку внутри кейса – и я чувствую, как наушники теплеют и увеличиваются, полностью перекрывая слуховой проход. Все звуки исчезают. Еще мгновение – и я слепну, проваливаясь в кромешную темноту.

Я лихорадочно оглядываюсь по сторонам, пытаясь хоть что-то разглядеть. Но нет, ничего не вижу и не слышу, вокруг лишь пустота, бездонная тьма. Я пытаюсь что-то сказать – но даже собственный голос словно перестал существовать. Я теряю себя, мне кажется, что темнота вот-вот меня поглотит. Я задыхаюсь, нечем дышать, воздуха не хватает. Ноги подкашиваются, и я на что-то падаю, едва успевая выставить руки вперед.

– У нее паника. Пульс зашкаливает. – Взволнованный голос Солары едва слышно, словно она находится где-то очень далеко. – Ее сейчас выкинет!

– Закройте глаза и успокойтесь, – звучит голос Нестора совсем рядом.

Я следую его совету и, закрыв глаза, успокаиваю дыхание. В области виска неприятно покалывает, и я слышу бешеный стук собственного сердца, который постепенно замедляется.

Под моими ладонями что-то мягкое.

– Показатели стабильны. Можешь открыть глаза, Арника, – говорит Солара, и я осторожно их приоткрываю.

Что-то яркое, желтое и красное. Приподнявшись на руках, я понимаю, что это разноцветные опавшие листья, они здесь повсюду. Повернувшись, вижу дерево, но не такое, как деревья в нашей оранжерее, а очень старое, с широким стволом. Головокружение все еще ощущается, поэтому поднимаюсь с большим трудом. Задираю голову, желая увидеть, какой высоты это дерево, – и замираю. В памяти всплывает нужное слово: лес. Я вижу вокруг себя много, очень много других деревьев, таких же старых и необычайно высоких, тянущихся к серому небу.

– Скоро будет дождь, – говорю я дрожащим голосом. И повторяю: – Скоро будет дождь.

Я вспоминаю, что где-то рядом по-прежнему находятся Нестор, Финн и Солара.

– Это место… Оно существует на самом деле? – стараясь, чтобы голос больше не дрожал, обращаюсь к невидимым наблюдателям.

– Не отвлекайтесь. Скоро будет моя любимая часть. – Голос Финна непривычно мягок.

Ступая вперед, я слышу, как сухие листья мягко шуршат у меня под ногами. Волшебный звук. Делаю еще шаг, и еще – только для того, чтобы услышать его вновь. Внезапный порыв ветра подносит маленький листок, который падает, кружась перед моим лицом. Я ловлю его и подношу к глазам и, только рассматривая тонкие зеленоватые прожилки на темно-красном фоне, вспоминаю, что больше не бывает туч серого цвета. С гибелью Терраполиса изменилась атмосфера – процин окрасил небо в карминно-красный цвет, как у этого листа.

Странный звук, шорох, который набирает силу. Дождь. Я чувствую, как на меня падают первые капли, и, закрыв глаза, глубоко вдыхаю, пытаясь запомнить запах осеннего леса. Я подставляю дождю лицо, и… И все заканчивается.

Когда открываю глаза, я вновь обнаруживаю себя в комнате, которая теперь кажется совсем тесной. Смотрю на свою руку, в которой мгновение назад держала листочек, но, конечно же, в ней ничего нет. Я снимаю визор и осторожно кладу его на стол, затем вынимаю из ушей уменьшившиеся наушники.

Финн, зайдя за спину Нестору, смотрит на результаты теста и ухмыляется:

– Зрение, слух, обоняние, осязание – она целиком воспринимает рендер. – Он поднимает голову. – Теперь тебе от нее не отвертеться, Солара.

Та снимает с моей руки браслет и возвращает его командору. И только потом задает волнующий нас обеих вопрос:

– Что это было? В самом начале, командор, что с ней было? Как будто она впервые в рендере.

– Та к и есть. – Голос хрипит, и я кашляю.

– Вы никогда не были в рендере? – удивляется Финн. Я отрицательно качаю головой. – Даже в Школе?

Его вопрос кажется мне странным.

– Будь я в рендере раньше, мне не пришлось бы проходить этот тест, разве нет?

Капралы переглядываются. Нестор хмыкает:

– Точно. Вы же Ускоренные, Финн и Солара, оба с восьмого года, кажется? Откуда вам знать, что рендер в Школе не сразу появился. Она его просто не застала… Школьный рендер намного проще. Подходит даже для совсем слабых Несовместимых, – поясняет Нестор, повернувшись ко мне. – А вы выдерживаете и тренировочный.

– Как он работает? – интересуюсь я. – Все выглядело таким реальным…

– Не спеши, тебя ждет целая лекция. – Солара улыбается, но под холодным взглядом командора ее улыбка меркнет. У меня по спине пробегает дрожь, и я опускаю глаза, жалея о том, что не смогла сдержать любопытство.

– Вы выдерживаете тренировочный рендер, – продолжает Нестор. – Но с большим трудом. Рендер заставляет ваш мозг и всю нервную систему работать в полную силу, а так быть не должно. Рано или поздно у вас могут начаться проблемы, а в рендере пойдут помехи… Теперь решать только вам.

– Смотритель или курсант? – говорю я, продолжая смотреть вниз.

– Кажется, вы первый человек, у которого есть такой выбор.

– А есть шанс, что она сможет завершить подготовку? Что ей хватит времени, пока… не появятся проблемы? – Краем глаза я вижу, что Солара нервно покусывает ноготь.

– Не могу сказать. Может, она еще привыкнет к рендеру, и все будет в порядке.

Я продолжаю смотреть в пол и поднимаю голову только тогда, когда понимаю, что в комнате повисла тишина. Капралы и командор Корпуса смотрят на меня с вопросом в глазах. Пришло время сделать выбор – но для меня самой все было очевидно с момента прихода сюда. Чего бы мне это ни стоило – разве могу я не выполнить последнюю просьбу Гаспара?

– Курсант, – говорю я, глядя Нестору прямо в глаза.

Часть III. Курсант

# Глава 1

Работа приемного пункта завершена. Сегодняшний день для приемной кампании был последним. Финн и Солара пакуют оборудование для тестов, чтобы вернуть его на уровни Корпуса. Нестор ушел сразу же, как только мы покинули комнату для собеседований, и теперь ничто не мешает двоим капралам перекидываться язвительными репликами. О моем присутствии они будто забыли, и я, пользуясь этим, заняла единственный стул в комнате и теперь рассматриваю Финна и Солару, гадая, что же между ними произошло. Я не вслушиваюсь в то, что они говорят, это не имеет значения – мне интересны их лица. Так много эмоций, таких противоречивых… Сейчас им явно некомфортно находиться рядом. Переругиваясь, они стараются не смотреть друг на друга – но это не мешает им действовать слаженно. То, как они двигаются… Это завораживает.

– Вы из одного отряда? – зачем-то произношу вслух свое предположение.

Солара умолкает на середине фразы и смотрит на меня сердито. Она уже размыкает губы, явно намереваясь сказать, что это не мое дело, но в эту минуту открывается дверь пункта.

– Опять ядом друг друга поливаете?

Сначала я слышу звонкий голос, затем на пороге появляется девушка. Эмблема капрала Корпуса приколота на легкое бежевое платьице – почти точно такое же Мика надевала по праздникам вместе со своими любимыми туфлями. Но сейчас я вижу на ногах незнакомки высокие форменные ботинки. Вошедшая девушка примерно одного со мной роста, но почему-то она кажется совсем маленькой. У нее большие синие глаза и стоящие торчком темные короткие волосы.

– Мы сделаем паузу. Только ради тебя, Валентина. – Финн улыбается вошедшей. Точно такая же улыбка появляется на лице у Солары.

– Не думаю, что у вас получится. Не удержитесь. – Валентина смеется, но затем напускает на себя серьезный вид. – Я, конечно же, рада вас видеть, но вы выдернули меня посреди учета. А у меня в мастерской после приемной кампании творится полный хаос, поэтому я хочу услышать вескую причину. Что вам от меня нужно? – У нее интересная манера речи – она говорит очень быстро, проглатывая некоторые звуки.

– Тут еще один курсант. – Финн кивает в мою сторону, но Валентина на меня даже не смотрит.

– Я думала, все отряды уже укомплектованы. Сол, ты же сама позавчера мне говорила об этом, – хмурясь, говорит она.

– Особый случай, – замечает Финн с усмешкой на лице.

Валентина поворачивается ко мне и пристально рассматривает. Она чем-то озадачена. Закусив губу, она обходит меня кругом, затем приближается, всматриваясь в мое лицо.

– Не помню. – В ее голосе звучит нота досады. – Сол, почему я ее не помню?

– Ты не можешь ее помнить, потому что не работала с ней. Она не была рекрутом, – поясняет Солара, протягивая Валентине планшет с моим профилем на дисплее. – Здесь все ее параметры.

– И ты берешь ее к себе?! – восклицает Валентина, найдя глазами нужную строчку. – Ты спятила?

Спохватившись, она прикрывает рот ладошкой и виновато смотрит на меня.

– Арника, верно? – робко обращается она ко мне.

Я киваю.

– Она не была рекрутом, поэтому ей нужен полный комплект. Браслет, тренировочная форма и далее по списку, – говорит Солара. – Позаботишься об этом?

Валентина качает головой.

– Меня вызвали внезапно. Я ничего не брала с собой, так что придется дойти до мастерской.

Солара кивает и обещает позже зайти за мной и показать дорогу в казармы. Вместе с Валентиной мы покидаем приемный пункт. Как только оказываемся за дверью, она просит не обращать внимания на то, что она капрал, и обращаться к ней только по имени. Я не возражаю.

Мы идем в обход основных лестниц между уровнями. Валентина ведет меня каким-то сложным путем. Я хорошо знаю расположение переходов между уровнями, но о некоторых прежде, оказывается, даже и не догадывалась.

– Часто приходится бегать по разным пунктам, – поясняет Валентина, видя мое удивление. Минуту спустя она замедляет шаг со словами: – Извини за то, что я там сказала. Вырвалось. Просто впервые слышу, чтобы кто-то брал кандидата без рекрутской подготовки. Тем более странно, что на это пошла Солара – она обычно отбирает лучших. У нее очень высокие требования, а тут… – Она замолкает, закатывая глаза. – Ну вот. Кажется, я только что обидела тебя еще раз, – говорит она, вздыхая.

– На самом деле… – неуверенно начинаю я, сомневаясь, стоит ли об этом говорить. Но Валентина внимательно смотрит на меня, поэтому я продолжаю: – Думаю, мне просто повезло, что там присутствовал Финн.

Валентина останавливается.

– А ведь и правда. Ты знаешь, Финн и Солара… Они ведь замечательные. Каждый из них – хороший друг и замечательный наставник. Но с недавних пор, оказываясь в одном помещении, эти двое становятся совершенно невыносимыми. Впрочем, даже когда они были вместе, все было… – Валентина запинается посреди фразы и, охнув, растерянно смотрит на меня. – Солара теперь твой командир и мне совершенно точно не стоило этого говорить.

У нее такой несчастный вид, что я невольно улыбаюсь. Миниатюрная, излишне разговорчивая девушка с эмблемой капрала. Она… забавная. Да, это слово подходит для Валентины лучше всего.

– Если они стараются это скрыть, то им это плохо удается, – говорю я и получаю в ответ благодарный взгляд.

Я понимаю, что мы перешли на уровень Корпуса, когда очередную дверь Валентина открывает с помощью браслета. Еще пара коридоров – и мы оказываемся у небольшой деревянной двери, которая также открывается браслетом. Валентина приглашает меня пройти внутрь, но я все еще рассматриваю дверь. Она деревянная – деревянная дверь в подземном бункере! Заметив мой взгляд, Валентина улыбается:

– Представляешь, на складе нашла. Она из настоящего дуба, было раньше такое дерево. Думаю, ее сделали еще в Старом Мире, ведь в Терраполисе каждое дерево на счету было. – Она бесцеремонно втягивает меня в комнату, схватив за руку. Я оказываюсь в просторном помещении, которое все заставлено стеллажами с рулонами ткани и какими-то коробками. Здесь царит полумрак, освещен лишь большой стол у входа.

– Мне нужно снять с тебя мерки, – говорит Валентина и просит меня встать рядом со столом. Отойдя в сторону, она достает из кармана три небольших шарика. Подбросив на ладони, она неожиданно кидает их в мою сторону. Я пытаюсь увернуться, но этого и не нужно: шарики резко останавливаются сантиметрах в двадцати от моего лица. Зависнув в воздухе, они медленно опускаются вниз, вдоль моего тела, затем поднимаются обратно.

– Отлично, – говорит Валентина, подходя ко мне и убирая шарики в карман. Затем она поворачивается к столу, над которым появляется голограмма, постепенно прорисовывающееся объемное изображение моей фигуры. – Ого! – восклицает она, переводя взгляд на меня. – А на вид, из-за твоего комбинезона, и не скажешь, что у тебя вообще есть мышцы… В чем твой секрет? – наклонив голову, прибавляет она, вновь вернувшись к изучению голограммы.

– Изнурительная работа и невкусная еда в столовой, – немного неудачно отшучиваюсь я и чувствую укол в сердце. Я умолчала о постоянных тренировках в оранжерее.

Их больше не будет. Никогда.

Валентина говорит, что ненадолго выйдет, и исчезает за стеллажами – видимо, там еще одна дверь, судя по громкому хлопку, с каким она закрывается за девушкой. Я закрываю глаза, и у меня вырывается непроизвольный смешок. Похоже, каждая дверь в этом бункере обладает своим уникальным неприятным звуком. Через какое-то время хлопок двери повторяется, затем я слышу шорох: видимо, Валентина ищет что-то на стеллажах. Она выходит из-за стеллажей, слегка растрепанная и с озадаченным видом, держа в руках сверток.

– Все, что смогла найти. Всю тренировочную форму для курсантов разобрали, а я думала, что больше в этом квартале и не понадобится… Осталась только эта, но она на четыре размера больше, и… Она мужская, – виновато заканчивает Валентина. – Может, походишь в ней, пока мы тебе новую не сошьем?

Я качаю головой:

– Лучше пока останусь в комбинезоне Смотрителя. Он велик мне всего лишь на два размера.

Валентина явно расстроена, но внезапно ее лицо светлеет.

– Перейдем к обсуждению боевой формы?

– Боевой формы? – переспрашиваю я.

Валентина широко улыбается. Кажется, этот момент в работе нравится ей больше всего.

– Каждый комплект боевой формы – это произведение искусства. Я снимала мерки для того, чтобы создать ее точно по твоей фигуре. Теперь давай, расскажи мне, как будет выглядеть твоя идеальная форма? Учту все пожелания.

– Эмм… – Вопрос застает меня врасплох. – Ну… если она не будет мне велика… это уже идеально.

– Сосредоточься. – Валентина смотрит на меня, явно ожидая каких-то деталей. А я не знаю, что ей сказать. Не имею ни малейшего представления. Мне всегда было все равно, что носить, ведь выбора особого-то и не было. Вся предназначенная для Смотрителей одежда имела универсальные размеры, поэтому ее вечно приходилось ушивать и укорачивать, а я в этом была не сильна. Когда мне помогала Микелина, в результате получалось нечто сносное, но если за шитье бралась я… В общем, я носила то, что мне выдавали, и старалась не задумываться, как выгляжу. Но сейчас, глядя в горящие глаза Валентины, я понимаю, что обижу ее своим молчанием. Нужно что-то сказать, прямо сейчас, и поэтому я опускаю взгляд на свои ботинки.

– Было бы неплохо получить обувь подходящего размера. Чем легче, тем лучше. И с небольшим каблуком, сантиметра три-четыре, широким и устойчивым. – Я пытаюсь приподняться на носках, но не выходит. – Мягкая подошва. И никаких шнурков. Ненавижу шнурки, вечно развязываются. Пожалуй… все.

– А одежда? Какими будут пожелания? – спрашивает Валентина, старательно записывая все, что я сказала.

Пожимаю плечами:

– Мне все равно.

– Изготовление боевой формы с учетом элементов брони займет где-то пару дней, с тренировочной примерно так же, – немного нараспев проговаривает Валентина. – У меня ткань для тренировочной формы закончилась, – поясняет она, – а на складах сейчас все так медленно оформляется… – она вздыхает.

Подойдя к столу, Валентина разворачивает принесенный сверток. Отложив в сторону не пригодившуюся форму, она выкладывает на стол браслет и жетон с эмблемой курсанта Корпуса. Я беру жетон, подношу его к глазам, чтобы рассмотреть, и с удивлением замечаю, что под эмблемой уже выбито мое имя. Валентина, улыбаясь, забирает жетон и осторожно закрепляет его на нагрудном кармане моего комбинезона.

– Добро пожаловать в Корпус, – говорит она, поправляя мой воротничок.

Я расправляю плечи.

– Благодарю за приветствие, капрал, – не могу удержаться я, и Валентина одаривает меня шутливо-грозным взглядом. Затем, ойкнув, она поспешно защелкивает на моей руке браслет и отходит в сторону.

– Чуть не забыла. Вот теперь точно можно сказать «добро пожаловать».

– И весь Корпус такой гостеприимный? – спрашиваю я, и взгляд Валентины становится печальным. Сочувствие – вот что я вижу на ее лице.

– И что только творится в голове у Солары… – Она качает головой. – Не жди радушного приема, Арника. Курсанты придут в бешенство от такого решения Солары, но она капрал, их командир, и наперекор ей они ни слова не скажут, – говорит Валентина тихим, серьезным голосом. – Будь готова к тому, что все камни полетят в тебя.

Я молча киваю. Валентина смотрит на меня, закусив губу. Я вижу, что она хочет что-то спросить, но не может решить, стоит ли. Наконец решается и, глубоко вздохнув, говорит:

– Не пойми меня неправильно… Ты чем думала, когда шла в Корпус? Когда соглашалась на предложение Солары? Зачем тебе это?

Слишком много возможных вариантов ответа. Чего я хочу? Позаботиться о своей группе, обратив на нее внимание достопочтенного Советника Моро, или же избавиться от груза ответственности за десятки жизней? Выполнить последнюю просьбу Гаспара или сбежать как можно дальше от всего, что будет напоминать мне о его потере? Слишком много вариантов – и поэтому я отвечаю:

– Хочу наконец носить одежду своего размера.

Валентина слабо улыбается.

– Значит, не хочешь говорить… Тебе повезло – сейчас в казармах никого нет, все курсанты на поверхности, у них там небольшая экскурсия. Их не будет еще часа три-четыре, поэтому ты сможешь спокойно устроиться на новом месте. – Она поправляет мой жетон с эмблемой курсанта и, заглядывая мне в глаза, говорит: – Постарайся продержаться первые два дня. Они будут самыми тяжелыми. Конечно, многое будет зависеть от отряда, – Валентина легко вздыхает, видимо, вспомнив что-то, – вот наш с Финном и Соларой отряд был очень хороший.

– Ты была с ними в одном отряде? – мне не удается сдержать удивления.

– Эй, – Валентина несильно толкает меня в плечо. – Думала, мне этот жетон капрала просто так достался? Я такой же капрал, как и они, получивший подтверждение у профов.

– И у тебя есть свой отряд? – недоверчиво спрашиваю я.

Валентина медленно качает головой:

– Примерно половина Нулевого поколения сильно расстроится, если я вдруг перестану заниматься одеждой, брошу мастерскую и наберу себе отряд. Но… мы еще увидимся в Корпусе. Я проведу у вас несколько мастер-классов.

– Научишь нас шить?

Валентина щурится, и этот прищур очень странно смотрится на ее милом личике.

– А вот и не угадала. Стрелять. Я в пятерке лучших снайперов.

Мне требуется титаническое усилие, чтобы сохранить выражение лица неизменным. Одно мгновение, одна фраза – и искренне переживающая за меня жизнерадостная, легкомысленная девушка исчезает. И пусть внешне Валентина не изменилась ни на йоту, теперь я вижу перед собой человека, способного легким движением пальца прервать чью-то жизнь. Чувствую себя так, словно меня только что окатили ведром холодной воды.

Мне нужна пауза.

У меня кружится голова. Я прощаюсь с Валентиной, стараясь скрыть нарастающую панику. Выйдя из мастерской, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене, пытаясь успокоиться. Да что со мной такое?

Нервы ни к черту. Наверное, не стоило так скоро сбегать из медпункта.

Валентина ни в чем не виновата. Но она помогла мне понять, что ждет меня впереди. Это то, о чем меня просил Гаспар, и я уже пообещала себе, что дойду до конца. Просто я только сейчас осознаю, каким тяжелым будет этот путь.

Но есть кое-что, что поможет мне не сбиться.

Я возвращаюсь к деревянной двери и, осторожно постучав, заглядываю внутрь:

– Боевая форма. У меня есть особое пожелание, – говорю я Валентине.

# Глава 2

Выйдя от Валентины, я нос к носу сталкиваюсь с Соларой. Она провожает меня на жилой уровень Корпуса и уходит, сказав, что ей еще нужно помочь Финну. А я остаюсь стоять перед запертой дверью. Дергаю за ручку, но дверь не поддается. Я отступаю в замешательстве, а потом меня осеняет: теперь на моей руке есть браслет. Подношу запястье к считывателю, и дверь со щелчком открывается.

Кажется, я ошиблась дверью. Это точно не казарма. Слишком уютно. Больше похоже на небольшую кухню. Я уже собираюсь догнать Солару и спросить, куда мне идти, но тут замечаю двери справа и слева, одного цвета со стенами, ведущие в смежные помещения. Почти посредине комнаты – круглый стол. У стены напротив основного входа стоит широкий диван. Оглянувшись вправо, я вижу угловую раковину и несколько настенных шкафчиков над ней.

Я подхожу к одной из боковых дверей, открываю ее и обнаруживаю довольно просторное светлое помещение с пятью кроватями. Над каждой кроватью – небольшая полка, рядом, вплотную – узкий шкаф. Три кровати заняты – они аккуратно заправлены, на полках над ними стоят какие-то мелочи и настоящие бумажные книги. Беру в руки одну. Книга на незнакомом языке, но, судя по рисунку строк, это… Сборник стихов? Наверное, комната с диваном делит казарму на мужскую и женскую половину, и, судя по вещицам на полках, сейчас я зашла в женскую. В похожих условиях жила Микелина, но комнаты медиков намного скромнее, совсем небольшого размера.

Вернув книгу на место, я подхожу к свободной кровати, стоящей вдоль стены слева от двери. На кровати уже лежит свернутое постельное белье – кажется, это место предназначено для меня. Заправляя подушку в наволочку, я понимаю, что мне все-таки стоило взять одежду, которую предлагала Валентина, – сейчас мне даже спать не в чем. Я ложусь поверх одеяла и только теперь осознаю, как сильно устала. Кажется, с сегодняшнего утра, с тех пор, как я точно так же лежала на кровати в медблоке, прошла целая вечность.

Все-таки стоило дождаться врача, думаю я, и это последняя связная мысль перед тем, как меня окончательно затягивает в сон.

Листок, подхваченный порывом ветра.

Мне снится осенний лес, который я видела сегодня во время теста. Листья, желтые и красные листья повсюду – падают, кружась на ветру, шуршат под моими ногами… Я делаю шаг, затем еще один, наслаждаясь этим ни на что не похожим звуком. Но что-то не так, как было прежде, что-то изменилось…

Не сразу, но я понимаю, в чем дело. Это небо – оно темно-красное. Таким оно всегда было для меня, таким я его привыкла представлять. Небо – постоянный гость в моих снах.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда что-то горячее касается моего плеча. Повернув голову, я вижу багровую каплю. Пытаюсь смахнуть эту каплю, но лишь растираю ее. Еще одна капля падает, оставляя длинный след на коже – и я чувствую усиливающийся странный запах.

Странный запах, отдаленно напоминающий запах железа.

И он мне знаком.

Та к пахнет кровь.

Запах уже невыносим, дышать все тяжелее, полнящийся им воздух становится плотнее. Я слышу нарастающий шум дождя и поднимаю голову к небу. Пытаюсь закрыться от дождя руками – и вижу, что руки по локоть испачканы в крови. Крупные капли падают на лицо, с шипением соприкасаясь с тонкой кожей, обжигая ее. Боль становится нестерпимой – вязкая, шипящая, пузырящаяся, кипящая жидкость льется на меня уже настоящим потоком. Задыхаясь, я кричу… И внезапно все прекращается.

Я прихожу в себя на полу. Кожа все еще горит, и я прикасаюсь к лицу, ожидая обнаружить следы от ожогов. Сон закончился, никаких ожогов нет и в помине – но я все еще чувствую обжигающие прикосновения капель крови, все еще ощущаю ее удушающий запах, он никуда не делся. Дурнота подступает к горлу. Шатаясь, я добираюсь до общей комнаты и наливаю в стакан воды. Делаю шаг назад, голова кружится, пол уходит из-под ног, и стакан выскальзывает из ослабевших пальцев. Я стою, вцепившись в раковину. Да что со мной творится?!

– Тебе лучше присесть, – слышу я тонкий голос у себя спиной.

Обернувшись, я вижу, что дверь, ведущая в мужскую часть казармы, приоткрыта, и, выглядывая из-за нее, на меня смотрит мальчик. Ему лет восемь-девять, не больше. Следую его совету и осторожно опускаюсь на стул. Мальчик не сводит с меня любопытного взгляда. Я замечаю, что на нем помятая пижама.

– Я тебя разбудила? – голос звучит как чужой, и я кашляю.

Мальчик кивает.

– Громкий крик. Это ты?

Киваю в ответ.

Мальчик хмурится:

– Кошмар, да?

Я вновь киваю. Меня бьет крупная дрожь, и я обхватываю себя руками за плечи. Еще минуту назад моя кожа горела огнем, а теперь меня трясет от холода. Мальчик продолжает наблюдать за мной.

– Ты уже большая, – говорит он, хмурясь еще сильнее.

– Для кошмаров? – улыбаюсь я, несмотря на то, что мне плохо.

Ребенок качает головой, затем, вздохнув, подходит к раковине и наливает воду в другой стакан. Подтащив его к раковине, он забирается на стул и открывает шкафчик над раковиной. Я слышу, как что-то позвякивает, а затем мальчик спрыгивает со стула, держа в руках капсулу. Бросив капсулу в стакан с водой, он протягивает его мне, садясь на стул.

– Пей.

– Что это? – смотрю я на прозрачный стакан у себя перед носом. Капсула с шипением растворяется в воде. Шипящая кровь, льющаяся с небес… Меня передергивает. – Зачем мне это пить?

– Пей! – требовательно повторяет ребенок, и я покорно беру стакан из его руки и делаю пару глотков. Вкус не так уж и неприятен, поэтому я осушаю стакан до дна. Мальчик довольно кивает. Пара минут проходит в тишине, и все это время он не сводит с меня взгляда.

– Почему ты здесь один? – спрашиваю я, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

– Все ушли. Я не мог пойти с ними, я еще маленький. А они все там, наверху, – мальчик показывает пальцем на потолок, затем поеживается. – Наверное, там страшно.

Я внимательно его рассматриваю. Он замечает это и улыбается. Что-то внутри меня замирает.

Ямочки, появившиеся на его лице. Я смотрю на него – и вижу Гаспара, вижу его улыбку, первую и последнюю. Этот мальчик похож на него: черные волосы, карие глаза и эта улыбка… Но мальчик поворачивается, и сходство с Гаспаром ускользает. Мика и Гаспар смуглые, а этот мальчик бледен, поэтому его глаза, на самом деле светло-карие, кажутся темнее, чем есть. Наверное, он брат кого-то из курсантов или капралов.

Вот еще почему Корпус пользуется такой популярностью. Если у курсанта есть брат или сестра, даже в Ожидании, то он может взять этого ребенка под свою опеку. Ускорение обязательно для всех, но если ты курсант, то решение принимать тебе. Судя по тому, что мальчик в пижаме, он живет здесь, рядом со своим братом… или сестрой. Я даже ощущаю нечто похожее на зависть. Он не подвергался Ускорению, а это значит, что он Несовместимый, как и я – но ему повезло намного больше, чем мне. У него есть семья.

– Тебе стало легче, – нарушает тишину голос ребенка, и я с удивлением понимаю, что он прав, мне действительно полегчало. Дрожь утихла, запах крови исчез, и я наконец-то могу вдохнуть полной грудью.

– Что ты мне дал? – интересуюсь я.

Мальчик мнется, но потом все-таки отвечает:

– Успокоительное. Видел, как Альма прятала его в шкафчике… Ей не говори, рассердится, – совсем робко прибавляет он.

– Откуда ты знал, что оно поможет?

– Ты спала. А когда проснулась, тебе было плохо. И чудилось… – мальчик подергивает плечиками, – чудилось всякое. – Он вопросительно смотрит на меня и после моего кивка продолжает: – Это все – отголоски. Я удивился, потому что ты уже большая – но не знаешь, что с тобой происходит. Со мной тоже такое было, после того, как нам в Школе показали тренировочный рендер. А это лекарство помогло. Оно прогоняет отголоски. А сейчас тебе нужно поспать. После лекарства кошмаров не будет, честно-честно.

– Отголоски, – повторяю я. – Это все из-за рендера?

– Ага, – кивает мальчик. – Твоему мозгу не нравится, что его пытаются обмануть. Но со временем он привыкнет.

* * *

Послушавшись совета, ложусь на кровать, но долго не могу уснуть. Тишина… Тишина давит. Прежде на уровне Смотрителей меня всегда окружали какие-то звуки, даже ночью, после отбоя. Шептались соседки, кто-то ходил по коридорам, вода гудела в трубах… Тихо не было никогда. Наверное, здесь стены толще или какая-то звукоизоляция. Или на всем уровне не осталось никого, кроме меня и мальчика в мужской части казармы. Та к я и засыпаю – вслушиваясь в тишину, стараясь расслышать в ней хоть что-то.

Поэтому, когда в казарму возвращаются другие курсанты, я просыпаюсь мгновенно. Это происходит уже после отбоя: свет приглушен, и им приходится укладываться почти в темноте. Слабое освещение играет мне на руку: я замираю, притворяясь спящей, и мое присутствие остается незамеченным.

Утром я просыпаюсь раньше остальных. До подъема еще час, и я решаю осмотреться на уровне. Выйдя в общее помещение, замечаю тонкую светящуюся рамку на стене – дверь, за которую я еще не заглядывала. Приоткрыв ее, я заслоняю глаза руками: свет усиливается и на пару мгновений ослепляет. Когда глаза привыкают, я вижу ряд кабинок. Это санузел.

Ничего себе.

У Смотрителей имелась одна такая комнатка на блок для двадцати человек. И в ней не было автономного освещения. Воистину, Корпусу достается все самое лучшее. Не удержавшись, я хихикаю, когда задаюсь вопросом, как курсанты, разбалованные такими комфортабельными условиями, собираются воевать. Несладко им придется. «Нам», – поправляю сама себя. Несладко нам придется – ведь теперь я одна из них. Умывшись, я покидаю казарму, решив осмотреться на уровне. Я прохожу длинный коридор, в котором около десятка таких же дверей, как наша. Свернув, оказываюсь уже в другом коридоре и обращаю внимание на то, что расстояние между дверьми здесь намного меньше. «Рекруты», – сообщает табличка на стене. Видимо, у них условия похуже.

Прикинув, сколько уже пройдено, понимаю, что еще два поворота – и я выйду к Просвету. Оказывается, даже на чужом уровне ноги вывели меня к нему. Кажется, придется проститься с Просветом, ведь теперь я в Корпусе, и больше нет необходимости бегать по ночам. Наверняка у курсантов есть множество других способов развития выносливости. Внезапно нестерпимо хочется увидеть Просвет, и я ускоряю шаг. Еще один поворот, и…

Путь преграждает решетчатая дверь.

Подойдя к ней, я замечаю считыватель. Чуть не поддаюсь спонтанному порыву – желанию приложить браслет, открыть дверь и пробежаться, забыв на время обо всем, что случилось, пробежаться в последний раз… Но вовремя понимаю: если сделаю это, открою дверь своим новеньким браслетом, то запись об этом сразу же появится в системе, и придется отвечать на вопросы.

Внимание к моей персоне – это то, что сейчас нужно мне меньше всего. Но уходить не хочется, и я сажусь на пол и смотрю на Просвет сквозь металлические прутья.

Корпус – один из срединных уровней, поэтому отсюда открывается хороший вид. Я рассматриваю другие уровни. Задержав взгляд на ложе Министра, задаюсь вопросом, как живет Нулевое поколение. Если быт курсанта так сильно отличается от быта Смотрителя, то как же тогда живут наши спасители? До меня доходили слухи, что на уровнях Нулевого поколения просто роскошные условия… Но мне никогда не приходило в голову завидовать нашим спасителям. Все справедливо, на мой взгляд. Они заслужили это тем, что сделали для нас. А Корпус пока еще ничего не сделал.

«И все-таки было бы интересно посмотреть, как они живут», – продолжаю думать я, разглядывая ложу Министра. Внезапно я понимаю, что вижу ее слишком отчетливо.

Сердце уходит в пятки.

Задумавшись, я не заметила, как включился дневной свет. Вот же черт! Только теперь обращаю внимание на шум за спиной. Сколько времени я могла здесь просидеть?

Голова кружится от того, что слишком резко поднимаюсь. Коридор заполнен рекрутами. Только добежав до сектора курсантов, я останавливаюсь, осознав, что понятия не имею, куда идти дальше. Меня минует группа курсантов, и я решаю идти за ними. Та к мы доходим до столовой. Я в замешательстве останавливаюсь на пороге, но тут кто-то с силой хватает меня за локоть. Повернувшись, вижу перед собой Солару. Рассерженную Солару.

– Ты пропустила утреннее построение, – говорит она угрожающим шепотом мне на ухо, а ее пальцы продолжают больно стискивать руку. – Не делай так, если хочешь задержаться здесь. Не подставляй меня больше, поняла?

Я киваю. Отстранившись, Солара говорит уже в полный голос:

– Иди за мной. – И, развернувшись, она направляется в глубь столовой, а я следую за ней.

Подойдя к стойке, Солара подносит браслет к считывателю. Через минуту курсант за стойкой протягивает ей поднос с едой. Солара забирает с него пакетик сока и передает поднос мне.

– Тебя еще нет в базе данных, – поясняет она, отходя от стойки. Я замечаю, что в этой столовой нет длинных столов, к которым привыкла: здесь все сидят небольшими группами. – У каждого отряда свой стол, – продолжает Солара, словно прочитав мои мысли, и останавливается. – Этот – наш.

Все сидящие за столом – пятеро курсантов – поднимают голову. Солара улыбается.

– Это Арника, новый член нашего отряда. Берт не может участвовать в спаррингах, поэтому я решила взять еще одного курсанта.

Она говорит, а я наблюдаю, как лица курсантов вытягиваются от удивления. Закончив, Солара обводит глазами всех своих подчиненных и садится за стол. Я тоже сажусь, занимая место между темнокожей девушкой и высоким парнем с парой ярко-зеленых прядей в русых волосах. Пока шла сюда, я видела несколько курсантов с цветными прядями в волосах – помню, Мика тоже хотела сделать нечто подобное, она рассказывала, что была когда-то такая мода в Арголисе, в настоящем Арголисе…

Солара медленно потягивает сок через трубочку, пристально рассматривая курсантов. Она видит то же самое, что и я – недовольство, которое они тщательно стараются скрыть. Я пытаюсь поесть, но мне кусок в горло не лезет. Тяжело есть, когда всей кожей чувствуешь, что на тебя пялится добрая половина столовой. В голову приходит запоздалая мысль: нужно было взять предложенную Валентиной форму. Плевать, что она огромная – зато она бы помогла слиться с толпой курсантов, не привлекать всеобщего внимания.

Как и предсказывала Валентина, никто из подчиненных Соларе ничего не говорит. Завтрак проходит в мертвой тишине. Я осторожно обвожу взглядом курсантов, сидящих за столом, и натыкаюсь на взгляд девушки напротив, полный неприязни. Как только я встречаюсь с ней глазами, она поспешно переводит взгляд на свою тарелку – чтобы Солара ничего не заметила – а я наблюдаю за тем, как на ее лице проступают желваки.

«Никопол», – читаю я под ее эмблемой.

Прямые светлые волосы, острый подбородок, прищуренные близко посаженные глаза. Нервно барабанит пальцами по столу. Никопол, значит.

Странное имя, особенно для девушки. Это говорит о том, что у нее нет прошлого.

Во время Бунта малодушных были повреждены личные дела не только силентов, но и детей, что оставались в Ожидании. У некоторых не сохранилось даже имени. Кто-то из Совета предложил называть детей так, чтобы не было повторяющихся имен. Раньше у нас были и фамилии – но мы отказались от них давным-давно, когда только пришли сюда.

Фамилия обозначает принадлежность к семье – а мы потеряли свои семьи.

Там, далеко, в захваченном Арголисе, остались мой отец, дядя, старшая сестра – ей было семнадцать, когда я видела ее в последний раз, в тот день, когда мама повезла меня в научный центр на карантин…

Их лица почти стерлись из моей памяти.

Мне было три года. Время безжалостно к столь ранним воспоминаниям.

Мама погибла, когда мне было восемь. Смотритель… не усмотрел за ней. Ее лицо я помню в мельчайших деталях, помню, как она сидела рядом со мной, помню ее пустой, безучастный взгляд… Она была совсем рядом – и в то же время еще дальше, чем те, кто остался в Арголисе…

Я выныриваю из воспоминаний, когда Солара встает из-за стола, наконец расправившись с соком. Когда она отходит достаточно далеко, Никопол с шумом отодвигает свою тарелку.

– Ладно, – цедит она сквозь зубы. – Кто еще думает, что это безумие?

– Еще один курсант. Что в этом такого? – вполне миролюбиво произносит девушка с кудрявыми рыжими волосами, собранными в высокий хвост.

– Что в этом такого? – тоненьким голоском переспрашивает Никопол. – Что в этом такого?! Проснись, Паула! – раздраженно прибавляет она и, выбросив вперед руку, несколько раз щелкает пальцами перед лицом девушки, которая неприязненно морщится. Руку перехватывают.

– Не стоит грубить Пауле, Нико, – с предостережением в голосе говорит курсант с цветными прядями, сидящий между мной и Паулой. Та благодарно смотрит на него. «Клод», – выбито у него на жетоне. Никопол выдергивает руку и потирает запястье.

– Я что, одна это вижу?

Девушка, сидящая рядом со мной, со стуком откладывает ложку в сторону.

– Только ты видишь здесь проблему.

Никопол раздосадованно поджимает пухлые губы.

– Тогда попробую объяснить по-другому. – Она приподнимается и машет кому-то в другом конце столовой. – Эй, Макс!

К нашему столу подходит высокий курсант с короткой стрижкой. Он приветствует Никопол взмахом руки и обводит глазами всех сидящих. Взгляд его останавливается на мне, и он хмурится.

– Какого черта с вами сидит Смотритель?

– Это новый член нашего отряда. Идея Солары, – саркастично произносит Никопол.

– У нее жетон с эмблемой и браслет на руке. Значит, она уже курсант, – говорит Паула, и Макс переводит на нее тяжелый взгляд. – Подумаешь, форму не успела взять… – уже не так уверенно заканчивает она.

– Проснись, Паула, – холодно говорит Макс, – проснись и включи мозги. Как ты думаешь, почему на ней не старая рекрутская форма, а комбинезон Смотрителя? – Прищурившись, он подходит ближе, и мне совсем не нравится то, что отражается в его глазах. – Я ходил в рекрутах последние четыре года. И знаю каждого, кто сейчас находится в этой столовой. Но ее вижу впервые.

Звон. Это вилка выпадает из руки Паулы.

– Вот же черт… – ошеломленно бормочет она.

Все смотрят на меня.

– Она не была рекрутом, – заключает Макс.

Пауза затягивается. Взгляды, в основном настороженные, но Макс и Никопол смотрят на меня с неприязнью. Почему?

Молчание нарушает Макс:

– Мои соболезнования, Нико. Твой отряд только что слился.

Он криво улыбается и уходит с некоторой поспешностью.

Паула разочарованно стонет, роняя голову на сложенные руки. Клод успокаивающе поглаживает ее плечо, и девушка поворачивается к нему.

– И что мы теперь будем делать? Клод, ведь мы так хотели к Соларе, так старались, чтобы она взяла нас… Все напрасно? – Паула вздыхает, качая головой.

– Нужно решить, кто скажет остальным, – вновь слышу я глухой голос девушки, сидящей рядом.

– Юн будет в бешенстве, – замечает Клод. – Еще бы, у нас теперь в отряде совершенно бесполезный новичок.

– Это не так. – Как они могут говорить такое, ничего не зная обо мне?

– О, так ты умеешь говорить? – насмешливо усмехается Никопол. – Прибереги свои слова для Юна, – говорит она, поднимаясь.

Остальные тоже встают из-за стола. Я вздыхаю с облегчением: теперь хотя бы можно спокойно поесть. Аппетит возникает в одно мгновение – я за пару минут расправляюсь со всем, что на подносе, и только потом понимаю, что ничего не ела почти сутки. Покончив с едой, я оглядываюсь. Курсанты за соседним столом шепчутся, показывая на меня, но они умолкают, заметив, что я смотрю на них.

Просто буду это игнорировать.

Поднявшись, я иду к выходу из столовой. Там на стене висит схема всего уровня. Рассматриваю ее, пытаясь запомнить, что где расположено, но от изучения схемы меня отвлекает шум. Макс, выходя из столовой, толкает мальчика, и тот падает, роняя поднос с пустой посудой и планшет, который он держал подмышкой. Макс удаляется, мелодично насвистывая. Собирая посуду на поднос, мальчик поднимает голову – и я его узнаю. Это он помог мне вчера избавиться от отголосков.

Подойдя к нему, я приседаю и поднимаю планшет, отлетевший в сторону. На защитном чехле змеится длинная трещина. Заметив ее, мальчик огорченно вздыхает.

– Вот придурок, – бормочет он.

– Он хотя бы извинился? – интересуюсь я.

Мальчик мрачно смотрит на меня.

– Ага. Сказал: «Ой, я нечаянно». Прямо перед тем, как толкнуть.

– Тогда и правда придурок, – соглашаюсь я с ним, поднимаясь. Мальчик тоже встает, и я замечаю то, на что мне следовало обратить внимание в первую очередь.

На нем форма Корпуса, форма курсанта.

Все становится на свои места, когда вижу имя, выбитое под эмблемой. Оно мне уже знакомо. Берт, мальчик-проблема, о котором все столько говорят.

– Ты… Та к ты курсант, – только и удается мне выговорить.

Мальчик забавно поднимает бровь:

– А как я, по-твоему, оказался в казармах Корпуса?

– Я решила, что ты младший брат какого-то курсанта, – признаюсь я. – Думала, тебе просто разрешили жить вместе с родственником.

Мальчик хихикает и качает головой:

– А вот и не угадала. Не брат курсанта, а сын. Сын… двух капралов, если быть точным.

Я опускаюсь на корточки так, что наши глаза оказываются на одном уровне.

– Ты из Второго поколения, – пораженно выдыхаю я. Горло перехватывает.

У него есть намного больше, чем я думала. Намного больше, чем у кого-либо.

Родители, рядом с которыми он смог вырасти.

Второе поколение – дети, которые родились уже здесь. Дети, которые никогда не видели неба. Я встречала как-то детей из Второго поколения – Ускоренные все как один. Как же так получилось, что Берт не подвергся Ускорению? Их было совсем немного – всего лишь четверо, группа последнего Школьного года, которую учитель привел на наш уровень, чтобы познакомить с родственниками среди силентов. Помню, тогда их появление сорвало нам работу… Все Смотрители сошлись, чтобы их увидеть.

Ведь Второе поколение – это чудо.

Мы лишились своего дома, и нам приходится жить здесь, в этом бункере, который постоянно напоминает нам, что мы всего лишь непрошеные гости. И даже здесь есть место для новой жизни. Даже сейчас, когда мы живем ожиданием войны.

Второе поколение для нас – это символ надежды.

Мальчик дергает меня за руку.

– Нужно торопиться, – говорит он, нахмурившись. – А то опоздаем. У нас сейчас лекция в Большом зале, и на нее опаздывать никак нельзя.

Видимо, Берт хорошо ориентируется на уровне: мальчик уверенно ведет меня, совсем не обращая внимания на указатели.

– Я был рекрутом две недели, – говорит он, искоса посматривая на меня. – А ты побила мой рекорд. И это нехорошо.

– Мне следует извиниться? – улыбаюсь я.

– Нехорошо для тебя, а не для меня. – Берт вздыхает. – Теперь такие как Макс не оставят тебя в покое.

– Почему?

Берт останавливается. Его взгляд не по-детски серьезен.

– Я провел среди рекрутов две недели. Ты – ни одного дня. А ему понадобилось четыре года для того, чтобы получить форму курсанта. Наверное, я бы тоже злился. Ведь мы с тобой мало похожи на обычных курсантов.

Сказав это, он снова шагает вперед, и я иду за ним. Мы выходим в широкий коридор.

– Поэтому ты помог мне вчера? – спрашиваю я, продолжая наш разговор.

Берт кивает:

– Отголоски могут быть очень страшными. А ты… даже не знала, что с тобой творится. Про рендер теперь рассказывают в Школе, а ты про него совсем ничего и не знаешь. Я и догадался, что ты не проходила Ускорение. Как и я. Ты большая – но тебе здесь будет еще сложнее, чем мне.

– Это еще почему? – с притворным возмущением интересуюсь я.

– Корпус. Ты ничего о нем не знаешь. Я вырос в семье курсантов – и я про них много знаю.

– Поэтому ты так быстро стал курсантом?

Мальчик смеется:

– Конечно же, нет! Просто… Я умный. Поэтому я здесь.

– А… – Я хочу задать еще один вопрос, но Берт жестом останавливает меня.

– Мы уже пришли.

К этому времени мы доходим до высоких дверей, у которых уже скопилось несколько десятков курсантов. Многие из них растерянно озираются: видимо, они здесь впервые. Значит, лекция предназначена только для младшего состава Корпуса, для новичков. И снова эти взгляды в мою сторону, любопытствующие, насмешливые, презрительные… И даже враждебные. Который раз проклинаю свой столь узнаваемый комбинезон Смотрителя.

Мой взгляд выхватывает из толпы Никопол – она высокая, ее легко заметить. Рядом с ней стоят курсанты, которых я уже видела в столовой: темнокожая девушка, чье имя мне пока неизвестно, Паула и Клод. И еще три незнакомых курсанта.

– Это наш отряд, – тихо говорит Берт, заметив, куда я смотрю.

Я наблюдаю, как Никопол говорит что-то высокому темноволосому курсанту, отчего тот мрачнеет. Я вздрагиваю, когда оба поворачивают голову в мою сторону, и поспешно отвожу взгляд.

– Они уже знают про тебя. И они не рады. Особенно Юн. Он стоит рядом с Никопол. Справа от него – Альма, она присматривает за мной. – Голос Берта постепенно превращается в шепот.

– А что насчет тебя и остальных? – Я стараюсь говорить так же тихо.

– Они еще не решили, как ко мне относиться. Пока что… – Мальчик горестно вздыхает и опускает голову. – Пока что я им не очень нравлюсь, – бормочет он себе под нос.

Мне хочется как-то ободрить Берта, но тут курсанты заметно оживляются. Они расступаются, чтобы к двери мог пройти…

Нестор.

Отперев дверь с помощью браслета, он поворачивается к нам. Сразу бросается в глаза, что он одет не по форме. На нем синие брюки и простая белая футболка, но на графитово-сером фоне курсантов в тренировочной форме он смотрится как-то… слишком заметно. Неужели я сейчас столь же сильно выделяюсь среди курсантов?

Нестор молчит, с видимым любопытством рассматривая всех собравшихся. Когда его взгляд приближается к тому месту, где стоим мы с Бертом, я делаю пару шагов в сторону, оказываясь за курсантом, чьи широкие плечи на пару мгновений благополучно скрывают меня от пристального командорского взора. Отчего-то мне сейчас не хочется встречаться с ним глазами. Сегодня и так уже было слишком много взглядов.

Наконец Нестор нарушает всеобщее молчание неожиданным вопросом:

– А вы когда-нибудь задумывались, почему ночью прекращается подача электричества?

Курсанты переглядываются. Они явно удивлены, многие пожимают плечами. Но меня озадачивает другое.

Нестор. Его внешний вид сейчас – это полная противоположность тому, что я видела во время теста. Наверное, он бережет свое командорское обмундирование специально для того, чтобы запугивать кандидатов, приходит мне в голову, и я невольно улыбаюсь своим мыслям. И правда, сняв строгую форму, Нестор словно перевоплотился.

– Чтобы все соблюдали режим? Не бродили по коридорам после отбоя? – слышится чье-то робкое предположение.

Нестор качает головой:

– Мимо. Еще версии?

Нет, дело даже не в том, как он одет. Все иначе – то, как он стоит, как смотрит на нас, как говорит с нами. Я вижу, что Нестор спокоен – но это совершенно другое спокойствие, не то холодное и отстраненное, с каким я столкнулась во время собеседования. Сейчас он явно в приподнятом настроении.

– Чтобы не нагружать генераторы? – слышится откуда-то справа. Краем глаза я вижу, как Берт пытается спрятать широкую улыбку. Маленький проказник знает ответ и молчит.

– Этот бункер способен вместить гораздо большее число жителей. Наш быт не требует больших энергозатрат… но уже ближе. Еще версии? – Нестор смотрит по сторонам, но курсанты лишь качают головой. – Нет? Ну, тогда сегодня для вас станет одной тайной меньше.

Он толчком открывает дверь и, исчезнув за ней на пару мгновений, возвращается с коробкой. Открыв ее, он раздает нам небольшие темные футляры и отступает в сторону, кивком приглашая войти.

– Добро пожаловать в Большой зал, – говорит Нестор, когда дверь с громким щелчком закрывается за последним курсантом.

# Глава 3

Этот зал кажется не просто большим, а бесконечным. Видимо, он поднимается вверх до последнего уровня – потолок находится очень высоко. Серый потолок, серые стены… Многим курсантам здесь неуютно – я вижу, чувствую их растерянность и страх. Дезориентация. Они явно не привыкли к таким большим помещениям, ведь все, что они видели – это коридоры, бесконечные коридоры с низкими потолками. Мне повезло намного больше – у меня была оранжерея, где я хоть ненадолго могла почувствовать себя свободной. Я продолжаю осматриваться и, обернувшись, вижу рядом с входом большой полупрозрачный куб. Почти как камера для казни – но внутри этого куба стоит рабочий стол.

– Большой зал – это технология Терраполиса, которую мы смогли усовершенствовать и адаптировать под свои потребности. – Нестор говорит ровно и размеренно. – Каждый день, с утра до вечера, здесь тренируются курсанты. В ночное время на аккумуляторы зала перенаправляется вся энергия города. Но иногда этого запаса энергии не хватает – отсюда и периодические дневные аварийные отключения, «два гудка».

– Но на что расходуется вся эта энергия?

Нестор широко улыбается, и все встает на свои места. Я наконец-то узнаю в нем того человека, которого однажды встретила в Архиве.

– Хороший вопрос. Очень хороший, – качая головой, говорит он и, развернувшись, идет к кубу. – Теперь откройте футляры!

Множество щелчков – курсанты выполняют указание. В футляре находятся уже знакомые мне наушники и визор.

– Зал для тренировочного рендера. Вот что это такое, – догадываясь с запозданием, произношу я вслух.

Берт хитро смотрит на меня:

– Не совсем.

Нестор прикладывает браслет к кубу, и одна стенка сдвигается, позволяя командору зайти внутрь. Куб становится полностью прозрачным.

– Рендер. Вы знаете, что это такое, вы уже имели дело с ним в Школе, – усиленный голос Нестора разносится по всему залу. – Но то, с чем работает Корпус, – это нечто иное. Во время теста вы могли заметить, что наш рендер отличается от школьного. Он сложнее, детальнее и достовернее. Визор дает картинку, наушники формируют звуковое окружение. Тренировочный рендер позволяет нам проводить тренировки в условиях максимальной реалистичности. Он подменяет сигналы нервной системы, позволяя почувствовать то, чего нет на самом деле. Рендер влияет на все ваши чувства – обоняние, осязание, вкус, зрение, ощущение положения в пространстве…

– А для чего нам тогда визоры и наушники? Выходит, можно обойтись и без них? – перебивает его кто-то нетерпеливый, но командор не сердится. Напротив, он, кажется, даже доволен вопросом.

– Через наушники рендер и воздействует на мозг, а вот визор… Можно и без визора. Но такой рендер убьет вас в считанные мгновения. Слишком большая нагрузка на мозг. Фактически то, что мы видим благодаря визору и слышим в наушниках, программа лишь обрабатывает, придавая этому всему большую реалистичность. Рендер же добавляет вкус, запах, тактильные ощущения, воздействует на вестибулярный аппарат. При этом подмена четырех каналов восприятия из шести порой заставляет мозг бунтовать, из-за чего и могут возникнуть отголоски. Но самый сложный процесс – зрительное восприятие. Одна лишь попытка полностью подменить зрение, без остальных чувств, за пару минут сожжет мозг. – Нестор обводит взглядом притихших курсантов. – Но я отвлекся. Вернемся к тренировкам.

Он надевает какие-то странные перчатки со множеством застежек. На кончиках пальцев загораются зеленые светодиоды. Нестор щелкает пальцами – и серый пол у нас под ногами темнеет, становится угольно-черным.

– Я обещал рассказать, куда идет вся энергия.

Перед ним возникает сложная голограмма. Закрывшись, куб вместе с командором медленно поднимается вверх по стене. Нестор одним движением руки рисует несколько прямоугольников, затем медленно поднимает ладонь. Я чувствую, как что-то гудит под ногами. Повинуясь манипуляциям Нестора, из пола вырастают гигантские стены, которые окружают нас со всех сторон.

– Большой зал позволяет нам моделировать все что угодно. Мы можем выстроить здание Министерства в Арголисе и отрабатывать его захват десятки, сотни раз. Этому материалу можно придавать любую форму, изменять его физические свойства – но только во время подачи тока. Если же отключить подачу энергии… – Нестор взмахивает рукой, и стены рассыпаются в одно мгновение так, словно они были сделаны из песка. Пол приобретает прежний, матово-серый цвет.

– За все изменения отвечает программа, рендер-контроль, а за рендер-контроль отвечает Дирижер. В вашем случае Дирижер – это я.

Просто замечательно. Кажется, теперь мне придется видеться с ним довольно часто. Но это отчасти объясняет, почему Нестор был против меня как курсанта отряда Солары: если у меня начнутся проблемы с рендером, то именно ему придется разбираться с этим.

Первое знакомство с тренировочным рендером: нам нужно провести внутри него целый час. «Привыкайте», – сказал Нестор, когда закончил выстраивать для нас десятиэтажное здание. Гостиница. Он сказал, что так это место называется. Пустые комнаты и бесконечные коридоры, которые я так не люблю. Но, пожалуй, для коридоров этого здания я готова сделать исключение. Я чувствую детский восторг, рассматривая все, что оказывается в поле зрения. По словам Нестора, это копия гостиницы в центре Арголиса, построенной для тех, кто приезжал с окраин. Каким же большим должен быть наш город? Я поняла, что никогда не задумывалась об этом раньше. Какой он – наш дом?

Вытянув руку, я прикасаюсь к стене и медленно иду, ощущая кончиками пальцев рельеф затейливого выпуклого рисунка на обоях. Как сказал Берт, все это – лишь обман мозга, игра с восприятием. Но этот обман – потрясающий. Я знаю, что коридор перед моими глазами представляет собой на самом деле, видела, как Нестор его создавал. Все, что здесь есть на самом деле, это стены и темнота. А в рендере – мягкий свет затейливых светильников под потолком… Я опускаю взгляд и только сейчас замечаю нечто забавное.

Рендер переодел меня.

Вместо комбинезона Смотрителя, который за сегодняшнее утро я прокляла уже бесчисленное множество раз, на мне голубое платье непривычного покроя.

Что-то легко касается моего плеча. Я вздрагиваю, ночной кошмар тут же встает перед глазами, но на плече ничего нет, никакой кипящей крови. Я оборачиваюсь – позади тоже пусто. Только коридор. И тут я понимаю, что это было.

Мне казалось, что гостиница гигантская, потому что за прошедший час я встретила только одного курсанта. А нас здесь около пяти десятков. «Хороший Дирижер может сделать так, что внутри рендера вам покажется, что у Большого зала нет пределов», – сказал Нестор, и теперь я понимаю, что это действительно так. Я улыбаюсь, подумав: вполне возможно, все мы ходим по одному этажу и просто не видим друг друга.

– Время вышло, – слышу я громкий голос Нестора. – А сейчас лучше зажмуриться – это облегчит выход из рендера.

Следую его совету и, закрыв глаза, чувствую, как пол подо мной гудит, опускаясь вниз. Открыв глаза, я снова вижу стены Большого зала. Он еще не принял прежний вид полностью – и то, что успеваю увидеть, поражает воображение. Затем, когда пол выравнивается, Нестор выходит из куба и просит всех спрятать визоры в футляры и сложить их в ящик на стене.

Над этим ящиком висит схема уровней Корпуса, и я рассматриваю ее, мысленно сопоставляя с той, что увидела в столовой. Нужно запомнить дорогу сюда, ведь без помощи Берта я вряд ли в следующий раз найду это место. Рядом со схемой – расписание тренировок в Зале. Пытаюсь в нем разобраться, но понимаю, что даже не знаю, как называется мой отряд.

– Ищи по имени капрала.

Я вздрагиваю, услышав голос за спиной. Я не слышала, как Нестор подошел – ему удалось застать меня врасплох. Опять. Но его совет помогает. Я изучаю свое расписание, затылком чувствуя пристальный взгляд. Наконец это надоедает, и я поворачиваюсь к Нестору.

– Спасибо за совет, командор, – говорю я с вежливой улыбкой.

– Не думал, что однажды увижу тебя среди курсантов. – Мне кажется, или в его голосе сейчас звучит удивление? Моя вежливая улыбка грозит превратиться в кривую гримасу. Конечно же, он удивлен. Ведь ему почти удалось отговорить Солару брать меня в отряд. – И как первые впечатления? – интересуется он, сунув руки в карманы. – Непривычно, наверное, после уровня Смотрителей? – В его голосе не слышно иронии, но мне все равно кажется, что он надо мной подшучивает.

– Привыкну, – сдержанно отвечаю я и возвращаюсь к расписанию.

За спиной звучит смешок – кажется, Нестор не собирается уходить. Вновь повернувшись к нему, осведомляюсь:

– Вы что-то хотели, командор?

В ответ получаю лишь странную улыбку. Помедлив, Нестор протягивает мне футляр:

– Ты не вернула наушники.

Мне становится неловко. Я действительно забыла про наушники – их совсем не чувствуешь. Кивнув, поспешно вынимаю их и кладу в футляр, избегая взгляда Нестора. Захлопнув футляр, он поворачивается, намереваясь уйти, и я с облегчением перевожу дыхание – но тут он оборачивается ко мне, словно что-то только что пришло ему в голову.

– Думаю, в Корпусе найдется применение твоим увлечениям, – говорит он и уходит.

Я застываю на месте, наверняка с нелепым выражением лица.

Нестор… только что мне подмигнул?

Во время собеседования он ни словом, ни жестом не показал, что помнит меня. Может, я разучилась читать лица? Я была уверена, что он меня не узнал, я видела это – но только что Нестор подтвердил обратное. Он даже вспомнил фразу, произнесенную мной тогда. Он пришел на помощь мне в Архиве, потом чуть было не сделал так, что я не попала в Корпус, – и теперь он снова на моей стороне?

Я окончательно запуталась.

# Глава 4

После лекции по тактике голова идет кругом от переизбытка новой информации. Остальные курсанты тоже выглядят утомленными – значит, и для них все это в новинку. Правда, я совсем разучилась быстро писать, и приходится задержаться, чтобы скопировать все схемы с доски. Поэтому в столовой, когда прихожу туда, моего отряда уже нет. Я получаю обед, используя браслет: значит, меня уже внесли в базу данных. Хорошо, что столовая почти пустует. Наконец-то могу спокойно поесть без взглядов со всех сторон.

Но вскоре мой покой нарушается стуком подноса о стол. Подняв голову, вижу напротив себя того молодого человека, с которым Никопол говорила у входа в Большой зал. Юн, кажется. Черные короткие волосы, высокие скулы, темные глаза, сузившиеся в гневе. Вздохнув, я откладываю вилку. Кажется, мой обед закончен.

– Тебе лучше убраться отсюда, – заявляет Юн, и я вздыхаю еще раз.

– Извини, если заняла твой стул, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Ты прекрасно поняла, о чем я. Убирайся из Корпуса, и чем быстрее – тем лучше. Тебе здесь не место.

Собравшись с духом, смотрю ему прямо в глаза.

– Тебя тоже раздражает комбинезон Смотрителя? Потерпи пару дней: получу форму – и все пойдет на лад. – Я всеми силами стараюсь сдержаться. Его голос, его тон выводят меня из себя. Как он может так говорить?

Смерив меня взглядом, Юн криво ухмыляется:

– Да мне плевать, кто ты. Хоть проф, без разницы. Тебе здесь не место, потому что ты этого не заслужила. Хочешь в Корпус – иди в рекруты и сделай все так, как положено.

– Спасибо, но я уже в Корпусе.

Юн тяжело вздыхает и качает головой:

– Кажется, ты не понимаешь, – жестко говорит он. – Ты не прошла рекрутскую подготовку. Для нас ты бесполезна. Балласт. А от балласта обычно избавляются. Я вежлив, поэтому даю тебе возможность уйти.

– А если не соглашусь?

– Тогда нам придется пойти другим путем.

– А Берту ты тоже демонстрировал свою вежливость? – интересуюсь я.

Юн откидывается на спинку стула, усмехаясь. Кажется, что-то удивило его в моих словах.

– Ты бы хоть потрудилась узнать что-нибудь о Корпусе, прежде чем соваться сюда, – говорит он после паузы. – Берт заслужил право находиться здесь. Он обладает большой ценностью для отряда. Его интеллект выше, чем у нас с тобой вместе взятых. Берту даже необязательно участвовать в спаррингах или учиться стрелять, он техник отряда – и оценивать его будут как техника. – Юн хмыкает. – И представь себе, даже его возраст не имеет никакого значения. Берта готовят для точечных операций, он пойдет в Арголис вместе с отрядами зачистки, когда основная работа будет сделана.

Он резко замолкает, когда мимо нас проходит Солара, и неспешно отпивает несколько глотков из своей кружки.

– А из рекрутов его вытурили, потому что там его ничему не могут научить, – вновь заговаривает он, когда капрал удаляется настолько, что не сможет его услышать. – Берт доказал это, взломав на второй неделе систему оценки и обнулив всю статистику рекрута, который его задирал. Как видишь, он может постоять за себя и хорош в своем деле. Он получит максимальные баллы – а вот ты, девочка в форме Смотрителя, отправишь наш отряд на второй круг. Из-за тебя мы все пострадаем. Та к что советую тебе хорошо подумать над тем, что я сказал.

Закончив свой монолог, Юн встает и, не дожидаясь моего ответа, уходит, разозленный еще больше, чем вначале.

Как же все это выдержать?

Выдохнув, опускаю голову на сложенные руки. Разговор с Юном лишил меня последних сил. Он настроен против меня слишком враждебно. Пожалуй, пришло время узнать почему.

Берта обнаруживаю в общей комнате – он сидит, что-то читает. Подсаживаюсь к нему, и он откладывает планшет в сторону.

– Что-то не так? Ты грустная. Тебя обидели?

Пожимаю плечами:

– Поговорила с Юном, только и всего. Зато, – я с трудом изображаю на лице улыбку, – кажется, он о тебе хорошего мнения.

– Юн упрямый. – Мальчик хмурится. Видно, моя улыбка вышла слишком неестественной. – Он хочет, чтобы наш отряд стал лучшим.

– Почему он так злится на меня? Он говорил про какой-то второй круг… – Собственный голос звучит жалобно, и я умолкаю.

Берт глубоко вздыхает:

– Кроме нашего, есть еще пять отрядов. Всем курсантам ставят оценки, как в Школе. Когда закончится обучение, два отряда с самыми низкими оценками должны будут пройти его еще раз, полностью, с самого начала. Второй круг.

– А как определяют оценку? Высчитывают средний балл по отряду?

С сожалением глядя на меня, Берт качает головой:

– Оценка отряда… Это оценка самого слабого курсанта.

* * *

Утром, зайдя в казарму после завтрака, обнаруживаю в общей комнате большую коробку, на которой аккуратными буквами написано мое имя. Внутри стопка одежды, сверху лежит записка.

«Слышала, что у тебя там творится, поэтому поторопилась. Держись.

P.S. Взяла на себя смелость подобрать тебе немного обычной одежды. Форма Корпуса порой надоедает».

Ниже вторая приписка: «И не смей резать волосы!» Странно. Как Валентина узнала? Я уже думала об этом – волосы будут мешать во время тренировок.

Отложив записку в сторону, разворачиваю и расправляю на руках тренировочную форму. Мимо проходит Альма; смерив меня странным взглядом, она говорит, что тренировки будут во второй половине дня, а сейчас нам предстоит очередная лекция. Видимо, курсанты уже не страдают привычкой везде щеголять формой.

Как же вовремя подоспела посылка от Валентины… Во время завтрака все было так же, как и вчера: все продолжали пялиться на меня. Мой отряд и вовсе делал вид, что меня не существует, обсуждались какие-то несущественные вещи, и только Берт молчал, порой бросая на меня сочувственный взгляд. Я бы решила, что то, что меня игнорируют, это к лучшему, – но я чувствовала, что скрывается за этой непринужденной беседой. Напряжение, царившее за столом, давило на меня, не позволяя свободно вдохнуть. Я для них помеха. Балласт. «Почему она все еще здесь?» – этот вопрос читался в их глазах. И эти взгляды, со всех сторон… Я думала о себе, что я достаточно сильная – но выяснилось, что выдержать все это очень тяжело. Никогда прежде я не сталкивалась с такой неприязнью по отношению к себе. Пусть даже и получала в качестве Смотрителя свою порцию неодобрения, но все же прежде я не знала, каково это – когда на тебя смотрят все, когда все вокруг, посмеиваясь, обсуждают тебя и тычут пальцами.

И правда, почему я все еще здесь?

После завтрака – лекция по основам безопасности. Большая часть материала мне уже знакома как Смотрителю. Я прежде не задумывалась, сколько знаний и умений подарила мне эта работа, чему она меня смогла научить…

И чему меня смог научить Гаспар.

Нестор прав: Корпус – лучшее место для развития и применения моих навыков. И я здесь потому, что они не должны пропасть зря. Недовольным придется смириться.

Но смогу ли я сама смириться с недовольством?

Во время обеда, проходящего ничуть не лучше завтрака, выясняется, что у меня с этим проблемы. Я ловлю на себе неприязненные взгляды курсантов моего отряда и медленно закипаю. Прежде не знакомая мне злость, которую я почувствовала еще вчера, разговаривая с Юном, разгорается внутри все сильней.

Они даже не дали мне шанса, сразу же навесив на меня ярлык «Бесполезная». Они даже не задумываются о том, что их капрал, наверное, чем-то руководствовалась, когда приглашала меня в свой отряд, что Солара во мне что-то могла разглядеть. Я прошла этот чертов Переходный тест – значит, заслуживаю право находиться здесь.

После обеда Берт останавливает меня в коридоре. Видимо, мальчик умеет читать мысли, потому что он говорит:

– Я верю в тебя.

Слабо улыбнувшись, взлохмачиваю его и без того растрепанную темную шевелюру.

– Солара редко ошибается в людях, – все так же серьезно добавляет он, и я его тихо благодарю.

Но даже после этого разговора мне не становится легче.

Зайдя в казарму, я переодеваюсь в тренировочную форму. Поскольку время еще есть, я вновь открываю присланную Валентиной коробку, желая рассмотреть боевую форму, созданную ею, и понимаю, что означала последняя фраза в записке, когда обнаруживаю на дне коробки заколку для волос в виде небольшого гребня. И чудо – с первой попытки мне удается, уложив их, скрепить волосы так, что они не торчат во все стороны.

Валентина постаралась на славу. Я рассматриваю тонкую вышивку, сделанную серебристыми нитями на короткой куртке из комплекта боевой формы: профиль скалящего зубы тигра – точно такой же, как на форме улыбающегося Гаспара со старой фотографии… Тигр служил символом школы боевых искусств, в которой когда-то обучался Гаспар, потом обучивший меня… Выходит, я тоже могу носить этого тигра. Он всегда будет поддерживать меня и напоминать, для чего я здесь. Проведя напоследок пальцем по рельефу вышивки, я складываю форму в шкаф рядом с кроватью, не удержавшись от глубокого вздоха.

Немного подумав, прицепляю на рукав жетон с эмблемой Корпуса. Наверное, это не совсем безопасно – надевать его на тренировку, но, пожалуй, надо привыкать к нему.

Тренировка проходит в зале на том же уровне Корпуса, где расположены казармы. Сам зал достаточно просторный, на полу красные квадратные маты. Определив приблизительно число собравшихся, я понимаю, что здесь только половина курсантов-новичков, члены трех отрядов из шести. Посередине зала о чем-то спорят Финн и Солара, вид у обоих уставший и недовольный. Значит, отряд Финна тоже здесь. Третьего капрала я не вижу. Финн уходит, а Солара, всплеснув руками, поворачивается к курсантам.

– Как вы можете видеть, остальные капралы слишком сильно заняты, – говорит она с явным раздражением в голосе. – В одиночку я новый прием продемонстрировать не могу, поэтому сегодня работаем по старинке. В углу ящик с наборами для рендера, и у вас есть минута, чтобы надеть визоры.

Выполнив распоряжение Солары, все становятся в круг. В центре круга проступают темные силуэты, обретающие объем, превращающиеся в человеческие фигуры. Я догадываюсь, что это и есть так называемый школьный рендер – всего лишь визуализация, без воздействия на мозг. Прорисовка фигур завершена, и я с удивлением понимаю, что уже видела их прежде, среди материалов Архива, раздобытых с помощью Нестора. Знакома мне и комбинация ударов, которую они сейчас показывают. Визуализация повторяется несколько раз, в обычном и замедленном режимах. Да, пожалуй, это намного лучше, чем видеозаписи, что были у меня.

После короткого разогрева Солара делит курсантов на пары, и рядом со мной становится Паула. Кажется, они с Клодом привыкли тренироваться вместе: в ответ на его вопросительный взгляд она разводит руками и качает головой.

Не самый плохой вариант на самом деле. Хоть Пауле и не по душе то, что ей предстоит тренироваться со мной, – это всего лишь недовольство, а не злоба или презрение. Пожалуй, с недовольством я могу справиться.

Мы переходим на маты. Солара говорит, что наша задача – отрабатывать связку, не покидая мата. Каждый заступ отмечается гудком и снятием балла.

Паула медлит, нерешительно переступая с ноги на ногу. Начинать приходится мне.

Я сразу же словно оказываюсь на месте Гаспара. Все дело в Пауле. Хоть она немного выше и крепче меня – с Гаспаром ей в этом не сравниться. Мне приходится подстраиваться под непривычного партнера, который выше меня всего на полголовы и вряд ли значительно тяжелее. Теперь уже мне нужно рассчитывать каждый удар. Выясняется, что это довольно сложно: первая серия ударов получается слишком слабой. Паула успешно блокирует их и сразу же переходит в атаку, повторяя комбинацию примерно с такой же силой, что и я.

– Надо же. Раз можешь повторить за рендером – уже не безнадежна, – тихо говорит она, отступив назад.

– Это на меня так форма действует, – отвечаю я так, чтобы не услышала Солара, и кивком приглашаю Паулу обратно. Теперь она начинает: удары Паула наносит размеренно, считая вслух. Считает она и тогда, когда я ее атакую, тем самым задавая мне ритм.

– Зря ты ее надела, – произносит Паула уже чуть громче. Мы находимся в самом конце зала, поэтому капрал даже сейчас не замечает, что мы разговариваем. Это, насколько я помню, нарушение.

– Форма мне нравится, – говорю я, пожав плечом. – Удобная. Теперь понятно, почему все так жаждут ее получить.

И правда, надев форму для тренировок, я прониклась глубокой благодарностью к Валентине. Форма просто прекрасна – сидит точно по фигуре, сшита из эластичной ткани, которая совсем не стесняет движений. Даже как-то непривычно.

Паула качает головой. Заметив, что Солара направляется в нашу сторону, она переходит в атаку. Некоторое время мы повторяем связку, под тихий счет Паулы. Солара останавливается около нас, но затем переходит к соседней паре, так ничего нам и не сказав.

– Честно говоря, я думала, курсантов будут учить как-то по-другому. На эти фигуры в рендере я еще рекрутом насмотрелась, – говорит Паула, когда Солара идет в другой конец зала, откуда слышен недовольный голос Макса. Затем она вновь принимается считать, и я не выдерживаю. Когда я прошу ее прекратить, Паула удивляется – настолько, что даже переспрашивает.

– Пожалуйста, не надо считать, – терпеливо повторяю я, пытаясь сообразить, как объяснить ей, что имею в виду. – Ты ведь уже знаешь эту комбинацию, верно? – Паула кивает. – Сейчас счет идет тебе во вред. Ты… ты запоминаешь определенный ритм. Это делает тебя предсказуемой.

– Серьезно? – Паула издает сдавленный смешок. – Учить меня собралась?

Я наношу серию ударов, которая лишает Паулу равновесия и заставляет сойти с красного мата. Только когда звучит гудок, я понимаю, что совершила ошибку. Что я наделала? Паула ведь достаточно хорошо отнеслась ко мне, не оскорбляла и не угрожала. Она тренировалась со мной, как с обычным курсантом, а я своим поступком только что настроила ее против себя.

Паула с искренним удивлением рассматривает свою ногу, которая стоит на полу, затем переводит взгляд на меня. И я выдыхаю, когда замечаю, что она не сердится: наоборот, Паула смотрит на меня так, словно только что совершила открытие.

– Я поняла. Поняла, о чем ты, – энергично кивая, говорит она. – Давай я тоже попробую?

Мы отрабатываем связку еще около получаса. Я обращаю внимание Паулы на то, что через два мата от нас Юн и девушка из другого отряда тренируются точно так же, как и мы, постоянно меняя ритм. На это Паула говорит:

– Если кто и знает все секреты – так это Юн. У него было три наставника из курсантов, и он два раза подряд отказывался переходить из рекрутов, пока в третий раз не получил максимальный балл на Переходе.

Это не похоже на простое упрямство. Должна быть какая-то причина… Надо присмотреться к Юну.

Мы возвращаемся к тренировке. Паула неплохой партнер, хоть и значительно уступает мне в скорости реакции. Она разочарованно охает, когда Солара выходит на центр зала и объявляет о смене партнера, попросив всех курсантов сдвинуться на один мат вправо. Так как мы с Паулой крайние, выходит, что ей нужно идти в другой конец зала.

– Там Макс. – Паула глубоко вздыхает. – Черт, и он явно не в духе.

На ее лице написана такая досада, что, повинуясь секундному порыву, я хлопаю ее по плечу и, провожаемая ее изумленным взглядом, пересекаю зал, направляясь к Максу. В конце концов, я быстрее Паулы, а это значит, что из-за плохого настроения Макса пострадаю меньше, чем она.

Меня встречает широкая улыбка, больше похожая на оскал, и я понимаю, что пора завязывать со спонтанными решениями.

– Слышал, ты из Несовместимых, – протягивает Макс. – Выходит, если я тебе сейчас случайно руку, например, сломаю или ногу – тебя не вылечат? – с притворным беспокойством спрашивает он.

Вся злость, которая затаилась на время тренировки, вскипает во мне с новой силой из-за одной фразы. Да что со мной не так? Кажется, совсем разучилась держать себя в руках, раз поддаюсь на его провокацию.

– Слышала, сращивать сломанные руки и ноги в модуле – тоже сомнительное удовольствие, – копируя его интонации, отвечаю я, занимая место на мате.

Макс явно опешил от моих слов, его улыбка некрасиво увядает.

– Надела форму, нацепила жетон с эмблемой – и все, думаешь, уже одна из нас? Вся твоя смелость – в этом жетоне, который по ошибке оказался на тебе. – Последние слова Макс произносит сдавленным голосом.

Злость захлестывает меня с головой.

– Так забери его, – эти слова я уже выплевываю ему в лицо. – Хотя бы попытайся.

Сузив глаза, Макс атакует меня, но я успеваю ускользнуть. Он еще раз пытается сорвать с моего рукава жетон, но я уворачиваюсь в последнюю секунду, и Макс вылетает за пределы мата, о чем тут же оповещает гудок. Макс возвращается на мат и теперь не спешит нападать, выжидает, не сводя с меня взгляда. Затем он, как ему кажется, внезапно кидается в мою сторону, но это ему ничего не дает. В нашу сторону идет Солара, и, видимо, заметив это, Макс атакует, выполняя связку ударов, которую мы должны были отрабатывать. Он достаточно сильный, но не умеет обращаться со своей силой, и поэтому мне удается блокировать его удары. Мы расходимся. Неудача разозлила Макса по-настоящему, сейчас он зол так же, как и я. Он вновь атакует меня, выполняя связку, но в последний момент, нанося заключительный удар, его рука меняет направление. Кулак летит в сторону моей головы, и я с трудом успеваю уйти с траектории удара.

Может, мне и не знакомы все установленные в Корпусе порядки, но одно я знаю точно: при спарринге запрещены удары в голову.

Мне почти удается увернуться: удар проходит по касательной, и лишь малая толика заложенной в него силы приходится на мою челюсть. В месте удара вспыхивает острая боль. Чувствуя во рту вкус крови, я провожу языком по внутренней стороне зубов. Вроде бы все на месте. И только потом поднимаю взгляд на своего противника.

Этот ублюдок стоит и ухмыляется.

Я ухмыляюсь в ответ. Спасибо тебе, Макс. Своим ударом ты только что освободил меня.

Долой все правила. Теперь и я могу не сдерживаться.

Макс делает шаг в мою сторону, но даже не успевает нанести удар. Уже через пару мгновений он кричит от боли, когда его лицо соприкасается с твердой поверхностью пола. Продолжительный гудок – ух ты, кто-то оказался за пределами мата. Я сижу на Максе верхом, выворачивая ему руку, прижимая локтем шею, не позволяя поднять голову.

– Ой, я нечаянно, – говорю я немного наклоняясь, чтобы он услышал, а затем отпускаю его и поднимаюсь на ноги. Макс перекатывается на спину, зажимая ладонью сломанный нос, и я испытываю какое-то мрачное удовлетворение, когда вижу кровь, пачкающую его форму.

Злость покидает меня, и на ее место приходит осознание происходящего.

Я поднимаю голову и, увидев шокированный взгляд Солары, тут же понимаю, что натворила.

# Глава 5

Солара нервничает. Это проявляется со всей очевидностью: неестественно выпрямленная спина, нижняя губа закушена чуть не до крови, судорожный стук пальцев по столу.

Сама того не желая, я ее подвела, причем серьезно.

Как только Макса отправили в медблок, Солара тут же остановила тренировку и отпустила всех курсантов. Не дожидаясь, пока зал опустеет, она увела меня в смежное помещение, комнату для капралов. Захлопнув дверь, она потребовала от меня детально все объяснить, но я даже рта не успела раскрыть – в комнату влетел другой капрал. В довольно грубой манере он поинтересовался у Солары, с какой стати его курсант вернулся с тренировки со сломанным носом? Солара, тоже не особо стесняясь в выражениях, ответила, что каждый капрал обязан следить только за своим отрядом и что она не собирается подтирать сопли чужому отряду, пока их командир шляется неизвестно где. Слово за слово – и капрал Макса уже кричал, брызжа слюной, требуя вынести этот случай на общее обсуждение.

Но для этого здесь должны присутствовать капралы всего младшего состава, всех шести отрядов. Поэтому мы сидим и ждем. Солара, скорее всего, уже несколько раз успела пожалеть, что вступилась за меня, и теперь она наверняка просчитывает возможные последствия, а я…

Кажется, я подошла к новому рекорду. Провести два дня в курсантах и вылететь… Юн наверняка будет доволен. Но мысль об исключении почему-то не пугает меня так, как должна. Я чувствую странное равнодушие ко всему происходящему, словно я ни при чем. Это не я обещала себе, что сделаю все возможное, чтобы стать хорошим курсантом, не я нарушила собственное обещание. И не я отправила Макса в мед-блок – ведь это точно не я вспыхиваю из-за одной брошенной вскользь фразы, нет, это не про меня…

Мысли начинают путаться, голова идет кругом, и я закрываю глаза. Слишком много событий в последние дни, слишком много людей, их эмоций, их взглядов… Мне тяжело среди них, мне так громко среди них и так не хватает привычной тишины чувств силентов. Меня мутит, я открываю глаза, собираясь попросить стакан воды – и тут в комнату входит Финн. Первым делом он смотрит на Солару. Я вижу, что он обеспокоен – Финн даже намеревается подойти к ней, но передумывает, наткнувшись на явный упрек в ее глазах. «Ты тоже должен был быть здесь», – говорит горящий взгляд Солары.

Все шесть капралов уже на месте. Последний даже привел с собой профайлера – но, видимо, должен прийти кто-то еще, потому что обсуждение все никак не начнется. Мне становится совсем нехорошо, лица плывут перед глазами, а голоса слышатся так, словно я лежу, накрывшись с головой толстым одеялом. Сейчас бы прилечь…

Дверь хлопает, выдергивая меня из забытья. Появившаяся на пороге девушка приковывает к себе мое внимание так, что даже моя дурнота отступает. Я пристально рассматриваю ее, но затем поспешно отвожу взгляд, подумав, что ей наверняка неприятно, когда на нее смотрят так упорно. Но ее образ продолжает стоять перед моим внутренним взором.

Она Несовместимая, как и я. Иначе бы ее обязательно вылечили.

Большая часть лица этой девушки, все, что ниже глаз – сплошной ожог. Но, несмотря на то, что оно обезображено, я не могу назвать это лицо уродливым. Все дело в глазах, живых и ярких, необычайно выразительных. Большие и серо-зеленые, они подведены темным карандашом. Девушка привыкла к своему виду и не стесняется его – об этом говорит и задорная короткая стрижка. Концы прядей высветлены до профайлерской седины. На ней тоже жетон капрала, но я не успеваю разобрать имени. Но зато замечаю над капральской эмблемой две полоски. Первая, белого цвета, говорит о том, что девушка не простой капрал, она один из помощников Справедливости – а значит, она имеет право задерживать и допрашивать нарушителей порядка. Значение же второй, голубой полоски я вспоминаю не сразу.

Носитель Знания. Большая редкость среди нас. Голубая полоска означает, что эта девушка обладает каким-то редким знанием. Это что-то, чего нет в материалах Архива, что-то, что передал ей другой Носитель, скорее всего, представитель Нулевого поколения.

– С каких это пор у нас сломанный нос является поводом для собрания капралов? – Хриплый голос девушки едва различим в общем гвалте, но как только она заговаривает, все тут же умолкают.

– Спроси у того, кто все это затеял, – мрачно отвечает Солара, но я вижу, что с появлением этой девушки она заметно приободрилась. – Здравствуй, Линк.

Та отвечает ей коротким кивком и переводит взгляд на командира Макса. Капрал поднимается со стула и кратко обрисовывает ситуацию: курсант Арника жестоко избила Макса, примерного курсанта, всего лишь на третий день пребывания в Корпусе, и сейчас он предлагает рассмотреть это нарушение на общем собрании. Помимо этого, он сомневается в решении Солары и хочет оспорить его, так как, по его мнению, я недостойна жетона курсанта.

В ответ на это Солара фыркает:

– Его вообще в зале не было, когда это произошло. И, я думаю, все заметили, как дернулся проф, когда он назвал Макса примерным курсантом.

– Твое слово, Сол? – обращается Линк к моему командиру.

Вздохнув, Солара встает.

– А я не буду ничего говорить. Незачем. – Она улыбается. – В зале была включена видеорегистрация. Арника с Максом стояли прямо напротив камеры.

Солара подходит к стене, на которой висит монитор. Включив его, она находит нужную запись. Не желая все это переживать еще раз, я отворачиваюсь в другую сторону и сижу так до тех пор, пока не слышу голос Линк.

– Макс первым нарушил правила, – выносит вердикт она. И поясняет: – Удар в голову. Курсанту Арнике вообще повезло, что она успела увернуться. Испытай она полную силу удара – лежала бы сейчас с сотрясением… И ради этого вы созвали общее собрание? – добавляет она с усмешкой.

Я смотрю на Солару – и ее лицо говорит мне, что она ожидала этого. Она сразу могла показать запись, но не торопилась, потому что хотела, чтобы командир Макса проиграл ей при свидетелях.

Сейчас он, побледнев, вскакивает со своего места.

– Я… Я ставлю под сомнение вашу объективность, капрал. – Голос капрала срывается. – Вы… сочувствуете Арнике как Несовместимой.

Краткий смешок – и командир Макса бледнеет еще сильнее. Улыбка Линк выглядит пугающе.

– Считаешь, я ей сочувствую? – произносит она вкрадчивым голосом. – А проф рядом со мной так не считает. – Линк кашляет, прерываясь. – Ты, конечно, можешь устроить разбирательство. Вот только тогда и Максу придется побеседовать с профайлерами, а у него с этим проблемы, как я слышала.

Капрал окончательно сникает, Солара же победно улыбается. Линк возвращается к экрану, где на паузе стоит сцена из зала. Она прокручивает запись к началу и включает еще раз.

– Также эта запись демонстрирует нам, что жетон курсанта у Арники находится вполне заслуженно. Она смогла… – Линк обрывает фразу и снова ставит видео на паузу. Нахмурившись, она отматывает запись на пару секунд назад – и Макс на экране падает еще раз.

– Отметьте особую жестокость… – капрал-обвинитель даже вскакивает со своего места, но Солара перебивает его, говоря, что фактически нос Макса сломался под его собственным весом.

– Замолчите оба! – Резкий и неожиданный возглас Линк заставляет повернуться к ней всех капралов. – Вы все… – Она качает головой, не отрывая от экрана неверящего взгляда. – Вы не на то смотрите. Плевать, что она сломала чей-то нос. Главное – то, как она это сделала.

Раз за разом на экране я сбиваю с ног Макса, и он падает.

– И правда, как тебе это удалось? – Финн обращается ко мне впервые за все время собрания.

Пожимаю плечами, чувствуя странную легкость:

– А он двигается как сонная муха. Неудивительно, что так долго не мог стать курсантом.

Капралы переглядываются.

– Арника, – почему-то слегка нерешительно обращается ко мне незнакомый капрал. – Проблема Макса была в собеседовании с профайлером, а не в физической составляющей.

– В профиле курсанта Арники не сказано, что у нее был наставник из курсантов, – медленно проговаривает командир Макса. – Тогда кто подготовил ее… так?

– Друзья из рекрутов? – Это звучит как предположение, но по сути вопрос Солары обращен ко мне. Она смотрит на меня неотрывно, с сосредоточенным вниманием.

– В учебных материалах для рекрутов таких приемов нет, – отвечает ей Финн, но Солара не удостаивает его даже короткого взгляда.

– Он прав. Рекрутам не дают ничего подобного. – Голос Линк вновь становится громче. – Скажу больше – вообще никто из наших не владеет такой техникой. Никто во всем Корпусе.

На длительные мгновения все голоса умолкают.

– Нет, – качает головой Финн, первым нарушив молчание. – Я знаю, о чем вы сейчас думаете, но она точно не связана с малодушными. Я уверен в этом, я проводил ее собеседование, и профайлер…

– Финн, у нее знания, которых нет у Корпуса, – резко одергивает его командир Макса.

Капралы так… забавно смотрят на меня в ожидании того, что сейчас я раскрою рот и начну что-то им объяснять, что меня разбирает смех. Я пытаюсь сдержаться, но не удается – смех вырывается на свободу.

У них у всех такой глупый вид.

Именно это я и говорю вслух, наблюдая, как лица капралов вытягиваются еще сильнее. Я говорю, что малодушные в чем-то правы. Вся эта затея с Корпусом – самоубийство чистой воды. Мы закончим так же, как и жители города, что сейчас над нами. Мы погибнем, потому что не готовы к войне и не способны подготовиться к ней, сколько бы ни старались. Воспитавшее нас Нулевое поколение – это не солдаты, а ученые. Что ученые могут знать о войне? Чему они могут научить нас? Сражаться? Научат нас сражаться… по видеозаписям, по учебным материалам, которые лишь по счастливой случайности нашлись здесь, в Архиве Терраполиса?

Я захлебываюсь клокочущим смехом. Его не остановить, он переполняет меня, срываясь в рыдание.

– Мы закончили, – слышу я резкий голос Солары. Не давая опомниться, она выволакивает меня из комнаты.

Смех не желает меня отпускать. Я смеюсь и одновременно плачу – и это слезы отчаяния. Ведь теперь мои глаза открыты, и я вижу то, чего прежде не замечала. Все напрасно. Все, что мы делаем, не имеет смысла. Мы вернемся домой только для того, чтобы с чистой совестью подохнуть на родной земле. Я машинально перехватываю и выкручиваю руку Солары – и только потом, услышав вызванный болью вскрик, понимаю, что она не нападала на меня, нет, она всего лишь хотела привести меня в чувство.

Отпустив Солару, в ужасе отступаю назад. Я только что применила силу к капралу, к моему командиру.

– Хорошо хоть нос целым остался, – говорит Солара хриплым голосом и кашляет, потирая освобожденную руку.

– И-извините. Пожалуйста. Я… Я не хотела делать вам больно. Не знаю, что со мной творится, я просто… – Я не могу, не могу объяснить, не могу подобрать слова, у меня ничего не выходит. Закрыв лицо руками, опускаюсь на пол. Пустота распахивает передо мной свои объятия.

– Хорошая защитная реакция. Назовем это так. – Я слышу, как Солара садится рядом.

– Что теперь со мной будет? – Слишком много слов, лишних слов вырвалось из меня вместе с отравленным смехом. Но теперь я свободна, я очистилась от яда, который меня уничтожал. Но чего мне будет стоить это исцеление?

– Отдышись и постарайся успокоиться.

– Вы… вы слышали, что я там сказала. Я… – Сердце снова заходится, когда вспоминаю, что именно наговорила там, о малодушных, о Нулевом поколении…

– Дыши, дыши, – успокаивающе похлопывает меня по плечу Солара. – Все будет хорошо.

– Как?! – Возглас получается слишком громким. – Как после всего этого может быть хоть что-то хорошее?

Солара встает и помогает подняться мне.

– Выйдешь из зала – иди прямо по коридору. Через две двери будет медблок, подождешь меня там. Заодно приведешь себя в порядок. – Она легко улыбается, и я не понимаю этой ее легкости. – Я все улажу.

– Уладите? – переспрашиваю с сомнением.

Солара уверенно кивает:

– У меня есть козырь.

# Глава 6

Разбитая нижняя губа неприятно жжет, она распухла. Я даже не хочу знать, как это выглядит со стороны. Медсестра осторожно накладывает на мое лицо резко пахнущую примочку. Запах слишком плотный, душащий, поэтому, как только медсестра выходит, я убираю примочку и отшвыриваю ее от себя. Забираюсь на кровать и, подтянув их к груди, обхватываю руками колени. Озноб не проходит. Что со мною стало?

Но здесь, в тишине, мне становится немного легче. Я наедине с собой… Или мне это только кажется?

– Ты, – слышу я посреди звенящей тишины хорошо знакомый мне голос. – Что ты здесь делаешь?

Микелина осунулась. Кажется, что последний раз мы виделись не неделю, а целую вечность назад. Все это, вся моя жизнь до того утра, когда я проснулась в медблоке с деревянными часами на стене, все мое прошлое словно затянулось туманом, и Мика – она оттуда, из тумана. Она смотрит на меня своими темными глазами, круглыми от изумления.

– На тебе форма Корпуса, – замечает она. – И что с твоим лицом? – Ее глаза округляются еще больше. Охнув, она подскакивает ко мне и бесцеремонным движением поворачивает мое лицо к свету, чтобы лучше разглядеть. – Что с тобой произошло, Арника? Кто это сделал?

– Он выглядит еще хуже, – бормочу я.

Мика качает головой. Взяв все необходимое со столика медсестры, она колдует над моим лицом. Мика лучше всех знает, как мне противен запах заживляющего раствора.

– Поверить не могу. Нет, конечно, когда услышала, как курсант со сломанным носом грозится свернуть шею девке-Смотрителю, я сразу тебя вспомнила. – Микелина невесело улыбается и отстраняется, закончив обрабатывать мое лицо. – Но это невозможно, подумала я. Ведь ты лежишь в медблоке Константина. А потом захожу сюда за антисептиком – и что вижу?

– Я… сбежала оттуда, – говорю я. Сбежала – и уже начинаю понимать, как глупо поступила.

Мика садится рядом.

– А я-то гадала, почему меня перестали к тебе пускать. Думала, тебе стало хуже.

– На тебе тоже форма Корпуса, – только теперь замечаю я.

Мика хмурится.

– Меня вчера перевели. Больше… не было весомых причин для отказа. И вот я здесь, буду работать с рекрутами. – Она вздыхает. – И знаешь, я думаю, что… это хорошо. Та к легче привыкнуть… Привыкнуть, что… – Голос Мики обрывается. – Что его больше нет, – твердо заканчивает она через мгновение.

– Это не то, к чему можно привыкнуть, – хрипло говорю я.

Мика печально улыбается:

– Я надеялась, что он всегда будет рядом со мной, с нами… Что мы вместе увидим Арголис, когда Корпус вернет нас домой. Но в глубине души, вместе с этой надеждой, я допускала, что однажды может случиться так, что Гаспар исчезнет… – Видя мой больной взгляд, Мика поправляется: – Нет, ты тут ни при чем, Арника. Просто… Я часто видела, как умирают силенты, как они получают тяжелые травмы на работе или как гаснут без нее… Я видела, как они уходят из жизни.

– Прости, что не смогла быть рядом, – с трудом выговариваю я.

Мика непонимающе хмурится:

– О чем ты?

– День прощания. Мне очень, очень жаль, что…

Микелина жестом останавливает меня. Она пристально смотрит, выискивает что-то в моем лице.

– Арника, – осторожно начинает она, – скажи мне, что было перед тем, как ты проснулась в мед-блоке? Что последнее ты помнишь?

В медблоке висит тишина. Я напряженно пытаюсь отыскать в тумане прошлого нужные воспоминания.

– Твой голос. Ты говорила, чтобы я не смела винить себя. И темнота. А потом я проснулась в мед-блоке уже на другом уровне, нашла твою записку, посмотрела на календарь и поняла, что пропустила…

– Ты была со мной, – медленно проговаривает Мика.

Я киваю:

– Да, до этого мы были в твоем медблоке…

– Я не об этом, Арника. Ты ничего не пропустила. Ты была со мной, во время прощания с Гаспаром.

Это невозможно.

Видя мое выражение лица, Мика резко выдыхает:

– После прощания… Я всего лишь на секунду упустила тебя из виду – и ты исчезла. Я искала тебя повсюду, везде, где только могла, с ног сбилась… Никто не знал, куда ты пропала. А на следующее утро… Ты лежала в Просвете, там, где раньше бегала. На мгновение я подумала, что потеряла и тебя, но ты просто была без сознания.

– Вот как я попала в чужой медблок…

Микелина отрицательно качает головой:

– Это было уже потом. Ты приходила в сознание несколько раз – и все время кричала. Арника, ты кричала так страшно… Я не знала, что люди могут так кричать. Никто из наших не мог понять, что с тобой, и тебя перевели в медблок Корпуса. Как они… Как им удалось вернуть тебя?

Теперь я качаю головой:

– Не знаю… Я просто проснулась.

Туман не рассеивается. Пытаюсь вспомнить хоть что-то, пытаюсь понять, куда я могла пойти после прощания – и ничего, ни малейшего просвета, ни единой зацепки.

– И хорошо, что ты этого не помнишь, – едва слышно шепчет Микелина. – Я бы тоже не отказалась забыть.

Мы сидим в тишине какое-то время. Что-то поменялось между мной и Микелиной – тишина раньше никогда не была такой тягостной. Наша дружба больше не будет такой, как прежде, и мы обе это понимаем. Нас связывал Гаспар, и потеряв его, мы обе изменились. Мика слишком быстро смогла смириться с тем, что его больше нет. Но я так не могу.

– Ой, чуть не забыла, – вдруг говорит Микелина, поворачиваясь ко мне. – К твоей группе приставили трех Смотрителей, их перевели с уровня профайлеров, так что за силентов не переживай. Кажется, кто-то из родственников подергал за ниточки, и теперь за группой следят во все глаза.

У меня едва хватает сил, чтобы улыбнуться. Как я и думала. Хоть что-то пошло так, как я предполагала.

– Они нашли виновного, – прибавляет Микелина спустя еще несколько минут. – На следующий день после прощания. Смотритель Крон, который работал в той теплице за пару дней до тебя. Он постоянно нарушал инструкции, забывая корректировать температуру панелей после рабочего дня, в результате они перегрелись, и… Справедливость судила его, – резко заканчивает она.

А ведь я сразу заметила, что там было жарко, я должна была проверить в первую очередь…

– Перестань, – возглас Мики прерывает мои мысли. – Я знаю, о чем ты думаешь. Я вижу тебя – и больше не узнаю. Твои глаза… Они почти как у силентов. Ты словно гаснешь, Арника. Как ты вообще смогла пройти собеседование с участием профайлера с таким… чувством вины? – Микелина осекается, в ее глазах появляется страх. – Как ты смогла сохранить наши секреты?

Качаю головой:

– Не смогла. Я пыталась – но у меня не вышло. Проф все видела…

И тут я понимаю. Наконец-таки все понимаю.

– И она осудила меня.

* * *

Жетон курсанта – это не привилегия. Это приговор. Справедливость вновь сработала идеально. Профайлер увидела меня насквозь, оценила, изучила все мои недостатки, все слабости – и нашла лучший вариант наказания. Заставить меня сходить с ума среди толпы враждебно настроенных людей. Она знала, видела, что я не смогу отказаться, ведь уже пообещала себе, что попаду в Корпус. Но ожидала ли она, что я уничтожу себя так быстро?

– А где медсестра? – На пороге медблока возникает Солара.

Пожимаю плечами. Капрал подходит ко мне и, придвинув стул, садится напротив.

– Меня выгоняют? – спрашиваю я первым делом.

Солара хмурится.

– Сначала ты ответишь на мои вопросы, а уж потом я – на твои. Отвечай коротко и по делу. Кто тебя обучал?

– Силент. – Мне не удается справиться с дрожью в голосе. – Я… потеряла его.

– Из-за этого ты пришла в Корпус?

Этот вопрос Солара задает намного мягче, чем предыдущий. Я киваю, не в силах сказать что-либо. Она откидывается на спинку стула.

– Я даже не задумывалась о том, что это возможно, что… они могут выступать как Носители Знания, – признается капрал.

Я невольно усмехаюсь.

– Он был чемпионом в свое время. – Мой голос звучит резко. – Идеальный Носитель, которого почему-то не защитили от процина. Среди Нулевого поколения вообще остался хоть кто-то по-настоящему полезный для Корпуса?

– Когда в Центре выбирали тех, кого будут защищать от процина, в первую очередь заботились о тех, кто поможет нам выжить, а не научит сражаться, – тихо говорит Солара. – И только потом приоритеты изменились. Нужных Корпусу Носителей очень мало, в этом ты права, но они все же есть.

– Как капрал Линк? – спрашиваю я, вспомнив девушку с обожженным лицом.

Солара неопределенно пожимает плечами:

– Линк – особый случай. – Она улыбается. – Ее Знание несколько… специфично для Корпуса. Но да, она Носитель Знания.

– Я все еще курсант? – наконец решаюсь задать этот вопрос.

– Как ты себя чувствуешь? – вместо ответа говорит Солара.

– Сносно, – отвечаю я, не понимая, зачем она это спрашивает.

– Голова кружится, мутит, бросает то в холод, то в жар? – Наверное, я слишком широко открываю рот от изумления, ведь Солара с точностью описывает мое самочувствие. – А еще резкие перепады настроения, верно? И не можешь ни на чем сосредоточиться?

– Откуда… откуда вы знаете?

Солара вздыхает:

– У Константина, нашего вечно занятого доктора, наконец-то дошли руки обновить твой медицинский профиль. Там появилась запись о срыве, который был у тебя после несчастного случая, и о том, что док дал тебе стаб, потому что ничто другое не помогало. Не спрашивай, что такое стаб – я знаю только то, что это одно из многих изобретений Терраполиса. Это лекарство… стабилизирует. Что-то вроде сильного успокоительного, но оно действует несколько дней.

– Не знала про стаб. – Та к вот откуда туман у меня голове.

– Разумеется, – усмехается Солара. – Иначе ты ни за что не полезла бы в рендер. Стаб успокаивает нервную систему, а рендер пытается растормошить, увеличивая нагрузку на нее в разы. Из-за этого у тебя произошел стаб-конфликт. Рендер со стабом в организме мог убить тебя, проведи ты там еще час-другой. А так повезло, отделалась лишь… – замявшись, капрал улыбается, – плохим настроением. Ты почти ничего не знала о Корпусе, поэтому многое могла понять неправильно, а стаб-конфликт тебя подстегнул. Так что… Этому эпизоду не придадут значения. Сейчас действие стаба почти закончилось, выспишься – придешь в норму.

– А мне дадут выспаться? – Я имею в виду курсантов, и Солара это понимает.

– Тебе угрожали? – интересуется она и, не дождавшись ответа, продолжает: – Наверняка угрожали. Черт, я должна была предусмотреть это. – Глубоко вздыхая, Солара утомленно потирает висок, затем неожиданно улыбается: – Но сломанный нос Макса все меняет. Они примут тебя, как бы ни относились прежде. Они увидели, на что ты способна, и теперь помогут тебе. Вот почему отряды оценивают по самому слабому курсанту – работает принцип круговой поруки. Каждый член отряда несет ответственность за остальных.

Солара прерывается, чтобы поправить жетон на моем рукаве.

– Но я должна предупредить. Курсанты других отрядов… Они не будут с тобой приветливы. Может, они даже ополчатся против всего нашего отряда. Поэтому, если ты не готова… Формально я все еще могу признать результаты твоего собеседования недействительными, из-за стаба. Ты все еще можешь вернуться в Смотрители. Но… Я бы хотела, чтобы ты осталась.

– Я не хочу уходить из Корпуса, – твердо говорю я.

И мне некуда возвращаться.

# Глава 7

Я вновь в рендере, шагаю по коридору гостиницы, ведя по стене рукой. Звук шагов, едва слышный из-за мягкого ковра, тихий шорох, с каким мои пальцы скользят по обоям, какой-то ненавязчивый запах, который не могу распознать, – здесь мне нравится все.

Легкое покалывание в кончиках пальцев постепенно усиливается, становясь уже неприятным, затем я чувствую укол, словно наткнувшись на иголку. Вскрикнув, пытаюсь отдернуть руку от стены – но не получается, невидимые иглы впиваются одна за другой, держат крепко, не отпуская, пронзают пальцы насквозь, проникают под ногти, разрастаются внутри меня, причиняя нестерпимую боль…

И вдруг что-то выдергивает меня из этого коридора. Я чувствую прикосновение к своему плечу, вижу тень, нависающую надо мной, и лишь в последний миг успеваю сдержать рефлекторное защитное движение – все хорошо, это Берт. Мой рывок не остается незамеченным, и мальчик хмурится.

– Опять отголоски?

Киваю, оглядываясь по сторонам. Мы в нашей казарме, в общем помещении. Я умудрилась заснуть на диване, даже не дойдя до своей кровати. Берт протягивает мне стакан воды, и я его осушаю до дна.

– Опустошаешь запасы Альмы?

Берт мотает головой:

– Ты все еще под стабом. Он с другими лекарствами не дружит. И в прошлый раз не надо было.

– Откуда про стаб узнал? – спрашиваю я, откидываясь на спинку дивана. Болезненное ощущение в пальцах еще не утихло, и я трясу руками в надежде, что станет легче.

Берт садится рядом. Он смущенно улыбается.

– Я слежу за нашим отрядом. Твой профиль обновили, и я… нашел способ подсмотреть. Но я ничего не взламывал, честно-честно!

У меня нет сил на возмущение, поэтому просто качаю головой, взъерошивая мальчику волосы. И тут меня озаряет:

– А ты помнишь, что именно там написано? – Мика упоминала, что пыталась заглянуть в мой профиль, желая узнать, что со мной, но у нее ничего не вышло.

– Там много всего. – Мальчик хмурится. – Константин написал, что раз ты смогла уйти – значит, его лечение подействовало и все с тобой будет хорошо. Он же не знал, что ты попадешь в Корпус.

О да. Прямиком с больничной койки. Арника так решила – встала и пошла в Корпус, даже не забрав свои вещи с уровня Смотрителей. Солара сегодня дала мне возможность передумать, вернуться к прежней работе – потому что я находилась под действием стаба, когда приняла решение идти в Корпус. Стаб на меня воздействовал и во время собеседования, но Солара сказала, что на самом деле стаб никак не мог повлиять на восприятие меня профайлером.

А вот стаб-конфликт полностью лишил меня контроля над собственными эмоциями.

– Я знаю, что произошло на тренировке, – тихо говорит Берт. – Все уже знают.

Хорошо, что он не видел этого, думаю я. В горле образуется противный комок. Мальчику было бы неприятно видеть меня такой жестокой.

– Это… побочный эффект от стаба. Потому что я пошла в рендер.

Берт качает головой. В его глазах осуждение. Комок у меня в горле увеличивается.

– Не следовало этого делать. Я… знаю, что ты сказала Максу, курсанты рядом с вами услышали твои слова. Ты повторила то, что он сказал мне, когда толкнул в столовой. – Мальчик вздыхает и поднимает на меня грустный взгляд. – Макс для меня не проблема. Он не мешал мне… по-настоящему. Иначе я бы сам с ним разобрался. Не надо было с ним… так.

– Но ведь… – Пытаюсь подобрать слова, но Берт качает головой, продолжая говорить:

– На тебе лишь форма Корпуса, но ты все еще Смотритель. Тебе нужно кого-то оберегать. Ты к этому привыкла. Я захотел дружить с тобой, потому что ты говорила со мной как с взрослым, не так, как другие. Но ты должна понять: мне не нужен Смотритель.

После этих слов у меня внутри что-то обрывается.

– Мне не нужен Смотритель, – настойчиво повторяет Берт. – Мне нужен друг.

Я вижу протянутую ладошку перед собой и такую надежду в его глазах, что, осторожно пожав ему руку, обнимаю Берта. Комок в горле рассасывается, и я чувствую, как что-то внутри меня становится на место. Берт стал важен для меня. Он даже не представляет, как много сделал.

– Только давай договоримся, – бормочет Берт мне в плечо. – Я буду сам заботиться о себе.

– Мы же теперь друзья. Друзья заботятся друг о друге.

Берт выворачивается из объятий и сердито смотрит на меня.

– Тогда и я о тебе заботиться буду.

Он выглядит так забавно, что я уже не сдерживаю улыбку и просто киваю. Потом запоздало интересуюсь:

– Почему ты сейчас не вместе с отрядом? Где они все?

– У меня другая программа, другое расписание. Остальные придут только через два часа. Ты пока что можешь поспать.

Иглы под ногтями вновь напоминают о себе. Я качаю головой:

– Не хочу спать. Отголоски.

– Тебе сейчас нельзя лекарств, совсем-совсем нельзя. – Лицо Берта проясняется. – Но я знаю один способ.

Пока я устраиваюсь удобнее на диване, Берт пытается подтащить к дивану стул, и я хочу уже встать и помочь мальчику, но передумываю, вспомнив, как он отстаивал свою самостоятельность.

– У папы как-то были сильные отголоски, а таблетки тоже нельзя было пить. И мама ему помогла. Она прогнала отголоски. – Берт наконец усаживается на стуле рядом с диваном.

– А где они сейчас? – спрашиваю я, уже начиная задремывать, но печальный вздох мальчика прогоняет дремоту.

– Они ушли в Ожидание. Как только меня взяли в Корпус, они ушли.

Еще одно преимущество Корпуса. После выпуска можно остаться в Корпусе, стать капралом и учить курсантов или же помогать Справедливости. Но есть еще вариант – вернуться в зал Ожидания. Там уже не осталось маленьких детей, последних отправили на Ускорение лет пять назад. Теперь в зале Ожидания находятся курсанты и капралы, которые в стазисе ждут своего часа, ждут мобилизации. В этом что-то есть – они проснутся и пойдут сражаться за наш город, полные сил и боевого духа.

– Скучаешь по ним? – спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, что мальчик скучает, и очень сильно.

– Постоянно, – вздыхает Берт. – Мама и папа… Мама была техником. Мне нравилось то, что она делает, поэтому я тоже стал техником. Они оба были капралами, самый первый набор Корпуса. Поэтому им разрешили не ускорять меня. Мама и папа и сами были Ускоренными, но они все равно боялись, что я могу стать профайлером, и меня заберут в Справедливость.

Та к вот почему Берт не Ускоренный, как все остальные дети из Второго поколения, которых я встречала. Нашим ученым так и не удалось разобраться в технологии Ускорения досконально – и поэтому они до сих пор не могут объяснить, почему примерно для каждого десятого ребенка Ускорение заканчивается приобретением седых волос и эмпатических способностей. Профайлеры – это всего лишь дефект Ускорения, благодаря которому стала возможна Справедливость. Но быть профайлером – значит жить чужими мыслями, чужими жизнями, не имея ничего собственного.

Хорошо, что родители Берта смогли избавить его от Ускорения.

– Закрой глаза, – говорит Берт, и я зажмуриваюсь. Мальчик осторожно гладит меня по плечу. – Сосредоточься на моей руке и слушай мой голос.

Он что-то тихо напевает, простую песенку о котенке, который поранил лапку. В какой-то момент я перестаю различать слова, просто слушаю голосок Берта и ощущаю такую легкость, такое спокойствие…

Но шум, чужие голоса вторгаются в мое спокойствие, разрушая его, рывком возвращая в реальность. Берт выпрямляется на стуле, сонно потирая глаза: он так и задремал, сидя. Неужели прошло уже два часа?

Шум резко обрывается. Стоя на пороге общей комнаты, курсанты смотрят на меня. А я на них. Они не знают, что мне сказать, а я не собираюсь им помогать.

Берт хмурится.

– Перестаньте смотреть на нее так странно. Она не безнадежная.

– Берт, – улыбается Клод, – успокойся. Мы знаем. Все видели, как она опрокинула Макса, а это говорит о многом.

Никопол после этих слов раздраженно вздыхает и уходит на женскую половину казармы.

– Она все еще считает, что тебе у нас не место, – тихо говорит Паула. – Вдобавок Макс ее друг, так что… Вряд ли вы найдете общий язык.

– Не сердись на Нико, – так же тихо добавляет Альма. – Для нас с ней это уже второй круг. Она просто не хочет провалиться.

– Мы и не провалимся, – Паула подмигивает Клоду.

– Соларе стоило поговорить с нами, – слышу я низкий голос Юна. – Она сразу могла сказать, что у тебя был наставник из Корпуса.

– У меня не было наставника. – Я вздыхаю, понимая, что мне предстоит долгое объяснение, но тут меня заслоняет Берт.

– Она в стаб-конфликте, – говорит он, и курсанты тут же умолкают. – Ей нужно поспать. Альма, ты ведь знаешь, как прогонять отголоски. Поможешь ей?

Альма медленно кивает.

Кажется, Солара была права. Отряд принял меня.

* * *

Когда действие стаба сходит на нет, мне приходится пройти медосмотр. Девушка с неестественной улыбкой, приклеенной к губам, осматривает меня, спрашивает о самочувствии… Затем она выдает мне планшет, на котором открыт тест с какими-то странными вопросами и не менее странными вариантами ответов. Усмешка держится на моем лице ровно до тех пор, пока я не начинаю догадываться, для чего нужен этот тест. Это оценка моего состояния. У меня был срыв, и теперь Корпусу нужно убедиться, что я в порядке. Они должны быть уверены, что я не вздумаю вдруг передушить во сне свой отряд.

Когда возвращаюсь после медосмотра, я замечаю, что в расписании, которое теперь висит в общей комнате, появилась какая-то странная запись. Нет даже номера учебного зала, указан только уровень, а вместо названия дисциплины – набор букв. Я пытаюсь произнести его вслух, но Альма поправляет меня:

– Кондор. Ударение на первый слог, и… С произношением лучше не ошибаться.

– Кондор, – повторяю я. – Это наставник? – Альма кивает. – А почему здесь только его имя?

Альма как-то странно улыбается и ничего не отвечает. После того как весь отряд собирается вместе, она ведет нас к лифту. Мы долго едем вниз, очень долго – никогда прежде я не опускалась так глубоко – и оказываемся на уровне с тусклым освещением. Альма уверенно ведет нас по узким петляющим коридорам, и вскоре мы входим в неожиданно просторный зал, где у самого входа стоит освещенный стол.

– Запаздываете, – слышится хриплый голос. Его обладатель ступает в пятно света. – Знаете, чего вам будет стоить медлительность в бою?

Полсотни человек – вот и все Нулевое поколение. Полсотни человек – это не так уж и много. Я знаю не все имена, однако в лицо помню многих. Конечно, на уровне Смотрителей представители Нулевого поколения почти не появлялись – но я видела их на праздниках, на общих собраниях, во время казней.

Этот человек прежде мне не встречался. Я бы запомнила.

На вид ему около сорока пяти лет, может, чуть больше. Он из Нулевого поколения – между тем ничто в его внешнем виде не говорит о принадлежности к элите, напротив, он выглядит небрежно. Я едва сдерживаю неуместный смешок, когда понимаю, что у него штаны из той же самой ткани, из какой шьют комбинезоны Смотрителей. Ни капли лоска, присущего Нулевому поколению.

Но цепкий, внимательный взгляд с прищуром, которым он окидывает отряд, никак не сочетается с этой небрежностью, скорее даже неаккуратностью. Кондор оценивает нас, и кажется, он остается доволен увиденным.

– Встаньте вокруг стола, – говорит он, подзывая нас жестом.

Мы выстраиваемся вокруг стола. Коснувшись пальцами столешницы, я с удивлением понимаю, что она сделана из дерева. На столе лежат папки с нашими именами – это профили, наши личные дела. Кондор кивает на папки:

– Вот, знакомлюсь с вами. Любопытный отряд.

А в следующее мгновение я перехватываю руку, выброшенную к моему лицу. Острие карандаша, зажатого в кулаке, застывает в нескольких сантиметрах от моего глаза. С силой оттолкнув руку, я делаю шаг назад. Сердце безумно колотится где-то в горле, а Кондор кивает так, словно ничего не произошло, и делает пометку в папке с моим именем.

– Давно не видел профилей с такими баллами реакции. Не удержался.

А если бы я не успела остановить его?

Пораженно выдыхаю. Не удержался?! Да он мог оставить меня без глаза! Я глубоко вдыхаю, намереваясь высказать ему все, что думаю, но тут до меня доходит, что замах был слишком слабым. Кондор все контролировал. Это открытие постепенно успокаивает бешеный стук моего сердца.

– О, интересно… – бормочет Кондор, перелистывая страницу в моей папке. Его лицо меняется. Он поднимает на меня глаза. – Меня не предупреждали, что будут Несовместимые, – говорит он совсем другим, глухим голосом. И я принимаю его безмолвное извинение. – Есть что-то еще, что я должен знать о вашем отряде? – Он вновь обводит взглядом курсантов.

Все переглядываются.

– Может, вы хотите о чем-то спросить? – интересуется Кондор.

Риц, высокий светлокожий юноша, делает шаг вперед.

– Как к вам обращаться? В расписании не сказано…

Голос его звучит нерешительно. Кондор внимательно смотрит на молодого человека.

– А как обращаются к тебе?

– Курсант Риц. Или… просто Риц, – отвечает он с заминкой.

– Вот и я – Кондор. Просто Кондор, – криво улыбается наставник.

– А ваше звание…

Улыбка исчезает.

– Пытаешься понять, что именно я сделал для Корпуса? – он разводит руками. – Я его создал.

Риц бледнеет. Кондор, вновь улыбнувшись, хлопает его по плечу:

– Порядок, порядок. Дышать не забывай, курсант Риц.

Он складывает папки в стопку и отправляет их в ящик стола. Затем, еще раз пройдясь взглядом по отряду, указывает на Альму.

– Ты. Второй круг, верно? Покажешь им здесь все. – Палец переходит на меня. – Ты остаешься.

Я наблюдаю за тем, как мой отряд скрывается за дверью.

– Послезавтра у вас начнется полноконтактный спарринг, – негромко говорит Кондор, подходя ко мне. – Но эти тренировки не для тебя. Вместо них в дни спаррингов будешь приходить сюда после занятий, на час.

Я думала, что буду тренироваться с остальными. Мне не удается сдержать разочарованного вздоха. Заметив это, Кондор хмурится.

– Ты – Несовместимая. Смирись с тем, что не все методы Корпуса тебе подойдут. Там от спарринга одно только название. Это Совместимые могут избивать друг друга до полусмерти, а потом, всего лишь после пары часов лечения в модулях, вежливо обсуждать свои ошибки и удачные приемы. Тебя же такой спарринг отправит на больничную койку на несколько месяцев.

Что-то не сходится. Максу я всего лишь нос сломала – а его капрал поднял шум чуть ли не на весь Корпус. И при этом я точно знаю, что Макс – Совместимый.

Я уже хочу спросить об этом у Кондора, но тот отрицательно качает головой:

– Все вопросы – послезавтра.

* * *

Меня вызвали во время лекции по тактике. Мальчишка, низкорослый рыжий рекрут, появился на пороге аудитории и срывающимся голосом сообщил, что курсанта Арнику ожидают в комнате для собеседований. И вот я иду за рекрутом, гадая, зачем могла кому-то так срочно понадобиться.

У двери, к которой меня подводят, стоит капрал в полном обмундировании. Заметив белую нашивку, я настораживаюсь: это помощник Справедливости. Он внимательно изучает мой жетон, потом отходит в сторону, позволяя пройти. Несколько мгновений, замерев в нерешительности, я стою перед дверью, боясь даже предположить, что меня за ней ждет. Помощник Справедливости кого-то охраняет, и этот кто-то сейчас там, за дверью.

Едва переступаю порог, дверь с резким, неприятным хлопком закрывается у меня за спиной.

– Ну что же вы такое устроили, – в голосе звучит явный упрек. – Столько шуму наделали.

Советник Моро.

Немолодая женщина среднего роста, пухлая и со светлыми вьющимися волосами. Она сидит за столом, положив на стол сцепленные в замок руки, и смотрит на меня с осуждением. Сейчас у Советника по делам силентов недовольное, плаксивое лицо. Нетерпеливым жестом она указывает на стул перед столом.

– Приветствую вас, Советник Моро, – говорю я, усаживаясь напротив нее. – Рада наконец-то увидеться с вами, – последняя фраза звучит несколько язвительно.

Моро взмахивает рукой:

– Вы так настойчиво просили об аудиенции, что я не могла, не могла отказать вам в этом.

– Так вы все-таки читали мои письма? – притворно удивляюсь я.

– Конечно же, – энергично кивает Советник Моро. – Это входит в мои обязанности.

Вот только об аудиенции я перестала просить еще год назад. В последних письмах я просто умоляла дать мне помощника.

– Чем могу помочь вам, Советник? – Мне нужно как можно скорее вернуться на занятия, но разве об этом скажешь представителю Совета?

Моро глубоко вздыхает, качая головой. Выдержав паузу, она говорит:

– Я вас вызвала, чтобы напомнить о долге Смотрителя. Группа ждет вашего возвращения.

Злость приходит так быстро, что на какое-то мгновение мне кажется, что я все еще в стаб-конфликте.

– Я слышала, что к группе приставили трех Смотрителей. – Я стараюсь говорить как можно ровнее.

– Всего лишь временная замена! – Советник смешно всплескивает руками. – Пока вам нездоровилось. Впрочем, если вы захотите – можете оставить одного или даже двоих Смотрителей в качестве своих помощников.

Моро откидывается на спинку стула с довольным видом, на лице ее читается: «Как тебе такое предложение?»

Качаю головой:

– Сожалею, Советник. Теперь я – часть Корпуса.

Следует успокоиться. Профайлер слишком близко.

– Пустые формальности, – улыбаясь, беспечно взмахивает рукой Моро. – Мы в два счета переведем вас обратно.

Она не предлагает мне выбора, Советник уже все решила без моего участия. Мой отказ не входит в ее планы.

Я до боли закусываю губу, пытаясь сдержаться, и, глубоко вдохнув, пробую зайти с другой стороны:

– Боюсь, Советник Моро, недостаточное освещение в этой комнате не позволяет вам рассмотреть эмблему на моем жетоне. Я не рекрут. Я курсант. Я не могу покинуть Корпус просто потому, что мне так хочется, ведь в таком случае я стану дезертиром. Если вы так беспокоитесь о моей группе – назначьте на мое место Дину. Она справится.

Ей не по душе мои слова. Приторная, ненастоящая улыбочка тает, сползает, и появляется другое, незнакомое лицо.

– Это ваша группа. И я требую, чтобы вы вернулись на свое место, – говорит она уже иным, жестким голосом. – Или же слово Советника для вас пустой звук? – В меня упирается тяжелый взгляд.

Моро пытается напугать, но тут я понимаю, что сама она напугана еще больше. Я вижу это, вижу страх, который таится в глубине ее глаз. Ее загнали в угол, и теперь она не знает, как выкрутиться. Кажется, из-за моего ухода из Смотрителей у нее возникли определенные проблемы.

О, Советник Моро, это именно то, что вы заслужили.

И тут я с ужасом сознаю, что мои губы растягиваются в улыбку. Широкую, издевательскую. Я ее прячу – но слишком поздно, Моро уже заметила, и теперь она краснеет от злости, раздувается, чтобы начать…

Дверь хлопает, и я поворачиваюсь на звук.

Дежавю. Подобное уже происходило со мной: комната собеседования и Нестор, в форме командора, замкнутый и отстраненный. Он своим появлением выручает меня: Моро сразу же меняется в лице, встречая Нестора радушной улыбкой, словно желанного гостя.

– Командор, как хорошо, что вы зашли. Вы-то мне и поможете оформить перевод Смотрителя.

– При всем моем уважении, Советник Моро… – Нестор слегка улыбается, уголком рта, словно силент, но я успеваю заметить эту улыбку. Нет у командора никакого уважения к Советнику. – Это невозможно. Корпус не отпустит ее. – На меня обращается пристальный взгляд. – Она – Носитель Знания.

Часть IV. Носитель знания

# Глава 1

Я разглядываю нашивку у себя на рукаве. Она выделяется на темном фоне. Если бы можно было ее отпороть, я бы так и поступила, но теперь для меня этот знак обязателен.

Носитель Знания.

Кусочек голубой ткани на рукаве… С ним все меняется. Косых взглядов в мою сторону становится меньше, но те, что продолжаю ловить на себе, – злые, колючие, недовольные. У Макса много друзей в Корпусе.

Я нажила себе серьезного неприятеля, и мне не стоит его недооценивать. Я задела Макса за живое, при всех продемонстрировав свое превосходство над ним. Тем самым я оскорбила его, отобрав то, к чему он так долго шел, а именно признание. Уважение. Над ним даже стали подшучивать – и каждый раз после этого он смотрит в мою сторону, и с каждым разом взгляд его все тяжелее.

Но главное – это то, что отряд со мной, на моей стороне. Все, кроме Никопол. Она ничего не говорит – Никопол вообще не разговаривает со мной, демонстративно игнорируя мое присутствие в отряде. Просто смотрит так же колюче, как и те, остальные, которые считают, что мне не место в Корпусе. Но напряжение первых дней уходит. Теперь, когда остальные члены отряда не испытывают ко мне неприязни, я могу хоть иногда выдохнуть, расслабиться, отключить режим ожидания подвоха. Мы не стали лучшими друзьями, но это и не требуется. Они помогают мне – пусть некоторые и неохотно, – подсказывают, поправляют, советуют.

Мне достаточно искренности Берта. Мальчик, видимо, вознамерился в кратчайшие сроки восполнить все мои пробелы в знаниях о Корпусе.

Та к я узнаю, что Альма и Никопол проходят Второй круг. Они были вместе, в одном отряде, и Никопол очень тяжело пережила его расформирование, так как была в числе лучших курсантов. Но таковы правила Второго круга: два самых слабых отряда распускаются, курсантов распределяют по отрядам новичков – и для них все начинается заново. Альме и Никопол повезло, они остались вместе. Берт говорит, что Альму он знает давно, она дружила с его родителями, а до того, как пойти в Корпус, работала на складах, – и заговорщицким шепотом мальчик добавляет, что она даже может раздобыть печенье с шоколадной крошкой. Кажется, в его глазах это почти сверхспособность.

Берт просит меня не обижаться на Юна. По его словам, тот всегда такой угрюмый. До Корпуса он работал на одном из нижних, технических уровней, следил за коммуникациями и подолгу оставался один. У него не очень хорошо получается общаться с людьми, он упрямый, но умный, очень умный, – про Юна Берт всегда говорит с уважением в голосе. Я же никак не могу составить мнения о нем. Для меня ясно только одно: Юну почему-то очень важно быть среди лучших, и кажется, дело здесь вовсе не в амбициях. Он человек, одержимый какой-то целью, и хорошо, что он перестал воспринимать меня как помеху на своем пути. Но хоть Юн и не игнорирует меня так нарочито, как это делает Никопол, все слова, которые я от него услышала за последние дни, можно сосчитать на пальцах. Хватит и одной руки.

Клод и Паула – неразлучная парочка, оба из Второго поколения. Всегда вместе. Берт рассказывает, что Клода хотели взять в курсанты еще в прошлом наборе, но он отказывался, пока не приняли Паулу. Паула ему нравится, говорит мальчик, легкая и открытая, она общается со всеми словно с давними знакомыми.

Пат и Риц – оба щуплые, невысокие. Молчаливые и незаметные. Про этих двух парней Берт рассказывает шепотом, хотя кроме нас в общей комнате никого нет. Они пострадали в результате неудачного эксперимента с Ускорением, и поэтому, по словам Берта, «немножко отличаются от остальных». Их даже несколько лет продержали в Ожидании, не зная, что с ними делать, говорит Берт, и умолкает, потому что на этом моменте нашего разговора в общую комнату заходит Юн.

На занятиях я наблюдаю исподтишка, пытаясь понять, что же с ними не так. На первый взгляд своей необщительностью и высокими баллами почти по всем дисциплинам оба напоминают Юна, но все же что-то в них меня настораживает. Отчего-то они кажутся мне очень похожими друг на друга – при том, что внешне их роднит только комплекция. Риц – светлокожий и русоволосый, Пат – потемнее, при этом черты его лица тоньше, чем у Рица.

И только спустя день наблюдений я понимаю, в чем заключается сходство.

Мимика и жесты. Абсолютная идентичность, что кажется невозможным. И одинаковые интонации в тех редких фразах, что мне удалось услышать.

Пат и Риц почти не разговаривают с нами, но между ними длится бесконечный безмолвный разговор. Для понимания им достаточно едва уловимых жестов. Присматриваясь к ним, я невольно начинаю слышать этот разговор – и прекращаю наблюдать, потому что мне становится неловко. Будто без разрешения влезаю в чужие мысли.

Перед очередной тренировкой Берт успевает нашептать мне, что после последнего Школьного года их разделили, отправив на разные работы, но уже через несколько дней у обоих началось резкое снижение умственных способностей.

Они зависят друг от друга. Для того чтобы жить нормальной жизнью, им всегда нужно находиться рядом.

Я не успеваю спросить Берта, как же тогда Пат и Риц смогут сражаться в Арголисе, – мальчик опережает меня, сказав, что их уже заранее закрепили за отрядом зачистки, где они будут все время находиться вместе, а он за ними присмотрит. Берт добавляет, что и Пат, и Риц очень сильные курсанты, что у обоих во время рекрутства были хорошие наставники, – и в этом я убеждаюсь в ходе следующей тренировки.

В этот раз правила соблюдены: в зале присутствуют командиры всех трех отрядов. Со скамейки мне машет Берт – видимо, нет занятий, и он решил подождать нас здесь. Невольно улыбаюсь, видя, как он вновь утыкается в свой планшет, увлеченно что-то печатая.

Все еще улыбаясь, я случайно ловлю на себе взгляд Макса. В его глазах клокочет ненависть – такая сильная, что я тут же разрываю зрительный контакт.

Он жаждет крови.

Когда капралы заканчивают показывать приемы и мы переходим к их отработке, напротив меня становится Пат. Он хороший соперник – быстрый и ловкий. Но я вижу, что он не может сосредоточиться, что-то его отвлекает. Когда на его месте появляется Риц и история повторяется, я уже начинаю догадываться.

Они не подпускают ко мне курсантов других отрядов.

Клод сменяет Рица, опередив буквально на пару мгновений курносого курсанта из отряда Финна. Что-то шикнув, тот уходит. Смотрю ему вслед. Даже не оборачиваясь, я чувствую, что Макс сверлит меня взглядом.

– Я могу постоять за себя, – тихо говорю я Клоду перед тем, как встать в стойку.

– Именно это и тревожит, – так же чуть слышно отвечает Клод, нанося первый удар.

Тренировка уже близка к завершению, когда объявляют еще одну смену партнеров. Клод уходит, и ко мне уже направляется Паула – но тут передо мной вырастает незнакомый курсант.

– Моя очередь, – говорит он Пауле, которая останавливается напротив нас с растерянным видом. – Заблудилась? – Криво улыбнувшись, он машет рукой в сторону: – Сейчас твое место вон там.

Паула хмурится, явно хочет возразить, но я ее останавливаю. Мы уже начинаем привлекать к себе внимание.

– Все в порядке. Иди.

Паула уходит, оглядываясь. Я поворачиваюсь к курсанту:

– Что тебе нужно?

Незнакомец занимает исходную позицию на мате.

– А ты как думаешь? – говорит он, наклонив голову. Кривая улыбка не сходит с его лица. – Мы в зале для тренировок, в тренировочной одежде… Будут предположения?

Я становлюсь напротив. Курсант щурится, беззастенчиво разглядывая меня. Вскинув голову, я следую его примеру: несколько секунд пристально рассматриваю его – моего противника. Высокого и крепкого, между прочим. «Закар» – читаю имя, вышитое на тренировочной форме. Надо и мне так сделать, чтобы жетон на рукаве не таскать… Закар разводит руки в стороны, словно приглашая: атакуй. Я выполняю заученную серию атакующих ударов, которые он успешно блокирует. Мы расходимся.

– Неплохо, совсем неплохо, – говорит он, окидывая меня взглядом. – Особенно для такой мелочи, как ты.

Сам он выше меня примерно на голову. Его черед нападать – и я к этому оказываюсь не готова. С трудом выдерживаю удары. Звучит гудок: моя правая нога за пределами мата. Закар возвращается на исходную позицию, я делаю то же самое.

Закар бьет намного сильнее, чем это нужно для тренировки. Почти в полную силу.

Вскинув голову, я возвращаю улыбку. Серия моих ударов ничуть не отличается от предыдущей: я бью с прежней силой, как бы ни хотелось ударить сильнее. А вот Закар бьет сильнее.

– Нравится стучать по мелким? – говорю я, невольно потирая ушибленную руку.

Закар широко улыбается, напоминая мне Макса.

– Та к ты же курса-ант, – протягивает он с издевкой. – Вон, даже жетон есть. А знаешь, о чем это говорит? – Он прерывается, чтобы отразить мою атаку, и сразу же переходит в нападение со словами: – О том, что я не обязан делать никаких скидок – ни потому, что ты девушка (удар), ни потому, что ты мелкая (еще удар), ни потому, что ты Несовместимая (двойной удар, завершающий комбинацию, после которого я снова чуть не оказываюсь за пределами мата). – Ни потому, что ты… Носитель Знания, – заканчивает он, возвращаясь на исходную. – Думаешь, только Макс на тебя зубы точит? То, что Солара взяла тебя, – это оскорбление для всех, кто потратил годы, чтобы попасть в ряды курсантов.

– А ты один из таких, как я вижу? – не удерживаюсь я от колкости.

Закар лишь пожимает плечами:

– Я провел все это время с пользой. – И улыбка возвращается на его лицо.

Теперь атака за мной. И я нападаю так, как хотелось с самого начала.

– Я тоже, – говорю я, но мои слова заглушает гудок. Закар стоит за пределами мата, и у него такой обескураженный вид, что я даже усмехаюсь, несмотря на то что боль в руках становится все сильнее. Что-что, а бить он умеет.

Капрал Финн громогласно объявляет, что тренировка окончена, и все начинают двигаться к выходу. Закар преграждает мне путь перед дверным проемом, не позволяя выйти.

– Что-то не так? – слышу я рядом с собой голос Клода.

– Мы еще не договорили, – приторно-вежливым голосом проговаривает Закар, но тем не менее делает небольшой шаг назад.

– А ты уверен, что у вас есть повод для разговора? – Альма появляется совсем неслышно.

– Брось, Альма. – К Закару присоединяется Макс, у которого подозрительно довольное выражение лица. – Что вы так трясетесь над своим… Носителем? – Последнее слово он почти выплевывает. За ним стоят еще двое курсантов из его отряда. Макс и Закар переглядываются.

– Знаешь, Макс, – внезапно говорит Закар, переводя взгляд на меня, – предположим, что она может обладать какими-то полезными знаниями. Предположим, что это так. Но чего они стоят, если она… – Он медлит, и, видя мрачное торжество, разгорающееся в его глазах, я замираю, предчувствуя основной удар. – Интересно, а твои друзья знают, что ты не смогла справиться даже с работой Смотрителя?

– О чем это он? – спрашивает у меня Альма, но я не могу проронить ни звука.

– Несчастный случай, после которого она сбежала из Смотрителей, поджав хвост. – Закар с деланным сочувствием качает головой. – О, так она вам не рассказала?

Больно. Очень больно. Больнее, чем все предыдущие удары вместе взятые, – теперь Закар бьет прямо по душе, по ране, которая только-только начала затягиваться. Я не могу пошевелиться, не могу даже сморгнуть выступившие слезы. Туман застилает все вокруг, плотный туман – мешает видеть, дышать, вызывает головокружение, путает мысли. Земля уходит у меня из-под ног, еще мгновение – и я растворюсь в этом тумане…

Мир вновь обретает привычные очертания, когда я чувствую в своей руке маленькую ладонь, которая вытаскивает меня из тумана и держит крепко-крепко. И я снова могу дышать.

– Интересно, а твои друзья знают, что твоего папочку казнили за малодушие? – Голос Берта звенит от напряжения, когда он делает шаг вперед, продолжая держать меня за руку.

– Ты… ты что несешь? – дар речи возвращается к Закару лишь спустя пару мгновений. Он смотрит на Берта, и сумасшедшая паника проступает в этом взгляде.

– О, так ты им не рассказал? – тонким голоском передразнивает его Берт и протягивает вперед свой планшет. На экране открыт профиль Закара, и в разделе «Родители» фото перечеркнуто по диагонали словом «малодушный».

Земля вновь грозится уйти у меня из-под ног. Человек на фотографии – я его знаю, я его помню!

«Я спрятал твой секрет», – вот с чего все началось.

* * *

– Что это было? – первым делом спрашивает Альма, едва мы оказываемся на своей территории, в нашей казарме.

– А что было-то? – Берт с невинным выражением лица рассматривает свои ботинки.

– Ты знаешь, о чем я, умник. Как ты это провернул? – Видя мой непонимающий взгляд, Альма поясняет: – Малодушный. Точно помню – нет у Закара родственников.

Берт смущенно улыбается.

– Не было, – уточняет он.

– Тогда как ты это сделал? – Альма наступает, и Берт выглядит уже не так уверенно.

– Малодушный, – произношу я хрипло, не узнавая собственный голос. – Кем он был?

Все как один смотрят на меня с удивлением.

– А ты не знаешь?

На этот вопрос Клода я отрицательно качаю головой.

– Во время казни не сказали, что именно он сделал. – Приходится потрудиться, чтобы собственный голос звучал естественно настолько, словно я всего лишь проявила любопытство.

Курсанты переглядываются.

– Все и так знали… Да весь город шумел, пока его дело расследовали, как ты могла такое пропустить? – интересуется Клод, и я слышу недоверие в его голосе.

– Работа с силентами, – развожу я руками, пытаясь беззаботно улыбнуться. – У нас всегда тихо.

– Он был причастен к Бунту малодушных, – говорит Альма.

– Так это же было семь лет назад, – вырывается у меня. – Почему его казнили только сейчас? – слишком много вопросов вертятся на языке, и я сдерживаюсь с большим трудом, но мне нужно понять, как этот человек мог быть связан со мной. Надо быть осторожной, нельзя проявлять повышенное любопытство, обнаруживать свой интерес, это вызовет подозрение…

– Его нашла моя мама, – тихо, почти шепотом говорит Берт. – Вместе с папой они расследовали Бунт малодушных. Во время Бунта пропало много данных, очень-очень важных. И много файлов повредилось. Мама и папа пытались их восстановить, хоть частично. И мама нашла след, который привел ее к компьютеру… этого человека.

– Он работал в зале Ускорения и имел доступ ко всей информации. Полный допуск. – Каждая фраза Альмы звучит все тише. – Ученый из Нулевого поколения. Один из тех, кто спасал нас… – Ее голос срывается, и она замолкает.

– И он закрыл двери за малодушными, – заканчивает за нее Клод. – А потом сделал все для того, чтобы мы не смогли их найти.

– Что это значит?

Клод вздыхает:

– Под Терраполисом – целый подземный город….

– И наш бункер – его малая часть, – перебиваю я Клода. Тот кивает. – Всего таких бункеров тридцать, – продолжаю я, – и до Бунта Малодушных мы могли попасть и в другие бункеры. Это я знаю. Даже, кажется, успели собрать припасы из трех соседних бункеров как раз незадолго до Бунта…

– Тогда тебе известно и то, что у нас больше нет общей карты. А у малодушных она есть, со всеми лазейками и переходами, которых полно на технических уровнях.

– Все очень долго думали, что Архив был взломан, – вновь заговаривает Берт. – А мама поняла, что все было не так. У этого ученого имелся неограниченный доступ к информации Архива, ему не нужно было ничего взламывать. Он закрыл двери с помощью компьютера в зале Ускорения, а потом запустил в систему вирус, который скушал очень много информации. Он скушал и протоколы, которые позволяли открывать и закрывать бункерные двери. Папа пытался написать новые протоколы, но у него… – Берт тяжело вздыхает. – У него не получилось.

Страшная мысль овладевает мной в одно мгновение, заслоняя все остальное.

– То есть… мы заперты здесь?

Мой вопрос вызывает у Клода слабую улыбку.

– Мы все еще можем выйти наружу тем путем, каким пришли сюда. Но попасть в соседние бункеры… – Он качает головой. – Все двери между бункерами заблокированы, все протоколы уничтожены. Та к что в какой-то мере да, мы заперты. Но малодушные – нет. У них есть схемы коммуникаций, малодушные могут свободно перемещаться…

– Они могут быть среди нас-с-с, – свистящим шепотом произносит Паула, перебивая Клода, а затем, рассмеявшись, обнимает его. Мы даже не услышали, как она вошла. Видимо, у меня слишком странное выражение лица, потому что Паула добавляет: – Сбежавшим малодушным нет до нас никакого дела. Хватит пугать ее этими байками.

– А я все еще хочу знать про Закара, – строго говорит Альма, и все взгляды устремляются к Берту.

Помявшись, мальчик вздыхает:

– У мамы был доступ к профилю этого ученого. Вот я и зашел в систему, притворившись, что я – это моя мама. – Берт широко улыбается. – Хорошо, что она не узнает. Ей не нравится, когда я что-то взламываю.

– Повтори еще раз. – Взгляд Альмы становится угрожающим.

Берт отскакивает, как ужаленный, поднимая руки в защитном жесте.

– Не то слово, неправильное слово! – тараторит он. – Я ничего не взламывал, как и обещал! Я не сохранил изменения, и завтра все вернется на свои места. Никто ничего и не заметит!

– Не заметит?! – гневно восклицает Альма. – Да про Закара наверняка уже весь Корпус знает!

– Никто ничего не докажет, – несмело улыбается Берт. – Не переживай за меня, Альма, – прибавляет он.

Покачав головой, Альма тяжело вздыхает и молча уходит в женскую часть казармы. Остальные курсанты тоже расходятся. В общей комнате остаемся только мы с Бертом, который сидит на диване, насупившись.

– Обиделся на Альму? – подсаживаясь к нему, спрашиваю я.

Мальчик мотает головой:

– Альма обещала присматривать за мной. Она… Она немножко права. Когда меня брали сюда, я пообещал, что больше ничего не буду взламывать сам, только на занятиях.

– Это так сложно?

Берт поднимает на меня несчастный взгляд:

– Ломать только то, что тебе разрешают? Разве это интересно?

У мальчика такой страдальческий вид, что мне тут же хочется как-то приободрить его, поэтому, заговорщически подмигнув, я говорю:

– Зато мы с тобой знатно подпортили Закару настроение. Хоть и всего лишь на день.

– Это точно не тот человек, которому стоит портить настроение. – Юн стоит у входной двери, скрестив руки на груди, и, судя по его взгляду, он недоволен, очень сильно недоволен. – Ты можешь прожить хотя бы один день спокойно, ни во что ни ввязываясь? Все, что от тебя требуется, – вести себя тихо. Быть незаметной. Чтобы к тебе привыкли и оставили наш отряд в покое. А ты решила нажить нам врага?

Он говорит, не повышая голоса, но я вижу, что это мнимое спокойствие, сохраняемое в присутствии Берта, дается ему с большим трудом. Юн наконец-то вышел из своего привычно безмолвного равновесия, и я могу воспользоваться этим, постараться больше узнать о нем, понять его… Вот только сейчас наименее подходящий момент для его изучения, ведь именно я заставила Юна утратить спокойствие.

– Он первый начал! – С возмущением восклицает Берт.

Юн молча смотрит на мальчика, и тот, печально вздохнув, уходит в мужскую часть казармы, оборачиваясь ко мне перед тем, как закрыть дверь. «Держись», – говорит он одними губами.

– Я следил за вашим спаррингом, – резко говорит Юн, когда дверь закрывается. – Закар придерживался правил.

Вместо ответа я закатываю рукава.

– Ох ты ж… – Юн качает головой. Вся его злость уходит вместе с тяжелым вздохом.

Прошло еще не так много времени, кровоподтеки только начинают проступать – но уже сейчас видно, что на моих предплечьях не осталось живого места.

– Со стороны все выглядело нормально. В этом весь Закар. – Голос Юна звучит устало. – Трещин, переломов нет? Индикатор не мигает?

Смотрю на него в недоумении. Он качает головой.

– Индикатор на твоем браслете, сбоку. Сейчас он зеленый – значит, ты в порядке. Мигает – если есть небольшие повреждения. Если горит красным – все плохо, а в твоем случае, поскольку ты Несовместимая, это будет очень, очень плохо. – Юн вновь тяжело вздыхает.

– Ты знаешь Закара? – осторожно спрашиваю я.

Помедлив, Юн кивает:

– Закар – это не Макс. Он серьезный соперник. Хитрый, умный, изворотливый… И очень злопамятный. Та к что жди неприятностей. Берта ты зачем в это втянула?

От удивления я на несколько мгновений теряю дар речи.

– Я ни о чем его не просила. Он… сам… втянулся.

– Он быстро привязался к тебе. – Юн внимательно смотрит на меня. – Он ребенок и еще не понимает всех последствий такой опрометчивой помощи.

– Все могло бы быть иначе, окажи вы ему нормальный прием, – резко парирую я. – Подружился бы с кем-то менее… проблемным.

Совершенно некстати на память приходят слова Закара. «Так ты же курса-ант. Вон, даже жетон есть», – словно наяву звучит его голос у меня в голове, и я осознаю, что если он захочет отыграться – а он захочет, – то возраст Берта его не остановит. А это значит, что Берт тоже в опасности.

– Закар ведь, как и Макс, тоже несколько лет был рекрутом? – спрашиваю я, думая о том, что у Закара наверняка тоже есть какие-то слабости, какие-то уязвимые места…

Юн лишь качает головой:

– Как и я. Он сам отказывался от перевода в курсанты.

Все очень, очень плохо.

# Глава 2

Направо или налево?

Я стою посреди лабиринта коридоров и безуспешно пытаюсь вспомнить, как нас вела Альма, куда она сворачивала.

– Та к и знал, что заблудишься. – Я вздрагиваю, когда хриплый голос Кондора разносится по коридору. – Налево, потом еще раз налево.

Он обгоняет меня и идет вперед. Я немного отстаю, наблюдая за ним. Есть нечто странное, нечто знакомое в том, как он держится при ходьбе, но я пока не могу понять, что именно.

– Планы изменились, – говорит Кондор, когда мы выходим в уже знакомый зал. Здесь он становится другим: я замечаю, как его плечи расслабляются. Поворачиваясь ко мне, он прибавляет: – Будешь приходить сюда на два часа, через день. Расписание твое, если надо, подправят.

В прошлый раз он сказал совсем другое. Видимо, удивление слишком явно отражается на моем лице, потому что Кондор сразу же отвечает на мой невысказанный вопрос:

– Кто же знал, что ты окажешься Носителем.

Кажется, у нас с ним есть нечто общее. Он тоже умеет читать лица. Неожиданное открытие заставляет меня проникнуться теплотой к этому человеку. Но затем в голову приходит еще одна мысль, которой следовало бы появиться намного раньше.

– Это вы. Вы сделали меня Носителем Знаний, – высказываю я свою догадку. Как я раньше не поняла? Только Кондор и мог это сделать.

Он подтверждает это кивком.

– Зачем? – вырывается у меня. – Я… – Запнувшись, я пытаюсь подобрать нейтральные слова.

Кондор смотрит на меня пытливо:

– Хочешь что-то сказать – говори прямо.

– Даже если это может не понравиться вам? – говорю я с опаской.

Вопрос вызывает у Кондора смешок.

– Тем более. Если же ты собиралась поддакивать каждому моему слову и заглядывать мне в рот – можешь уходить прямо сейчас.

– Зачем мне… смотреть вам в рот? – бормочу я в замешательстве.

Мимолетная улыбка Кондора почему-то выглядит грустной.

– Старинное выражение, – отвечает он после небольшой паузы. И прибавляет: – И что же не так со статусом Носителя?

Помедлив, я все же решаю сказать, какие мысли не дают мне покоя в последние дни.

– Мне ведь придется делиться своим Знанием. Учить других курсантов. Как я могу сделать это, если они… так ко мне относятся? Да меня даже рекруты слушать не станут.

– Может, и не будет больше никаких рекрутов, – хрипло говорит Кондор. – Если все получится, то следующий набор курсантов может стать последним. Потом мобилизация – и домой.

Последняя фраза заставляет меня пораженно выдохнуть. Я никогда не думала о том, что наше возвращение может произойти совсем скоро, – мне казалось, на подготовку еще уйдут годы и годы…

– Тогда… Тогда я совсем ничего не понимаю, – честно признаюсь я.

Кондор молчит, буравя меня взглядом. Наконец, взяв его со стола, он кидает мне футляр с набором для рендера:

– Только визор.

Значит, только визуализация. Я послушно надеваю визор, Кондор делает то же самое. Взяв в руки планшет, он касается пальцами экрана, и в центре зала начинает вырисовываться фигура. Постепенно она обретает узнаваемые контуры, и что-то внутри меня сжимается.

Это я.

Но лицо, которое я сейчас вижу, не может принадлежать мне. Ярость исказила его до неузнаваемости; окровавленный рот приоткрыт, и даже при том, что я точно знаю, что в эту секунду я просто шумно выдохнула, сейчас мне кажется, что это лицо искажено в крике, безумном вопле; мне кажется, еще мгновение – и я его смогу услышать…

Больше не могу смотреть на это. Отворачиваясь, я замечаю, что Кондор внимательно наблюдает за мной. Делаю шаг назад – и нечаянно прохожу сквозь вторую фигуру. Я даже не успела заметить, как она появилась…

Макс.

Это запись с камеры наблюдения в тренировочном зале, кем-то заботливо воссозданная в рендере. Кондор взмахивает рукой, и фигуры приходят в движение: призрачный Макс пытается сорвать с призрачной Арники жетон, а та, то есть я, уворачивается… Связка ударов, еще одна – и удар, от которого мне не удается уйти… Вот он, момент на стоп-кадре после удара в голову: я виртуальная поднимаю голову, чтобы посмотреть на Макса. Но сейчас я стою ровно позади Макса – и кажется, что этот взгляд предназначен мне реальной. Он длится недолго, всего мгновение, потом я сбиваю Макса с ног, и рендер останавливается, но мгновения достаточно, чтобы этот взгляд, наполненный незнакомой мне прежде яростью, отпечатался у меня в сознании.

– Что ты здесь видишь? – Я вздрагиваю, вопрос Кондора застает меня врасплох.

– Я… потеряла над собой контроль, – отвечаю я с запинкой.

Кондор качает головой:

– Неверно. Не туда смотришь. Еще раз. – Взмах руки, и рендер повторяется. – Что видишь?

– Я… обошлась с ним слишком жестко. – Говорю неуверенно. Наверное, оттого, что так не считаю.

– Неверно. – Кондор хмурится, этот вариант ответа явно не нравится ему еще больше. Я не понимаю, что ему нужно, какого ответа он ждет от меня – и уже хочу спросить об этом напрямую, когда Кондор, вздохнув, поясняет:

– Абстрагируйся. Забудь, что это ты. Забудь, что ты чувствовала в тот момент. Еще раз. – Взмах руки. – Что видишь?

Я рассматриваю фигуры, которые теперь движутся в замедленном режиме.

– Макс… Он совершает много лишних движений. – Голос постепенно начинает слушаться меня. – Он слишком зол, чтобы понять, что именно делает не так… да и я, впрочем, ему под стать.

Кондор внимательно наблюдает за мной.

– Забудь, что потеряла контроль над своими эмоциями, – тихо говорит он, – лучше посмотри на то, что осталось при тебе. Даже в таком состоянии тебе удалось провести Макса. – Кондор прерывается, чтобы взмахом руки вновь вернуть запись к началу. – Ты управляла им, ты позволила ему недооценить себя. Только взгляни на себя здесь: ты в ярости, но ни одно твое движение не говорит об этом. – Он раскрывает ладонь и резко сжимает ее – фигуры исчезают, рендер выключается. – Ты лжешь каждым своим шагом. Это и есть Знание, которое нам так необходимо.

Кондор садится на пол, скрестив ноги, жестом предлагая мне последовать его примеру. Та к и делаю. Он сидит, сосредоточенно глядя перед собой, – ищет слова. Я вижу, как это важно для него, как важно то, что он хочет сказать, поэтому сижу и жду, стараясь даже не шевелиться – хотя сидеть так, как он, довольно неудобно.

– Арголис после войны… Он был беспокойным, – наконец начинает говорить Кондор. – Уже не тот прекрасный город, каким был прежде. И уж совершенно точно далек от идеала, который вам в красках расписывали в Школе. – Он хмыкает. – После войны нам потребовалось много времени на то, чтобы вернуть ему прежний вид. – Взгляд Кондора становится отстраненным и остается таким несколько мгновений. – Эта война… Я был там. И видел, к чему она привела. И когда после войны… не смог найти себе места в мирной жизни, я решил, что все еще могу защищать ее, защищать свой город. – Кондор смотрит на меня уже совсем другим взглядом: теперь передо мной человек собранный, цепкий. – Я провел семь лет в антитеррористическом спецотряде. В этом и заключается мое Знание. И здесь, в Корпусе… – Он ненадолго замолкает, потом продолжает: – Здесь мы готовим не армию… В привычном понимании этого слова. Строгая дисциплина, вся эта военная выправка, присущая армии, уничтожит нас. Чтобы все получилось, вы должны как можно меньше походить на солдат. Для той швали, что захватила наш город…

– Мы должны стать террористами, – медленно договариваю я за него. Я знаю, что означает это страшное слово.

– Верно, – кивает Кондор. – Так уж вышло, что я хорошо знаком с их методами, знаю Арголис со всеми его слабостями, поэтому и взялся за разработку плана нашего возвращения, стал Стратегом. – Он кашляет, ненадолго прерываясь. – И скоро мы начнем воплощать этот план. Мобилизация уже совсем близко. После того как мы разбудим всех, кто находится в Ожидании, еще несколько месяцев уйдет на окончательную подготовку и на формирование отрядов. Самые сильные пойдут вперед, как диверсионно-разведывательные группы, установят связь с подпольем, а уже после основного удара следом за ними пойдут отряды зачистки.

– Берт идет с отрядами зачистки, – вспоминаю я то, что говорил Юн во время нашей первой встречи.

– Да, у малыша-умника уже есть своя роль. Как и у тебя. – Кондор смотрит на меня очень внимательно. – Ты представляешь собой серьезную угрозу, но скрываешь это настолько умело, что можешь провести кого угодно. То, как ты выглядишь, как двигаешься, как говоришь – усыпляет бдительность, но горе тому, кто поверит в твою слабость. Ты – идеальный диверсант, настоящая находка для Корпуса, и поэтому, услышав, что Моро хочет вновь напялить на тебя комбинезон Смотрителя, я воспользовался тем, что ты владеешь уникальным боевым стилем, и сделал тебя Носителем знания. Но это всего лишь формальность. На самом деле мне от тебя нужны вовсе не твои боевые приемы.

– А что же тогда? – С трудом скрывая волнение, спрашиваю я.

– Мы сделаем из тебя разведчика-диверсанта, – улыбается Кондор. – А после мобилизации ты мне поможешь подготовить остальных.

* * *

– Как тебе занятия у Кондора? – спрашивает Паула, когда мы в столовой, стоя рядом в очереди, дожидаемся выдачи своей порции ужина.

Неопределенно пожимаю плечами. Мне нужно время, чтобы обдумать все услышанное. И сам Кондор… Представление о нем все никак не желает складываться в единую картину.

– Пока не знаю. Он… странный, – все, что у меня получается сказать. – А у вас что было?

– О, – Паула оживляется, – нас он учил избавляться от наручников.

– И как это сделать быстрее всего? – интересуюсь я, чтобы поддержать разговор.

– Выбить сустав большого пальца, – оборачивается к нам Альма.

– Это неприятно, между прочим. – Паула поеживается, машинально потирая ладонь.

– То ли еще будет. – Альма забирает поднос с едой и уходит к нашему столу.

Паула провожает ее взглядом.

– Ей-то хорошо, – ворчит она. – На втором круге уже нечему удивляться, ко всему привыкаешь.

– А форма Корпуса идет тебе намного больше! – слышу я восклицание у себя за спиной. Обернувшись, я вижу жизнерадостную Валентину в очередном легком платьице. – Здравствуй, Арника.

Она подходит к нам и наклоняется к Берту, который стоит в очереди передо мной.

– Привет, кроха. – Ее улыбка лучится радушием, когда Валентина обращается к мальчику. – Вижу, форма и тебе подошла. – Она взлохмачивает ему волосы, и Берт недовольно щурится.

– Не делай так, – говорит он строго, выворачиваясь из-под ее руки. – Ты пошила мне хорошую форму, но мы с тобой еще не друзья.

– Какой забавный маленький недотрога, – умилившись, Валентина легко щелкает его по носу и тут же заслуживает взгляд, полный кипящего негодования. Пользуясь тем, что она наклонилась к нему, Берт щелкает ее по носу в отместку.

– А ведь я старше тебя, капрал Валентина, – злодейски усмехается мальчик, наблюдая за тем, как меняется лицо девушки. – Фактически. Я родился раньше тебя на целых два года. Мне было три, когда тебя отправили на Ускорение. Я помню – видел тебя совсем маленькой. Во-о-от такой, – показывает он, разводя ладошки совсем немного.

Валентина смотрит на него, приоткрыв рот от удивления.

– Правда? – удается ей выдавить спустя пару мгновений. – Очаровательно.

Дождавшись ухода Валентины, я даю волю громкому смеху, который с трудом сдерживала.

– Мне могло бы быть двадцать два, – задумчиво говорит Берт, провожая капрала взглядом. – Я бы был и тебя старше.

– Это хорошо, что ты не попал на Ускорение, – замечаю я, все еще слегка смеясь. – Ведь тогда я бы не смогла сделать вот так, – добавляю я и треплю его по волосам. Берт, хихикая, забирает поднос и идет к нашему столу.

С возрастом у Ускоренных настоящая путаница. Берту недавно исполнилось девять – выходит, календарный возраст Валентины… семь лет! Ускорение же прибавляет тринадцать лет – и вот Валентине двадцать, и этот возраст будет считаться «настоящим».

Подходит моя очередь, я прикладываю к считывателю свой браслет и получаю поднос с едой. И только усевшись за стол, я обращаю внимание на содержимое единственной тарелки на подносе.

– Что это? – Все сидящие за столом при моем возгласе поднимают глаза. – Что за ерунда в моей тарелке?

Кажется, курсант за стойкой – один из друзей Макса или Закара. Иначе как объяснить то, что в моей одинокой тарелке какая-то странная темная жижа, отдаленно напоминающая кашу, – в то время как у остальных в тарелках вполне аппетитное овощное рагу и соевые бифштексы. Но судя по тому, что все улыбаются, моя теория ошибочна.

– Это то, в чем нуждается твой организм, – назидательным тоном говорит Берт, подняв указательный палец. – Ешь и не капризничай. – Он явно копирует одного из своих родителей и делает это так забавно, что даже на лице Юна появляется подобие улыбки.

– Мой организм нуждается в нормальной еде, – отвечаю я, зачерпывая «кашу» ложкой. Вкус оказывается… никаким. Но я все равно делаю вид, что еда совершенно невкусная, отчего улыбка Берта становится еще шире. – Нас даже на уровне Смотрителей лучше кормили.

– Берт прав, – замечает Паула. – Видимо, тебе чего-то не хватает. Судя по блюду, проблемы с гемоглобином.

Проблемы с гемоглобином… Моя улыбка гаснет. Точно. Браслет теперь отслеживает мое состояние. Прямо как у силентов…

Мысль о силентах отзывается тупой болью в сердце. Я беспокоюсь за них, хоть и Советник Моро своими словами подтвердила, что мой план удался, что с ними все в порядке, они под наблюдением… Беспокоюсь, но явственно понимаю, что все еще не могу спуститься вниз. Я не выдержу этого, пока нет, не смогу, может, однажды…

Закар знал, куда ударить. Он почти уничтожил меня всего одной фразой, но Берт смог остановить его. Я смотрю на Берта – он что-то сосредоточенно пытается втолковать Альме, а та улыбается. Вчера вечером я пыталась объяснить Берту, что ему не следовало так рисковать. Упрямый ребенок возразил: он сдержит свое обещание. «Ты была Смотрителем. Ты привыкла заботиться о других. А кто заботился о тебе?»

Что я могла на это ответить? Просто стояла, не вымолвив ни слова. Берт удивительный. Вовсе не потому, что он чуть ли ни единственный не-Ускоренный из Второго поколения, и не потому, что он гений. Просто потому, что он – Берт. Мальчик, который творит чудеса, даже не подозревая об этом.

Пусть Закар только попробует сунуться к нему.

Я резко оборачиваюсь, чувствуя касание к своему плечу. За спиной стоит девочка в форме рекрута; испуганно отдернув руку, она бормочет, что меня ждут в комнате для собеседований. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться.

Вспомнишь хорошего человека – и он тут как тут.

Кажется, Советник Моро не оставляет попыток переодеть меня обратно в комбинезон Смотрителя. Вспоминая наш с ней предыдущий разговор, я злюсь все сильнее. Что она могла придумать на этот раз?

Я захожу в комнату для собеседований со словами:

– Мне казалось, что мы уже все…

Сидящий ко мне спиной человек оборачивается. Окончание фразы застревает в горле, и я, вмиг покрываясь холодным потом, жалею о том, что вообще открыла рот.

За столом сидит Министр.

Простой темный свитер крупной вязки, седина на висках, усталый, но от этого не менее пронзительный взгляд синих глаз… Детали, так много деталей – человек, которого я видела лишь издалека, который существовал для меня как небольшая фигурка на балконе Просвета, внезапно оказался на расстоянии вытянутой руки, и теперь образ в моей голове достраивается стремительно. Все то, чего прежде я не могла рассмотреть в деталях, теперь бросается в глаза: тонкое кольцо на безымянном пальце, маленькая, почти незаметная родинка на подбородке…

А в следующее мгновение лицо меняется: взгляд теплеет, от внешних уголков глаз расходятся лучистые морщинки.

Министр улыбается.

И тут я осознаю, что пауза затянулась, что я слишком долго стою без движения и смотрю на него без слов. Становится неловко – кажется, я даже краснею.

– Почему вы без профайлеров… вообще без сопровождения? – говорю первое, что приходит в голову.

– А вы планируете как-то навредить мне?

Улыбка становится шире. Меня же хватает только на отрицательное покачивание головой, я не в силах что-либо вымолвить – ужас лишил меня речи. Зачем, ну зачем я ляпнула про профайлеров?

– Будет лучше, если вы присядете, – кивает Министр на стул напротив. Его голос – единственное, что хорошо знакомо мне, что осталось неизменным.

На деревянных, негнущихся ногах прохожу к месту за столом. Нужно сделать всего несколько шагов, но мне кажется, что я иду бесконечно долго.

У меня нет ни одного предположения, по какой причине Министр мог оказаться здесь.

– Я думала, меня вызвала Советник Моро, – говорю я и тут же об этом жалею.

Улыбка сходит с лица Министра, а я холодею, вспоминая, с какой неподобающе фамильярной фразой влетела сюда.

Тягостная тишина затягивается.

– У нас больше нет Советника Моро.

Смысл этой фразы доходит до меня не сразу.

– О. Ее же… – слова словно застревают в горле. – Она же не…

– О, нет, Моро жива и в добром здравии, – слегка улыбается Министр, поняв причину моего замешательства. – Всего лишь… освобождена от обязанностей Советника по результатам расследования, которое и вывело меня на вас.

– На меня? – переспрашиваю я, ничего не понимая. Сердце замирает где-то у горла. Если бы сейчас здесь находился профайлер, он бы уже говорил, не останавливаясь, озвучивая все то, что творится у меня в голове. Я ничего не могу поделать со своим страхом, не могу справиться с ним, не могу…

Соберись. Перестань трястись и включи мозги.

Здесь нет профайлера – значит, тебя ни в чем не обвиняют.

Пока что.

Министр кладет на стол папку. Открыв ее, он аккуратно раскладывает на столе бумаги.

– Знаете, что это?

Я отрицательно качаю головой.

– Отпечатано на светлой бумаге. Значит… что-то важное, – вслух замечаю я. Самовнушение помогает: голос почти не дрожит.

Министр переводит взгляд на меня.

– Здесь собраны все ваши обращения к Советнику Моро. И они… весьма интересны. – Он откидывается на спинку стула. – Интересно и то, что вплоть до предыдущего собрания Совета она убеждала нас в том, что мы ничем не можем помочь силентам, что их состояние неизменно, и мы должны радоваться, что это так. Хотя каждый раз, обращаясь к ней, вы утверждали обратное и даже прилагали рекомендации.

Прервавшись, Министр берет одно из моих писем и подносит его ближе к глазам.

– «Мы называем силентов “погасшими”, считая, что в них угасли все чувства и эмоции, – но это мнение ошибочно, – читает он вслух. – Смотрителям следует как можно больше разговаривать с силентами, и со временем их эмоциональная реакция станет более заметной». И вот еще, это меня особенно заинтересовало: «Силенты обладают невероятной телесной памятью – это можно обнаружить, обратившись к деятельности, которой силент занимался в прежней жизни». – Министр откладывает письмо, вновь переводя взгляд на меня. – У вас хороший слог.

Невольно прикрываю глаза. Помню, как писала это письмо: тогда я была совершенно другим человеком.

– Мне казалось, что мои наблюдения могут принести пользу, – тихо говорю я скорее самой себе, чем Министру.

– Моро лишена статуса Советника и всех сопутствующих привилегий, – в голосе Министра звенит металл. – Ее судьбу решит Справедливость. Теперь необходимо разобраться с последствиями ее халатности… И здесь пригодится ваш опыт, – прибавляет Министр уже намного мягче.

Поднимаю на него глаза.

– Мне нужно вернуться к Смотрителям?

Я сама удивляюсь, как обреченно звучит мой голос. Неужели я настолько привыкла к Корпусу? Или же так сильно боюсь вернуться? Если сейчас он скажет «да», то я уже не смогу возразить.

К моему счастью, Министр отрицательно качает головой:

– Стратег сказал, что вы нужны Корпусу. – Улыбаясь, он разводит руками. – А кто я такой, чтобы перечить Стратегу? Ваш опыт Смотрителя… Я всего лишь прошу поделиться им.

Он кладет на стол передо мной небольшую вещицу. Это видеокамера.

– Запишите сюда все, что вы знаете о силентах.

# Глава 3

Солара доходчиво и со знанием дела разъясняет принципы первой медицинской помощи; она действительно хороший лектор, но я не могу сосредоточиться на ее словах, от меня ускользает смысл.

У нас больше нет Советника Моро.

Наверное, ее судьбе можно посочувствовать, но, пожалуй, пусть этим займется кто-то другой. Я закрываю глаза – и перед моим мысленным взором предстает Моро во время нашей первой и единственной встречи. Я смотрю на нее и понимаю, что она не станет признавать своей вины.

Ведь она считает, что все сделала правильно.

И я с ужасом осознаю, что мне ясен ход ее мыслей, что теперь я могу понять ее логику.

Чем больше Смотрителей – тем больше тех, кто освобожден от службы в Корпусе. Моро ничего не пыталась сделать для того, чтобы улучшить положение Смотрителей, и правильно: пускай Смотрители будут не в чести, ведь тогда больше людей достанется Корпусу. Скорее всего, она даже полагала, что таким образом помогает Корпусу, приближает день нашего возвращения домой. Я слышала, что у нее в Арголисе остались муж и двое детей, и она хочет вернуться к ним как можно скорее, но этого недостаточно, чтобы оправдать ее, ведь и силенты, пострадавшие из-за нее, тоже были чьими-то родственниками. Тогда, в Арголисе, у них был выбор: идти или остаться – и они пошли с нами, хотя знали, какая судьба ожидает их в конце пути. Они пожертвовали собой, и Моро для себя приняла эту жертву.

Вот только она ошиблась. На самом деле не так уж и сильно Корпус нуждался в людях.

«Этот фокус с Ускорением мог бы дать нам сейчас уже Третье, даже Четвертое поколение. Поставил бы Министр всех перед фактом: нужна армия, плодитесь и размножайтесь – и была бы у меня куча штампованных солдатиков, но зачем? – сказал Кондор. И добавил: – Несколько сильных диверсионно-разведывательных отрядов порой способны сделать намного больше, чем целая армия».

Мои размышления окончательно переключаются Кондора. «Ты лжешь каждым своим шагом», – сказал он, а затем назвал это Знанием. То, как Кондор говорит, те слова, которые он использует, все это еще больше отдаляет его от Нулевого поколения, он будто бы и не принадлежит к нему вовсе. Но при этом он Стратег, самый важный человек для Корпуса. Он подарил нам шанс на возвращение домой.

«Ты лжешь». После Бунта малодушных ложь превратилась в преступление. Справедливость строго следит за любыми ее проявлениями – профайлеры необычайно чувствительны ко лжи.

А теперь Кондор говорит, что только ложь может спасти нас.

Вот он, побочный эффект Справедливости: мы привыкли, что все должно быть на поверхности. Но для того, чтобы Корпус мог выгнать захватчиков, которые засели в нашем городе, придется переступить через это, заново научиться лгать, обманывать, притворяться кем-то другим, обрести способность адаптироваться, подстраиваться под окружение, скрывая свою настоящую сущность, свои чувства и эмоции. Кондор хочет, чтобы после мобилизации я помогла ему подготовить разведчиков-диверсантов, научила их тому, что умею сама – создавать ложное представление о себе.

Но я не имею ни малейшего понятия о том, как этому можно кого-то научить.

Вечером с этими словами я и захожу в зал к Кондору. Дорогу нашла сама, и это уже маленькая победа. Кондор пристально смотрит на меня, и я не могу понять, что именно отражается на его лице.

– А как ты этому научилась? – спрашивает он наконец.

Пожимаю плечами.

– Подумай, – продолжает он. – Это умение не могло появиться из ничего. Подумай, почему тебе приходилось притворяться? От кого ты пряталась?

– Силенты, – отвечаю я немного резко. – И я не пряталась от них, я всего лишь… Все дело в том… – Судорожный вздох сдержать не удается. – В том, что, хотя собственные эмоции у них проявляются совсем слабо, силенты очень восприимчивы. Когда я была спокойна – они тоже вели себя спокойно, но если меня что-то волновало, то с ними справиться было подчас невозможно. – Я вспоминаю, как испугалась, когда это обнаружила, как подумала: может, они как профайлеры? – Не сразу, но я поняла, что силенты реагируют только на внешние, невербальные проявления эмоций – жесты, движения… и со временем я научилась… не беспокоить их. – Я вновь вздыхаю. – Но я не уверена, что смогу научить этому кого-то другого.

– Сможешь, – улыбается Кондор, – еще как сможешь. До мобилизации у тебя еще есть время, чтобы осознать свое Знание и понять, как передать его другим.

Я вздрагиваю, услышав шаги. В зале появляется незнакомый мне курсант в форме, с шестом в руках.

– Надо же тебе как-то успевать за своим отрядом, – отвечает Кондор на мой вопросительный взгляд. – Или ты думала, мы с тобой только болтать будем?

Я едва успеваю поймать шест, брошенный Кондором в мою сторону, и привычно стискиваю его в руке. По крайней мере, сейчас я точно знаю, что нужно делать.

Та к проходит неделя. Вечерами после занятий я или до отбоя просиживаю в общей комнате, выполняя просьбу Министра, или спускаюсь в зал на тренировку к Кондору… после которой все равно сижу допоздна, делая записи на видеокамеру. Сначала это дается очень тяжело, слова находятся с трудом, я говорю сбивчиво, перескакивая с одной мысли на другую, – и приходится по несколько раз перезаписывать одно и то же. Все, о чем пытаюсь рассказать, внезапно становится таким важным – каждая деталь, каждый случайно пойманный эпизод, – что я не знаю, как мне собрать все эти разрозненные фрагменты воедино.

Помощь приходит неожиданно. Солара, заглянув к нам как-то вечером, обнаруживает меня перед камерой и дает дельный совет. Теперь перед каждой записью я составляю примерный план того, о чем собираюсь говорить, и выясняется, что я могу сказать очень много. Все это время я даже не догадывалась, что обладаю самым настоящим Знанием, которое всего лишь нуждалось в оформлении.

Кажется, мне нужна еще одна нашивка голубого цвета.

А та нашивка, что уже есть на моем рукаве… Я все еще не совсем понимаю, что в итоге хочет от меня Кондор. Пока он не учит меня ничему новому, просто каждый раз приводит нового курсанта, с которым я дерусь на шестах. Иногда побеждают меня, иногда я. Но Кондор все мрачнеет, раз за разом, вне зависимости от исхода поединка, но молчит, не говоря ни слова. Наконец после очередного спарринга я не выдерживаю.

– Что не так? – спрашиваю я, подходя к Кондору.

Он качает головой:

– Все. Все не так.

– Я победила, – возражаю я. Действительно, в этот раз мне удалось одержать верх, и, как мне кажется, я не допускала каких-то грубых ошибок. Я не понимаю, чем он может быть так недоволен.

– Ты не выложилась даже наполовину, – Кондор с досадой хлопает ладонями по столу. – Сейчас твои показатели даже близко не дотягивают до того уровня, который ты продемонстрировала на вступительном испытании, удары порой слишком слабые…

– Привычка. Я слишком долго заботилась о людях, а не избивала их, – перебиваю я его. Эти слова звучат резко – прорывается наружу накопившееся в течение прошедших дней раздражение.

– Ну да. Видел я, как ты о Максе позаботилась, – голос Кондора звучит ядовито. – Вот там была скорость, была реакция…

– Стаб-конфликт, – тихо говорю я. – Это то, что он со мной сделал.

– О, нет-нет-нет, пташка, – громко говорит рассерженный Кондор, резким взмахом руки указывая в мою сторону, – даже не думай списывать все на стаб-конфликт. Никакой стаб не способен сделать тебя быстрее или сильнее, чем ты есть. Он не изменил тебя ни на йоту – всего лишь сдул с тебя шелуху…

– Так, может, в этом-то и дело? – В запале я тоже повышаю голос. – А что, если я могу быть такой, какой вы хотите меня видеть, только в стаб-конфликте, без этой, как вы говорите, шелухи? Что тогда?

Взгляд Кондора застывает.

– Вот как, – говорит он тихим, бесцветным голосом, который совершенно не вяжется с его видом. – Я понял, – коротко кивает он.

Я не понимаю, что произошло. Еще мгновение назад Кондор был рассержен, а потом словно все его эмоции выключили, и в одно мгновение он стал для меня нечитаемым.

– На сегодня ты свободна, – добавляет он так же невыразительно. – В следующий раз попробуем зайти с другой стороны.

До конца тренировки остается еще около получаса, но я решаю не упоминать об этом – и так уже достаточно наговорила.

Голос Кондора настигает меня у выхода:

– Ты кое-что упустила, – говорит он, и я замечаю мимолетную горькую улыбку на его лице. – Тест физической формы во время вступительного испытания… Ты прошла его до рендера. До стаб-конфликта.

* * *

А на следующий день отряд остался без Никопол.

Когда мы проснулись, ее вещей уже не было в казарме – собралась ночью, пока все спали. Солара обнаружила ее отсутствие уже на утреннем построении. Новость ей решилась сообщить Альма, тут же добавив, что ничего об этом не знала. Солара выглядела так, словно ей всадили нож в спину.

Во время обеда выясняется, что это действительно так. В отряде Закара и Макса освободилось место, выбыл курсант, и Никопол перевелась к ним – мы видим ее за их столом. Она что-то рассказывает, и отряд смеется вместе с ней. Со стороны кажется, словно так и должно быть, словно она всегда сидела за тем столом.

А уже вечером мы узнаем, что для того, чтобы перевод курсанта состоялся, нужно одобрение трех капралов.

И одним из тех, кто одобрил перевод Никопол, оказался Финн.

– Солара! – окликает он ее, нагоняя нас после ужина, почти у двери нашей казармы. Солара идет вместе с нами – видимо, хочет что-то сказать без посторонних. Она едва заметно вздрагивает, но продолжает идти, не оборачиваясь. – Да подожди ты, Сол!

Солара ускоряет шаг и первой проходит в общую комнату, хлопая дверью. Я захожу следом за ней. Солара стоит, не шевелясь, со стаканом воды в руке. Ее взгляд застыл на одной точке – даже тот, кто совсем не умеет читать лица, понял бы по этому взгляду, что она в отчаянии.

Мы становимся вокруг Солары, и никто не решается произнести ни слова. Я же совсем не знаю, что и сказать: мне не понятно, что такого страшного в уходе Никопол.

Тягостное молчание длится уже несколько минут, когда дверь со скрипом открывается, и на пороге в нерешительности останавливается Финн.

– Сол, надо поговорить.

– Хочешь что-то сказать – говори при них, – совершенно безэмоциональным голосом произносит Солара, все так же глядя в одну точку.

Мгновение – и она преображается, оживая. Швырнув стакан в раковину, в несколько размашистых шагов она пересекает общую комнату и, оттеснив Финна плечом, вновь с громким стуком захлопывает дверь, а затем возвращается на то же место, где стояла, и поворачивается к Финну, скрестив руки на груди.

– А ну стоять! – резким окриком останавливает она Альму и Паулу, которым уже почти удалось незамеченными прошмыгнуть в женскую часть казармы. – Или, может, им мне тоже не следует доверять? Может, я чего-то не знаю, и кто-то еще собирается уйти из моего отряда? – проговаривает она, зло прищурившись.

– Сол, дай мне… – Финну явно неловко говорить в нашем присутствии, и Солара это прекрасно понимает.

– Ты знал, – в ее голосе звучит ярость. – Ты знал, что Никопол подала прошение о переводе, что она хочет уйти – и ты не сказал мне ни слова!

– Я не мог… – Финн пытается что-то сказать, но Солара вновь перебивает его:

– О, конечно, зато ты смог одобрить ее перевод, – она еще сильнее повышает голос.

– Я пытался помочь тебе! – Финн тоже начинает горячиться.

– Помочь?! – с негодованием восклицает Солара. – Ты это так называешь?

– Дай мне хоть слово сказать! – Финн почти срывается на крик. Солара стискивает зубы, и он уже спокойнее говорит: – Так будет лучше и для тебя, и для твоего отряда. Никопол явно… не вписалась. Позже у тебя с ней возникли бы проблемы, а так…

– Спасибо за помощь, Финн, – говорит Солара, коротко кивая. Ее голос дрожит от сдерживаемых слез. – Большое спасибо. Ты уничтожил мою репутацию одного из лучших капралов – ты хоть понимаешь это?! Ты… ты знал, как репутация важна для меня, как я старалась все это время… И кто я теперь? Командир, от которого курсант сбежал, не проведя и месяца в его отряде. Такого еще не было. Спасибо, Финн.

– Так будет лучше, – замечает Финн, но голос его звучит уже менее уверенно.

– Когда ты узнал? – спрашивает Солара, пристально глядя ему в глаза. – Финн, как давно ты об этом знал? Два дня, три? Неделю?

Он отводит взгляд.

– Уходи, – голос Солары едва слышен. Финн не двигается, он выглядит потерянным. Он хочет что-то сказать, но Солара кричит так, что закладывает уши: – Убирайся!

Солара разбита. Через пару минут после того, как Финн уходит, она буквально вылетает из общей комнаты, так ничего нам и не сказав.

– Что будем делать? – робким голосом произносит Риц, нарушая молчание.

– А что мы можем сделать? – Клод выглядит мрачнее тучи. – Нико нам не вернуть.

– Да и не особо хочется, – говорит Паула, обнимая его. – А Солару жалко.

– От нее раньше курсанты не уходили? – интересуюсь я.

Паула качает головой:

– Переводы вообще для Корпуса редкость, их за все время по пальцам сосчитать можно. Это сложно – должно быть свободное место в одном из отрядов, капрал должен посчитать пожелавшего перевестись к нему в отряд курсанта хорошим приобретением, также перевод должны одобрить еще два капрала. Да и переводятся в основном уже ближе к концу обучения, когда понятно, какой отряд что из себя представляет…

– Когда уже ясно, кто пойдет на Второй круг, – резко заканчивает Юн, посмотрев на меня. – Уходят только из таких отрядов.

# Глава 4

«Загляни завтра», – сообщает записка, которую обнаруживаю на двери, ведущей в зал Кондора. Я стою перед закрытой дверью в растерянности. Почему он отменил занятие? Из-за того, что я наговорила в прошлый раз? Чувствую себя виноватой, но в то же время обманутой, ведь он сам сказал, что я могу говорить все что угодно… Кажется, я потеряла бдительность и зашла слишком далеко.

Черт, черт, черт.

Я подвела свой отряд.

Если Кондор откажется меня тренировать, мы пропали.

Но что пошло не так? Я пытаюсь вспомнить свои слова – и по-прежнему не понимаю, чем могла задеть его так сильно. Не до конца понятна и его реакция – он обиделся? оскорбился? Кондор спрятал ее от меня, а я уже слишком привыкла к тому, что могу читать лица, стала слишком полагаться на это умение.

Ладно. Не стоит накручивать себя раньше времени. Подожду до завтра. Если бы Кондор хотел прекратить занятия, сказал бы об этом лично. И потом, из-за того, как он выглядит, как ведет себя, я постоянно забываю, что он не просто странный тип, не покидающий нижних уровней, не просто наставник – он Стратег, человек, который взял на себя ответственность за наше возвращение. Наверняка он сейчас занят чем-то важным, вот и не смог прийти.

Зато сегодня у меня останется больше времени на записи для Смотрителей. Как раз успею подняться в Архив, скопировать шифры статей, которые могут понадобиться…

В казарму я возвращаюсь незадолго до отбоя и сразу же, переступая порог, понимаю: что-то случилось.

Общая комната, несмотря на позднее время, заполнена. Здесь весь отряд, но в первые секунды мне кажется, что кого-то не хватает. Нет, здесь все, поправляю я себя. Просто Никопол больше не одна из нас.

– Арника, – вскидывает голову Берт, увидев меня. – Скажи им…

– На Берта напали, – говорит Альма, нервно постукивая пальцами по поверхности стола. – Он… В порядке. Не били, – поспешно добавляет она, заметив мой судорожный вдох.

Мне хочется как можно быстрее оказаться рядом с Бертом, самой убедиться, что с ним все хорошо, но одного внимательного взгляда оказывается достаточно, чтобы понять: сейчас это не самая лучшая идея. Берт, весь растрепанный, хмурый, сидит на диване, упрямо скрестив руки на груди, отгородившись таким образом от всех нас.

– А что тогда… – Я не договариваю, заметив на столе перед Альмой планшет Берта. – О. Ясно.

Кто-то сильно постарался. Планшет разбит так, что в нем вряд ли осталась целой хотя бы одна деталь. Ни о каком ремонте не может идти и речи. Я вспоминаю, как Ефим трясся над планшетом, выдавая его мне на руки, как долго убеждал меня пользоваться им только в случае крайней необходимости, чтобы не сломать ненароком. Очень ценная вещь – и над ней явно поработал чей-то тяжелый ботинок.

– Кто это сделал? – спрашиваю я, хотя и сама знаю ответ. Закар, чужими… ногами или даже сам – неважно. Важно то, что из-за помощи мне Берт стал его мишенью. Узнали его расписание, подкараулили, когда он в одиночку возвращался с занятий, чтобы никто из нашего отряда не видел, не смог вступиться… Напасть на беззащитного – подлый поступок. Впрочем, Закар наверняка так не считает.

– Сам разберусь, – бурчит Берт, бросая на меня обиженный взгляд.

– Зачем ты так… Ты член отряда, Берт, – мягким голосом говорит Паула. – Мы должны помогать друг другу, всегда помогаем…

– Помогите кому-нибудь другому, – Берт отворачивается от нее. – Мне помощь не нужна.

– Паула права, – замечает Клод, явно стараясь говорить, как она, заглядывая мальчику в глаза, подражая ее тону, – это касается всех нас.

Вспыхнув, Берт вскакивает с дивана.

– Перестань! – Он даже топает ногой, красный от злости. – Хватит говорить со мной, как с глупым ребенком! Я маленький, но я не ребенок! Я же сказал – сам разберусь! – Прокричав это, он выбегает из казармы, хлопая дверью.

– Ну и зачем спрашивать? – пожимает плечами Юн. – Мы ведь и так знаем, кто это мог сделать, – говорит он, сощурившись, – и почему.

– Попробую его успокоить. – Смотрю на Альму, она кивает, и я выхожу.

Обнаруживаю Берта в коридоре. Он сидит на полу, обхватив руками колени. Выглядит так, словно готов расплакаться в любую секунду. Я сажусь рядом.

– И ты с ними, – обиженно бурчит Берт, даже не поворачивая головы в мою сторону. – Вот и иди к ним.

– Не-а, – с притворной веселостью возражаю я. – Без тебя никуда не пойду.

– Я буду сидеть здесь долго-долго. Раз уж вы все думаете, что я ребенок, я могу капризничать.

– Тогда будем капризничать вместе. – Я с трудом сдерживаю улыбку. – Только учти, – предупреждаю с мнимой серьезностью, – до отбоя осталось всего десять минут.

Берт скептически хмыкает:

– Пятнадцать.

Некоторое время мы сидим в тишине.

– Планшет жалко? – спрашиваю я просто для того, чтобы не молчать.

Тяжело вздыхая, Берт кивает:

– Конечно. Мамин, там все ее файлы остались… Мама сильно расстроится, когда проснется.

– Что будешь делать? – интересуюсь как бы между прочим.

Берт пожимает плечами. И слегка улыбается:

– Папин планшет все еще цел.

Еще минута проходит в молчании, затем Берт поворачивается ко мне:

– Мы же с тобой договорились, – его голос лишен какого-либо выражения. – Не надо меня оберегать. Я – курсант, видишь? – Он потирает пальцем свое имя на жетоне. – Такой же, как и ты, как и все остальные – Альма, Клод, Паула, Юн… А это значит, что я могу постоять за себя.

– Я помню тот разговор, – киваю я, невольно улыбаясь, – и повторю еще раз, что сказала тогда. Друзья заботятся друг о друге.

– А знаешь, что еще делают друзья? – Берт смотрит на меня очень внимательно. – Если ты мой друг, то тебе нужно верить мне, верить в меня. Для этого и нужны друзья. Вот я в тебя верю. Тебе нужно сделать то же самое.

– Конечно же, я верю в тебя, Берт, – взлохмачивая его волосы, говорю я то, что он хочет услышать.

Берт перехватывает мое запястье.

– Даже если я скажу, что могу сделать так, что нас оставят в покое? – Он сверлит меня испытующим взглядом.

Я утвердительно киваю.

Лицо Берта светлеет.

– Тогда пошли обратно. – Он вскакивает на ноги и протягивает мне свою ладошку.

Я тут же поднимаюсь.

Мне понятно упрямство Берта, но я беспокоюсь за него слишком сильно, ведь сейчас он просто не способен в полной мере оценить ту угрозу, с какой пришлось столкнуться. То, что сегодня сделал Закар – всего лишь демонстрация. Не сомневаюсь, он может зайти намного дальше. А Берт такой маленький, такой хрупкий…

Мне еще предстоит узнать, как далеко может зайти сам Берт.

* * *

Сон не идет. Слишком много мыслей, которые не оставляют меня в покое, и эти мысли безрадостны. Я долго пытаюсь заснуть, лежу, прислушиваясь к ровному дыханию моих соседок по казарме. Прежде, когда не спалось, я вспоминала оранжерею во время весеннего цветения, со всеми ее красками и запахами, представляла себя там…

Но сейчас у меня не получается вернуться туда. Воспоминание словно поблекло, превратилось в плоскую картинку, потеряло очарование. Или же дело в мыслях, от которых не удается избавиться, которые не отпускают, не позволяют раствориться в воображении.

День пролетает очень быстро. Сегодня расписание Берта совпадает с общим графиком занятий, он все время на виду, и это снижает градус моего беспокойства.

Спустившись вечером к Кондору, я обнаруживаю, что дверь в зал не заперта. Выдыхаю с облегчением. Все хорошо. Но когда вижу самого Кондора, я начинаю в этом сомневаться.

– Лови, – кидает он мне футляр с набором для рендера. – Визор оставь. Не пригодится. – Кондор такой мрачный, что я сразу же раздумываю спрашивать, почему не состоялось вчерашнее занятие. – Прежде чем мы начнем, тебе надо кое-что узнать об этом месте.

Он достает из кармана несколько маленьких шариков. Я уже видела похожие, у Валентины. Кондор так же подбрасывает их на ладони, а затем кидает мне под ноги, но шарики не зависают в воздухе, а разбегаются в разные стороны. Я зачарованно наблюдаю, как на полу вспыхивают линии белого цвета, заключая меня в квадрат площадью примерно три на три метра.

– Полноконтактный спарринг разрешен только здесь, – говорит Кондор, вышагивая вдоль светящейся линии, заложив руки за спину. – Рамка вокруг тебя – это стазис-контур, который мы протянули сюда из зала Ожидания уровнем ниже. Браслет на руке отслеживает твое состояние. Какой бы тяжелой ни оказалась травма – получив ее внутри этого контура, ты сразу же попадешь в кратковременный стазис, что позволит оказать тебе медицинскую помощь. – Он хмыкает. – Парню из прошлого набора тут пулю в сердце пустили – и ничего, спасли, представляешь?

– Поэтому капралу Макса удалось устроить то разбирательство? – догадываюсь я.

Кондор кивает:

– Ага. Вы нарушили правило: никакой крови за пределами стазис-контура. А вот внутри него можно творить что угодно.

– Вы же помните, что я Несовместимая? – тихо спрашиваю я. – Для меня пуля в сердце – это необратимо. Модуль не спасет.

Кондор пожимает плечами:

– А это и не для тебя.

Он ненадолго отходит, возвращаясь с шестом в руках.

– Я изучил тебя, – говорит он, и я поспешно ловлю брошенный им шест. – Понял, в чем твоя проблема, понял, почему ты так сильно себя тормозишь. Все дело в твоем страхе.

– Все мы чего-то боимся, – замечаю я с дрожью в голосе.

Кондор улыбается:

– И это хорошо. Страх может сослужить хорошую службу… Как в твоем случае. – Улыбка исчезает. – Страх создал тебя, это он научил тебя всему, что ты знаешь. Ты боялась, что не справишься с работой Смотрителя, боялась, что придется терять своих силентов – и этот постоянный страх сделал тебя такой быстрой, такой сильной, что ты прошла Переход без единого дня в рекрутах. Страх так давно с тобой, что ты уже сжилась с ним – настолько, что перестала его замечать.

– И чего я боюсь сейчас? – спрашиваю я, выпрямившись, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Слишком многого. Боишься, что не справишься, что всех подведешь, и из-за тебя пострадают другие, и что там дальше по списку. – Кондор взмахивает рукой. – Но здесь, в этом зале, возможно даже, сама того не понимая, ты боишься ударить слишком сильно. Ты боишься даже не своей, а чужой боли, и этот страх мешает тебе развиваться. От него пора избавиться.

– И как вы себе это представляете?

– Клин клином вышибают, – криво улыбается Кондор. – Не скажу, что мне нравится этот способ, но ты не оставила мне выбора. Придется загнать тебя в угол и заставить отбиваться.

Я поворачиваюсь на звук шагов. В пятне света появляется Нестор, в тренировочной форме, в руках – шест, такой же, как у меня.

– Он будет загонять меня в угол? – недоверчиво спрашиваю я у Кондора. Нестор выше меня и, конечно же, сильнее, но я думаю, что у меня есть все шансы выстоять против него. Несколько самоуверенная мысль… если не учитывать, что я тренировалась с Гаспаром.

Но Кондор, покачав головой, указывает взглядом куда-то мне за спину:

– И они тоже.

Оборачиваюсь еще раз – и на мгновение мне кажется, что я сошла с ума.

Как это возможно?!

Их трое. Одинаковые лица, одинаковая форма, одинаковые шесты в руках. Три Нестора, которые почти синхронно переступают светящуюся линию стазис-контура и останавливаются в метре от меня. Взгляд мечется между ними и Кондором, который внимательно наблюдает за мной.

– Близнецы – Арника. Арника – близнецы, – говорит он, явно наслаждаясь произведенным на меня впечатлением. Вглядевшись в него, я отмечаю еще и легкое удивление – кажется, он не ожидал, что я так отреагирую. Видимо, я должна была знать про них, знать, что их трое. – Время идет, – прибавляет Кондор. – Та к и будем глазеть друг на друга?

– Что… что мне делать? – совершенно растерянно спрашиваю я. – Их же трое!

– Защищайся, – говорит один из близнецов, нанося удар, который мне удается отбить.

А затем они атакуют, одновременно. Конечно же, я пытаюсь защититься, но что я могу поделать, если их трое? Все заканчивается быстро: меня вытесняют за пределы стазис-контура. Как только ноги оказываются за линией, мой нос взрывается болью. Перед глазами все темнеет – такое чувство, словно я на бегу врезалась в невидимую стену. Ощупываю лицо, но не чувствую прикосновения к коже, не ощущаю тепла пальцев, ничего…

– Вернись в стазис-контур, – звучит издалека голос Кондора.

Я переступаю светящуюся черту – и боль чудесным образом исчезает, мгновенно. Кажется, я успела расцарапать себе щеку.

– Что это было? – обращаюсь я к Кондору. – Мне как будто…

– Сломали нос, – договаривает он, затем показывает пальцем на свое ухо, и я сразу вспоминаю, что вставила в уши наушники для рендера. – А это была ты. Точнее, запись ощущений Макса, которому ты ломаешь нос. Оставайся внутри контура – и все будет в порядке.

Но следует очередная атака – и я снова хватаюсь за нос, не выстояв и десяти секунд.

– Продолжишь убегать – добавлю сломанные ребра. – Кондор равнодушен. – По одному за каждый заступ.

– Их трое, – говорю я сипло и кашляю. – Их трое, и они сильнее меня. Это нечестно.

– А никто и не говорит, что бой должен быть честным, – широко улыбается Кондор.

– Это не бой. Это избиение.

Я вновь пытаюсь защититься. Заступив за контур, хватаюсь за бок, резко втягивая воздух сквозь стиснутые зубы: Кондор сдержал обещание. Я быстро шагаю вперед, возвращаясь в «безопасное» пространство, и боль уходит, позволяя выдохнуть.

– Ты даже не пытаешься сопротивляться, – слышу я голос Кондора. – Ты уже убедила себя, что это невозможно.

Я бы могла справиться с одним из близнецов, но не со всеми разом. Они быстрые, ловкие, двигаются слаженно, не мешая друг другу. У меня нет шансов, ведь я даже не имею возможности нанести удар, только пытаюсь защищаться, но, блокируя удар одного, становлюсь уязвимой для остальных.

Никогда бы не подумала, что сломанное ребро – это настолько больно.

– Кричи. Когда кричишь, не так больно, – безразлично советует Кондор.

После третьего сломанного ребра я уже искренне его ненавижу.

– Как… как долго это будет продолжаться? – выговариваю я, вернувшись в контур и пытаясь отдышаться.

– Продержись в контуре хотя бы полминуты. Тридцать секунд – и все закончится.

Когда у меня становится четыре сломанных ребра, перед глазами все темнеет. Вспышка боли, разрывающей грудную клетку, сбивает меня с ног: пошатнувшись, я роняю шест и с криком падаю на колени, едва успев выставить руки. От того, что она – обман, всего лишь фокус рендера, боль не становится менее мучительной. Все, на что меня хватает, – это перекатиться за светящуюся черту внутрь контура. В этот раз пульсирующая боль не уходит сразу, она отпускает меня постепенно. Я просто лежу на полу, ничком, я не могу подняться прямо сейчас, не могу…

– Эй, ты там как? – Слышу, как один из близнецов делает шаг в мою сторону. – Вставать собираешься? – Еще шаг.

Повернув голову, я вижу их. Трое как один…

Их преимущество в большинстве, но это преимущество, в котором кроется уязвимость. Вот он, единственный способ продержаться против них – сбить их с единого ритма, столкнуть лбами, заставив мешать друг другу.

Я лежу, делая вид, что все еще пытаюсь отдышаться. На самом деле я уже почти пришла в норму… вот только моим противникам знать об этом необязательно. Скосив глаза, я понимаю, что мой шест лежит слишком далеко – не дотянуться…

– Тебе нужно встать, – в голосе приблизившегося близнеца звучит растерянность, – ты не можешь лежать так вечно.

О, я непременно встану, вот только сделай еще один шаг. Ты уже в пределах моей досягаемости, давай, еще один шаг, один шажок…

И он хочет его сделать, он уже отрывает ногу от пола, но я оказываюсь быстрее. Взмахнув ногой, я ударяю его снизу вверх по опорной ноге так, что он теряет равновесие и пятится, широко раскинув руки и цепляя остальных. Перекатившись, я встаю на ноги, захватив свой шест. Близнец, который приходит в себя быстрее остальных, наносит удар – но я уклоняюсь. Рывок в сторону дает мне считанные мгновения форы, но этого времени достаточно для того, что я намереваюсь сделать.

Я разламываю шест на две части, ударив его о колено, и успеваю отбить почти синхронную атаку с двух сторон. Фокус с шестом сильно сократил дистанцию с моей стороны, что окончательно лишило меня возможности атаковать. Но зато теперь я могу использовать мое единственное преимущество – скорость. Теперь я гораздо маневреннее, чем с длинным шестом в руках, и мне удается защищаться, не пропуская ударов… почти не пропуская, но сейчас это не важно. Главное – остаться внутри контура. Я отбиваюсь, вкладывая в каждый удар всю оставшуюся силу, стараясь отражать их удары так, чтобы близнецы как можно чаще сталкивались, цеплялись, мешали друг другу. Кажется, пару раз мне даже удается задеть кого-то из них.

Однако вскоре я все равно оказываюсь за пределами стазис-контура, зажмуриваясь и внутренне сжимаясь в ожидании взрыва боли. Но минует секунда, вторая – боль так и не приходит, и я открываю глаза.

– Сорок девять секунд, – Кондор широко улыбается, так, будто ему только что вручили долгожданный подарок. – Сорок девять секунд и лучший показатель реакции за последние два года.

Я отбрасываю в сторону обломки шеста и перевожу дыхание. Руки дрожат мелкой, неприятной дрожью, и я сжимаю ладони в кулаки, желая от нее избавиться. По виску ползет капля пота, майка неприятно липнет к телу. Прошедший поединок меня измотал. Один из близнецов кидает мне полотенце, и я вытираю лицо.

– Это было довольно жестко, – в его голосе звучит неодобрение. – Оно хоть того стоило? – обращается он к Кондору. По тому, как он говорит, я догадываюсь, что именно этот близнец побуждал меня встать. Внутри стазис-контура в какие-то моменты мне даже казалось, что у меня просто троится в глазах и на самом деле я сражаюсь с одним человеком – настолько близнецы похожи. Но тогда не было возможности рассмотреть их, а теперь, увидев их стоящими бок о бок, я понимаю, что при всей своей похожести они все же отличаются друг от друга. Взгляд мечется между ними, я пытаюсь отметить все малейшие различия, собрать все детали…

– Я должен был показать ей, на что она способна, – присев, Кондор подносит к полу руку, и на его раскрытую ладонь закатываются шарики, обозначавшие границы стазис-контура, а сами линии тут же гаснут. – И это сработало, как видишь.

Близнец качает головой:

– Мог хотя бы предупредить, что собираешься ее пытать, – недовольно произносит он.

– Да брось, она же отлично держалась, – говорит ему другой близнец, глядя на меня. Странно: я вижу, что на самом деле он согласен с братом, в его глазах явное беспокойство. Все встает на свои места. Конечно, Нестор не узнал меня во время собеседования, потому что это не он помог мне в Архиве, а один из его братьев. Осталось только понять, кто из этих трех – Нестор, а кто… не Нестор.

Третий, молчавший до сих пор близнец хмыкает, и что-то знакомое проскальзывает в его выражении лица. Кажется, Нестор найден.

– Не преувеличивай. Ты просто отвык от тренировок, – говорит он, обращаясь к первому. – Забыл, как у нас ребра ломались в этом зале, и не в рендере, а по-настоящему?

Точно он. Значит, близнецы Совместимые… Конечно же, иначе для чего бы понадобился стазис-контур.

– Да никакой разницы, – близнец-который-просил-меня-встать, скривившись, отмахивается. – Боль-то чувствуется так же.

– Эй, ты как? – обращается ко мне второй не Нестор, но я не могу ответить, мне нужно еще немного времени.

Его брат тоже поворачивается ко мне и тут же закрывает рот ладонью, пытаясь заглушить непроизвольный смешок.

– Извини, – говорит он, смущенно улыбаясь, – но у тебя сейчас такое забавное выражение лица…

– Кажется, она зависла. – Кондор негромко смеется. – На вас всегда так реагируют?

Близнец-который-просил-меня-встать разводит руками в стороны, и этот жест ставит точку в моих размышлениях. Его движения, его мимика мне совсем не знакомы. Мы точно не встречались прежде.

Я вздрагиваю, словно приходя в себя, и понимаю, что в затянувшейся паузе все трое близнецов смотрят на меня с одинаковым любопытством.

– Тогда и ты меня извини, – говорю я, обращаясь к тому не-Нестору, который мне не знаком. – Ты беспокоился за меня, а я вместо благодарности тебя чуть с ног не сбила.

– Ерунда, – беспечно говорит он. Потом до него доходит смысл сказанного, и его лицо вытягивается в удивлении: – А как ты поняла, что это был я? Может, это был он, – кивает он на Нестора.

– Нестор… – говорю я и останавливаю себя, едва не выговорив «не стал бы подходить».

– Погоди, погоди, откуда ты знаешь его имя? – Третий близнец щурится, глядя на меня с подозрением.

– Он был на моем собеседовании…

– Да нет же, – перебивает он меня, – с чего ты взяла, что Нестор – это именно он?

– Вообще-то, Нестор – это я, – легко улыбаясь, говорит близнец, который точно не может быть Нестором.

Голова идет кругом. Я зажмуриваюсь.

– Хватит! – громко кричу я. – Пожалуйста… хватит, – повторяю уже нормальным голосом. Открыв глаза, я пристально смотрю на близнеца-который-просил-меня-встать. – Интонации. Я поняла, что ко мне подходил ты, по тому, как ты говоришь. Тебя я точно вижу впервые, а Нестор проводил тест на рендер-совместимость во время моего собеседования…

– А что насчет третьего? – интересуется Нестор с едва заметной улыбкой.

– Мы как-то встречались… – Я запинаюсь, когда перевожу взгляд на близнеца, который помог мне в Архиве. Он смотрит на меня с явным предостережением и, перехватив мой взгляд, едва заметно качает головой.

«Не говори им».

А вот это любопытно.

– Да, мы уже встречались, – повторяю я как можно спокойнее, наблюдая за тем, как расширяются серые глаза. Очень, очень любопытно. «Ты что творишь?!» – явственно читаю я в них. – В Большом зале. Он наш Дирижер.

После этих слов он заметно расслабляется, но все еще продолжает сверлить меня взглядом.

Кажется, даже у этих близнецов есть секреты друг от друга.

– Эй, вообще-то я ваш Дирижер, – обиженно вставляет близнец-который-просил-меня-встать.

Я качаю головой, невольно улыбаясь:

– Это вряд ли. Я же сказала – тебя точно вижу впервые.

– Брось, Гек, – все еще не сводя с меня внимательного взгляда, говорит близнец-из-Архива. – Это бесполезно.

– О, нет, – выдыхает тот, в притворном изумлении округлив глаза. – Ужас. Никакого веселья. Она различает нас. – Пожав плечами, он принимает нормальный вид и протягивает мне руку. – Раз так, тогда знакомимся: я – Гектор. Ваш Дирижер – это Виктор, а Нестора ты уже знаешь.

– Арника, – говорю я, пожимая протянутую руку, глядя поверх плеча Гектора на его брата. Виктор… Теперь я знаю имя того, кто мне помог.

– А теперь расскажи, как ты это делаешь. – Гектор задерживает мою руку в своей. – Серьезно, как?

– Это мой секрет, – говорю я, неуверенно улыбаясь.

– А если я буду спрашивать как командор? – многозначительно произносит Нестор и тут же что получает укоризненный взгляд от Гектора.

– Забыл? – говорит тот. – Это не сработает, в зале у Кондора нет званий, здесь мы все в равном положении. И это невежливо. – Он снова поворачивается ко мне. – Но ты же расскажешь, правда?

Его голос полон любопытства. Я вздыхаю, понимая, что мне не отвертеться. Придется объяснять.

– Все дело в мимике. У каждого из вас она особенная. Еще жесты… Некоторые у вас повторяются, видимо, потому, что вы много времени проводите вместе, но вот ваши лица… Раньше я была Смотрителем, и работа с силентами научила меня подмечать даже самые мелкие изменения в лицах.

– А ты можешь научить этому кого-то другого? – интересуется Гектор.

– Только не говори, что ты перестал различать меня и Нестора, – усмехается Виктор.

– Эй! – возмущенно восклицает Гектор. – Мне просто надоело, что Кара постоянно путает его со мной. – Он переводит укоризненный взгляд на Нестора. – Я уже, между прочим, начинаю подозревать, что порой она лезет к нему обниматься вовсе не по ошибке.

– Неудивительно, знаешь ли, – приподняв подбородок, Нестор манерным жестом поправляет волосы. – Мне часто говорят, что я хорош собой.

В его голосе столько показного высокомерия, что мне не удается сдержать улыбку. Не могу сказать, что я хорошо знаю Нестора, но нельзя не заметить, как он меняется в окружении своих братьев, как становится мягче, словно оттаивая.

Им повезло, что они есть друг у друга.

Вскоре близнецы уходят, оставляя меня наедине с Кондором.

– Ты достойно держалась сегодня, – хрипло говорит он.

Я вскидываю голову:

– Для человека с четырьмя сломанными ребрами? – Несмотря на то, что общение с близнецами несколько смягчило мою злость на Кондора, она все же не исчезла безвозвратно.

Кондор качает головой:

– Я должен был это сделать. Должен был доказать тебе, что ты совсем не знаешь себя. Ты легко просчитываешь противника, оценивая его способности и предугадывая поведение, но какой в этом смысл, если ты не можешь просчитать себя, если не знаешь пределов своих возможностей? Кто-то должен был показать тебе, насколько сильной ты можешь быть. Вдобавок, – Кондор хмыкает, – сегодня ты могла увидеть, что ничего не случится, если ударишь посильнее.

– Если мой противник – Совместимый и мы внутри стазис-контура, – уточняю я.

– В Арголисе эта разница улетучится, – тихо говорит Кондор. – Совместимые, Несовместимые – там вы все окажетесь в одинаковых условиях. Никакого стазис-контура, никаких модулей, никакого рендера… Все по-настоящему, без возможности мгновенно залечить рану или попросить Дирижера запустить сценарий штурма заново, чтобы зайти с другой стороны… – Он криво улыбается. – И все же ты меня сегодня удивила. Никто с ходу не способен определить, кто из близнецов стоит перед ним, даже те, кто знают их давно. Они ведь однояйцевая тройня. Похожи друг на друга, как… три капли воды.

– Для меня они разные, – улыбаюсь я. – Выражаясь вашими словами, я просчитала каждого из них.

– А что ты можешь сказать на мой счет? – спрашивает Кондор, наклонив голову и прищурившись. – Меня ты уже просчитала?

– Боюсь, вам совсем не понравится то, что я скажу, – отвечаю я. Если мои предположения ошибочны, я его могу сильно оскорбить. Если я права – задену за живое, чего тоже не стоит делать.

– Я тебе должен за сегодняшнее. Та к что можешь говорить что угодно.

Он уже однажды сказал так, а потом после моих неосторожных слов отменил занятие. Наверное, я не умею учиться на своих ошибках.

– Вам тяжело находиться здесь, – начинаю я осторожно. – То, как вы двигаетесь, как вы ходите… Я это заметила еще перед первой нашей тренировкой, когда вы вышли встретить меня. Коридоры… Их стены словно давят на вас. Вы всей душой ненавидите это место.

Прерывистый вздох Кондора, который ему не удается сдержать, лучше всего подтверждает мою правоту. Надо бы остановиться, но я продолжаю:

– Не сразу, но я вспомнила, что уже видела нечто похожее. Один из моих силентов все время сильно нервничал, особенно в узких коридорах, и приходил в себя только в просторных помещениях. Этот бункер напоминал ему тюрьму, в которой он провел десять лет, я прочитала в его профиле… Вы… порой выглядите в точности, как он.

Кондор долго смотрит на меня в упор, и я уже начинаю опасаться, что он точно погонит меня прочь. Но затем происходит совершенно неожиданное: запрокинув голову, он начинает хохотать.

– Извини, – говорит он, не переставая смеяться, – просто это даже смешно. Вот же парадокс вышел… Смотритель… Как так вышло, что самая мирная специальность готовит к Корпусу лучше, чем тщательно продуманная система подготовки рекрутов?

– Как вы оказались в тюрьме? – спрашиваю я прямо.

Смех Кондора обрывается так же внезапно, как возник.

– В мое время не было Справедливости.

# Глава 5

Берт куда-то унесся, с невероятно важным видом, а все остальные члены отряда на тренировке, рассчитанной только на Совместимых. Первая мысль: потрачу свободное время на видеозаписи для Министра, но потом вспоминаю, что на днях уже передала Министру камеру со всеми файлами. Надеюсь, это хоть немного поможет силентам, пока мы здесь. На самом деле…

Мне их не хватает.

Я почувствовала это особенно сильно, когда, пытаясь зафиксировать все самое важное, восстанавливала в памяти целые рабочие дни, вспоминая какие-то неординарные случаи. Я очень скучаю, но все еще не могу набраться храбрости и спуститься к ним. Наверное, этот момент никогда не настанет, ведь я вряд ли когда-нибудь буду готова увидеть свою группу без вышитого тигра на комбинезоне Гаспара. Мне кажется, что, когда я увижу их, смерть Гаспара станет реальностью, а пока я все еще могу позволить какой-то части себя верить, что он по-прежнему там, он среди силентов…

Чтобы скоротать время, я отправляюсь в общий тренировочный зал Корпуса, находящийся по соседству с Большим залом. Общий спортзал есть и на уровне Смотрителей, но я туда не ходила, ведь у меня был Просвет, была оранжерея, где гораздо лучше, чем в тесном помещении, заставленном тренажерами. На уровне Корпуса, конечно же, зал просторный. Он делится на две части: тренажерная зона и небольшой полигон, который является продолжением Большого зала, находящегося за стеной; на этом полигоне тоже можно моделировать пространство. Сегодня он разделен на три небольших сектора, и в каждом идет тренировка с атакующими мишенями. Я с удивлением замечаю в одном из секторов Юна, который поражает одну мишень за другой метательными ножами. Он не пропускает ни одной мишени – они рассыпаются с громким звуком, и, присмотревшись, я понимаю, что вместе с ними исчезают и ножи – значит, они тоже часть полигона.

Полигону Дирижер не нужен – он уже запрограммирован, остается только выбрать нужный сценарий и настроить его под себя. Юн явно выставил частоту появления мишеней и скорость их движения чуть ли не на максимум. Он расправляется с ними быстро и ловко, создается впечатление, что Юн может видеть затылком.

В зале много курсантов, почти все тренажеры заняты. Но все, что мне нужно сейчас, – это свободное пространство. Заняв место у края тренажерной зоны, я сбрасываю ботинки и, стянув носки, встаю на прохладный пол, начиная разминку со стоп, перенося вес тела с пятки на носок. Я скучаю и по разминке с Гаспаром; на занятиях в Корпусе мы, конечно, тоже разминаемся, но Гаспар усложнил нашу с ним разминку, дополнив ее движениями, которые смог вспомнить.

Я закрываю глаза и вытягиваюсь до хруста суставов, поднимаюсь на пальцах ног, подставляя лицо мертвому свету ламп. Оторвав одну ногу от пола, медленно очерчиваю ею в воздухе полукруг. Упражнения на баланс – моя любимая часть разминки. Со стороны эти движения могут выглядеть довольно просто, но здесь чем медленнее – тем сложнее, тем больший контроль необходим.

В поединке нет ничего важнее баланса. Баланс – это неоспоримое преимущество. Когда твой противник нетвердо стоит на ногах – уже не имеет значения, насколько он силен, если ты знаешь, как лишить его равновесия, лишить контроля над собственным телом. Даже если он крупнее тебя раза в два – грохнется громче, да и только. Хочешь контролировать хоть что-то – начни со своего тела, со своего равновесия. Я поняла это, когда Нина бросила меня, и я осталась единственным Смотрителем. Скорость и собранность помогли избежать множества травм и потерь.

Но не самой страшной потери.

Я открываю глаза, чтобы увидеть, как Юн выходит с полигона. Поймав мой взгляд, он едва заметно кивает в сторону пустого сектора, затем вопросительно приподнимает брови.

Почему бы и нет?

Обувшись, я подхожу к Юну, который стоит у экрана с выбором сценария.

– Оружие? – говорит он бесстрастным голосом.

– Шест… Двусоставный, если можно, – добавляю я, но Юн никак не комментирует странность моего выбора. На самом деле, это все еще единственное оружие, которым я владею достаточно хорошо.

Юн выбирает на экране оружие, и на краю свободного сектора появляется шест. Я успеваю заметить нечто странное, что никак не вяжется со сдержанным, отстраненным обликом Юна: у него на запястье синий ниточный браслет из узелков, сплетенный не очень аккуратно.

– Советую надеть перчатки.

Голос Юна все так же бесцветен, и это настораживает. Пожалуй, я уже привыкла слышать раздражение в его голосе. Обычно он заговаривает со мной только для того, чтобы высказать, что я делаю неправильно.

И кстати, почему Юн сейчас здесь, а не с отрядом?

Но я не успеваю спросить – развернувшись, он уходит.

Выставив все параметры на минимум, я беру в руки шест. Юн был прав, перчатки бы не помешали: шест немного скользит в руке. Хорошо, что в кармане обнаруживаются перчатки из комплекта моей боевой формы.

Полигон выстреливает в меня первой мишенью: отделившись от стены, в мою сторону летит небольшой шар. Бью по нему шестом – и шар лопается. Я завороженно наблюдаю, как мелкие частицы мишени разлетаются во все стороны, и потому не успеваю заметить шар, который атакует меня со спины. Столкнувшись с моей спиной, он тоже лопается. Щекотно.

Больше ни одной мишени я не упускаю. Их появлению предшествует тихий щелчок, который позволяет понять, с какой стороны ожидать атаки. Мишени появляются все чаще, и я разделяю шест на две части.

Кондор прав. Мне нужно было увидеть, как часто я загоняю себя в рамки, и что будет, если их разрушить. Я смогла найти выход из ситуации, которая казалась безвыходной. Но на то, чтобы восстановиться после знакомства с близнецами в стазис-контуре, мне потребовалось несколько дней: наутро после чудесного вечера, так любезно устроенного для меня Кондором, болело все, что только могло болеть. Хорошо, что в тот день были только теоретические занятия. Наверняка Кондор это учел, но это не спасло его от проклятий, которые я адресовала ему, пытаясь подняться с постели.

Две мишени с разных сторон летят на одном уровне, и я резко приседаю, позволяя им столкнуться, осыпая меня осколками.

Интересно, что бы произошло, если бы в тот далекий день я бы не встретила Виктора в Архиве? Если бы он не помог мне – где бы я была сейчас? Какой бы я была?

Что-то мне подсказывает, что если бы в Архиве я встретила Нестора – он бы не раздумывая сдал меня Справедливости. Гектор вряд ли – скорее, просто прошел бы мимо, заговорщицки подмигнув.

А вот Виктор…

Я слышу шорох позади себя. Тело реагирует быстро, и шест замирает в сантиметре от лица Виктора: я мигом узнаю его полуулыбку.

– Не стоит подходить со спины, – сбившееся дыхание делает мой голос прерывистым. Что он здесь делает?! Жутковатое чувство, когда думаешь о ком-то – и тут же обнаруживаешь его позади себя. – Это… небезопасно, – добавляю я.

– Вот как? – брови Виктора поднимаются в напускном удивлении. Ловкое движение – и, выхватив оружие из моей левой руки, он разбивает шар прямо около моей головы. – Не за что, – говорит он, возвращая часть шеста. – Отвлекаться тоже небезопасно. Ты последнюю мишень пропустила.

– Благодарю за ценный совет, командор Виктор.

Я даже не стараюсь подавить сарказм в голосе, соединяя две части шеста в одно целое. Виктор пристально смотрит на меня. Сегодня он снова предпочел форме темную тренировочную одежду без каких-либо опознавательных знаков. И не скажешь, что командор. Искоса поглядывая на него, я замечаю еще одну, новую деталь, которая совершенно не вяжется со статусом командора: красные пряди в волосах.

– Так ты узнала меня.

Встретившись с ним взглядом, я понимаю, что говорит он вовсе не о сегодняшнем дне.

– Командор Виктор, – повторяю я. – Наш Дирижер и…

– О, нет, нет, нет, – с улыбкой перебивает меня Виктор. – Смотри внимательно. – Он делает пару шагов назад, сходя с полигона. – Дирижер и командор. – Затем снова подходит, ступая на матовую поверхность полигона. – Виктор. Чувствуешь разницу?

– Те же правила, что и у Кондора? – догадываюсь я.

Виктор кивает.

– Как насчет спарринга? – спрашивает он, продолжая улыбаться.

– Хватило и предыдущего, – я качаю головой.

Улыбка Виктора становится шире.

– На этот раз все по-честному. Один на один, и без… – Он запинается, и его улыбка увядает. – И без сломанных ребер, – тихо заканчивает Виктор, опуская взгляд. – Кондор не сказал, как собирается поступить с тобой. Он… просто приказал нам не останавливаться.

– Ничего страшного, – я пожимаю плечами. – Я в порядке. Это ведь сработало. Кондор оказался прав. Мои показатели стали намного лучше, когда я перестала тормозить себя.

– Я сейчас наблюдал за твоей тренировкой. Это… завораживает. Но ты все еще зациклена на том, чтобы контролировать себя. Тебе порой не помешает немного… потерять голову. – Виктор хмыкает и вдруг неожиданно интересуется: – А о чем ты задумалась под конец?

Вопрос сбивает меня с толку, и я чувствую тепло смущения на лице. Хорошо, что румянец у меня обычно не слишком заметен.

Не говорить же, что именно о нем и думала.

– А… что такое? – говорю я, отчаянно пытаясь принять независимый вид. – Что-то не так?

– Я выставил скорость атаки мишеней почти на максимум, – помедлив, признается Виктор. – Ты даже не заметила! – восклицает он.

А ведь действительно, не заметила. Слишком глубоко ушла в свои мысли.

– Во время собеседования я чуть было не сказала «спасибо, командор Нестор, что не выдали меня за взлом Архива», – вдруг признаюсь я и тут же внутренне сжимаюсь, жалея об этом. Ох, не стоило напоминать об Архиве.

– И что же тебя остановило? – другим, серьезным голосом спрашивает Виктор.

– Узнала лицо, но не узнала человека, – коротко отвечаю я.

– О. – Виктор улыбается. – Я упростил тебе задачу, – говорит он, показывая на свои волосы, в которых виднеются красные пряди. – Это не оставит тебе ни малейшего шанса с кем-то спутать меня в следующий раз.

Его улыбка слишком заразительна, но вопрос, звучащий все это время у меня внутри, позволяет не поддаться ей, не улыбнуться в ответ, и я все-таки решаюсь произнести его вслух:

– Там, у Кондора – почему тебе было надо, чтобы я промолчала? – спрашиваю я, чувствуя себя так, словно в темноте пытаюсь пройти по незнакомому помещению, делая маленькие шаги, причем каждый – вслепую и в ожидании препятствия, которое вот-вот должно возникнуть на пути.

– Гектор, – звучит короткий ответ. – Его любопытство не имеет границ. – Виктор разводит руками. – Ты же не хочешь, чтобы кто-то знал, при каких обстоятельствах мы встретились в Архиве?

– Кондор, думаю, оценил бы, – невольно улыбаюсь я, подумав об этом, улыбаюсь совершенно неуместно.

– Да, это вполне в его духе, – кивает Виктор, улыбаясь вслед за мной. – Он не слишком-то уважает правила, несмотря на то, что половину из них придумал сам.

– Он не похож на других представителей Нулевого поколения, – замечаю я. – Совсем не похож.

– Да, он от них отличается. – Виктор вздыхает. – Кондор – бывший летчик, и я слышал, что он из семьи ретроградов… Была в Арголисе такая община, которая отрицала технологическое развитие, предпочитая сохранять традиции и образ жизни Старого Мира. Многие приближенные к Совету недолюбливают Кондора. Как Стратег он имеет много власти, ведь только он способен привести нас домой. Но его мнение порой расходится с мнением Совета, а Министр всегда поддерживает Стратега, вот Совету он и не нравится. – Он вдруг улыбается вновь. – Кондор ведь раньше и с рекрутами работал, но Советник Анна как-то устроила скандал, почти на пустом месте…

– Эта мегера всем и каждому говорила, что я психически неуравновешен и меня нельзя подпускать к юным рекрутам с неокрепшими мозгами. А ведь я всего лишь отказался разделить с ней ужин.

Виктор застывает, услышав у себя за спиной голос Кондора, и его глаза округляются. Выглянув из-за остолбеневшего Виктора, я вижу Кондора, который стоит у полигона с какой-то коробкой в руках. Виктор медленно оборачивается.

– Не думал, что ты такой сплетник. – Кондор ставит коробку рядом с экраном управления полигоном и вновь поворачивается к нам. – Как не стыдно! А еще командор. – Он цокает языком, с неодобрением качая головой. В его глазах пляшут смешинки. – Отделай его как следует, пташка. Я на твоей стороне! – восклицает он, салютуя мне сжатым кулаком, и идет к выходу.

Виктор провожает Кондора недоумевающим взглядом, затем поворачивается ко мне. Я едва успеваю спрятать смешок в ладони.

– Теперь и тебе знакомо неловкое чувство, когда кто-то подкрадывается со спины, – не удерживаюсь от подначки.

– Впервые вижу Кондора в таком настроении. Да и свой уровень он редко покидает… Эй, когда это ты успела заделаться пташкой? – спрашивает он в легком замешательстве.

Я пожимаю плечами.

Виктор вновь смотрит в сторону выхода.

– В этом слове умещается все, что имеет значение для Кондора, – поясняет он. – Птицы, самолеты и люди, которыми он дорожит.

– Кажется, спарринга не избежать. – Я становлюсь в стойку. – Тебе понадобится оружие.

Усмехнувшись, Виктор взмахивает рукой, и у его ног появляется шест. Я упустила из виду, что на его правой руке – перчатка Дирижера.

– Поддаваться не буду, – говорю я, внезапно нападая, стоит ему только встать в стойку. – Уж простите, командор, – добавляю я, и Виктор оказывается одной ногой за пределами полигона.

– Мы с братьями тоже, знаешь ли, не за красивые глаза звания получили, – парирует Виктор и доказывает это, атакуя. Он быстрый, но не быстрее меня. Однако ему все же удается первым открыть счет: его шест застывает, касаясь моего бедра.

– Неплохо, – говорю я с улыбкой. – Может быть, ты действительно заслужил свою эмблему… – Мы расходимся.

– А что насчет твоего Знания? – Виктор замирает напротив меня. – Давай же, порази меня.

Виктор оказывается хорош и в защите – мне требуется достаточно много времени, прежде чем удается пробить ее.

– Это впечатляет, – говорит Виктор нарочито скучающим тоном, когда мой шест застывает у его плеча, – но я все еще не поражен.

Ах вот как.

– Знаешь, в чем преимущество хорошего самоконтроля? – Я смотрю ему прямо в глаза.

– И в чем же? – Виктор в свою очередь смотрит на меня очень внимательно, его взгляд сбивает с толку, и на мгновение я даже забываю, что собираюсь сделать.

– Со временем… контроль распространяется и на других, – говорю я. Легкое движение, почти минимум усилий, и Виктор оказывается на полу, потеряв равновесие.

– Погоди-ка, – говорит он, скосив глаза на мою руку, застывшую у его лица с зажатым шестом. – Что это?

Он касается моего шеста рукой в перчатке, и шест осыпается. Игнорируя мой негодующий возглас, Виктор, поднимаясь, перехватывает мою руку и осторожно расправляет сжатую кисть, поворачивая тыльную сторону перчатки к свету. Только сейчас я вспоминаю, что в зале мы не одни, что вся тренажерная зона заполнена курсантами. Боюсь, к слухам, что ходят у меня за спиной, может добавиться еще один – об особом расположении со стороны одного из командоров.

– Узнаю работу Валентины, – говорит Виктор. Вот что привлекло его внимание – тиснение на левой перчатке, совсем небольшое, повторяющее рисунок тигра на моей боевой форме.

– Он напоминает мне, зачем я здесь, – тихо говорю я, встречаясь глазами с Виктором.

– О, этот символ подходит тебе как никому другому, – его взгляд возвращается к перчатке.

– Почему? – спрашиваю я в замешательстве.

– Это же гепард, – говорит Виктор как само собой разумеющееся.

– А мы все время думали, что это тигр, – говорю я едва слышно.

Виктор качает головой:

– Самое быстрое животное для самой быстрой девушки Корпуса. – Он улыбается. – Никому не угнаться за гепардом, как и за тобой.

У меня возникает странная догадка, мимолетное подозрение. Что, если сейчас он говорит вовсе не о показателях моей реакции?

– Просвет, – предполагаю я, и выражение лица Виктора меняется, почти неуловимо, всего лишь на мгновение, но мне этого достаточно. Отшатнувшись, я высвобождаю руку. – Откуда ты знаешь о Просвете?!

– Тише, – Виктор поднимает руки в защитном жесте, – тише, нас же могут услышать. – Он оглядывается по сторонам, немного нервно. Убедившись, что мой возглас не привлек ничьего внимания, он вновь поворачивается ко мне. – Тебе ничто не угрожает. Я сделал так, что о твоих прежних ночных прогулках никто не узнает…

– Но знаешь ты, – выдыхаю я, запуская пальцы в волосы. – Сначала Архив, теперь это…

В мыслях – панический беспорядок. Как вышло, что все, что может заставить Корпус усомниться в моей благонадежности, связано с ним? Как это возможно?!

– Как видишь, я хорошо обращаюсь с твоими секретами, – спокойно говорит Виктор.

Секреты. Это слово действует на меня, как удар током. Я замираю, пораженная одной-единственной мыслью.

– Почему ты помог мне в Архиве? – шагнув вперед, едва слышно выдыхаю я, напряженно всматриваясь в его лицо. Со дня нашей первой встречи прошло уже немало времени, а этот вопрос до сих пор не дает мне покоя, и вот теперь я могу получить на него ответ, мне нужно знать…

Виктор долго смотрит на меня в упор. И его взгляд явственно говорит о том, что мне не услышать ответа; этот взгляд говорит о собственном, глубоко спрятанном секрете Виктора, делиться которым он не намерен.

– Ты странная, – наконец тихо произносит он. – Когда тебе помогают – нужно говорить спасибо, а не выпытывать причины.

# Глава 6

На входе в Большой зал я сталкиваюсь с Гектором, и он осторожно придерживает дверь, позволяя мне пройти.

– Спасибо, Гектор, – киваю я, вижу, как он постукивает по эмблеме у себя на груди, и тут же поправляюсь: – Спасибо, командор Гектор.

– Так-то лучше, – улыбается он.

В Зале оживление. Людей сегодня здесь почему-то намного больше, чем обычно. Прикинув примерное число собравшихся, я понимаю, что в Зале находятся все шесть отрядов младшего состава.

А в кубе Дирижера – все три близнеца.

Многие курсанты смотрят на них с любопытством, но никто не удивлен так, как я недавно в зале у Кондора. Кажется, во всем Корпусе только я не знала о Троих.

– Как вы уже поняли, сегодня у нас общая тренировка.

Я вздрагиваю, услышав справа от себя голос одного из близнецов, несмотря на то, что стою в нескольких метрах от куба. Потом вспоминаю, что уже вставила в уши наушники. И как я вечно умудряюсь забывать о них?

– Каждому отряду предстоит преодолеть километровую полосу препятствий, – вновь слышу голос в правом наушнике и, посмотрев на куб, вижу, что это говорит Виктор. Наш разговор на полигоне оборвали, Виктора срочно куда-то вызвали – за ним пришел курсант, – и я осталась без ответов. А вопросов слишком много. Откуда он столько знает обо мне? Кажется, я ему обязана еще и тем, что меня не наказали за пробежки в Просвете в неположенное время. Виктору как-то удалось скрыть это, но почему он это сделал? Что еще он может знать обо мне?

Я хорошо обращаюсь с твоими секретами, сказал он.

«Я спрятал твой секрет», – тут же прошелестел бесплотный голос в моей голове.

Это же просто совпадение? Не может же… Не может же быть так, что Виктор, командор Корпуса, был как-то связан с тем малодушным? Я невольно поеживаюсь и усилием воли заставляю себя не думать об этом. Не самое лучшее время и место для подобных размышлений.

– Мои братья здесь для того, чтобы вы могли преодолеть полосу одновременно. Победит тот отряд, который в полном составе быстрее всех справится с заданием, – заканчивает Виктор.

Так вот почему в расписании было сказано, что сегодня следует явиться в Большой зал в боевой форме… Услышав громкие шаги за спиной, я внутренне напрягаюсь.

– Что это изображено на твоей спине? – слышу я голос Закара. – Какое-то животное… Плачет оно, что ли?

Выдохнув, я поворачиваюсь.

– Это гепард, – медленно говорю я, глядя в насмешливые глаза Закара. Рядом с ним стоит Макс и еще один, незнакомый курсант. Но им меня не запугать. – И он рычит.

– Не знаю, – пожимает плечами Макс. – Мне тоже кажется, что оно плачет.

– У вас много общего, – Закар делает шаг, приближаясь ко мне, – кажется, в нашу прошлую встречу ты тоже была готова заплакать. Может, у тебя сегодня это получится?

Ну, уж нет. Я на это не куплюсь.

Растянув губы в вежливой улыбке, я разворачиваюсь. У меня есть занятия и поинтереснее – например, наблюдение за близнецами, занятыми подготовкой к тренировке. Курсанты моего отряда как раз стоят почти у самого куба, поэтому я подхожу к ним, не спуская глаз с близнецов.

Гектор уже надел перчатки, и, нахмурившись, он пытается что-то построить. Это совсем не похоже на то, как дирижирует Виктор: у Гектора быстрые, прерывистые прямолинейные движения, при этом он двигает всей рукой от локтя, почти не задействуя запястья. В дирижировании Виктора, напротив, вовсе нет прямых линий, его пальцы находятся в постоянном движении, он будто бы рисует бесконечные спирали, окружности… И все это выглядит таким знакомым – я уже несколько занятий подряд осторожно наблюдаю за ним, пытаясь понять, кого он мне напоминает…

Я застываю. Пришедшее воспоминание кажется таким далеким, словно еще немного – и оно ускользнет навсегда. Это воспоминание из моего детства, но в то же время словно из прошлой, нет, из позапрошлой жизни. Кажется, это было совсем незадолго до начала эпидемии, до того дня, когда всех здоровых детей собрали в Научном центре… Мы с мамой и папой были у кого-то в гостях и смотрели фильм, снятый еще в Старом Мире. И там был… как же его… волшебник, да, добрый волшебник в длинном плаще, его руки двигались точно так же, его пальцы светились… И там был кто-то еще…

Я вздрагиваю от неожиданности, выныривая из воспоминания в ту секунду, когда Гектор взмахивает рукой, и перед нами появляется небольшая преграда; сначала она медленно растет вверх, затем ее поверхность идет волной, и преграда осыпается.

– Не выходит. – Гектор раздраженно расстегивает одну из перчаток. – Почему ничего не получается?

– Чаще нужно из лабораторий выбираться. Ты просто уже забыл, как это делается, – проговаривает Нестор, склонившись над столом и что-то высчитывая на своем планшете.

– Вообще-то, это я их изобрел, если ты не помнишь, – машет Гектор снятой перчаткой, зажав ее в руке.

– Каждый сделал свой вклад. Виктор написал программу рендер-контроля, а я связал все это с Залом, и что с того? – не прерывая расчетов, отзывается Нестор. – Без постоянной практики навык теряется, и в этом нет ничего удивительного…

– Верни Нестору его перчатки, болван. Ты перепутал наборы.

Виктор занимает место между братьями, включая голограммный интерфейс над столом. Рукой в перчатке Гектор вычерчивает в воздухе восьмерку – и я чувствую, как пол под моими ногами, задрожав, начинает подниматься вверх.

– И правда.

Пожав плечами, Гектор снимает вторую перчатку и отдает обе перчатки Нестору. Тот, надевая их, бормочет: «Наверняка заново придется настраивать». Застегнув перчатки, он делает несколько пробных движений, выстраивая вокруг нас стены различной высоты, и я понимаю, что манера дирижировать – это, пожалуй, самое заметное различие между близнецами. Нестор управляет рендером спокойно, его немногочисленные движения очень осторожные, плавные, будто бы он двигается под водой. В том, что касается дирижирования, близнецов точно не спутать.

Пол под ногами вновь начинает движение.

– Вместе? – спрашивает Гектор, и его братья кивают.

И происходит то, что опровергает мой вывод: они начинают двигаться совершенно одинаково, настолько синхронно, что кажется, будто один разум управляет тремя телами. Подвластный их движениям, Зал начинает меняться, и я вижу, как формируются шесть одинаковых коридоров, но затем все начинает мутнеть.

Поправив визор, я закрываю глаза, чтобы спокойнее пережить погружение в рендер.

Забор, изгородь, еще забор, прыжок через ров… Светящимся пунктиром проложен маршрут, от которого нельзя отклоняться. Полоса препятствий сразу же пришлась мне по душе, и даже не потому, что здесь мы все оказывались в одинаковых условиях – тренировки в Большом зале не входят в программу рекрутской подготовки, для остальных курсантов они тоже были в новинку. Наверное, в первую очередь эти занятия мне понравились тем, что нужно было бегать. Полоса препятствий помогла отряду окончательно поверить в меня, принять меня – другие курсанты увидели, что я ничуть не уступаю им в выносливости. Спасибо тебе, Просвет, за это.

Перед нами возникает полуразрушенное здание. У него есть дверь, но пунктир идет вверх, вертикально по стене, сложенной из крупных камней, к зияющему провалу вместо окна на втором этаже. Нужно карабкаться.

Второй этаж встречает нас наполовину обрушившимся перекрытием, и, чтобы пересечь комнату, местами идти приходится по балкам. Пунктир ведет к окну, а затем, поднимаясь ровной линией под углом градусов в тридцать, пересекает неширокую улицу, теряясь в оконном проеме на третьем этаже соседнего здания. Присмотревшись, я замечаю, что пунктир идет вдоль натянутого троса.

– Да ла-адно, – расстроенно выдыхает Паула. – И это тренировка на скорость? Да мы там провисим целую вечность!

– Не думал, что ты так быстро сдашься, – улыбается Клод. – Иди первой, я помогу остальным с креплениями.

Перебираясь по тросу на другую сторону улицы, я невольно улыбаюсь, чувствуя, как легкий ветерок обдувает мое лицо. Можно не бояться сорваться – карабин, скользящий по тросу, надежно соединяется с поясом тросиком, тонким, но при этом способным выдержать вес в несколько раз больший, чем мой. Вдобавок вполне может оказаться, что на самом деле сейчас мы движемся всего в полуметре над уровнем пола… А может, и нет. Чудеса рендера.

Альма помогает мне забраться в окно. Это здание разрушено еще сильнее, чем предыдущее, – и, следуя по пунктиру, нам нужно спуститься по лестнице с недостающими ступенями.

Внутри рендера все кажется ярче, чем на самом деле, все ощущается острее. Рендер захватывает, затягивает и не желает отпускать. Ты прекрасно осознаешь, что все это нереально, но порой бывает так, что ты хочешь об этом забыть, потерять способность осознания этого. Такие мысли недолговечны, но все-таки… Хорошо, что наше нахождение в рендере ограничено по времени.

Рендер может быть и пугающим.

Как только лестница заканчивается и мы заворачиваем за угол, на меня наваливается темнота. Зрение пропадает. Еще мгновение назад я могла видеть, видела и своих товарищей, и обшарпанные стены вокруг нас, а потом зрение пропало, выключилось в один миг, оставив меня в темноте, вязкой, непроглядной… Паника стискивает горло.

– Спокойно, – слышу я в наушнике интонации Виктора и понимаю, что за все время нахождения в темноте еще не сделала ни единого вдоха. – Дайте себе привыкнуть.

Протянув руку вперед, я чувствую перед собой чью-то спину. От осознания того, что остальные члены отряда по-прежнему здесь, рядом, становится немного легче. А потом пол под ногами начинает гудеть, и по скрежету я догадываюсь, что меняется расположение стен. Я вскрикиваю от неожиданности, отдергивая руку: между мной и тем, кто стоял впереди, медленно вырастает стена.

Голос Виктора:

– Если ваш отряд пройдет этот уровень быстрее других, все получите дополнительные баллы. Главное правило – не касаться стен и не сталкиваться друг с другом, за это баллы снимаются.

– Как это вообще возможно? Ни черта же не видно! – слышу я где-то рядом с собой раздраженный голос Клода.

– Доверься тому, кто поведет тебя, – звучит в правом наушнике голос Берта, и я чувствую, как напряжение внутри меня слабеет.

Берту действительно каким-то образом удается вывести нас, не сталкивая между собой. А вот со стеной контакт все-таки произошел, что самое забавное, у Юна. Когда зрение возвращается, я вижу, как сильно он недоволен. Правда, кажется, он не может определиться, кем он недоволен больше – собой или Бертом. Обернувшись, я обнаруживаю, что позади нас остался небольшой лабиринт, стены которого теперь медленно уходят в пол. Проходы в некоторых местах достаточно узкие – и я улыбаюсь, вспоминая, как Берт еще минуту назад взбудораженно вопил: «Арника, шаг назад! Альма, не вздумай двигаться! Клод, я сказал сорок, а ты повернулся на все шестьдесят! Альма, я же сказал, не двигаться! Юн, четыре шага назад от Альмы, ровно четыре!» Зрение уже полностью восстановилось, но я все еще не могу отойти от страха, который овладел мной вместе с темнотой. И только голос Берта в наушнике помог мне сохранить хотя бы видимость спокойствия. Наверняка он сейчас находится даже не на территории полосы препятствий, а где-то рядом с Дирижерами, как и техники других отрядов, но все-таки… Он словно был здесь, с нами, и за руку вывел каждого из нас из лабиринта.

Виктор объявляет, что мы справились одновременно с еще одним отрядом, и поэтому призовые баллы поделены пополам. Но это все равно приз, и он вдохновляет нас: остаток полосы мы преодолеваем на одном дыхании, в едином ритме, не отставая друг от друга.

Когда программа завершается, оказывается, что Дирижер вывел нас точно к тому месту, откуда мы начинали. Вынув из ушей наушники и сняв визор, я оглядываюсь, и мне не удается подавить вздох разочарования.

– Вторые, – точно так же вздыхает Альма. – Ну и ладно. Тоже хорошо.

Отряд через одну полосу от нас тоже уже справился с заданием, но их сектор уже почти приобрел первоначальный вид. Значит, они закончили быстрее. Я пытаюсь высмотреть среди победивших курсантов Закара, Макса… или Никопол. Теперь ведь Никопол с ними. Но нет, первыми пришли не они, другой отряд. И это хорошо.

Наш сектор и два соседних уже становятся ровным полом, когда отряд Закара и Макса начинает выходить со своей полосы. Первым идет Макс, за ним Никопол, и я поспешно отворачиваюсь, чтобы не столкнуться с кем-то из них взглядом.

Между тем проходит минут двадцать, и сектор их отряда остается последним в Зале – все остальные уже сравнялись с полом.

Курсанты начинают переглядываться. Взглянув на куб Дирижеров, я понимаю: что-то пошло не так.

Это сектор Гектора – только он остался в перчатках. Сейчас он, сосредоточенно нахмурившись, раз за разом повторяет одну и ту же последовательность жестов, и с каждым новым повторением растерянность на его лице становится все более явной. Затем, неверяще покачав головой, он опускает руки.

– Эй, ты, неоцененный гений, – обращается он к Нестору, вновь поглощенному какими-то расчетами. – Ты связывал рендер-контроль с Залом – ты с ним и разбирайся. У меня потеря контакта.

– Сектор застрял? Ну, так задействуй фрагменты соседнего, как обычно, он вроде уже неактивен, – отвечает Нестор, не отрываясь от своего занятия.

– Ты не понял, – Гектор нервно улыбается, – зависла вся программа. Зал вообще не откликается, как бы я тут ни махал руками.

Нестор вздрагивает.

– Это невозможно. – Он смотрит на Гектора, явно не веря его словам. – Ты просто опять что-то делаешь не так.

– Сам попробуй, раз такой умный. – Гектор пожимает плечами, но я вижу, какое сильное волнение кроется за этим телодвижением.

Застегнув перчатки, Нестор пытается дирижировать, но и его постигает неудача. Даже когда к братьям присоединяется Виктор, даже вместе им не удается привести в движение ни единого фрагмента Зала. Спустя полчаса сектор Гектора продолжает стоять на своем месте.

Курсанты разошлись по всему Залу, многие уже сидят на полу. Почему нас до сих пор не отпускают? Я возвращаюсь взглядом к кубу Дирижеров. Близнецы что-то негромко обсуждают. Они говорят слишком быстро, так что прочитать по губам даже отдельные слова почти не удается. Гектор в отчаянии, Нестор и Виктор держатся довольно спокойно, но я вижу, что они тоже уже начинают поддаваться панике. Проследив за направлением движений их рук, я понимаю, о чем они могут говорить, и картинка складывается.

Они указывают на дверь. Выходит, пока Большой зал не откликается, мы заперты здесь.

От этой мысли по спине бежит холодок, и я невольно поеживаюсь. Зал сразу же перестает казаться просторным, словно уменьшаясь в размерах. Как долго мы еще пробудем здесь?

Два последовательных гудка сирен, возвещающих отключение электричества, звучат оглушающе. Мгновение тишины – и Зал заполняется шумом. Курсанты вскакивают на ноги, перебрасываются взволнованными возгласами…

– Аккумуляторы сели. Зал начал жрать энергию генераторов напрямую, – слышу я рядом испуганный голос Паулы. – Что происходит?!

Близнецы выходят из куба Дирижеров; Гектор, повернувшись к нам, хочет что-то сказать и застывает с открытым ртом. Сектор начинает меняться без Дирижера. Стены, начиная с внешних, опускаются в пол одна за другой, делая ровным пространство все ближе к центру сектора. Наконец последние стены опускаются вниз, пол выравнивается, и двери Зала с щелчком открываются, но никто не смотрит в их сторону.

В наступившей мертвой тишине я слышу всхлипы. В самом центре сектора, скрючившись, лежит курсант, которого трясет крупной дрожью. Когда свет касается его лица, он вскрикивает, пытаясь заслониться окровавленной ладонью.

Но я успеваю увидеть лицо, залитое слезами.

Это Закар.

# Глава 7

Завтрак проходит в мрачном молчании. Я совсем не чувствую вкуса еды. Тихо не только за нашим столом, но и во всей столовой – обычно здесь шумно и оживленно, но сегодня все иначе.

Мысли вновь и вновь возвращаются ко вчерашним событиям в Большом зале. Мы так и не поняли, что произошло. Закар же не произнес ни единого слова – только хрипел, страшно, с надрывом… Расцарапанное лицо, полубезумный взгляд, содранные в кровь пальцы – детали так живо встают перед глазами, что я крепко зажмуриваюсь, пытаясь прогнать пугающее воспоминание.

Не знаю, что произошло с Закаром на полосе препятствий, но эти полтора часа сломали его.

– Вы тоже это заметили? – нерешительно спрашивает Паула, когда мы возвращаемся в казарму. – Когда мы шли сюда… Другие отряды сторонятся нас.

– Поздновато ты обратила на это внимание, – с усмешкой замечает Юн. – Нас обходят стороной уже несколько недель.

– Сейчас все по-другому. Они напуганы, Юн. – Голос Паулы становится непривычно тихим. – Они смотрят так, как если бы… Будто они думают, что произошедшее с Закаром – наших рук дело.

– И правильно думают. – На пороге общей комнаты появляется Берт, бледный, весь всклокоченный. Только сейчас я понимаю, что за своими размышлениями упустила из виду его отсутствие в столовой. – Это сделал я, – говорит он безжизненным голосом.

– Но зачем? – вырывается у Альмы.

Берт смотрит на нее пустыми, ничего не выражающими глазами.

– Я выполнил свое обещание. Теперь нас всех оставят в покое, весь отряд, раз и навсегда.

Я замираю, вспомнив разговор с мальчиком тем вечером, когда он подвергся нападению. Почему я тогда не прислушалась к его словам, не стала воспринимать их всерьез? Я бы могла остановить его, переубедить… если бы поверила ему, как он просил.

– И что теперь будет? – Альма, кажется, готова заплакать от отчаяния. – Что теперь будет с тобой, Берт?! Что ты наделал? Справедливость узнает…

– Справедливость знает. – Берт опускает голову. – Я… все им рассказал. Они сказали, что я уже достаточно наказан.

Развернувшись, мальчик бредет в мужскую часть казармы. Как только дверь за ним закрывается, Альма вскакивает с дивана, намереваясь пойти за ним, но Юн останавливает ее:

– Тише.

– Я не могу оставить его в таком состоянии, – Альма умоляюще смотрит на Юна, – я же обещала присмотреть за ним, и я не…

– Вряд ли ты сейчас можешь кого-то успокоить, – качает головой Юн. – Пусть идет она, – кивает он на меня.

Зайдя в мужскую часть казармы, я вижу Берта лежащим на кровати, он сжался в комочек, глядя перед собой невидящим взглядом. Мне становится страшно за него. Что же ты наделал, Берт?

– Эй. – Я сажусь рядом с ним и осторожно касаюсь его плеча. – Поговори со мной.

– Я должен был это сделать, – говорит Берт чуть слышно. – Чтобы защитить нас.

– Думаешь, мы бы себя не защитили?

Берт порывисто садится на кровати, в его взгляде вспыхивает огонь.

– Знаешь, что он мне сказал, когда сломал мой планшет? – говорит он нервно, лихорадочно. – Что в следующий раз, если кто-то из нашего отряда сделает что-то, что ему не понравится… В следующий раз под его ботинком окажется уже не планшет, а моя голова. Потом, Арника, он сказал: «Я пойду и одной рукой сверну шею твоему Смотрителю, и ты уже ничего не сможешь с этим поделать». Вот что он сказал, а потом добавил, что своими глупыми взломами я не смогу защитить ни себя, ни тебя, ни кого-либо другого… Мне пришлось сделать это!

Голос Берта срывается, и он, всхлипывая, закрывает лицо руками. Осторожно обнимаю его, не встречая сопротивления.

– Одной рукой он бы со мной не справился, – пытаюсь я улыбнуться, сдерживая слезы. – Это же… всего лишь угрозы, просто слова…

– Не просто слова. – Берт отстраняется, трет кулачками глаза. – Он мог сделать… что-то такое. Он злой. Я знаю это, потому что я изучил его… чтобы взломать. Он не всегда был таким, поэтому профайлеры пропустили его в Корпус. А на Втором круге собеседование заново не проводят, поэтому никто не узнал, что Закар стал злым. Он попал на Второй круг из-за девочки, – Берт всхлипывает, – которая, как и ты, тоже раньше была Смотрителем. Ее потом перевели из Корпуса, и Закар уже не мог злиться на нее. А потом ты подралась с его другом, и Закар решил, что теперь будет злиться на тебя. А потом и на меня. Я должен… (всхлип) должен был взломать Закара… (всхлип) должен был его остановить…

Берт обхватывает себя руками так, словно ему холодно. Его трясет, и я набрасываю ему на плечи одеяло.

– Я хотел всего лишь напугать его, и я… Я нашел в нем уязвимость. В темноте у него немного повышался пульс, учащалось дыхание… Он боялся. И тогда я оставил его в темноте, я… – голос Берта прерывается, – я отобрал у него все – зрение, слух, осязание… И сделал так, чтобы рендер не позволил ему выйти из слепого пятна.

Я невольно вздрагиваю, вспоминая собственные ощущения от «слепого пятна» в рендере. Кажется, у нас с Закаром один общий страх.

– Мне пришлось перевести его на себя, – продолжает Берт безжизненным голосом, – чтобы никто другой не смог с ним связаться, и… Он начал кричать только через полчаса, – мальчик вздрагивает, его глаза расширяются. – Он кричал так громко, пытаясь хоть что-то услышать, звал на помощь… Он так… скреб ногтями по стене, пытался выбраться… Я слышал все это – и не мог ничего сделать… Я хотел все прекратить, честно-честно! Ведь я… Я думал всего лишь немного напугать… Но рендер уже был за… за… запрограммирован не отпускать его, пока не кончится энергия. И я слышал Закара все это время, он кричал так страшно…

Берт плачет навзрыд, и я вновь его обнимаю, не зная, как еще поддержать. Он обхватывает меня с неожиданной силой.

– Я… Я пойму, если ты больше не захочешь дружить. Со злыми людьми никто не дружит, – слышу я сквозь его всхлипы.

– Конечно же, ты не злой, – говорю я, поворачивая голову мальчика к себе так, чтобы видеть его глаза. Как его успокоить? Как ему помочь? – Ты всего лишь хотел защитить нас, помнишь? Ты собирался напугать Закара, чтобы он больше к нам не лез, ты не знал, что так получится… Справедливость, Берт! – отчаянно восклицаю я. – Справедливость ведь не наказала тебя…

– Потому что из нас двоих Закар злее… – Берт шмыгает носом. – Был.

– Почему… – Я обмираю, услышав последнее слово. – Почему был?

Берт отвечает не сразу. Всхлипывая, он долго смотрит мне в глаза.

– Закар… Он больше никогда не сможет войти в рендер, – наконец говорит он, и его голос почти не дрожит. – Ему придется покинуть Корпус.

* * *

Паула была права: теперь нас боятся. Даже не знаю, что хуже – когда Корпус делился на тех, кому мы сильно не нравились и кому было все равно, или то, что теперь все одинаково опасаются заговорить с нами без необходимости. Мы лишились неприятелей – даже Макс старается не попадаться нам на глаза, но вместе с ними мы потеряли и тех, кто к нам относился хорошо. Исчез и шепот за нашими спинами – нас боятся даже обсуждать, и я понимаю почему.

Берт вывел из строя одного из самых сильных курсантов. Он определил, в чем его уязвимость, и ударил по слабому месту, «взломав» Закара, как очередную базу данных или систему защиты. Для всего Корпуса это выглядит именно так, и только мы знаем, что Берт лишился спокойного сна, что в кошмарах, от которых не спасает никакое успокоительное, он слышит, как кричит Закар, – и сам просыпается со страшным криком, перебуживая всех остальных. Берт осунулся, он почти ни с кем не заговаривает, а если к нему обращаются – отвечает невпопад. Та к проходит две недели, Берт выглядит все утомленнее, и однажды он засыпает посреди обсуждения очередной вечерней тренировки на коленях у Альмы, и той приходится провести всю ночь в неудобной позе на диване в общей комнате, потому что мальчик впервые за все эти дни спит без криков.

Та к находится способ избавить Берта от кошмаров. Альма предлагает ему перебраться в женскую часть казармы. Берт, конечно же, сразу наотрез отказывается от этой идеи, но после очередного кошмара меняет свое мнение, и в нашей комнате появляется еще один обитатель. Альма и сама спит неважно, поэтому, когда после двух бессонных ночей она просит меня взять Берта к себе, я придвигаю вплотную к своей одну из свободных кроватей, и мне приходится привыкать к порой шумно ворочающемуся соседу – но главное, что Берт снова может спать. Его сон спокоен только тогда, когда рядом Альма или я. Он постепенно начинает заговаривать с нами, но до прежнего Берта ему еще далеко. Хуже всего ему приходится в Большом зале, когда он становится нужен нам внутри рендера: мы уже начинаем работать с системами защиты, и без техника внутри нам не обойтись. Берт отлично справляется со своей ролью, но внутри рендера на него жалко смотреть, он вздрагивает при каждом громком звуке и постоянно озирается. Но, несмотря ни на что, он упорно продолжает тренироваться с нами.

После одной из таких тренировок, когда мы выходим из Большого зала, путь нам преграждает один из близнецов. Он стоит, недовольно нахмурившись и скрестив руки на груди, и мне не сразу удается понять, кто перед нами.

– Так, так, так, – начинает он говорить, и по голосу я узнаю Гектора. – Ты, – он показывает пальцем на Берта, и тот весь сжимается и прячется за Альму. – Это ведь ты взломал рендер-контроль.

Я уже хочу попросить Гектора уйти, – неужели он не видит, как его слова действуют на Берта? – но тут его лицо неожиданно меняется, расплывается в улыбке, а в глазах появляется любопытство. Он приседает на корточки так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами мальчика.

– Как ты это сделал? – живо интересуется он. Берт размыкает губы, намереваясь ответить, но Гектор останавливает его жестом: – Нет! Подожди! Лучше не говори… Нестор уже который день просиживает над рендер-контролем, голову уже сломал, пытаясь понять, как тебе это удалось, – улыбаясь, быстро говорит он, затем вновь хмурится, но на этот раз шутливо. – Я же не удержусь, расскажу ему, если узнаю, а он меня прибьет. – Его лицо вновь проясняется, и он протягивает руку Берту: – Я Гектор, кстати.

Мальчик осторожно пожимает протянутую руку, и впервые за долгое время я вижу на его лице робкую улыбку.

Мои тренировки у Кондора становятся все сложнее. Спарринг с шестами остался далеко позади, и я по нему уже начинаю скучать. Кондор пытается учить меня бою на ножах, а потом во время одной из тренировок из категории «обезоружь меня или хотя бы попытайся», когда я выбиваю у него из рук пистолет, он внезапно вспоминает, что я не была рекрутом, не прошла первоначальную стрелковую подготовку, а скоро начнется спецкурс Валентины… Теперь мои тренировки чередуются: вечер стрельбы – вечер боя на ножах. И если приемы с ножом еще хоть как-то мне удаются, то со стрельбой все просто ужасно.

Мои руки не настолько слабые, чтобы не справиться с отдачей; я правильно стою, правильно держу пистолет, но ничего не выходит. Я вздрагиваю при каждом выстреле и не могу от этого избавиться. Наушники не помогают: нажимая на спусковой крючок, даже не слыша звука выстрела, я вздрагиваю всем телом, и из-за этого пуля уходит в сторону. С каждой выпущенной пулей я убеждаю себя, что скоро у меня начнет получаться, но после нескольких выстрелов подряд уже даже не способна ровно удержать пистолет, он начинает ходуном ходить в руке. Темная рукоять, зажатая во вспотевшей ладони, словно жжет кожу, и все, чего мне хочется, – это отбросить пистолет как можно дальше от себя и никогда больше не брать его в руки.

Когда я в очередной раз спускаюсь к Кондору, двери его зала открыты, но внутри темно.

– Иди на звук голоса, – слышу я и осторожно захожу в зал. – И дверь за собой закрой.

Я закрываю дверь, отсекая свет, попадавший в зал из коридора, и меня поглощает непроглядная темнота. Я чувствую, как ускоряется биение сердца, и невольно представляю себя на месте Закара. Может… Кондор именно этого и добивается?

– Я не слышу звука твоих шагов, – говорит Кондор.

– А я не слышу вашего голоса, – невольно огрызаюсь я, делая несколько шагов вперед. Очередной шаг – и пол вырывается из-под ног, на мгновение я падаю на спину, а затем что-то плотно обхватившее правую ногу, протащив по полу, вздергивает меня вверх.

– Что это?! – мой перепуганный голос близок к визгу. Беспомощно барахтаясь в кромешной темноте, я раскачиваюсь из стороны в сторону, подвешенная за ногу.

– Петлевая ловушка, – слышу я откуда-то сбоку довольный голос Кондора. – Из которой тебе предстоит выбраться.

– И как мне это пригодится?! – Я напугана ровно настолько, чтобы начать злиться. В ушах отдается бешеный стук сердца. – Где? В коридорах Министерства?!

– Это проверка твоей реакции на нестандартную ситуацию. – Веселье в голосе Кондора злит до зубовного скрежета, и я, продолжая судорожно дергаться, показываю в его сторону неприличный жест. – И на мне очки ночного видения, между прочим.

Полная дезориентация. Темнота и утрата баланса. Два слагаемых моего страха, уничтожающие мои преимущества. Кондор знает это – и намеренно использует против меня. Он хочет, чтобы я запаниковала, но он рано радуется.

Заставляю себя расслабиться и перестать дергаться – и так уже довольно сильно раскачалась. Закрываю глаза. Тьма способна напугать только тогда, когда всматриваешься в нее, отчаянно надеясь разглядеть хоть что-то, но стоит закрыть глаза, и страх ослабеет, и все благодаря иллюзии, будто бы эта тьма – твой собственный выбор.

Петлевая ловушка, значит. Как он вообще умудрился ее соорудить в помещении? И как мне освободиться? Может, удастся взобраться вверх по веревке, потом ослабить петлю на ноге…

– Петля там самая простая, – произносит Кондор, словно прочитав мои мысли, но я отмахиваюсь от его голоса.

Идиотка. Ведь все намного проще.

Я не удерживаюсь от улыбки, когда вспоминаю, что предшествовало занятию у Кондора. Напрягая мышцы живота, я складываюсь пополам, подтягиваясь к ноге, застрявшей в петле, и обхватываю ее руками.

В этот раз я пришла к Кондору сразу после тренировки с Соларой, которая гоняла нас по полигону с мишенями, заставляя бросать в цель метательные ножи из всех позиций, какие только можно вообразить, а воображение у нашего капрала, как оказалось, очень богатое. И очень кстати я забыла сдать нож, который до сих пор спрятан за высоким голенищем ботинка. Вытащив нож, я отвожу свободную ногу вниз как можно дальше, словно делаю шпагат в воздухе: хорошо, что не прекратила выполнять упражнения на растяжку, сейчас она поможет не свернуть шею при падении. Выдохнув, коротким взмахом руки я перерезаю веревку. Миг падения – и, оказавшись на полу, я перекатываюсь, встаю на ноги и только потом открываю глаза.

– Дерзко. – Вспыхнувший свет кажется ослепляющим, и я прикрываю глаза ладонью. – Мне нравится. – Кондор снимает очки ночного видения. – Ты достаточно быстро справляешься с паникой… но только не во время стрельбы. В чем же дело?

В ответ я могу только лишь пожать плечами. И все повторяется: пистолет, норовящий выскользнуть из вспотевшей ладони, учащенное дыхание и выстрелы мимо мишеней. Занятие, другое, третье – результат одинаков. Если одна из десяти пуль задевает поле мишени – это уже удача.

Сегодня предстоит очередной вечер стрельбы, но, спустившись к Кондору, я обнаруживаю, что в зале вместе с ним находится уже знакомая мне девушка с ожогами на лице. Что здесь делает капрал Линк?

– Сюрприз, – улыбается Кондор, увидев меня издали. – Подумал, ты захочешь отдохнуть от стрельбы. Арника – это Линкольн…

– Мы уже знакомы.

Обожженные губы растягиваются в улыбке. Глаза Линк, сегодня подведенные синим, говорят, что улыбается она искренне. Я утвердительно киваю: да, знакомы. Правда, я не знала, что Линк – сокращенное от Линкольн.

– Сегодня без стазис-контура, – говорит Кондор, кидая мне шест, который я, поймав, тут же привычно проворачиваю в руке. – Бой на равных, Несовместимая против Несовместимой.

«Она же капрал», – хочу возразить я, но вовремя вспоминаю, что в зале у Кондора нет званий.

– Все еще интереснее, – говорит Линкольн, снимая куртку и забирая у Кондора второй шест. – Ее Знание против моего – как тебе такой расклад, а, Кондор?

Она задорно подмигивает мне. Я снова киваю, стараясь не смотреть на ее плечи и руки, на которых тоже выделяются обширные ожоги.

А потом мне становится некогда ее разглядывать – приходится отбивать атаку. Мы с Линк примерно одинакового роста и похожего телосложения, и она тоже очень быстрая. Да уж, действительно, бой на равных. Тренировочное время пролетает как одно мгновение, и мне приходится немало постараться, чтобы наш поединок закончился вничью. Впрочем, когда Кондор объявляет окончание спарринга, я с удовольствием подмечаю, что Линкольн тоже вымоталась – дышит так же тяжело, как и я. Поблагодарив меня за хороший бой, Линк уходит, а Кондор тут же поворачивается ко мне:

– Ну? Что скажешь насчет нее?

Это стало уже традицией: после каждого спарринга с новым противником я описываю его Кондору.

– Линкольн… неочевидная, – пожимаю плечами я. – Очень тяжело ее читать – нетипичная мимика из-за ожогов на лице. И ее техника боя, я раньше не видела ничего похожего – очень быстрые удары, порой неожиданные траектории, но… Кажется, будто шест все же не совсем для нее привычен.

– Заметила, да? – Кондор широко улыбается. – Мечом владеет, представляешь? Такое древнее Знание… Жалко, что Носитель, который ее научил, уже умер. – Улыбка исчезает. – Продолжай, про должай.

Та к вот почему Солара говорила, что Знание Линк непривычно для Корпуса.

– Слишком сильно старается показать, что с ней все в порядке. Могу предположить, что это из-за Несовместимости… Вряд ли дело во внешнем виде. Он ее не беспокоит. Как ни странно, ушла отсюда в хорошем настроении, хоть ей и не удалось победить. Меня бы это больше задело, наверное, – вздыхаю я. – Она хорошо к вам относится, кстати. Вы тоже ее тренировали, как и меня?

Кондор качает головой:

– Я же сказал, был еще один Носитель, который занимался с Несовместимыми. Тоже бывший военный, старше меня, правда. Он руководил охраной в Научном центре… Хороший был человек.

Набравшись смелости, я задаю вопрос, который уже давно меня беспокоит:

– Откуда у Линкольн ожоги? Что с ней случилось?

Кондор тяжело вздыхает:

– Линкольн… Уникальный случай. Ускоренная и Несовместимая, единственная в своем роде. Во время Бунта малодушных, когда все двери позакрывались, а файлы повредились, произошел крупный сбой всех систем. В зале Ускорения из-за перегрева вспыхнул пожар, загорелось несколько модулей… Из пяти человек выжила только Линкольн, ее с трудом выходили. Но ее программа Ускорения завершилась некорректно, и поэтому она Несовместимая. – Он вздыхает вновь. – Зато теперь она, как одержимая, пытается отыскать сбежавших малодушных, за что ей большое спасибо.

– Помните, вы сказали, что я могу говорить все что угодно? – спрашиваю я нерешительно.

Кондор кивает.

– И спросить могу все что угодно?

Повторный кивок.

– Зачем мы вообще ищем малодушных? – наконец выговариваю я. – Они сделали свой выбор – почему мы не можем просто оставить их в покое?

Кондор смотрит на меня так, будто я сказала что-то очень глупое.

– Нет, нет, я не про тех, которые среди нас, – быстро уточняю я. – Я согласна с тем, что малодушие здесь, в Свободном Арголисе, должно жестко искореняться, чтобы не повторились ужасы Бунта… Но зачем тратить силы на поиски тех, кто сбежал?

– Нам нужно открыть двери между бункерами. Или хотя бы найти карту внутренних переходов и всех выходов на поверхность, – медленно говорит Кондор. – Видишь ли, пташка, весь фокус в том, что без этого наше возвращение домой невозможно.

– Так у нас же есть выход наружу.

Эти слова вызывают у Кондора усмешку.

– Выход, выход… А до Арголиса ты пешком топать собралась? Нужен транспорт.

– А как же тот транспорт, на котором мы добирались сюда?

– Кто же знал, что пятнадцать лет спустя мы соберемся в обратную дорогу. – Кондор тяжело вздыхает. – Наверху бросили. Среди местной негодной техники, чтобы нас не обнаружили. – Он прерывается, чтобы сделать глоток из стакана, который стоит на его столе. – Здесь, под землей, точно есть законсервированный парк техники – грузовой, легковой транспорт… Я видел парк на схемах… когда они у нас еще были. Находится через два бункера от нас. Совсем рядом, – Кондор в досаде хлопает рукой по столу, – но без карты мы можем искать дорогу туда целую вечность. Этим Линкольн со своими ребятами и занимается. Она не просто ищет малодушных, она ищет путь. Пока что она вышла только в соседний бункер, – он внимательно смотрит на меня, – но это секретная информация. Наше возвращение зависит от ее успеха. Чем быстрее найдем транспорт – тем раньше начнется мобилизация.

– Малодушным ведь только на руку, если мы уйдем отсюда, разве нет? – Я напряженно размышляю над его словами. – Почему они не могут пропустить нас к нужному бункеру и позволить уйти?

– Собираешься устроить переговоры с малодушными после того, что они наделали? Вряд ли Линкольн и другим пострадавшим понравится твоя идея… Но даже если так – все равно для того, чтобы поболтать с малодушными, сначала их нужно отыскать.

– Они… на самом деле ведь могут попасть к нам? – с тревогой спрашиваю я. – По внутренним переходам?

Кондор кивает:

– Есть такая информация. И… мы думаем, что есть перебежчики. – Его взгляд тяжелеет. – Кажется, малодушным как-то удается вербовать людей, потому что порой… Люди исчезают. Был человек – и нет его. Это случается редко, поэтому мало кто знает.

– Но зачем им люди?

Кондор пожимает плечами:

– Спросил бы лично, да только никак их достать не можем. А связь между бункерами не работает, – Кондор прерывисто вздыхает. – Но ты бы видела тот перечень транспорта… Там такая техника… Даже несколько вертолетов есть.

Вертолет, вертолет… Знакомое слово, но никак не могу восстановить в памяти его значение. Я точно что-то читала об этом…

– Это воздушный транспорт, правильно? – наконец вспоминаю я, и меня озаряет. – Значит, если дойдем до того бункера, мы сможем…

– Не сможем, – качает Кондор головой, уголки его рта печально опускаются вниз. – Не взлетим. Красное небо принадлежит только птицам.

# Глава 8

Матовое молочно-белое стекло. Как стенки того куба с малодушным внутри. Сейчас молочный туман рассеется, стекло станет прозрачным, и за ним окажется Просвет, заполненный людьми, которые пришли посмотреть на мое наказание, заслуженное наказание, и я не буду оригинальна, как мой предшественник, – нет, люди увидят забившуюся в угол испуганную девчонку, дрожащую от ужаса…

Громкий писк разрушает иллюзию. Напор воды, которая льется на меня с верха душевой кабины, после сигнала начинает слабеть. Я сижу в углу кабины, обхватив руками колени. Холод не желает отступать, он прочно обосновался в моем теле и теперь трясет меня, заставляя стучать зубами даже под обжигающе горячим душем. И только одна мысль пульсирует в голове: я не готова, никогда не буду готова к тому, что мне придется сделать. Зря я пришла в Корпус. Никопол, Макс, Закар – все они были правы, мне не место здесь, нужно было послушать Юна и уйти, пока была возможность…

Вода больше не льется. Я пришла сюда, чтобы попытаться согреться, но холод лишь стал сильнее.

Я вздрагиваю всем телом от звука открывающейся двери. Кто это?! Сейчас в казармах никого быть не должно, все остались на занятиях, все остались там…

– Арника? – слышу я голос Солары. – Ты здесь?

Я не отвечаю, но она все равно проходит внутрь, я слышу ее шаги.

– Здесь стоят твои ботинки, – говорит она где-то совсем рядом со мной. – А где твоя…

О. Точно. Вот почему холод стал сильнее. Одежда.

– Она на мне, – говорю я чужим, незнакомым голосом.

Прерывистый вздох Солары, шаги. Тишина. Бездумно всматриваюсь в бесконечную белизну. Снова шаги, скрип – дверь кабинки приоткрывается, – и среди белизны появляется рука Солары, которая протягивает мне полотенце и сухую одежду.

– Я подожду тебя здесь, – тихо говорит она, оставаясь снаружи.

Я переодеваюсь. Головокружение настойчиво пытается отправить меня на пол, поэтому порой приходится опираться на стенку, чтобы не упасть. Дрожь даже не думает оставлять в покое мое тело, и перед тем, как выйти, я крепко стискиваю зубы – так они хоть не стучат.

Солара мягко поддерживает меня за локоть. Выведя меня в общую комнату, она идет к шкафчику над раковиной – наверное, хочет дать что-то из лекарств. Но я не думаю, что есть что-то, способное сейчас мне помочь. Не дожидаясь капрала, я иду в женскую часть казармы и ложусь на кровать, накрываюсь одеялом, тут же сворачиваясь в клубок.

Но ни сухой одежде, ни толстому одеялу не удается избавить меня от пронизывающего холода, идущего изнутри.

– Я… могу войти? – спрашивает Солара, нерешительно остановившись на пороге.

– Можете, – отвечаю я хрипло. – Не надо… свет, – поспешно добавляю я, услышав, как она шарит рукой по стене в поисках выключателя.

– Как скажешь.

Несколько мелких, осторожных шагов. Я слышу, как Солара ставит что-то на полку – наверное, стакан с лекарством. Кровать проседает под дополнительным весом – девушка садится рядом со мной.

Наверное, уже весь Корпус знает о случившемся. Еще бы, слухи здесь разносятся в мгновение ока.

– Эй, – Солара осторожно прикасается к моему плечу. – Расскажи, что произошло.

Я мотаю головой, но потом понимаю, что она, скорее всего, этого не видит.

– Вы ведь уже знаете.

– Я знаю только то, как это выглядело со стороны.

Я переворачиваюсь на другой бок и теперь могу видеть Солару – света, проникающего сюда из общей комнаты через приоткрытую дверь, оказывается достаточно, чтобы я могла разглядеть ее лицо.

– И… как же это выглядело со стороны? – тихо спрашиваю я.

Солара внимательно смотрит на меня.

– Никто, кроме своих, не знает. И не узнает. Этот случай не получит огласки. Мы с Валентиной позаботимся об этом, – говорит она, и холод немного ослабевает. – Расскажи, – настойчиво повторяет она. – Забудь, что я капрал, если так будет проще говорить.

Я сажусь на кровати, обхватив руками колени.

– Хочешь знать, что произошло на самом деле? – Я еще дрожу, и мне не удается скрыть это от Солары. Она хмурится. – Я облажалась – вот что произошло.

– Итак, – мягко начинает Солара, – ты сорвалась на занятии у Валентины.

Я киваю. Солара тяжело вздыхает:

– Кондор упоминал, что ты начинаешь паниковать, когда стреляешь, но я не думала, что все настолько…

– Я даже не выстрелила, – резко перебиваю я ее. – Ни разу. Не смогла. – И замолкаю из-за спазма, сжавшего горло.

– Все хорошо. – Солара опускает руку мне на плечо, и комок в горле уменьшается. – Давай попробуем восстановить события, ладно?

Сделав глубокий вдох, я ненадолго задерживаю дыхание и, выдохнув, начинаю говорить:

– Нас… запустили в рендер, весь отряд. Валентина дала простое задание: людное помещение, у каждого – отдельная цель, которую нужно устранить по сигналу. Я… Я знаю, что подвела тебя, – мой голос звучит глухо. – Я просто… не смогла сделать этого, для меня это слишком… – голос прерывается, – слишком… – Ужас от воспоминаний скручивает узлом внутренности, и я зажимаю рот ладонью, не в силах говорить дальше.

– Закрой глаза, – тихо произносит Солара. – Представь, что ты видишь это со стороны. Та к будет легче продолжать.

Закрываю глаза – и вновь оказываюсь в рендере и снова вижу в нескольких метрах от себя мою цель: я должна убить высокого мужчину в синем жилете. Мы стоим в просторном холле, шумном и людном, где он явно кого-то ждет, и он вооружен – карман, у которого он держит руку, оттянут под тяжестью пистолета. Мужчина не видит меня, и по сигналу я поднимаю руку, прицеливаясь, и так и застываю, не в силах пошевелиться, не в силах даже нажать на спусковой крючок. Слезы застилают глаза, пистолет трясется в руке; и я ничего не могу – ни выстрелить, ни опустить руку, ни бросить пистолет – ничего. Спустя несколько секунд мужчина замечает меня и разворачивается, выхватывая свой пистолет, и его медленное, неловкое движение дает мне последний шанс выстрелить первой…

Но я не могу.

Последнее, что вижу – это дуло пистолета, направленного мне в голову. Но выстрел не успевает прозвучать – рендер обрушивается на меня всеми красками, запахами и ощущениями.

– Я не смогла удержаться в рендере, – отрывисто говорю я, открывая глаза. – Меня вышвырнуло. – Я поворачиваюсь к Соларе. – Это… те проблемы, о которых говорил Нестор на собеседовании? Началось, да?

Солара качает головой:

– Валентина сказала, что тебя выкинуло из-за сильного приступа паники. Она говорит, рано бить тревогу, ведь… – Солара запинается. – Ты… плачешь?

– Нет, я в порядке, – говорю я и только после этих слов понимаю, что да, по моим щекам бегут слезы. – Я в порядке, – упрямо повторяю я, и голос даже не дрожит – вот только слезы никак не останавливаются. Приказываю себе не обращать на них внимания и сосредоточиться на словах Солары. – Закар ведь остался в рендере? Почему его не выкинуло, когда…

– Выкинуло. – Лицо Солары мрачнеет, она явно не хочет говорить об этом сейчас. – Только под самый конец. Он всегда очень хорошо держался в рендере. Неужели… – она тяжело вздыхает, – неужели тебя так сильно напугал пистолет в руке противника? Ты бы успела его…

– Меня напугал пистолет в собственной руке, – тихо говорю я. – И то, что произойдет, если выстрелю. Даже когда тот человек целился в меня – у меня была возможность выстрелить первой, но… Я не смогла сделать этого. – Я наконец смотрю на Солару. – И… я видела, с какой легкостью это были готовы сделать другие, и не понимала, как… как они могут… это же… они же… – Я вновь закрываю рот рукой, пытаясь подавить всхлипывание, и зажмуриваюсь, желая остановить жгучие слезы.

Легкое поглаживание по плечу.

– Твоя физическая подготовка сбивает с толку, ты знаешь? – говорит Солара очень мягко. – Я все время забываю, кто ты. Рендер для тебя в новинку, поэтому ты все так остро воспринимаешь. То, на что остальные способны в рендере, еще не значит, что они могут сделать это на самом деле. Курсанты нашего отряда… Они все проходили рекрутскую подготовку, их учили стрелять постепенно, начиная с самых простых мишеней, а здесь этот навык уже шлифуется. То, что было сегодня, – для них всего лишь правдоподобная иллюзия, но для тебя эта иллюзия из-за непривычности выглядит слишком реальной. – Она глубоко вздыхает. – Я думала, Кондор быстро научит тебя стрелять, что ему хватит времени…

– Дело не во времени, он учил меня, пытался… Наверное, я никогда не смогу убить человека… если не способна на это даже в рендере, – тихим голосом прибавляю я, и слезы вновь наворачиваются на глаза. – Это… значит, что я бесполезна для Корпуса?

– Ты не можешь быть бесполезной, – Солара убирает руку с моего плеча. – Профайлер подтвердила это, одобрив твой Переход.

Вот только Солара не знает, что это было моим наказанием. И я не стану говорить ей.

Я слышу шорох. Открыв глаза, наблюдаю, как Солара снимает ботинки, забирается на кровать с ногами и садится, повторяя мою позу – обхватив колени руками.

– На самом деле, – продолжает Солара после паузы, – нет ничего неправильного в том, что мысль об убийстве вызывает у тебя такое сильное отторжение. Та к и должно быть. Нам всем приходится пройти через это.

– Зачем? – Мой голос звучит резко. – Зачем нам нужно так мучить себя? Корпус был создан семь лет назад. Семь лет назад Министр решил, что мы будем готовиться к возвращению. Это очень большой срок. За это время можно было вложить нам в головы все что угодно… В том числе и мысль, что в убийстве по необходимости нет ничего предосудительного… и никому бы не пришлось переламывать себя.

– И кем бы мы стали? Солдатами-марионетками с искаженным представлением о морали? – Солара откидывает голову, опираясь на стену. – Мы не одноразовое оружие, предназначенное для возвращения в Арголис, мы и есть цель этого возвращения. Первое правило Кондора, – она легко улыбается. – Он согласился создать Корпус только на таких условиях. Мы должны оставаться… людьми.

– Людьми, способными на убийство, – тихо говорю я.

– Возможно, убивать и не понадобится… – Солара ненадолго замолкает. – Когда Кондор выстраивал стратегию возвращения, он сразу предупредил, что, оказавшись в Арголисе, мы не всегда будем знать, кто нам враг, а кто на нашей стороне, даже если сам не догадывается об этом. Мы понятия не имеем, что нас там ждет. Поэтому, чтобы избежать лишних жертв, во время зачистки будет использоваться транк, – Солара утомленно потирает глаза, – еще одно местное изобретение. Концентрированный транквилизатор, способный погрузить человека в глубокий сон на двое-трое суток. Нейтрализовать его действие можно только с помощью инъекции стимулятора… – Она тяжело вздыхает. – Что-то я совсем не то говорю. Я хотела сказать, что способность осознанно отобрать жизнь… Даже среди капралов есть те, кто этой способностью не обладает. Финн вот только недавно получил Подтверждение… – Солара обрывает себя на середине фразы.

– А что насчет тебя? – спрашиваю я, повернувшись к ней. – Ты действительно можешь хладнокровно застрелить человека?

Солара выдерживает мой взгляд.

– Могу, – глухо говорит она. – Профайлеры подтвердили меня еще год назад… Подтверждение – это как рубеж. Ты меняешься, переступив через него, меняешься навсегда, и профайлеры чувствуют это. – Солара всматривается в мое лицо. – Подтверждение значит лишь то, что, когда мне нужно будет стрелять, я выстрелю, и моя рука не дрогнет. Но это не означает, что я сделаю это… хладнокровно. Здесь очень тонкая грань. – Немного нервным движением она запускает пальцы в волосы. – Есть курсанты, которые уже сейчас потенциально способны лишить человека жизни – и именно поэтому они никогда не получат Подтверждения, поэтому они уже сегодня закреплены за отрядами зачистки. Несколько убийств – и такой человек навсегда потеряет осознание ценности чужой жизни. Да, Подтверждение значит, что я смогу сделать заведомо смертельный выстрел, но только при крайней необходимости, и моя психика сможет справиться с этим. Подтвержденный – это тот, кто способен убить…

– И не стать убийцей, – договариваю я за нее.

Солара кивает. Потом говорит:

– Я могу поговорить с Валентиной. Тебе не помешает пара дополнительных занятий. Не думай о Подтверждении – сейчас тебе нужно привыкнуть к тренировкам в рендере… это ведь всего лишь объемная картинка. – Она делает попытку улыбнуться. – А сейчас выпей это, – Солара берет с полки стакан и протягивает мне, – и постарайся заснуть.

– Что здесь? – С подозрением смотрю я на жидкость в стакане.

Солара хмурится:

– Думаю, тебе не захочется видеть отголоски после сегодняшнего. А они будут очень сильными, ведь тебя…

Я выхватываю стакан из ее рук и в несколько больших глотков выпиваю его содержимое.

– Выкинуло из рендера, – растерянно договаривает она. И добавляет: – Вот и хорошо.

Солара уходит, а я заматываюсь в одеяло, сворачиваясь клубком. Лекарство начинает действовать довольно быстро, размывая мои мысли, но одна мысль продолжает вертеться в моей голове.

Отряды зачистки будут использовать транк. Им не обязательно быть Подтвержденными, потому что им не придется убивать.

Но диверсантам – придется.

# Глава 9

Берт, сосредоточенно нахмурившись, разливает чай по высоким прозрачным кружкам, расставив их в несколько рядов. Я невольно улыбаюсь, наблюдая за мальчиком. Сегодня наш отряд дежурит в столовой во время ужина, и Берт явно доволен – еще бы, ему доверили горячий чай, а это такая большая ответственность. Но это все еще не прежний Берт. Тот Берт умел радоваться мелочам, так ярко, как умеют только дети. Прежде, когда он испытывал восторг, глаза его ярко сияли, а недовольство Берт проявлял открыто и зачастую довольно громко. Сейчас же он словно поблек, словно…

Словно погас.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать пугающее сравнение. Нет, это слово никогда не должно стоять рядом с именем Берта. Потом открываю глаза и вижу, как он наполняет чаем очередной ряд кружек и отходит назад, желая полюбоваться своей работой. Берт постарался на славу: во всех чашках одинаковое количество чая. Нет, Берту становится лучше, убеждаю себя я, вот и кошмары уже отступили… Ему просто нужно время, чтобы оправиться, прийти в себя.

А сколько времени нужно тебе, Арника? Сейчас отряд усиленно делает вид, что ничего не было, будто бы это не я сорвалась на тренировке у Валентины. Никаких вопросов, никаких лишних взглядов – наверное, им что-то сказала Солара, которая надеется, что я все-таки привыкну к рендеру и смогу пройти выпускные испытания, не отправив отряд на Второй круг. И только Берт следующим утром, перед тем, как идти на завтрак, прошептал мне на ухо, чтобы я не расстраивалась. «Зачистка – это тоже хорошо. Мы ведь можем оказаться в одном отряде. Будем приглядывать друг за другом, верно?» – и слабая улыбка, лишь тень его прежней улыбки. Он едва не сломался сам, маленький Берт, но все еще находит в себе силы, пытаясь поддержать меня. Но заслуживаю ли я этого?

– Эй! – восклицает мальчик, когда Солара берет одну из кружек из середины ряда, тем самым разрушая весь строй. – Простите, капрал, – тут же сникает он, узнав нарушителя кружечного порядка.

Берт, пожалуйста, не надо так опускать голову…

Солара застывает – и, усмехнувшись, осторожно возвращает кружку на место, беря другую, крайнюю в ряду, и я ей за это благодарна. Она очень внимательна, в этом ей не откажешь. Солара накрывает кружку крышкой и ставит на поднос, чуть позже добавляя к кружке три пакетика сока. Подумав пару мгновений, она протягивает поднос мне.

– Одной мне все это не донести, так что держи, – говорит она, затем протягивает Пату поднос с обычным ужином, а сама берет поднос, заставленный небольшими контейнерами, которые запечатаны фольгой. – А теперь идите со мной.

Переглянувшись, мы с Патом следуем за Соларой. Она пересекает всю столовую, затем мы останавливаемся возле лифтов. Мы с Патом переглядываемся снова, уже недоумевая, куда она нас ведет. Зайдя в кабину лифта, Солара даже не давит на кнопку нужного уровня, а просто подносит к считывателю свой браслет, ловко удерживая нагруженный поднос на одной руке. Лифт движется вниз считанные мгновения, из чего я делаю вывод, что мы спустились всего на один уровень. Это все еще территория Корпуса. Я недоумеваю все сильнее, в отличие от Пата – взглянув на него, я вижу, что он уже понял, куда капрал нас ведет.

Лифт выпускает нас в темный коридор, один из тех, какие мне особенно не по душе – с низким потолком и слабым освещением. К счастью, коридор быстро заканчивается, и мы оказываемся перед дверью с очередным считывателем. Солара уже поднимает руку, чтобы отпереть дверь, но затем разворачивается ко мне, чуть не скидывая контейнеры со своего подноса.

– Совсем забыла. Ты же не была рекрутом. Впервые здесь, верно? – Дождавшись моего кивка, она продолжает: – Рекрутов всегда приводят сюда на экскурсию. За этой дверью – изолятор, в котором содержатся подследственные Справедливости. Те, кого подозревают в малодушии.

Солара поворачивается обратно к двери и открывает ее с помощью браслета. Раздается негромкий гудок.

– Ты чего застыла? Проходи давай. – Пат легко подталкивает меня в спину. – Мне тут тоже не по себе, – добавляет он шепотом.

Громко сглотнув, ступаю вперед. В изолятор.

Только бы не встретить сейчас профайлера. В последние дни у меня в голове слишком часто вертится очень опасная мысль. «Тебе не место в Корпусе». Она подобна заразе. Я много раз слышала эти слова, сказанные у меня за спиной или брошенные мне в лицо, они не имели силы, пока я не принимала их, но стоило лишь на мгновение задуматься, что они могут быть правдой, – и вот, эта мысль уже проникла в сознание и пустила крепкие корни.

Я иду, с трудом переставляя ноги. Почему-то они не хотят меня слушаться, как, впрочем, и руки – если буду дрожать еще сильнее, то кружка соскользнет с моего подноса.

Это еще один коридор – просто более просторный и хорошо освещенный. Свет идет из камер, расположенных по обе стороны прохода. Их здесь около дюжины, и в каждую ведет проем: кажется, что в проемах должны были быть высокие двери, которые просто забыли установить. Камеры, которые я миную, пусты, но при этом освещены. Я приостанавливаюсь, пытаясь рассмотреть их, но Солара меня поторапливает.

У самой дальней стены, за большим столом, уставившись в один из множества мониторов, сидит капрал с явной скукой на лице. Когда Солара кашляет, привлекая его внимание, он вздрагивает всем телом, чуть не падая со стула, и тут же отключает монитор. Увидев перед собой Солару, он в одно мгновение избавляется от испуга, его лицо расплывается в улыбке.

– Капрал Сола-ара, – протягивает он ее имя. – Рад видеть вас.

– Капрал Фаррух. – Ответная улыбка Солары – скорее знак вежливости.

– О, просто Фур-Фур. – Его улыбка становится еще шире, когда Солара берет с моего подноса кружку с чаем и ставит перед ним. – Вы принесли мне чай, горячий чай, а не остывшую бурду, и уже этим заслужили мою бесконечную признательность.

– Прибереги свою признательность для капрала Линкольн, – Солара хмыкает. – Лучше помоги нам накормить заключенных.

Фур-Фур – прозвище и правда подходит капралу Фарруху гораздо больше, чем имя – выкатывает из-за стола небольшую тележку со стопкой подносов гораздо меньшего размера, чем те, с которыми мы пришли. Солара берет три подноса и аккуратно распределяет на них принесенные контейнеры, снимая с них фольгу. В них тоже еда, но она гораздо скромнее, чем тот ужин, который Пат принес Фур-Фуру. Я переставляю на маленькие подносы пакетики сока. Солара достает ложки, но их оказывается всего лишь две.

– Совершенно безопасная пластиковая ложка, – протягивает ей Фур-Фур еще одну. – Идеальный столовый прибор для детей и заключенных.

– Спасибо, Фаррух, – рассеянно благодарит его Солара.

– Фур-Фур. – Капрал ловко отдергивает руку, не позволяя Соларе забрать ложку.

Наш командир закатывает глаза:

– Боюсь, если продолжишь в том же духе, Линкольн захочет доказать тебе, что пластиковая ложка не так уж и безопасна, – Фур-Фур бледнеет, Солара выхватывает у него ложку. – А теперь соберись и вспомни о своих обязанностях, капрал. И твой чай, кстати, уже стынет.

Горестно вздохнув, Фур-Фур возвращается за рабочий стол и принимается за свой ужин. Солара берет в руки один из маленьких подносов. Я тем временем осматриваюсь, отмечая, что заняты три камеры, две слева и одна справа от меня. Их отличает мерцающее силовое поле, которое полностью перекрывает широкие проемы.

Солара подходит к одной из камер и приседает на корточки, затем она кивает Фур-Фуру – и в силовом поле появляется щель, у самого пола, в которую Солара проталкивает поднос. Я наблюдаю за тем, как поднос скользит пару метров по полу и останавливается, наткнувшись на ножку кровати. Девушка, сидящая на кровати, вздрагивает и растерянно озирается по сторонам. Мне хватает всего несколько мгновений – пока ее лицо обращено в нашу сторону, – чтобы понять, как сильно она напугана.

Холод внутри говорит о том, что я в этой камере выглядела бы точно так же.

Заключенный во второй камере – полная противоположность девушке. Это юноша в синей униформе инженера, меряющий шагами камеру. Твердая поступь, заложенные за спину руки, расправленные плечи – нет, не страх владеет им, больше похоже на раздражение. Увидев поднос, он поворачивается к нам и, кривляясь, отвешивает поклон.

– Никак не уймется, – улыбается Фур-Фур, шумно отпивая из кружки. – Вопит, что невиновен, и требует для себя скорейшей Справедливости.

– А если он и вправду невиновен? – слышу я тихий вопрос Пата.

– Пусть посидит, – машет рукой капрал. – Как минимум, он виновен в полном отсутствии манер.

Я вижу, как Солара пытается подавить ухмылку. «Уж кто бы говорил про манеры», – читаю я в ее взгляде.

Остается один поднос. Для заключенного в камере, которая одиноко мерцает защитным полем по правой стороне. Солара поворачивается к ней – и хмурится.

– Он опять здесь?

В центре камеры, повернувшись к нам спиной, на полу сидит человек.

– Да, – оживляется Фур-Фур. – Уже третий раз. Тебе придется привлечь его внимание, иначе он останется без ужина. Еду даже и не заметит.

Тревожное предчувствие заставляет меня замереть.

На заключенном комбинезон силента.

– Эй! – громко окликает его Солара перед тем, как протолкнуть поднос.

Заключенный медленно поворачивается, и я убеждаюсь, что предчувствие меня не обмануло.

«Я спрятал твой секрет».

– Что он здесь делает? – вырывается у меня помимо воли.

– Мы с Рицем наблюдали за его казнью, – вполголоса произносит Пат.

– Все наблюдали, – неприятно хохотнув, говорит Фур-Фур. – Вот только какой-то неправильный силент из него вышел. Не хочет он работать на благо Арголиса. Отказывается.

Этого не может быть. Протест не свойственен силентам. Я не сразу понимаю, что говорю это вслух, во все глаза рассматривая малодушного; тем временем он забирает поднос и, усевшись на кровать, принимается есть. Он сильно осунулся, морщины на лице стали более заметными, движения замедлились, сделались нечеткими… Я невольно улыбаюсь, осознавая, что хватило всего нескольких мгновений, чтобы Смотритель во мне одержал верх, потому что сейчас я смотрю на этого малодушного как на одного из своих подопечных, отбросив все остальное, даже вопросы, на которые никак не могу найти ответов. Все, кроме силента передо мной, уходит на второй план.

– Наверное, что-то с дозировкой процина напутали или со временем воздействия… Эй, да это же ты Смотрителем раньше была, – в голосе Фур-Фура звучит любопытство.

Я всегда буду Смотрителем. Этого не изменить.

– Я не работала с теми, кого казнили за малодушие, – зачем-то говорю я, продолжая разглядывать заключенного. – Они составляли отдельную группу.

– Если тебе так интересно, можешь подойти поближе, – великодушно разрешает капрал Фаррух. – Силовое поле. Он тебе ничего не сделает.

– Он проявляет агрессию? – быстро спрашиваю я. Это уж точно нетипичное поведение для силента.

– Поэтому его и выгнали уже из второй группы. В этот раз он стукнул в коридоре помощника Справедливости, который случайно наступил ему на ногу.

Я не сразу замечаю, что Солара и Пат отошли к столу Фур-Фура, рядом с которым они складывают на подносы грязную посуду. Встретив мой вопросительный взгляд, Солара машет рукой: сами справимся – поэтому я вновь сосредоточиваю внимание на неправильном силенте.

Он почти закончил ужинать – на подносе остался лишь один контейнер. Он пробует его содержимое – и застывает с ложкой у рта. На его лице проступает отвращение, тусклое для нормального человека, но слишком яркое для обычного силента. Защитное поле едва слышно гудит, мерцая прямо перед моим носом: я подошла так близко, как могла. Заключенный швыряет ложку на пол, затем встает – и поднос вместе с полным контейнером тоже летят вниз.

Он выпрямляется – и только потом замечает меня.

Удивление. Узнавание. Вина – ее совсем немного, но она тоже есть в его взгляде.

И надежда.

Процин явно поработал над ним, но не довел свое дело до конца. Этот человек так и не стал силентом. Он потерял часть себя, но не утратил свою сущность, сохранив какую-то часть самосознания и обрывки воспоминаний. Больше нет никаких сомнений: этот человек точно знает меня, и это знание настолько важное, что он отвоевал его у забвения.

Кто же он такой? Что нас могло связывать? Где мне искать ответы на эти вопросы? Может ли быть так, что Виктор действительно что-то знает?.. Но не могу же я подойти к командору Корпуса и напрямую поинтересоваться, связан ли он как-то с малодушными или нет?

Этот ученый изучил меня настолько, что даже знал жесты, которые я использую в работе с силентами. Может, он их все еще помнит? Я поднимаю руку к груди – да так и застываю, вспомнив, где нахожусь. Здесь повсюду видеокамеры. Одно неосторожное движение – и я вполне могу оказаться в каменном мешке по соседству. Поэтому я делаю вид, что подняла руку, желая поправить жетон с эмблемой Корпуса. Малодушный следит за моим движением – и натыкается взглядом на эмблему.

Непонимание. Неверие.

Он переводит взгляд с эмблемы на мое лицо, зажмуривается, трясет головой, словно пытаясь избавиться от увиденного. Но когда открывает глаза, он видит, что ничего не изменилось, и после этого вновь смотрит на меня.

Его взгляд заставляет меня пошатнуться, как от удара. В нем больше нет надежды.

Когда я впервые увидела этого человека, в тот день, когда он сидел в стеклянном кубе в ожидании казни, меня поразило, как он держался.

Обреченность. Ощущение обреченности – вот то чувство, отсутствие которого привлекло мое внимание, недостающий элемент, которого не хватало для полноты картины в день казни. Вот то чувство, которое я вижу сейчас. Его взгляд – это отчаянный крик умирающего, неслышный для других, но пронзительно громкий для меня. Он смотрит так, словно сейчас я отберу его жизнь, словно осознает, будто сейчас – его последние мгновения.

Малодушный делает шаг вперед – и его ноги подкашиваются. Он падает на пол – и на одно бесконечно страшное мгновение мне кажется, что он умер.

– Ого. Кажется, наш неправильный силент в отключке, – слышу я голос Фур-Фура и понимаю, что задержала дыхание.

– А разве ты ему не должен помочь? – спрашивает Солара. – Или доктора вызвать, например?

– И вот он снова в сознании… – в голосе Фур-Фура звучит растерянность. И правда – малодушный открывает глаза, но его лицо остается мертвым. – Легкий обморок. А доктор уже в курсе, спешит сюда: браслеты на руках напрямую сигналят врачам о любых изменениях физического состояния заключенных.

– Нам пора идти, – негромко говорит Солара позади меня.

Поворачиваюсь к ней, и она протягивает мне поднос с грязной посудой. Я машинально беру его в руки.

Какая-то мысль назойливо вертится на поверхности сознания, не позволяя схватить себя. И при этом она дразнится: это важно, ты вот-вот все поймешь, поймаешь меня – и картинка сложится!

И только когда двери лифта открываются на нашем уровне, меня буквально озаряет – да так, что я выпаливаю:

– Нужно проверить его мозг.

– Порой я сомневаюсь, что у Фарруха вообще есть что проверять, – хмыкает Солара. – И как его только сделали капралом…

– Да нет же! – восклицаю я, пожалуй, слишком эмоционально. – Извините, капрал. Я про заключенного. Кажется, я… Я могу знать, почему из него получился неправильный силент. Пусть доктор проверит его мозг.

Мы все еще стоим в кабине лифта. Двери закрываются, но Солара рукой не дает им соединиться.

– И что, по-твоему, нужно искать? – внимательно смотрит она на меня.

– Болезнь. Опухоль, скорее всего.

Солара медленно кивает. Затем она быстро перекладывает грязную посуду со своего подноса на поднос Пату.

– Идите к отряду. Я возвращаюсь в изолятор Справедливости…

Следующим утром после завтрака Солара перехватывает меня по дороге в казарму.

– Ты была права, – негромко говорит она. – Опухоль. Он почему-то скрывал, что болен. Но как ты узнала?

– Нетипичное поведение силента, – немного помедлив, поясняю я. – Я однажды сталкивалась с таким. Был… один силент, который сохранил голос.

– Он мог говорить? – с живым интересом произносит Солара.

Качаю головой:

– Он пел. У него был очень хороший голос. – Улыбаюсь воспоминанию, но это грустная улыбка. – Он был болен, у него в голове обнаружилась опухоль, совсем небольшая… Он умер, не знаю, от болезни или нет – это было давно, когда я только начинала работать Смотрителем… Я совсем забыла об этом, а сейчас вспомнила и подумала, что, возможно, именно болезнь делала его особенным. Если предположить, что процин может как-то нетипично действовать на человека, чей мозг уже поражен болезнью…

– И что особенного в этом малодушном? – перебивает меня Солара. Вихрь мыслей, наполненных испугом, проносится в голове в одно мгновение: она что-то знает, что-то заметила, что-то видела… Но капрал просто продолжает свою мысль: – Тот силент мог петь – а что особенного в этом малодушном? Ты спец по силентам, вот как бы ты описала его отличие?

– Вы сами ответили на свой вопрос, капрал, – медленно говорю я. – Он так и не стал силентом. Он… – Я заминаюсь. Как много можно сказать Соларе, чтобы не навлечь на себя подозрения? – Он потерял сознание после того, как увидел на мне эмблему Корпуса, – наконец решаюсь сказать часть правды. – Он очень сильно испугался, когда увидел мой жетон.

– Помощники Справедливости. У них ведь тоже жетоны с эмблемой Корпуса…

Солара сама делает выводы, поэтому мне остается только кивнуть, подтверждая ее догадку.

– У него сохранилась часть его воспоминаний, раз он узнал… эмблему, – и меня. Но я окажусь с ним по соседству, если произнесу это вслух. – Если он смог сохранить так много, значит, болезнь сильно изменила его мозг.

Солара тяжело вздыхает:

– Рак, четвертая стадия. Обнаружили уже при вскрытии.

Смысл этих слов доходит до меня не сразу.

– Он умер? – Я же видела его только вчера! – Из-за болезни?

Солара качает головой, затем оглядывается по сторонам.

– То, что я скажу, должно остаться между нами. Сегодня ночью… он покончил с собой.

# Глава 10

День проходит как в тумане. Все, что я вижу перед собой, – малодушный в камере. Малодушный, который смотрит на меня так, словно видит во мне своего убийцу. Малодушный, который после моего появления в изоляторе покончил с собой, разбив голову о стену ночью.

Когда прихожу в спортзал после ужина, я застаю в тренажерной зоне лишь пару курсантов. Несколько косых взглядов в мою сторону, перешептывания – и они вскоре уходят. В зоне полигона тренируются капралы – сегодня полигон выглядит как какая-то замысловатая полоса постоянно движущихся препятствий.

Швырнув рюкзак на скамейку у стены, рядом с боксерской грушей, я старательно бинтую руки.

И нет, мне не кажется, некоторые из капралов тоже на меня оглядываются.

Закар стал проклятием нашего отряда. Прошло уже несколько недель – а нас все так же избегают и обходят стороной. И это я виновата в том, что мы стали изгоями.

Удар. Еще удар. Распаляясь, я наношу удары один за другим, в полную силу, не сдерживаясь, вкладывая в каждый удар все свое отчаяние. Как же просто, когда причина проблем имеет лицо, когда есть неприятель, враг, которого можно ненавидеть, – и как же все осложняется, если винить во всем приходится только себя…

Я останавливаюсь только тогда, когда руки начинают гудеть, а дыхание сбивается напрочь. Увлеклась. Пытаясь отдышаться, понимаю, что боксерская груша точно не помогает отвлечься от дурных мыслей, скорее наоборот. Сейчас бы пробежаться…

Но и бег на тренажере не приносит ожидаемого облегчения. Это не действует на меня так, как пробежки в Просвете, чего-то не хватает, бег на тренажере кажется механическим, неживым. И он тоже оказывается бессильным против тяжелых мыслей, от которых весь день болит голова.

Я бегу, неторопливо, с закрытыми глазами – и думаю о том, что нужно было остаться Смотрителем. Здесь, в Корпусе, я все только порчу. Если отбросить то, что случилось с малодушным, пусть даже это просто пугающее совпадение, отбросить хотя бы на время, хотя бы потому, что этому нет разумного объяснения, – все равно останется внушительный список того, что я испортила своим появлением. Из-за меня Никопол ушла из отряда, погубив репутацию Солары. Берт сломан, можно только надеяться, что он со временем оправится, – и в этом тоже есть моя вина, потому что я не воспринимала его слова всерьез, не думала, к чему приведет его желание защитить меня. Отряд принял меня, встал на мою сторону, несмотря на то, что весь Корпус теперь отвернулся от нас, а я…

А я не способна выстрелить даже в изображение человека. Юн был прав: мне не место в Корпусе, и следовало понять это раньше. Пусть я была слегка не в себе после смерти Гаспара, когда решила идти в Корпус, но ведь у меня была возможность уйти, причем она появлялась не однажды. Я промедлила – и теперь всему отряду грозит Второй круг.

Не Закар, я – проклятие нашего отряда.

Услышав громкие возгласы со стороны полигона, я открываю глаза. «Это твое лучшее прохождение Пляски». Поздравляют капрала, который, кажется, установил новый рекорд. Я замечаю Линкольн у входа в зону полигона – она внимательно смотрит на большой экран, на котором отображается объемная схема полигона в движении. Полигон, высотой метров в пять, выстроен из белых, серых и черных блоков. Сощурившись, мне удается прочесть пояснения на экране. Белый – скользит, серый – пружинит, черный – обычная поверхность. Любопытный полигон.

А ведь я уже слышала о Пляске. Кажется, на днях в столовой кто-то из капралов довольно громко рассказывал про выматывающую тренировку, постоянно повторяя, как пол под ним внезапно побелел, и он чуть было не рухнул с трехметровой высоты.

И на экране, и на самом полигоне – разметка в виде масштабной сетки. Помимо обычных препятствий, возникающих то тут, то там, я вижу зону с движущимися мишенями, а перед ней – зону сплошь из пружинящих блоков, наверное, для прыжков. Переведя взгляд с экрана на полигон, я вижу, как капрал, который проходит зону из пружинящих блоков, подтверждает мое предположение, демонстрируя чудеса акробатики. Явно выпендривается, чередует сложные прыжки, впрочем, некоторые из них уже и я могу повторить. Капрал переходит в коридор с мишенями, и я снова смотрю на экран, на котором отображается их траектория. Поразив десять мишеней, капрал застывает на месте, и черный пол под его ногами осыпается, остается лишь тонкая балка посреди провала глубиной как минимум в два метра. Балансируя с помощью разведенных в стороны рук, капрал проходит по балке, осторожно переставляя ноги. Он делает последний шаг, сходит с балки, и черный пол под его ногами светлеет, становясь серым. Капрал подпрыгивает и хватается за турник, который тут же приходит в движение, перемещаясь каким-то странным образом по стене. Турник спускает его вниз, и весь полигон замирает. На экране горит надпись: «Сценарий 4 завершен».

Да, «Пляска» – подходящее название.

Линкольн хлопает по плечу капрала, который вышел из полигона, и я слышу, как она хвалит его Пляску. Затем она выбирает для себя сценарий под номером один, и полигон вновь приходит в движение: выстраивается другая полоса препятствий. Улыбнувшись, Линк устанавливает максимальную скорость и исчезает на полигоне; остальные капралы, столпившись, принимаются наблюдать за ее передвижением на экране.

– Ну дает! – доносится до меня восхищенный возглас. Капрал, сказавший это, в порыве эмоций хлопает ладонью по экрану.

Этот идиот забыл, что экран сенсорный.

Его хлопок вновь открывает окно выбора сценария для полигона, и все три неактивных сценария запускаются сами по себе.

Четыре сценария одновременно, на максимальной скорости.

Я прекращаю бег, выключив тренажер. Ужас охватывает меня, когда я наблюдаю, как гигантские блоки сталкиваются, проходя сквозь друг друга, как красная фигурка, обозначающая Линкольн, мечется между возникающими перед ней препятствиями.

Да это же настоящая мясорубка.

Но Линкольн удается выбраться – через несколько мгновений напряженной тишины девушка кубарем выкатывается из полигона. Поднявшись на ноги, она охает и болезненно морщится, прижимая правую руку к ребрам; левая ее рука безжизненно висит вдоль тела.

Даже из тренажерной зоны я вижу, что индикатор на ее браслете горит красным. Линкольн осторожно сгибает поврежденную руку, прижимая ее к груди. Кажется, рука сломана.

Линкольн уводят. Когда капралы проходят мимо меня, я замечаю пару откровенно неприязненных взглядов и слышу чье-то шипение.

«Когда эта поблизости, в рендер лучше не заходить».

Можно подумать, это моя рука запустила еще три сценария. Я вновь возобновляю бег, пытаясь отогнать мысль о том, что на самом деле он прав, что находиться рядом со мной действительно опасно. Головная боль, не покидающая меня с самого утра, усиливается, и я распускаю волосы, сдергивая резинку с хвоста, закрываю глаза и, запустив пальцы в волосы, массирую голову. Боль немного отходит – но не мысли, они продолжают наступление.

Я и правда приношу слишком много неприятностей, выступаю своего рода катализатором, ухудшая все, что только поддается ухудшению. Это затрагивает всех, кто находится достаточно близко. Солара, мой отряд, Берт…

И малодушный, который после моего появления в изоляторе покончил с собой. Его взгляд… Почему я чувствую себя так, словно собственноручно его убила?

Забывшись и сбившись с темпа, я чуть не падаю на тренажере. Восстановив темп, я вновь возвращаюсь взглядом к полигону. И не верю своим глазам.

Полигон все еще работает. Видимо, из-за сбоя капралы не смогли его отключить.

Я бегу, наблюдая за схемой полигона на экране. В обычном режиме Пляска следует за танцором, подстраивается под него, активируя один сектор за другим, по мере прохождения полигона. Сейчас же Пляска сама задает ритм.

Вот почему Линкольн получила травму: из-за сбоя Пляска теперь игнорирует чужое присутствие. Все предохранители слетели. Задержишься хоть на долю секунды – и тебя размажет между двумя плитами, несущимися на огромных скоростях навстречу друг другу.

Появляется вход на полигоне – это начало первого сценария, затем спустя двадцать секунд одновременно появляются еще три входа. С той же разницей спустя две минуты возникают выходы, только не три, а два, наверное, из-за наложения сценариев.

Значит, каждый сценарий теперь длится две минуты.

Я не в силах оторвать взгляд от экрана. Пляска заворожила меня, поглотила все мое внимание. Движения фрагментов зацикленного полигона повторяются раз за разом, отпечатываясь у меня в памяти, и спустя десяток кругов я уже различаю все четыре сценария и могу распознать места их наложения.

Но тут дает о себе знать жажда, я вновь останавливаю тренажер и иду к скамейке, где лежит рюкзак, в котором должна быть вода. Роясь в рюкзаке в поисках бутылки, я натыкаюсь на перчатки без пальцев из комплекта боевой формы.

И только в этот миг я понимаю, что в спортзале кроме меня уже никого нет. Я осталась одна.

А что, если…

Отпив пару глотков из найденной бутылки, я надеваю перчатки, поправляя левую так, чтобы она не закрывала браслет, на котором включаю отображение времени. Вход, заданный первым сценарием должен появиться примерно через пятнадцать секунд, и я быстро стаскиваю с себя спортивную куртку и остаюсь в майке.

Подхожу к полигону и останавливаюсь перед ним в нерешительности.

Что же я творю? Уже делаю шаг назад, уже готова развернуться и уйти, но тут на полигоне появляется вход.

«Да пошло оно все», – думаю я, срываясь с места.

* * *

Вход исчезает, как только я оказываюсь в узком коридоре внутри полигона. Обратного пути нет – выход появится в другом месте. Делаю шаг – и часть пола проваливается вниз, остаются лишь небольшие островки у стен. Я перескакиваю с одного фрагмента пола на другой очень осторожно.

Две минуты. Сто двадцать секунд – и каждая на счету.

Там, впереди, у самого выхода, меня ждет еще один коридор, у которого я должна оказаться не позже сотой секунды. Не успею к этому времени – коридор схлопнется, и тогда уже не выбраться.

На «островки» уходит семнадцать секунд. Даже меньше, чем я предполагала. Хорошо, что последней на полигоне была Линкольн: все настройки она выставила под себя, и препятствия выстроились в соответствии с ее ростом, а она выше меня всего на пару сантиметров.

Пол под ногами оживает и поднимает меня вверх метра на два. Передо мной возникает балка, довольно широкая. Я спрыгиваю с фрагмента пола, на котором стою, хватаюсь за выступающий край балки, и, подтянувшись, залезаю на нее. По балке прохожу за семь секунд довольно быстрым шагом. Спасибо Соларе, которая в последнее время зачастила гонять нас по полосе препятствий. Но сейчас стало очевидно, что наши тренировки по сравнению с Пляской – просто разминка.

Две преграды движутся в мою сторону, очень быстро. Перепрыгиваю через одну, перекатываюсь под другой, чуть не зацепив ее. Впереди показывается протяженная серая зона из пружинящих блоков из четвертого сценария.

Капрал преодолел ее в семь прыжков, мне же придется добавить еще один. Все осложняется тем, что посреди зоны появились препятствия из другого сценария, совсем невысокие, в полметра – но если я наткнусь на одно из них, не рассчитав длину прыжка, то для меня все закончится плачевно.

Зона для прыжков – через десять шагов. То, что у меня не собраны волосы, я вспоминаю лишь на втором шаге. Это невероятное везение, что резинка осталась на запястье, а не полетела в рюкзак, к остальным вещам. Я успеваю быстро стянуть резинкой волосы перед тем, как ускориться на седьмом шаге, разбегаясь перед прыжками. Восемь секунд на восемь прыжков, самых простых и от этого предсказуемых. Наспех стянутые волосы рассыпаются – резинка все же слетает, к счастью, на последнем прыжке, когда угроза уже миновала.

Выпрямившись, я тут же приседаю. Промедли я хоть мгновение – и балка, которая со свистом проносится у меня над головой, сбила бы меня с ног, скинула бы вниз, где сейчас творится настоящий хаос: я слышу жуткий скрежет, с каким сталкиваются десятки движущихся преград. Там не продержаться ни секунды.

Впереди еще одна балка, неподвижная, немного у́же той, по которой я уже прошла. Ступаю на нее – и она тут же выворачивается из-под ноги.

Я невольно вскрикиваю, дыхание прерывается, и страх узлом скручивает внутренности. Мгновение мне кажется, что падение неминуемо, но каким-то чудом равновесие удается удержать. Я застываю в нелепой позе – правая нога на балке, руки расставлены в стороны, тело клонится вправо, левая нога отведена в противоположную сторону, – чувствуя, как бешено колотится сердце.

Осторожно выдыхаю. Главное – не смотреть вниз, не обращать внимание на скрежет…

На схеме этого не было видно. Балка оказалась с подвохом – не закреплена как следует. Едва дыша, боясь пошевелиться, утратить хрупкое равновесие, я медленно и осторожно выравниваю балку ступней, опуская пятку и одновременно перемещая центр тяжести, возвращая телу устойчивое положение. И только выпрямившись и поставив левую ногу на балку, я протяжно выдыхаю и прикрываю глаза, позволяю себе отдышаться, пытаясь хоть немного расслабиться, прогнать ужас, сковывающий мое тело.

Пробежаться по балке точно не выйдет. Шаг за шагом, все так же невероятно медленно и осторожно – и наконец балка остается позади.

А вместе с ней и драгоценное время. Девятнадцать секунд.

Я сбилась с ритма.

Нельзя вернуться назад, нельзя свернуть с маршрута, нельзя стоять на месте. Все, что я могу, – бежать вперед, лихорадочно размышляя, где можно выиграть время.

Коридор с атакующими мишенями.

Линкольн зашла сюда с пистолетом, но у меня нет ни пистолета, ни метательных ножей – ничего, чем я могла бы поразить хотя бы одну мишень. Я намеревалась сделать небольшую петлю, чтобы обойти этот коридор, но теперь выбора нет.

Четырнадцать траекторий, и по каждой раз в четыре секунды летит мишень. Мне остается только уклоняться.

О, тот, кто придумал нанести сеточную разметку на полигон – просто гений, ведь теперь, запомнив траектории полета мишеней, я могу преодолеть этот участок, проложив маршрут, безопасный до последнего шага… хорошо, не совсем безопасный. Я могу успеть, но только если не стану уклоняться от предпоследней мишени.

Однако осуществить этот сумасшедший маневр оказывается намного сложнее, чем его представить.

Я прыгаю из стороны в сторону, пригибаюсь, перекатываюсь, замираю на месте. Азарт Пляски завладевает мною полностью. Я упиваюсь этим ощущением. Кровь стучит в ушах. Рассыпавшиеся волосы мешают, лезут в глаза, но это неважно.

Мне даже не нужно смотреть по сторонам – сейчас я чувствую Пляску точно так же, как и каждую мышцу в своем теле. Никаких волнений, никаких тревог – мой мир сузился до размеров полигона. Все, что осталось за его пределами, потеряло значение. Сейчас я существую только в этом моменте времени, и больше нет ничего, ни до, ни после, только Пляска…

Я стала частью Пляски, ее продолжением.

Вновь перекатившись, я поднимаюсь на ноги и, пробежав пару метров, замираю перед воображаемой траекторией мишени, которая секундой спустя пролетает мимо моего лица. Сделав большой шаг вперед, поднимаю руки вверх, вытягиваясь всем телом, и, когда на уровне груди со свистом пролетает мишень, медленно поворачиваюсь, приподнявшись на цыпочках, оказываясь между двумя траекториями.

Я широко улыбаюсь, запрокинув голову, чувствуя, как слезы почему-то выступают на глазах.

Вот без чего я не могу жить. Это – моя песня, мой полет.

Свист двух мишеней, которые одновременно проносятся передо мной и у меня за спиной, сливается в один звук, и я тут же приседаю. Еще две мишени разрезают воздух там, где мгновением ранее находилась моя голова.

Да, столкновение с предпоследней мишенью неизбежно – она с силой толкает меня в плечо, рассыпаясь с хлопком на мелкие кубики. От последней мишени успеваю увернуться.

Но я все равно опаздываю. Какие-то несчастные пять секунд. Я бегу так быстро, как только могу – но коридор уже начал складываться, стены наклоняются друг к другу, полоса потолка постепенно сужается, пока он не исчезает вовсе. Коридор становится треугольным проходом, и его вершина опускается все ниже и ниже, а я еще на середине пути…

Пол начинает белеть. Вот мое спасение. За мгновение до того, как треугольный свод оказывается на уровне моего роста, я резко опускаюсь вниз, падая на колени и позволяя силе инерции тащить меня до конца коридора. Стены уже почти сжимаются вокруг меня, когда я вылетаю из него. Плита черного пола с небольшим уклоном вверх резко тормозит скольжение, кувырок выходит не особенно удачным: я ударяюсь плечом, уже принявшим на себя мишень. Но боль заглушается осознанием того, что Пляска осталась позади. Делаю шаг к стене, на которой уже проступают контуры выхода, и, не удержавшись, оборачиваюсь, чтобы окинуть взглядом полигон. Зрелище жуткое.

Я позволяю вырваться наружу смеху, радостному и немного истеричному. Я сделала это. Невероятно.

Пол под моими ногами меняется, уклон усиливается, и я с ужасом понимаю, что плита становится белой. Это тот выход, в котором наложились один на другой два сценария. Я медленно соскальзываю вниз, и рядом нет ничего, за что можно ухватиться.

Ты ошиблась, Арника. Это не полет – это падение.

Я не могу перестать смеяться, а с обеих сторон на меня несутся преграды.

# Глава 11

Резкий рывок назад. Полигон застывает, повинуясь выброшенной вперед руке в перчатке Дирижера. Другая рука крепко держит меня поперек туловища. Затем меня разворачивают, и я оказываюсь лицом к лицу с Виктором.

– Ты что творишь? – медленно говорит он с несвойственной для него растерянностью. Но буквально через мгновение на его побелевшем лице проступает ярость: – Жить надоело?! – громко восклицает он, а я понимаю, что стою настолько близко, что могу разглядеть темные крапинки на светло-серой радужке его глаз. – Ты не ранена? – тут же прибавляет он с беспокойством.

А еще у него левый глаз почему-то дергается…

Наверное, это как-то связано с тем, что я продолжаю улыбаться. Виктор, нахмурившись, осторожно хлопает ладонью по моей щеке.

– Ты как? – спрашивает он, всматриваясь в мое лицо.

– Лучше, чем когда-либо, – выдыхаю я, отводя его ладонь от лица. Он ловко перехватывает мою руку и слегка поворачивает, желая увидеть цвет индикатора на браслете у меня на запястье. – Зеленый, видишь? Я в порядке, правда.

Виктор окидывает меня недоверчивым взглядом.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю я как можно беззаботней.

Брови Виктора приподнимаются от удивления. Не сводя с меня глаз, он протягивает руку в перчатке в сторону полигона, сжимает ладонь в кулак, проворачивает ее – и конструкция полигона осыпается градом мелких частиц. Когда он раскрывает ладонь, полигон приобретает вид ровного пола.

– Я Дирижер, если ты помнишь, – поднимает Виктор перед собой руку в перчатке. – Меня вызвали, когда Пляску заклинило… – Он качает головой. – Ты зачем вообще туда полезла?! – В порыве раздражения прибавляет он. – Зацикленная Пляска – это бешеный механизм, способный искалечить человека в считанные секунды, и совсем не то место, куда стоит заглядывать из любопытства…

– Я не заглядывала из любопытства, – перебиваю я Виктора. – Я прошла ее. Прошла эту… Бешеную Пляску.

Его лицо меняется. Он сначала не верит своим ушам, но потом осознает услышанное.

– Ты же могла пострадать, – с волнением заговаривает Виктор. – Я… я ведь совсем не это имел в виду, когда говорил, что тебе не помешает порой терять голову, – заканчивает он совсем тихо.

– Ты не понимаешь, – я качаю головой. – Все совсем наоборот. У меня был контроль, я полностью контролировала каждое свое движение, до самого последнего момента, пока не расслабилась, подумав, что достигла финиша. И… – Я смотрю в его глаза и только теперь понимаю, как сильно испугала его своим поступком. – И ты вовремя подхватил меня, – прибавляю, стараюсь улыбнуться.

– Что ты пыталась себе этим доказать? – тем же тихим голосом спрашивает Виктор. – Зачем понадобилось так рисковать?

– Я не хотела ничего доказывать, просто… – Прерывистый вдох. Смотрю Виктору прямо в глаза. – Мне это было нужно.

Удивительно, но Виктор меня понимает.

– Ты пыталась забыться. – Слабая улыбка. – Один на один с Бешеной Пляской, ничего кроме нее… Адреналин и кристально чистое сознание, верно? – Он смотрит на меня очень внимательно, и мне кажется, что он видит меня насквозь, может разглядеть хаос внутри меня. Я не могу выдержать этот проницательный взгляд и закрываю лицо руками.

– Но от чего ты пыталась отвлечься? – спрашивает Виктор, касаясь моего плеча. – Что с тобой происходит, Арника?

– Не знаю, – тихо отвечаю я. – Я запуталась. Я… В отчаянии.

Виктор молчит. Убрав руки от лица, я опускаю голову вниз, чтобы не встречаться с ним глазами.

– Там, в Архиве, – робко начинаю я, – ты мог выдать меня Справедливости, но не стал этого делать.

– Снова будешь спрашивать почему? – Виктор вздыхает. – Пытаешься сменить тему?

– Нет, – качаю я головой и поднимаю взгляд. Действительно, сейчас это уже не имеет значения. Связан Виктор с малодушными или нет – сейчас мне все равно, мне нужно выговориться; я слишком долго держала в себе все эти мысли, сама подарив им силу, позволив им мучать меня, отравляя мой разум изнутри, лишая способности рассуждать здраво, и сейчас только Виктор может помочь мне освободиться. – Хочу верить, что ты не выдашь меня и в этот раз… потому что вопрос, который я тебе собираюсь задать, грозит мне обвинением в малодушии.

Плечи Виктора напрягаются, но он все равно утвердительно кивает, выражая готовность слушать. Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться с духом, потом я говорю:

– Что нужно сделать, чтобы меня выгнали из Корпуса?

На лице Виктора отражается растерянность, словно он не понимает моего вопроса. Я запускаю пальцы в волосы, не зная, как облечь свое отчаяние в слова.

– Я не знаю, что мне делать. – Нужно объяснить ему, он должен понять! – Мне стало казаться, что я совершила большую ошибку, оставшись в Корпусе. Я думала, что это правильный выбор. И в самом деле, у меня получилось сделать что-то хорошее, мне удалось обратить внимание Совета на проблему силентов. – Прерываюсь, чтобы глубоко вдохнуть. И продолжаю: – Но я совершенно бесполезна как курсант. Я тяну свой отряд ко дну. Я пришла в Корпус, даже не задумавшись о том, что на самом деле скрывается за словами «хочу сражаться за Арголис» – а ведь меня выворачивает наизнанку от одной только мысли, что придется прервать чью-то жизнь…

Невидимая рука паники вновь напоминает о себе, сжимая мне горло, и я на мгновение прикрываю глаза, пытаясь с этим справиться.

– Ты слишком долго была Смотрителем. Ты защищала чужие жизни, – отрывисто говорит Виктор. – Неудивительно, что мысль об убийстве тебе претит.

Он… пытается оправдать меня?

– Я больше не могу закрывать глаза на то, что каждый, кто встал на мою сторону, так или иначе из-за меня пострадал. Почему я решила пройти Бешеную Пляску? Пройду я ее или нет – это зависело только от меня, но я ничего не могу поделать с последствиями своих необдуманных поступков, это не поддается контролю. – Я опускаю взгляд вниз. – Возможно, мне стоит уйти, пока все не стало еще хуже…

– Поверить не могу, что слышу это от тебя, – глухо произносит Виктор.

– Ты видел Берта, видел, что с ним стало… ты видел мой отряд, – поспешно добавляю я. – Они сильные. Они не заслуживают Второй круг…

– Это не ты, – жестко говорит Виктор, перебивая меня. – Ты не можешь сдаться просто так. Это совсем на тебя не похоже.

Это утверждение и уверенность, с какой оно произнесено, сбивают меня с толку.

– Почему? – Я встречаюсь с ним глазами. – Откуда тебе знать, что похоже на меня, а что нет?

– Все еще хочешь знать, почему я не выдал тебя в Архиве? Почему не выдам сейчас? – быстро проговаривает Виктор, и на его лице появляется кривая, нервная улыбка. – Все просто, – он шагает вперед, сокращая расстояние между нами. – Я был уверен, что ты никак не связана с малодушными. В этом и заключается мой секрет: я знаю тебя – и знаю намного дольше, чем ты думаешь. Ведь ты…

– Не может быть, – вырывается у меня. – В Архиве я видела тебя впервые.

Виктор хмурится.

– Я с тобой секретом делюсь, а ты перебиваешь. – Покачав головой, он усмехается, на этот раз намного спокойнее. Его лицо светлеет, словно он принял какое-то решение. – Это ты встретила меня впервые – а вот я уже хорошо тебя знал. Однажды, сама того не ведая, ты помогла мне, и там, в Архиве, я решил, что могу ответить тебе тем же, хоть как-то тебя отблагодарить.

– Но за что? – спрашиваю я недоверчиво.

– За то, что ты не опустила руки, – отвечает Виктор, продолжая улыбаться. – Это было года четыре назад, если не больше, Корпус тогда только образовался, мы еще и половины местных технологий не освоили… Я уговорил братьев попробовать разобраться, как функционирует Большой зал, и вместе мы пытались создать программу рендер-контроля… – Он качает головой. – Это напоминало настоящее сражение. Большой зал выматывал нас, не желая раскрывать свои секреты. Работать приходилось круглые сутки, не останавливаясь ни на секунду, ведь если бы процесс прервался – пришлось бы начинать все сначала. Мы работали по очереди. Мое время начиналось после отбоя. Целый месяц я не спал ночами, затем второй, третий – безрезультатно. На третьем месяце я уже перестал верить, что у нас может что-то получиться, думал, как сказать об этом братьям, подыскивал нужные слова, но постоянно откладывал этот неприятный разговор, шутка ли, потратить впустую столько драгоценного времени по моей инициативе… О! – внезапно восклицает Виктор. – Вопрос на засыпку. Балкон Просвета на первом уровне Корпуса, что в нем необычного?

– Там самое сильное освещение во всем Просвете, – почти не задумываясь, отвечаю я. – Почти как днем. И темная блестящая стена, в которой можно увидеть свое отражение, – я часто останавливалась у нее, делая небольшие передышки.

– Изнутри она прозрачная. За ней располагалась наша лаборатория. И однажды поздней ночью я увидел, как девушка в костюме Смотрителя останавливается у этой стены, пытаясь отдышаться после круговой пробежки по уровню. Ты тогда только-только начала бегать, верно? Потому что выглядело это…

Он заминается, пытаясь подыскать подходящее слово, которое меня не обидит.

– Жалко, – подсказываю я, облегчая ему задачу.

– Когда увидел тебя в свою следующую смену, – вновь заговаривает Виктор, – я решил, что сдамся только вместе с тобой. Перестанешь бегать – я тоже опущу руки, брошу проект и признаюсь братьям, что понятия не имею, как заставить Большой зал работать. Но ты продолжала появляться, раз за разом – и посмотри, где мы сейчас! – Он взмахивает рукой в перчатке – и полигон вновь вырастает и тут же осыпается вниз. Потом взволнованно продолжает: – Ты ни разу не позволила себе сдаться, отступить – не позволишь и сейчас. Сражение – это часть тебя. Все это время я присматривал за тобой и видел тебя, видел, как ты еще Смотрителем сражалась каждый день за жизнь и здоровье своих силентов. Поэтому, когда в следующий раз тебя одолеет мысль, что ты приносишь только неприятности или что тебе не место в Корпусе, – подумай о том, что без тебя Корпус был бы совершенно другим. Он стал таким сильным только потому, что ты не опустила руки и тем самым не позволила мне этого сделать. – Виктор прерывается, чтобы перевести дыхание. – Порой даже не подозреваешь, насколько важную роль играешь в чьей-то жизни, верно? – говорит он уже намного спокойнее.

Я киваю, не в силах сказать хоть что-то, но на этот раз не паника сдавливает мне горло, это какое-то чувство, которому я не могу найти определения. Все это время Виктор был за моей спиной, прикрывал меня – а я об этом даже не догадывалась.

– И тебе не убедить меня в своей бесполезности. – Виктор улыбается. – Я видел запись твоей последней тренировки у Кондора. Пятеро «охранников» за полторы минуты – ты и без оружия неплохо справляешься.

Невольно улыбаюсь в ответ:

– Кондор называет это «нейтрализовать по-тихому». И у одного из них был шокер, который удалось отобрать. И… – Я пожимаю плечами, – и неравное положение, они ведь Совместимые, а я – нет. Они поддавались.

– О, поверь мне, – улыбка Виктора становится широкой, – они не поддавались.

В нашем разговоре возникает пауза, мягкая, спокойная – самая редкая разновидность. О такой паузе не скажешь, что она повисла, ведь она не тяготит, это продолжение разговора без слов.

– Пожалуй, не стоит вообще упоминать, что ты прошла Бешеную Пляску, – возвращается к словам Виктор.

– Потому что это нарушение?

– Потому что никто не поверит… И да, это нарушение, – усмехается он. – И о нем никто не узнает… но только при одном условии. Ты должна пообещать, что больше не будешь так рисковать собой, – медленно говорит он, пристально глядя на меня. – Не всегда рядом окажется кто-то, кто успеет подхватить тебя.

– Я думала, ты скажешь: если пообещаешь, что и в этот раз не сдашься…

Виктор смотрит на меня. В его глазах появляется горечь.

– Слишком важное обещание, – говорит он, качая головой. – Слишком… сильное. Такие обещания можно давать только самому себе.

# Глава 12

«Свободный день», – гласит объявление на стенде с расписанием. Из разговора во время завтрака узнаю, что занятия отменили из-за того, что сегодня весь старший состав Корпуса задействован в тренировочном бою на поверхности.

Поверхность.

Это слово пробегает мурашками по спине. Может быть, скоро, совсем скоро я окажусь там. Альма говорила, что финальное испытание, которое определяет выпускную оценку отряда, проходит на поверхности. До нашего выпуска осталось всего три месяца.

Три месяца – это совсем немного. И это целая вечность.

Виктор вовремя напомнил мне, что я не привыкла сдаваться. Мысль покинуть Корпус была малодушной, и я должна сделать все, чтобы от нее избавиться. Есть множество причин пройти этот путь до конца: отряд, который поверил в меня, Кондор, который тоже поверил в меня, Берт, который зашел слишком далеко, пытаясь меня защитить… Забавно, насколько причины остаться в Корпусе сходны с причинами того, почему мне хотелось его покинуть.

Все зависит от угла зрения.

А еще есть последняя просьба Гаспара, о которой мне должен был напоминать гепард. Наверное, я слишком давно не надевала боевую форму.

Привыкнуть к рендеру, научиться стрелять хотя бы сносно, пройти выпускные испытания, не отправив отряд на Второй круг, получить распределение в отряд зачистки… Об этом говорила Солара и шептал мне на ухо Берт, именно это подразумевал Виктор, напоминая, что я никогда не опускаю руки. Вот только ни Виктор, ни Берт, ни Солара не знают, что моя роль предопределена. Я должна пойти в числе первых, как разведчик-диверсант. Та к решил Стратег. Человек, которому не способен перечить даже Министр. Он взялся за мою подготовку и не отказался от этой затеи, даже когда увидел, какие у меня проблемы со стрельбой, – а это значит, что я в любом случае пойду как диверсант. Других вариантов нет. Об отряде зачистки, для зачисления в состав которого нет необходимости в Подтверждении, можно даже и не думать.

Будь что будет. Виктор помог мне понять, что я не могу просто взять и все бросить. Пока что подходит и этот план. Привыкнуть к рендеру, научиться стрелять…

Нужно хотя бы попытаться. Я должна попытаться.

Я понимаю, что вышла к Просвету, когда на моем пути возникает знакомая решетчатая дверь со считывателем. Секундное размышление – и я открываю дверь с помощью браслета. «Свободный день». Можно позволить себе прогуляться.

На всех уровнях Корпуса многолюдно. Капралы, командоры, седовласая Справедливость и ее Помощники… Опершись на перила, я наблюдаю за последними приготовлениями. Повсюду профайлеры – видимо, перед отправкой на поверхность проводилась какая-то проверка. С каждым днем обучения в Корпусе встречаю их все чаще. Последняя тренировка в Большом зале прошла в присутствии трех наблюдателей в белых одеждах. Они всегда где-то рядом и в столовой, и во время тренировок… Не удивлюсь, если однажды обнаружу профайлера на диване в общей комнате нашей казармы, выйдя ночью попить воды… хотя нет, пожалуй, я сделаю все, чтобы оказаться как можно дальше от профа. Несмотря на то, что Виктор помог мне освободиться от внутренней отравы, я все равно стараюсь во время занятий сохранять с ними дистанцию, избегать седовласых. Мало ли что. Не горю желанием еще раз увидеть изолятор Справедливости.

Короткий звуковой сигнал: пора идти наверх. Уровни Корпуса пустеют, словно по волшебству. И только профайлеры не торопятся – им незачем. В двадцати метрах от меня стоит небольшая группа профов. От нее отделяется девушка и проходит к перилам. У меня внутри все замирает. Расстояние не мешает мне ее узнать.

Она присутствовала на моем вступительном тесте.

– Всегда было интересно, что творится у них в голове, – вдруг раздается рядом голос Кондора, и я чуть не подпрыгиваю на месте от неожиданности. – Это Агата, кстати, – кивает он на профайлера, и мой взгляд возвращается к девушке с седыми волосами.

– Это она решила направить меня прямиком в курсанты, – зачем-то говорю я Кондору, который становится рядом, опираясь на перила.

– Сочувствую, – хмыкает он. И продолжает: – Не хотел бы я оказаться с ней за одним столом. Агата сильная. Видел как-то допрос одного сомнительного паренька – так она его наизнанку вывернула. Ревел, как младенец, успокоить не могли.

Я невольно вздрагиваю. Со дня собеседования со мной по поводу приема в Корпус прошло уже несколько месяцев, но воспоминания о том дне не тускнеют нисколько. Агата видела меня, и где-то в глубине ее памяти осталось мое отражение, знание о том, каково это – быть мной.

Но Агата из моего воспоминания совсем другая. Она пустая, в ее глазах нет жизни. Девушка, которая сейчас стоит у перил, выглядит всего лишь отстраненной. На ней длинный, слишком большой для нее, пушистый белоснежный свитер. Седые распущенные волосы крупными волнами обрамляют ее лицо, Агата смотрит куда-то вверх, запрокинув голову и даже приоткрыв рот.

И правда, что творится у нее в голове?

Проследив за взглядом Агаты, я понимаю, что она смотрит на потолок Просвета, закрытый сегодня щитом. Невольно вздыхаю.

Потерпи, Арника. Всего три месяца – и увидишь небо. Чем не еще одна причина задержаться в Корпусе?

Зачем вообще потребовалось делать этот прозрачный потолок, если его почти все время держат закрытым?

– Потому что мы делаем вид, что никого нет дома. На всякий случай, – говорит Кондор, когда я произношу вслух свой вопрос.

Я замечаю, что это «окно в небо» делает наш бункер уязвимым, и Кондор со смехом говорит, что мое обучение в Корпусе дает о себе знать.

– Но ты ошибаешься, – продолжает он. – Согласно техническим описаниям бункера, купол Про све та, наоборот, чуть ли не самая прочная его часть. – Запрокинув голову, он смотрит туда же, куда и я. – Над ним работали несколько лет, представляешь?… Те, кто его создал… Они просто не могли позволить себе расстаться с небом, – прибавляет Кондор непривычно мягким голосом. – А вот мне пришлось, – не сводя взгляда с потолка, заканчивает он на выдохе, едва слышно, и я вспоминаю, что говорил мне Виктор.

Кондор – бывший летчик, птица, вырванная из своей стихии. Вот откуда такая тоска в его взгляде, устремленном вверх.

– Вы же сегодня могли пойти наверх, вместе с остальными, – говорю я и тут же осознаю, что говорю со Стратегом. – Ведь вы можете увидеть небо в любое время, разве нет? – Поворачиваюсь к Кондору лицом. – Вам же не требуется разрешение, чтобы выйти на поверхность.

Кондор опускает голову, переводя взгляд на меня. Он смотрит так, словно не может сообразить, кто перед ним, словно впервые меня видит.

– Это не мое небо, – медленно говорит он, и странная жалость проскальзывает в его взгляде. – Мое небо было синим. Синим и… – Его глаза вновь возвращаются к потолку Просвета, – бесконечно прекрасным.

Я застываю. Любые слова сейчас будут лишними. Но Кондор сам нарушает затянувшуюся паузу.

– А ведь ты тогда угадала про тюрьму, пташка, – говорит он, по-прежнему глядя вверх. – Хочешь знать, как я там оказался? Семь лет в антитеррористическом отряде, помнишь? – Дождавшись моего кивка, он продолжает: – На очередное задание нас отправили с заведомо ложной информацией. Едва выкарабкались, двое тяжело раненных, один позже умер в больнице. Поэтому я нашел того, кто отвечал за эту операцию, и мы… обстоятельно побеседовали. Кажется, мои манеры пришлись ему не по душе, а сотрясение и сломанные ребра испортили весь отпуск; он воспользовался связями, и против меня шустро сфабриковали какое-то дело, настолько нелепое, что… – Кондор разводит руками. – И что ты думаешь? Я рисковал жизнью ради блага Арголиса, и меня же упрятали в тюрьму, на каких-то полтора года, но все же… Это как пощечину получить! – сердито восклицает он. – И вроде не больно, но чувствуешь себя при этом паршиво.

– Вы же могли рассказать правду, – осторожно замечаю я.

– А еще я мог шантажировать мое руководство, которое с такой легкостью закрыло глаза на случившееся, и мы бы все пошли ко дну с этим кораблем, – криво ухмыляется Кондор. – Да после семи лет работы с засекреченной информацией я мог шантажировать кого угодно, но знаешь что? Мне это было уже не интересно. Я… разочаровался. Поэтому когда ко мне в тюрьму пришел человек и предложил освободить меня, вернуть в отряд, я отказался, сказал, сами разгребайте все это дерьмо, с меня хватит, мне и за решеткой неплохо, а сам спать почти не мог! – Он хмыкает. – Тесная камера, в которой даже окон не было – и это после бескрайнего неба… Было тяжело. Казалось, что стены сжимаются вокруг меня, что не хватает воздуха. – Кондор передергивает плечами. – Не самые приятные ощущения. Мне и здесь-то тошно просто потому, что тут слишком тесно… Я помню тот день, когда вышел из тюрьмы и снова мог дышать свободно… Я понятия не имел, что со мной будет дальше.

– И что же было дальше? – спрашиваю я и тут же жалею об этом, потому что Кондор напрягается.

– Эпидемия, – отвечает он ровным голосом. На его скулах на мгновение проступают желваки. – В тот же день, когда меня выпустили, вирус, созданный Турром, поразил первых детей. Отряд не справился. Не смог предотвратить угрозу, не смог остановить распространение… Оказывается, когда я отказался к ним вернуться, половина моих ребят сделала то же самое. Иногда я думаю, что бы было, если бы я согласился, если бы наш отряд остался в прежнем составе, может, мы бы смогли не допустить этот кошмар, устроенный Турром… – Кондору не удается подавить тяжелый вздох. – Выйдя из тюрьмы, я был свободен всего семь дней, но это была совсем невкусная свобода. Город был охвачен паникой, вирус распространялся стремительно. Здоровых детей изолировали в научном центре, там же велись разработки вакцины… А у того парня, который погиб на задании, осталась жена с ребенком. Ребенок был уже заражен, но еще держался. Я хотел помочь, отправился в научный центр, чтобы узнать, нет ли у них хотя бы пробного варианта вакцины… Там меня и застала новость о том, что на Арголис совершено нападение. Пришлось взяться за привычное дело, и мы с Министром разработали план эвакуации.

Кондор не просто Носитель Знания. И не просто Стратег – он тот, кто привел нас сюда. Вот почему его мнение так важно. Остается только один вопрос. И я его задаю:

– Откуда вы знали про это место?

– Уже бывал здесь прежде, – хрипло произносит Кондор, и я понимаю: вот оно, самое болезненное воспоминание. Но его лицо вдруг озаряется. – Кондор – это ведь даже не имя, – продолжает он после небольшой паузы, и я успеваю заметить на его лице мгновенную улыбку. – Это мой позывной. Я был даже младше тебя, когда отношения между Арголисом и Турром испортились окончательно. Мы знали, что война близко, и готовились к ней. Наши ученые совершенствовали имевшуюся технику, пытались изобретать новое оружие… Турр делал то же самое. А я увидел, как собирают один из экспериментальных истребителей, и понял: хочу летать. – Он вновь улыбается своему воспоминанию. – И пошел в летчики. Нас готовили быстро – война стояла на пороге, да и немного нас было, даже двух десятков не набралось бы, но больше и не требовалось. И я летал на том истребителе, – голос Кондора становится прерывистым, – столько летал… Он был совсем небольшой, но такой быстрый, такой маневренный и послушный…

Он замолкает. Взгляд его все еще прикован к потолку Просвета, но я знаю, что сейчас он видит нечто другое.

– И бесконечная небесная синева… – говорит Кондор, и странная в своей безмятежности улыбка застывает на его лице. – Настоящая эйфория, которая стала неотъемлемой частью моей жизни… Впрочем, полет и был моей жизнью. Все, кроме неба, утратило свое значение. Все, – он закрывает глаза, – даже начало войны.

Он опускает голову, его глаза все еще остаются закрытыми.

– Мы совершили всего девять боевых вылетов. У Турра самолетов было раза в три больше, но все – восстановленное старье, с нашими им было не сравниться… А потом погиб Терраполис, и… все сравнения потеряли смысл. А я потерял свое небо, – хрипло говорит он, и его голос наполнен страданием.

В Школе, на уроках истории, нам описывали последний день той войны между Арголисом и Турром. День гибели Терраполиса. Все началось с того, что исчез канал связи между городами. Последнее сообщение, которое и перегрузило систему связи, уничтожив ее, содержало вирусную программу. Эта программа подняла заграждения вокруг города и активировала все защитные экраны и фильтры. Когда до Арголиса добралась Волна, мы об этом даже не узнали. Наш город оказался полностью заблокирован на двое суток, отключить защиту не получалось, и сначала все подумали, что это атака Турра. Но потом удалось ненадолго восстановить связь с Турром, и оказалось, что у них происходило то же самое.

А на следующий день небо окрасилось в красный цвет и воздух стал ядовитым. Но мы были защищены и поэтому выжили.

Погибая, Терраполис спас всех нас.

– Когда шла война, – снова заговаривает Кондор, – наверное, я даже не осознавал, что происходит. Я был счастлив, потому что мог летать. Стреляли в меня – я стрелял в ответ. У Турра были неповоротливые самолеты, легкая добыча. Многие пилоты успевали катапультироваться… Воздушные поединки напоминали игру. А когда небо покраснело, ни один самолет больше не смог подняться в воздух. Двигатели стали глохнуть из-за процина, который, как оказалось, вступает в реакцию с топливом. С наземным транспортом было то же самое, поэтому для того, чтобы тогда добраться до Терраполиса, нам пришлось собрать все, что ездило на электричестве. Мы выдвинулись, как только удалось вернуть контроль над защитной системой города, нам предстояло выяснить, что произошло… Уже на подходе к городу мы встретили колонну из Турра, солдат, с которыми еще вчера воевали. То, что мы увидели в Терраполисе… После этого ни о какой войне не могло и речи идти. Сожалеть, что мы натворили, было поздно. Целый город погиб. Мужчины, женщины, дети – Волна никого не пощадила. Вся восточная часть Терраполиса, где находилась электростанция, снабжавшая город энергией, была разрушена полностью. Когда все рабочие погибли, производственный процесс остался без контроля, станция взорвалась, а использовавшийся экспериментальный источник энергии навсегда отравил воздух. Несколько тысяч тел оставалось под завалами… Мы их не стали разбирать, это было опасно из-за смертельной концентрации процина там… Но остальные… Взгляд Кондора – застывший, невидящий.

– В тот день был какой-то праздник, и Луч собрал почти всех жителей города. Это центральный проспект Терраполиса, широкая и бесконечно длинная улица. Там мы их и нашли. Мы должны были что-то сделать с умершими, нельзя было оставить их тела так, без погребения, это не по-людски… Но что мы могли поделать с тремя миллионами мертвых тел? Мы не могли все бросить, оставить их гнить, но и похоронить как полагается тоже не могли…

– Хватит, – выдыхаю я.

Он должен замолчать. Он должен замолчать сейчас же.

Но он меня не слышит. Сейчас он там, наверху.

– И мы… сжигали их. Но были люди, которые не пошли на праздник, остались дома, где их и застала Волна, а здесь такие высокие дома, каждого мертвеца на улицу не вытащишь… – Кондор запинается, и странное, неуместное удивление отражается на его лице, когда он продолжает: – Мы ходили по домам с биосканерами и тех, кого находили, сжигали в собственной ванне, это было единственное…

– Хватит! – в ужасе кричу я, и Кондор замолкает, но уже слишком поздно.

– Это было единственное… что мы могли сделать… для них… – едва слышно заканчивает за него женский голос.

В метре от него стоит Агата.

– Они страдали, – говорит Кондор безжизненно. – Положение тел… оно говорило…

– Что смерть была мучительной, – голос Агаты становится громче. – Арника, отойди…

– …как можно дальше, – заканчивает фразу Кондор внезапно севшим голосом. – Иначе она зацепится за нас обоих. А я-то думаю, чего это меня на такие откровения потянуло…

Мне удается сделать лишь пару шагов. Странное оцепенение сковывает тело.

Кондор поворачивается к Агате, шагает в ее сторону, но девушка резко отшатывается от него, отступая назад.

– Все мертвы… все они мертвы… – сбивчиво бормочет она, запустив пальцы в волосы. – За что?.. И я мог быть среди них… мы тоже могли погибнуть, мы все могли погибнуть… И некому было бы сжечь нас… некому… некому… никого не осталось… – Агата хватает воздух ртом, ее полный ужаса взгляд мечется из стороны в сторону, словно она не может понять, что происходит.

– Она не отпускает меня, – голос Кондора едва слышен. – Она держит слишком сильно…

На последней фразе тихие голоса Кондора и Агаты сливаются.

Я пытаюсь сосредоточиться, лихорадочно соображая, чем могу помочь Кондору, помочь им обоим… Можно попробовать ударом лишить сознания одного из них, но вдруг будет только хуже? Что делать?! Оглядываюсь по сторонам, но Просвет пуст. Здесь только мы трое. Некому прийти на помощь.

– Никто не заслужил такой смерти… Никто! – Лицо Агаты застывает. – Ребенок… Девочка… Девочка на руках солдата из Турра… Тоже летчик, я сбил его самолет, вот ирония… Он плачет… плачет… говорит, что должен был погибнуть вместе со своим самолетом… лишь бы не видеть… не видеть… – Она мотает головой, задыхаясь. – Не видеть! – отчаянно восклицает Агата, делая шаг назад.

Глубокий вдох. Ее взгляд застывает. Она высвобождает дрожащие пальцы из спутанных волос, опускает руки ниже, будто собираясь закрыть уши. Мгновение – и руки со скрюченными пальцами рассекают воздух, падая вниз, а лицо искажает страшная гримаса.

Агата кричит, и этот крик пронзает меня насквозь. Мне кажется, что я перестаю существовать на те мгновения, пока резкий звук ее голоса звенит в моих ушах, я растворяюсь в моих самых страшных воспоминаниях. Все, что терзает Агату, весь ужас увиденного ею выплескивается в этом крике, и этот ужас созвучен ужасу, застывшему внутри меня, похороненному глубоко в памяти. Я возвращаюсь к Гаспару, который вновь и вновь умирает у меня на глазах, и получаю освобождение лишь тогда, когда крик сменяется хрипом: захлебнувшись воздухом на вдохе, Агата падает как подкошенная, и Кондор едва успевает подхватить ее.

– Нет, нет, нет, – бормочет он, с ужасом глядя на девушку у себя на руках, – только не это… Кричи, – хлопает он ее ладонью по щеке, – пожалуйста, ты должна кричать… – Кондор поднимает голову, и, видя его лицо, я понимаю, что его страх вызван уже не воспоминаниями, а тем, что происходит сейчас. – Она должна кричать! Если кричишь – не так больно… Только так она может пережить то, что видит, освободиться… – Он вздрагивает, запнувшись, и страх сменяется выражением детской растерянности. – Мы… сделали это с ними… мы почти сделали это с собой… – произносят они с Агатой вместе, после чего девушку охватывает сильная дрожь, а Кондор вновь поворачивается ко мне. Его лицо в слезах. – Она застряла в моем воспоминании, – говорит он севшим голосом. – Она не справится. Я… убиваю ее.

– Они горят… – Агата задыхается, произносить слова ей все труднее. – Они горят… Я вижу, как они горят, десятки, сотни тел, их так много… на мне фильтр от процина, я не могу, не могу чувствовать этот запах, но я чувствую его… И звук… треск… шипение… Я не могу, не могу…

– ЗАТКНИСЬ! – кричу я во всю силу легких, надеясь на чудо.

И это помогает – и Кондор и Агата смотрят на меня одинаково ошеломленно.

– Что ты себе…

Единственный шанс спасти их, спасти обоих. Почему-то я знаю, что, если сейчас по вине Кондора Агата погибнет, это его уничтожит. Он просто не сможет идти дальше.

– Небо, Кондор, – мой голос охрип. – Покажи ей свое небо.

Агата замирает на вдохе. Ее взгляд застывает, лицо расслабляется. Робкая, неуверенная улыбка, которая становится все шире. И это самая чистая, самая прекрасная улыбка, какую я когда-либо видела. Глаза девушки светятся счастьем. Кондор несмело улыбается ей: смотри, смотри… Агата тянется рукой к его лицу, ее ладонь касается его щеки – и тут же, спустя мгновение, безвольно соскальзывает. Девушка обмякает на руках у Кондора, который держит ее так, словно во всем мире у него не осталось никого дороже.

– Она спит, – шепчет он, продолжая улыбаться сквозь слезы, касаясь ее шеи и осторожно поправляя упавшую руку. – Она жива, просто спит. Она жива, жива… – повторяет он вновь и вновь.

Колени подгибаются, и я бессильно опускаюсь на пол. Нас окружают люди – Смотрители, медсестры…

Она жива.

# Глава 13

Берту больше не снятся кошмары. Зато, кажется, теперь их вижу я – мальчик спрашивал, почему я плакала во сне. Я сказала, что, проснувшись, не смогла вспомнить, что снилось, и это почти правда, ведь в памяти остались только седые волосы и бесконечный крик.

Бесконечный крик и слезы на лице самого сильного человека из всех, кого я знаю. И я плачу вместе с ним.

Даже во время тренировки в Большом зале я не могу перестать думать о том, что произошло в Просвете, хотя именно сейчас мне требуется максимальная сосредоточенность. Раньше мы уже отрабатывали здесь сценарий освобождения пленника, и нашему отряду даже удавалось получить бонусные баллы – но в прошлые разы мы были «охраной», теми, кто пленника удерживал. Сегодня же наша очередь освобождать, и буквально все идет не так, как надо.

В этот раз в роли пленника Берт. Его держат на восьмом этаже жилого здания, которое доверху заполнено «охраной». Охрана состоит из двух отрядов, всего шестнадцать человек, а у нас отряд даже неполный, без одного человека… И мы работаем без какой-либо связи, в режиме полного молчания.

Мне, Рицу, Клоду и Юну удается добраться до Берта, даже получается освободить его – но мы попадаем в ловушку, и нам приходится разделиться. Мы с Клодом решаем отвлечь на себя часть «охраны», договорившись встретиться с остальными этажом ниже, но все выходит не так, как мы запланировали.

Я осталась без оружия, а Клод…

Клод погиб.

Выстрел в голову. Рендер действует по правилам реального мира. Если тебе выстрелили в ногу – это больно, но, если выстрел не задел артерию и ты можешь хоть как-то двигаться, у тебя есть шанс продержаться до конца программы. Если пуля попала в живот – ты медленно умираешь от потери крови. Но если в голову или в сердце – мгновенная смерть. Хоть она и длится только до завершения рендера, говорят, ощущения просто отвратительные. Кроме того, смерть в рендере влечет за собой большой минус в баллах. У меня и так неважная сумма из-за проблем со стрельбой, но я уже пообещала себе постараться исправить это, приложить максимум усилий, чтобы не отправить свой отряд на Второй круг.

Поэтому сегодня мне нужно сделать все, чтобы остаться в живых. Я должна продержаться до завершения сценария, чего бы мне это ни стоило.

Пистолет остался где-то далеко позади. Я выстрелила из него только раз – и попала. Паника накрыла меня, едва я увидела, как покачнулся подстреленный мною «охранник», но это был не тот безотчетный, неудержимый страх, какой прежде охватывал меня во время стрельбы. Искреннее удивление во взгляде «охранника», то, как он схватился за бок и осел на пол – на мгновение я увидела в нем Гаспара, услышала эхо крика Агаты, вернулась в разворошенные ею воспоминания, и это мгновение подарило второму «охраннику» возможность обезоружить меня, а потом к нему на помощь подоспели еще трое. Пришлось спасаться бегством.

У здания сложная планировка, и я петляю по бесконечным коридорам, пытаясь запутать моих преследователей. Все, что мне нужно, – продержаться до тех пор, пока Берта не выведут из здания, – рендер закончится с выполнением миссии. Конечно, это не станет победой нашего отряда – как минимум один из нас погиб, а я не успела вовремя покинуть вражескую территорию, что тоже приравнивается к потере, но при этом баллов минусуется почему-то намного меньше. Чистая победа – это когда и отряд цел, и пленник свободен.

Возможна ли она вообще, чистая победа?

Я слышу отдаленный звук шагов. Двое. Идут не быстро – значит, не знают наверняка, что я здесь…

Завернув за угол, я застываю.

…или же они просто уверены, что мне некуда деваться.

Коридор заканчивается тупиком.

Три двери. Толкаю одну, другую, но это бесполезно. Скорее всего, они никуда и не ведут, вряд ли рендер настолько детальный… Но третья дверь подается, и я осторожно проскальзываю внутрь помещения, прикрывая ее за собой и, лихорадочно озираясь по сторонам, пытаюсь подавить стон разочарования.

Замечательно, Арника. Ты сделала невозможное, прошла Бешеную Пляску, запомнив четыре сценария, – но не смогла запомнить схему здания и вовремя понять, что тебя загоняют в тупик.

Спрятаться негде – здесь лишь голые стены, два стула и массивный стол на ножках, придвинутый почти вплотную к окну. Шаги приближаются, меня вот-вот обнаружат…

Окно.

Оно застекленное – но, когда пробую прикоснуться к стеклу, рука проходит сквозь него. Всего лишь иллюзия. А вот стол настоящий.

Сделав пару шагов в сторону от двери, я отцепляю от пояса карабин, за которым тянется страховочный трос, и швыряю его под стол. Автоматический карабин сам цепляется за дальнюю ножку стола.

Шаги слышны уже у двери. Больше нет времени.

Запрыгнув на стол с разбега, я перешагиваю через подоконник. Мгновение полета – и я больно ударяюсь о стену, повиснув на тросе, в тот самый миг, когда дверь открывается. Я замираю. Хоть бы звук удара не был таким громким, каким он мне показался, хоть бы они его не расслышали…

Я слышу шаг, затем второй, третий – потом звук закрывающейся двери. Выдох облегчения. Не расслышали. Осмотревшись по сторонам, я понимаю, что если спущусь еще на метр, то смогу попасть в оконный проем этажом ниже. Сценарий все еще продолжается, а это значит, что Берт, к сожалению, до сих пор не покинул здание. Но в продолжении сценария есть и обнадеживающий момент, а именно: «охрана» еще не вернула «пленника». Рендер отключается и в том случае, если миссия уже провалена. Возможно, остальные члены моего отряда здесь, на седьмом этаже, ждут меня, или им нужна моя помощь…

Точно. Седьмой этаж. Я же вишу между восьмым и седьмым этажом, и это достаточно высоко, чтобы… Судорожно сглотнув, приказываю себе успокоиться. Сейчас я упрусь ногами в стену, а затем осторожно спущусь еще на метр, выпуская трос понемногу… Не надо, не смотри вниз, успокойся, дыши глубже…

То, что я не успеваю опустить руку на пояс, чтобы нащупать пластину механизма, выпускающего трос, спасает мне жизнь.

Потому что, падая, я каким-то чудом успеваю ухватиться за подоконник.

– Помогите! – кричу я что есть силы. – Кто-нибудь!

Выступ совсем небольшой. Попробую подтянуться и забраться в окно – сорвусь вниз. Я пытаюсь нащупать ногами хоть какую-то опору, но поверхность стены ровная, опереться не на что… Я не должна была сорваться, не должна, я же все сделала правильно, трос должен был выдержать мой вес, и в комнате не было ничего острого, что могло бы его разрезать… Я обмираю, чувствуя, что левая рука начинает скользить.

– Помогите! – кричу я еще раз, и тут меня настигает страшное понимание. Тот, кто зашел в комнату, мог заметить трос и отцепить карабин. Возможно, он до сих пор там, возможно, он сейчас слышит меня.

– Арника? – раздается почти рядом голос Берта, и у меня все внутри сжимается от ужаса.

Только не Берт, только не сейчас, он не должен, не должен этого видеть!

– Где остальные? – Там, где-то рядом с мальчиком, должны быть Юн, Риц… Долго мне так не продержаться, левая рука уже почти соскользнула с выступа.

– Расчищают дорогу, – отвечает Берт, и мое сердце замирает на пару мгновений. Только не это. – Где же ты? – звучит растерянный голос мальчика.

Только не подходи к окну, пожалуйста, Берт, не подходи…

– Держись! – слышу я в правом наушнике взволнованный голос Виктора. – Я уже отправил к тебе остальных курсантов, они идут, держись, Арника!

Берт выглядывает из окна в ту самую секунду, когда моя левая рука срывается с подоконника.

– Арника! – Его отчаянный крик бьет по ушам, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть страха Берта, потому что мне самой сейчас страшно как никогда. – Рука! – кричит он. – Дай мне левую руку! Я вытащу тебя!

Он не понимает, не хочет понимать, что не в силах меня удержать.

– Они на подходе! – голос Виктора срывается, он почти кричит. – Семь секунд!

Открыв глаза, я понимаю, что у меня нет и секунды. Пытаясь дотянуться до меня, Берт слишком сильно высунулся из окна.

Из нас двоих только у меня есть шанс выжить при падении с такой высоты.

Все будет хорошо, Берт.

На выдохе я расслабляю все тело, и подоконник выскальзывает из-под моих пальцев.

* * *

Боли нет, есть только туман, который окутал меня плотным облаком. И звук, странный, раздражающий, будто кто-то размеренно-неторопливо постукивает ногтем по стеклу. Туман милостиво позволяет мне приоткрыть глаза, и я уже заранее знаю, что увижу, потому что узнала этот звук, вспомнила его…

Механические часы в деревянном корпусе на белой стене. Я уже была здесь, я вернулась туда, откуда начинала свой путь. Здесь я приняла важнейшее решение – присоединиться к Корпусу…

Осознание произошедшего наваливается на меня, вытесняя все остальные мысли. Берт тоже мог упасть.

Я пытаюсь приподняться, но у меня не получается, тело не слушается, удается лишь повернуть голову в другую сторону.

– Тише, тише, – слышу я чей-то голос. – Вам сейчас лучше не двигаться.

Перед глазами все расплывается, я вижу лишь силуэт говорящего. Хочу спросить, что с Бертом, но из моего рта вырывается лишь сдавленный стон.

– Не надо, – продолжает увещевать голос, – не пытайтесь сопротивляться действию лекарств.

Я собираюсь с силами, и с третьей попытки мне удается прохрипеть имя.

– С Бертом все в порядке. Засыпайте.

Я должна видеть Берта, я нужна ему, прямо сейчас, потому что он не может быть в порядке… Я помню его взгляд, полный ужаса, – мальчик хотел вытащить меня, он верил, что сможет удержать меня, хотел в это верить. А потом я сорвалась на его глазах, он видел, как я падаю, и теперь думает, что это он позволил мне упасть, не смог спасти…

– Спите, – голос смягчается. – Вы его увидите, но сейчас вам нужно поспать.

Я позволяю туману вновь сгуститься вокруг меня, но перед тем, как в нем растворяются мои мысли, я понимаю, что у меня все-таки получилось. Я сделала это. Я осталась в живых.

Часть V. Пациент

# Глава 1

– Ей повезло, – голос, тот самый, принадлежащий размытому силуэту, прорывается в мой сон. – Для падения с четырнадцати метров… травмы и вовсе незначительны.

– Но почему она так долго спит?

А вот обладателя этого голоса я знаю. Здесь Виктор, и он волнуется за меня, так сильно – интонации выдают его беспокойство…

Я открываю глаза и тут же щурюсь – белые стены кажутся слишком яркими.

– Там было… – Приходится прокашляться, потому что голос звучит, как дверной скрип. – Там же точно не четырнадцать… больше… седьмой этаж.

Чей-то выдох облегчения.

– Я сократил высоту здания. – Виктор стоит, прислонившись к дверному косяку. Он пытается улыбаться, но я вижу, как его губы нервно подрагивают. – Единственное, что смог сделать, пока Берт пытался тебя вытащить.

– Заблокировал вестибулярный аппарат? – догадываюсь я.

Виктор кивает. Если бы я почувствовала, как здание опускается вниз, – сорвалась бы в тот же миг от испуга.

– Я же говорил, что не всегда успею тебя подхватить, – едва слышно говорит он, скорее для себя.

Я оглядываюсь по сторонам. Даже кровать та же самая, что и в тот день, когда я решила пойти в Корпус.

– Вот и состоялось наше знакомство. – «Константин» – написано под эмблемой, нашитой на карман жилета доктора, который стоит напротив моей кровати. – В прошлый раз вы почему-то решили меня не дожидаться.

Я смотрю на него, отстраненно отмечая, что нетиповая одежда выдает его принадлежность к элите Свободного Арголиса. Но он молод, на вид не старше двадцати пяти – двадцати семи – значит, передо мной один из первых Ускоренных, сын одного из представителей Нулевого поколения. Носитель Знания, конечно же.

– Не могу вспомнить, как сюда попала, – признаюсь я. – Опять. Последнее, что помню, – выдох, контакт с землей, перекат в группировке… чтобы смягчить удар при приземлении. – Мой голос постепенно обретает силу. – И больше ничего.

– А ничего и не было, – пожимает плечами доктор. – Вы потеряли сознание сразу после приземления, не без помощи Виктора. Ему пришлось отключить вас, лишить сознания через рендер, чтобы вы не пытались подняться самостоятельно, сказал, с вас станет… – Он поворачивается к Виктору. – Поэтому она долго не могла проснуться. Анестезия наложилась на воздействие рендера.

– Ты слишком громко сказала, что хочешь уйти из Корпуса, – замечает Виктор. Константин после этих слов отходит к своему рабочему столу, делая вид, что ничего не слышит, а Виктор садится на край моей кровати.

– Только не смейся, – говорю я в надежде, что он улыбнется хотя бы на мгновение. – Сейчас я больше всего хочу остаться. Но… что со мной? – спрашиваю я, внутренне сжимаясь от страха в ожидании ответа. – Я… Я не чувствую своих ног.

– Это анестезия, скоро ее действие ослабеет, – сообщает Константин, вновь подходя к моей кровати. – Ряд мелких травм, серьезной угрозы не представляют, но еще… – Он опускает на меня глаза, и я вижу в них сожаление. – Сломаны лодыжки обеих ног, со смещением. – Заметив мой панический взгляд в сторону ног, которые прикрыты одеялом, доктор тут же добавляет: – Я уже все вправил и зафиксировал. Поставлю на ноги примерно за месяц. Быстрее не выйдет, это и так с использованием интенсивных методов…

– Никаких интенсивных методов! Ей на этих ногах еще целую жизнь ходить. – Виктор оборачивается, услышав голос разъяренного Кондора, появившегося на пороге медблока. – Все вон!

Виктор встает, не сводя с меня взгляда. Я успеваю перехватить его руку, почувствовать, как сильно она дрожит, и слегка ее сжать.

– Я не сдамся, – говорю я одними губами, чтобы только он понял меня. Он должен знать.

Виктор замирает неподвижно, от удивления его глаза округляются, и я невольно улыбаюсь. Затем он едва заметно кивает, принимая мое обещание. «Я и не сомневался», – читаю я в его глазах.

Он знал – но не ожидал, что я скажу об этом ему.

Я отпускаю руку Виктора и наблюдаю, как он уходит.

– Тебя, доктор, тоже касается, – говорит Кондор, заметив, что Константин никак не отреагировал на его слова.

Пожав плечами, Константин нажимает кнопку на моей кровати, и она приподнимает меня, переводя в полулежачее положение.

– Наш набор выпускается через три месяца, – стараясь не смотреть на Кондора, тихо говорю я, когда дверь медблока закрывается. – Я еще успею вернуться в отряд.

– Ты отстранена от обучения. Пойдешь в новый отряд, с последним набором, – заявляет он, и эти слова звучат для меня как приговор.

– Я же могу посещать теоретические занятия, а остальное наверстаю через месяц, когда вылечусь… Мои руки в порядке! – отчаянно вскрикиваю я. – Вы все еще можете учить меня стрелять!

Я не готова расстаться со своим отрядом, только не теперь, когда приняла решение идти до конца, сделать все, чтобы не подвести остальных, не подвести Солару…

Я слышу, как Кондор с шумом втягивает воздух носом, и обреченно закрываю глаза. Наверняка сейчас будет кричать. И так и происходит.

– Ты чем вообще думала, когда в окно прыгала, не закрепившись, как следует? – набрасывается на меня Кондор. – Для чего было так рисковать? Чтобы попытаться сохранить какие-то несчастные баллы?! Никакие баллы не стоят такого риска, не стоят твоей жизни!

– А что стоит? – тихо спрашиваю я, и он застывает. Я поднимаю на него глаза. – Когда мы окажемся там, в Арголисе, когда все уже будет по-настоящему – как понять, что стоит твоей жизни, а что нет?

Покачнувшись, Кондор делает шаг назад. Его лицо меняется уже знакомым мне образом: все эмоции исчезают в одно мгновение.

– Я слишком много поставил на тебя. Я потребовал от тебя слишком многого, и сам не заметил, как… как передавил тебя. – Он жестко проводит ладонью по волосам. – Если ты в своих мыслях допускаешь, что можешь не выжить, ты не выживешь. – Он старается говорить ровно, но я слышу в его голосе с трудом скрываемое отчаяние. – Если каждый из вас будет готов с такой легкостью расстаться со своей жизнью, наше возвращение не будет иметь никакого смысла. Мы идем туда для того, чтобы вернуть в свой дом мирную жизнь, вернуть ее себе и другим.

– Мирная жизнь – это то, от чего вы сбежали в антитеррористический отряд? – говорю я, понимая, что перехожу все границы, но уже не в силах сдержаться.

Кондор выпрямляется, и на его лице появляется легкая улыбка, которая при всей ее неуместности выглядит абсолютно естественной.

– Тебе запрещено покидать этот уровень, пока твои ноги не окажутся способны выдержать ту нагрузку, с какой мы работаем, – говорит он уже совершенно спокойно. – Это два с половиной месяца лечения как минимум. Вздумаешь высунуть нос преждевременно – будешь исключена из Корпуса.

Я приподнимаюсь и размыкаю губы, намереваясь высказаться, но Кондор меня опережает.

– Да, догадка верная, – голос становится резким, глаза сужаются. – Запираю тебя здесь, как в тюрьме. Как раз будет время для размышлений.

Развернувшись на каблуках, он покидает медблок, а я откидываюсь на подушках, чувствуя, как обжигают глаза наворачивающиеся слезы. Винить некого – я собственными руками зарыла себя так глубоко, как это только было возможно. Сиюминутное, малодушное желание, так опрометчиво высказанное вслух, исполнилось.

Будущее. Я уделяла ему слишком мало внимания. Только теперь я понимаю, что с момента смерти Гаспара я бежала, глядя только под ноги, и каждое мое действие было всего лишь вынужденной реакцией на происходящее. Я не задумывалась, что будет дальше, не пыталась предугадать возможные последствия; я не бежала к чему-то, а бежала просто потому, что должна была бежать; никогда не поднимая взгляда, чтобы посмотреть вперед, и потому даже не догадываясь о том, что все это время бегала по кругу.

И вот круг замкнулся. Медблок, откуда начался мой путь к Корпусу, только что стал местом, где этот путь закончился.

* * *

Простых курсантов, а не Стратегов и не командоров, перед которыми открыты все двери Свободного Арголиса, пускают ко мне только на следующий день. Едва дверь приоткрывается, в медблок пулей влетает Берт, тут же усаживается ко мне на кровать и с силой прижимается к моему плечу. Я улыбаюсь, понимая, что он бы хотел обнять меня, но боится, вдруг у меня что-то сломано. Осторожно высвободив руку, я обнимаю Берта, и он закрывает глаза, наконец облегченно выдохнув.

– Эй, – обращаюсь я к нему, но он даже не шевелится. Охнув – движение отдается болью в боку, – я поднимаю другую руку, чтобы погладить его по волосам. – Я в порядке.

– Тебя больше нет в списке нашего отряда. – Голос Паулы звучит растерянно. Она вошла вместе с Клодом и Альмой, а у двери остановилась Солара. – Остальных Константин не пустил, – прибавляет она, замечая мой вопросительный взгляд. – Но они тоже пришли.

– Что произошло? – заинтересованно спрашивает Клод. – Мы так и не поняли.

– Пыталась срезать дорогу, спуститься к вам побыстрее, – выдаю заранее заготовленную версию, которую, сам того не подозревая, подсказал мне Кондор. – Неудачно закрепила карабин, вот… он и раскрылся.

Берт прерывисто вздыхает под моей рукой.

– Как же мы теперь без тебя? Нас теперь семеро… – качает головой Альма.

Я пытаюсь улыбнуться.

– Зато снова четное число тех, кто может участвовать в спарринге. Во всем есть положительные стороны. И потом… – Я заминаюсь. – Без меня вам уже не грозит Второй круг.

– Она права. – Солара подходит ближе. – Как бы неприятно это не прозвучало.

– Эй, Арника! – возмущенно произносит Паула. Готова поспорить, если бы я не лежала полуживая, она с этими словами ткнула бы меня в бок. – Ты правда так думаешь о нас? Ты одна из нас, не забыла? И плевать на список! Мы не оставим тебя валяться здесь без дела.

Я невольно улыбаюсь, растроганная ее порывом.

– Кондор запретил мне…

Паула беспечно машет рукой:

– Покидать этот уровень. Мы в курсе, Солара уже рассказала. – Она наклоняется ко мне ближе и заговорщицки подмигивает: – Но тебе и не придется.

Берт отстраняется от меня и протягивает руку к Альме, которая передает ему сумку. Мальчик достает из сумки свой планшет.

– Держи, – говорит он, протягивая мне планшет, я же, пользуясь возможностью, рассматриваю его самого. Глаза подозрительно красные, но сухие, не плачет. Ты сильный, Берт. Пожалуй, даже намного сильнее меня. – Держи, – настойчиво повторяет мальчик.

– Добрался до отцовского планшета? – улыбаюсь я.

– Пусть побудет у тебя. – Берт шмыгает носом. – Тебе нужнее.

– А… – Слова находятся не сразу, я знаю, насколько ценна эта вещь для Берта, какое значение для него имеет. – А как же ты? – растерянно выговариваю я.

Берт неопределенно пожимает плечами и, ничего не ответив, вновь укладывается под мою руку.

– Мы будем приносить тебе весь теоретический материал с занятий, – начинает тараторить Паула. – Лекции, схемы, задачи по тактике, все дополнительные материалы, которые получится достать, Солара… – Паула запинается и мгновенно поправляется: – Капрал Солара обещала с этим помочь. Альма уже поговорила со своими девочками со склада, где она работала до Корпуса, и они нашли тебе кресло-каталку, представляешь, ты спокойно сможешь сама перемещаться по этому уровню…

– Постой, постой, – прерываю я ее. – Ничего не понимаю. Зачем мне это… кресло-каталка?

– Ты же не дослушала, – с упреком говорит Паула. И продолжает: – Объясняю: Берт, оказывается, дружит с Гектором, и он вчера попросил Гектора, чтобы тот попросил у Виктора, чтобы тот принес тебе те рендер-программы, по которым мы учились стрелять, когда были рекрутами, и чтобы он заодно нашел на этом твоем уровне компьютер, на котором эти программы можно запустить, тут по всему бункеру множество неиспользуемых помещений, которые вообще непонятно для чего нужны…

– Паула! – осуждающе окликает ее Альма.

Паула вздыхает:

– Отвлеклась. В рендере ты сможешь отработать навыки стрельбы. Кондор недолюбливает местные технологии, поэтому он стал учить тебя по-своему. Может, если начнешь все с начала, с самой простой рекрутской визуализации, то тебе будет проще… Так у тебя будет возможность вернуться к нам, когда вылечишься, – заканчивает она улыбаясь. – Ты почти ничего не пропустишь.

Я не знаю, что мне сейчас нужно им сказать. В горле ком, глаза предательски щиплет. Моему отряду понадобился всего один день, чтобы организовать все это, чтобы подарить мне шанс вернуться в Корпус, вернуться… К ним. Возможно, мне стоило оказаться здесь хотя бы для того, чтобы я наконец-то смогла увидеть, что у меня есть друзья.

Я ошиблась.

То, что я вновь оказалась здесь, – это не замкнутый круг, нет, это виток спирали, которая поднимается вверх, заходя на новый оборот.

Покашляв, Солара объявляет:

– Время. – И курсанты… нет, мои друзья начинают поспешно прощаться со мной, обещая зайти завтра и принести все, что нужно.

– Пойдем, Берт, – говорит Альма, но мальчик упрямо мотает головой. – Время посещения кончается. Мы придем к Арнике завтра.

Тяжело вздохнув, Берт отстраняется от меня и встает с кровати. Подхватив пустую сумку, он поворачивается ко мне и с грустью машет ладошкой; я машу ему в ответ.

Проводив его взглядом, Солара плотно прикрывает дверь за Бертом, а затем резко разворачивается ко мне.

– Карабин, говоришь, раскрылся? – недобро прищурившись, говорит она, и я тяжело вздыхаю. Вот знала же, что нашего проницательного командира не обмануть. Солара кивает, утверждаясь в собственном подозрении. – И как же все было на самом деле?

– Уходила от погони, сбилась с пути, свернула в тупик. Не хотела терять баллы, вот и решила… переждать за окном. – Отвечая, я понимаю, какой идиотской была эта идея, потому что она даже звучит по-идиотски.

– У Закара очень много друзей в Корпусе, – Солара пристально смотрит на меня. – Кто это был, видела?

Качаю головой:

– Нет, и я не уверена… Там же не было его отряда… А я действительно не проверила, не посмотрела, как закрепился карабин, – поясняю я. – Ножка стола могла быть слишком толстой, он мог сам соскользнуть, – заканчиваю не так уверенно, как хотелось бы, потому что знаю почти наверняка, что дело вовсе не в карабине, что Солара права.

– А что насчет твоего возвращения в отряд? – помедлив, спрашивает Солара. – Я… понимаю, что ты не хотела обижать остальных, отказываясь от их помощи…

– Я сделаю все, чтобы вернуться, – твердо говорю я.

– Я ведь не слепая, – говорит после небольшой паузы Солара. – Тот случай на тренировке Валентины… Я видела, как он на тебя повлиял. Обычно ты хорошо скрываешь то, что чувствуешь, но не в тот день. Я помню выражение твоего лица, когда я рассказывала про Подтверждение…

– Я с этим справлюсь, – отчетливо выговариваю я, но Солара лишь печально усмехается.

– Ты дорожишь отрядом, – вздыхает она, – я понимаю. Не хочешь нас подводить, но… Следующий набор курсантов, скорее всего, окажется последним. Их будут распределять только по отрядам зачистки.

Прикрываю глаза. Солара узнала о моем назначении.

– Там тебе не понадобится Подтверждение, – продолжает капрал, – ты же сама сказала, что не сможешь убить…

– Не смогу, – останавливаю я Солару, качая головой. – Я не смогу убить человека. Но… – Я поднимаю глаза на нее, – те, кто захватил Арголис, больше не люди. Те, кто для достижения цели выбрал своей мишенью беззащитных детей… кто осмелился растоптать Нерушимый пакт, нарушить мир, который дался ценой трех миллионов жизней, ценой страшной потери, одно лишь воспоминание о которой способно убить… – Эхо крика Агаты звучит у меня в ушах, и я судорожно сглатываю. – Они навсегда лишили себя права зваться людьми, – тихо заканчиваю я.

Солара долго смотрит на меня, затем кивает, едва заметно, словно соглашаясь с моими словами. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы прийти к этому; время – и Кондор, плачущий подобно ребенку над умирающей Агатой. Есть поступки за пределами человечности. И преступивший эту грань не должен остаться безнаказанным.

Каждый день, проведенный нами здесь, под землей, в безопасности, – это день, прожитый нашими близкими в Арголисе бок о бок с нелюдями, отвергшими принципы человеческой морали. И если я как-то могу помочь, могу увеличить наши шансы на победу – я сделаю все, что от меня потребуется.

– Понадобится помощь – обращайся. А я пока разберусь с тем, что произошло. – Голос Солары становится жестким. – Попробую узнать, кто мог…

– Нет! – вскрикиваю я, перебивая ее, и встречаю недоуменный взгляд. – Извините, капрал. Но… Пожалуйста, не надо, – я смотрю ей прямо в глаза. – Даже если это случилось из-за Закара. Не надо никаких разбирательств.

– Берт?

Я киваю:

– Он ведь тогда… Закар для него – болезненная тема. Берт только начинает приходить в себя, а если разбирательство начнется… Он… не должен чувствовать себя виноватым еще больше.

– Хорошо, – тоже кивает Солара. – Я поняла. Оставим все как есть… Вот только Берт больше не слышит крики Закара, – добавляет она со вздохом. – Теперь в своих кошмарах мальчик умоляет тебя дать ему руку.

# Глава 2

Колеса моего кресла мягко шуршат по бетонному полу. Я качусь по коридору, попутно сверяясь со схемой, которую мне оставил Виктор.

В тот день, когда сбежала из этого медблока, желая пойти в Корпус, я даже не обратила внимания, на каком уровне он расположен. Теперь знаю: это неиспользуемый технический уровень, расположенный непосредственно под жилым уровнем Нулевого поколения. Константин – как выяснилось, он главный врач Корпуса – оборудовал свой медблок именно здесь потому, что ему приходится постоянно отлучаться на жилой уровень. Он объяснил как-то скомканно, но, как я поняла, он наблюдает за каким-то своим родственником из Нулевого поколения, который страдает от тяжелого заболевания. Сейчас Константину опять пришлось уйти.

Мурашки пробегают по коже от осознания того, что сейчас я одна на всем уровне.

На схеме около десятка цветных точек – так Виктор отметил места, где есть нужная мне техника в рабочем состоянии, и написал ниже, где и как все включается. Изучая схему, я понимаю, что есть как минимум еще одна причина того, почему Константин обосновался на этом уровне, а именно: здесь имеется источник дублирующего, автономного энергоснабжения. Очень полезная штука, учитывая периодические отключения электричества. Некоторые помещения на схеме перечеркнуты крестом. Судя по подписи внизу, это «освоенная территория» – иными словами, оборудование, находившееся там раньше, уже перенесли на какой-то другой уровень или разобрали на детали. Но намного интереснее другое – кое-где на схеме я вижу знак вопроса. «Предназначение помещений не установлено».

Как много мы еще не знаем об этом месте, в котором провели уже почти шестнадцать лет? Пожалуй, на некоторые вопросы нам никогда не найти ответов – они исчезли вместе с теми, кому принадлежал этот подземный город. Конечно же, из любопытства, проезжая мимо одной из комнат, отмеченных вопросом, я толкаю дверь рукой, пытаясь ее открыть, но она не поддается. Считывателя для браслетов не видно. Механический замок, наверное.

Сначала я думала выбрать компьютер, который находится ближе всего к медблоку, но, поразмыслив, решила, что это плохая идея. Чтобы не растерять форму, мне требуется физическая нагрузка, как можно больше, пусть даже это будет толкание кресла-каталки. Для рендера мне понадобится свободное пространство, а из тех помещений, что отмечены Виктором, наибольшая площадь у «комнаты видеонаблюдения», как сообщает схема. Поэтому ее я и выбираю.

Я поворачиваю ручку двери и заезжаю внутрь. Это занимает некоторое время – кресло достаточно громоздкое, неудобное, слишком низкое для меня, и я еще не привыкла к нему, да и вряд ли привыкну… Но надо признать очевидное – с его помощью я могу перемещаться.

На сломанные ноги я стараюсь не смотреть.

Оказавшись наконец внутри, осматриваюсь. Тусклый свет под потолком загорелся мгновением спустя после того, как я открыла дверь. Вряд ли подобное помещение можно назвать комнатой – по площади оно примерно с половину тренировочного зала Кондора, тоже, кстати, находящегося на техническом уровне.

В центре зала возвышаются установленные кругом восемь темных блоков, высотой около двух метров. Мне кажется, они едва слышно гудят. Похоже, это серверы, на которых должны были храниться записи с камер систем видеонаблюдения. Расстояние между серверами достаточно большое, и я могу проехать внутрь круга, не зацепившись креслом. Да, это идеальное место для рендера.

С левой стороны от меня на стене закреплено множество мониторов в несколько рядов. Под мониторами – длинный стол, перед ним – мягкое кресло на колесиках. Место наблюдателя. Сбоку от стола на полу стоит компьютер наблюдателя – еще один темный блок, но намного меньше.

Подкатившись ближе, я осторожно провожу ладонью по столешнице и тут же отдергиваю руку: она вспыхивает множеством разноцветных пятен. Кажется, я нашла интерфейс управления. Но он тут же гаснет, и на столешнице проступает блеклая красноватая надпись: «Работа в аварийном режиме. Подключите основной источник питания».

И как это сделать?

«Включить компьютер наблюдателя: синяя вытянутая панель с множеством переключателей, третий слева – поднять вверх, – написано на схеме рукой Виктора. – Затем управление – интерфейс под экранами». Нервный смешок вырывается у меня после прочтения этих слов. Кажется, я снова все сделала неправильно. Пора бы и запомнить порядок, Арника: сначала собираешь информацию – затем действуешь.

Я верчу головой по сторонам, пытаясь найти хоть что-то похожее на то, что описал Виктор. Наконец, когда «вытянутая панель» обнаруживается у меня за спиной, не могу сдержать стон разочарования.

Панель находится слишком высоко для меня.

Но я все равно подкатываю к стене, разворачиваю кресло параллельно ей и тянусь к переключателям. Ногти бессильно царапают синий пластик панели. Мне не хватает всего несколько жалких сантиметров, хоть я уже и вытянулась всем телом. Откинувшись на спинку кресла, я выдыхаю. Еще одна попытка, давай же, совсем чуть-чуть…

Ничего не стоило бы обратиться к кому-нибудь за помощью. Виктор предлагал сопроводить меня, и Клод, и Альма, и Риц – но нет же, сама доберусь, сама все сделаю… Кажется, Берт умудрился заразить меня своим упрямым «сам справлюсь».

Желая дотянуться, я слишком сильно подаюсь вперед – и дикая боль тут же простреливает ноги так, что слезы выступают на глазах. Из меня рвется крик, и я его не могу удержать.

Не думала, даже не догадывалась, что это будет так тяжело. Я потеряла возможность двигаться, и даже осознание того, что это ненадолго, что меня поставят на ноги и я вернусь в Корпус, присоединюсь к своему отряду, – все это отходит на второй план. Здесь и сейчас я чувствую себя искалеченной. Сломанной.

Обжигающие слезы уже катятся по лицу. Движение слишком много значило для меня. Оно было моим лекарством. Даже самые тяжелые мысли растворялись во время тренировки или пробежки, я всегда могла убежать от них в прямом смысле слова, убежать от чего угодно… А сейчас малейшее неосторожное движение вызывает чудовищную боль.

Пора прекратить убегать от самой себя.

– Посмотри внизу, – слышу я отчетливый бесплотный голос и застываю, подавив всхлип. – Должна быть линия от резервного генератора, с общим рубильником… – добавляет голос уже намного тише, но я успеваю понять, что он принадлежит девушке.

– Как он выглядит? – выкрикиваю в надежде, что мне ответят, и я смогу понять, откуда исходит этот голос.

– Синяя квадратная панель, шириной с ладонь… два переключателя, – несмело перечисляет голос, но я ищу взглядом вовсе не синюю квадратную панель. Звук идет из небольших динамиков, которые расположены по обе стороны от панели с экранами. Подкатившись к ней, я начинаю лихорадочно считать экраны, уже заранее зная, сколько их окажется. Шесть на пять, и в нижнем ряду одного не хватает. Двадцать девять – столько же, сколько и бункеров в системе подземного Терраполиса, не считая того, в котором сейчас находимся мы.

Виктор ошибся. Это не комната видеонаблюдения. Это комната связи.

И, кажется, со мной сейчас говорит малодушная.

* * *

От очередной инъекции обезболивающего невероятно клонит в сон. Моя неосторожная попытка дотянуться до переключателей позволила боли побороть действие лекарств, и, как бы мне ни хотелось задержаться в комнате связи, пришлось вернуться в медблок. Я почти не помню, как добиралась обратно, – было больно, очень больно… Зато не скоро забуду вид Константина на пороге медблока. О, доктор был в ярости.

Меня выдал браслет. Совсем забыла, что эта штука не только двери отпирает, но и фиксирует, когда у пациента медблока внезапно что-то начинает сильно болеть… И тут же сообщает об этом его лечащему врачу.

К счастью, мне повезло – сканирование подтвердило, что кости в неизменном состоянии. Нет, они все так же сломаны, но никаких смещений после нагрузки не произошло. Константин заявил, что если я так беспечно буду относиться к его предписаниям, то мне потребуется слишком много времени, чтобы встать на ноги, и о возвращении в Корпус придется забыть. А если я еще хоть раз коснусь ногой пола, то он перестанет давать мне лекарства. Остаться наедине с болью – не самая приятная перспектива, поэтому я послушно киваю и клятвенно заверяю доктора Константина, что буду самым примерным пациентом. Он говорит, что поверит в это, если я на неделю откажусь от прогулок на моем кресле. Приходится согласиться, чуть ли не скрипя зубами от досады.

Я потеряю целую неделю. Именно сейчас, когда мне нужно как можно быстрее вернуться в ту комнату… Выпрямив спину, я сажусь на кровати – так легче сражаться с сонливостью. Сон под действием лекарств сотрет детали, и завтра я не смогу вспомнить все, что-то важное может ускользнуть от внимания. Взяв в руки планшет, создаю новый текстовый файл.

«Девушка. Знает, как пользоваться системой связи. Может видеть меня», – записываю я. Что же, в этом смысле у нее явное преимущество. Когда снова окажусь в «зале видеонаблюдения», первым делом надо будет разобраться, где установлена камера и что попадает в ее поле зрения. Вот если бы видеосвязь работала в обе стороны…

Для того чтобы поболтать с малодушными, сначала их нужно отыскать, сказал мне Кондор в тот день, когда у меня был спарринг с Линкольн. Кажется, у меня это получилось. Невольно усмехаюсь: вряд ли Кондор подозревал, куда меня приведут его запреты, куда я доберусь в надежде на то, что у меня будет шанс вернуться в Корпус.

«Судя по тому, как говорит, не младше восемнадцати-двадцати лет». А голос, как и лицо, может многое рассказать о человеке. Я потираю виски, пытаясь воскресить в памяти голос малодушной и сосредоточиться на нем. Нужно как можно больше узнать о ней, как можно лучше изучить ее. Не следует сообщать о ней сейчас. Это даже не станет нарушением правил – да, всю информацию о малодушных необходимо срочно передавать в Справедливость, причем лично… но вот незадача, мне ведь строго-настрого запрещено покидать этот уровень! Пожалуй, новость о том, что с малодушными можно связаться, Кондор подождет до моего выхода отсюда.

А вот не надо было запирать меня здесь.

Я слегка улыбаюсь, понимая, что перечу сама себе. Но чувство обиды все еще не покидает меня – Кондору не следовало отстранять меня. Хотя в том, что он запер меня здесь, есть и моя вина – нужно было держать язык за зубами. Молчание могло бы оставить мне свободу перемещения…

…и я бы никогда не обнаружила зал связи.

Но есть еще одна причина того, почему я не хочу сообщать о малодушной. И эта причина личная. Контакт с малодушной – это не только шанс для всех нас выйти к бункеру с транспортом, который нам так необходим, но и шанс для меня получить ответы. Я должна понять, что связывало меня и того ученого, неправильного силента, который покончил с собой. «Я спрятал твой секрет». Виктор сбил меня с толку – сам того не подозревая, своими словами о секретах он заставил меня некоторое время думать, что он может иметь какое-то отношение к тому малодушному. Но теперь я твердо уверена: Виктор никак не связан с малодушием. Я снова зашла в тупик, но, кажется, теперь у меня появился шанс узнать правду, разобраться в происходящем. Отыскать спрятанный секрет.

Малодушная почему-то помогла мне, тем самым обнаружив себя, хотя тут же пожалела об этом – я слышала это в ее голосе. В ее интонациях не было ни малейшего намека на враждебность. Она искренне хотела помочь… И это сбивает с толку, потому что совсем не вяжется с моими представлениями о малодушных.

И это возможность установить контакт. Возможность договориться. Сообщу о малодушной сейчас – и упущу шанс разговорить ее. Что-то мне подсказывает, что если я приведу в комнату с серверами помощников Справедливости или даже самого Стратега – это спугнет девушку, и она попросту прервет связь.

Но вот если попробую поговорить с ней еще раз…

# Благодарности

Я благодарна всем, кто разделил со мной мир «Потерянных поколений». Спасибо самым первым читателям – за интерес к этой истории в процессе ее создания, за ваши отзывы и каверзные вопросы, которые помогли мне взглянуть на «Поколения» вашими глазами.

Хочется отметить особую роль родной кафедры гуманитарных наук и искусств Воронежского государственного университета и поблагодарить самого замечательного научного руководителя на свете – Житенева Александра Анатольевича, который внес неоценимый вклад в мое теоретическое исследование антиутопии и дистопии в рамках современной популярной культуры. Именно здесь, в университете, в окружении невероятно творческих людей, я смогла поверить в собственные силы, поверить в то, что мечта, лелеемая лет с четырнадцати, однажды сбудется, и я увижу свою книгу на магазинной полке…

…и теперь я хочу поблагодарить Алёну Щербакову, которая претворила мечту в реальность, сделав «Потерянные поколения» частью серии «ONLINE-БЕСТСЕЛЛЕР» и став моим выпускающим редактором, а также литературного редактора Александра Серова, работа с ним сделала мой текст на порядок лучше.

Отдельная благодарность создателям программы ZenWriter, не позволявшей мне во время работы над текстом отвлекаться на котиков, сериалы и соцсети.

Pteryx, by pingvi, Grable424, Shainira и другие youtube-виддеры – спасибо за волшебство вашего творчества, что служит для меня неиссякаемым источником вдохновения, помогая находить нужное настроение для самых важных эпизодов.

Charlie Ray – замечательный комиксист и хорошая подруга, которой я хочу сказать спасибо за творческую поддержку в режиме 24/7 (и за безграничное терпение).

Kai Engel – потрясающий композитор, которого я хочу поблагодарить за множество эпизодов, подаренных музыкой.

И спасибо тебе, Вселенная, что все сложилось именно так.


Оглавление

  • # Пролог
  • Часть I. Смотритель
  •   # Глава 1
  •   # Глава 2
  • Часть II. Кандидат
  •   # Глава 1
  •   # Глава 2
  • Часть III. Курсант
  •   # Глава 1
  •   # Глава 2
  •   # Глава 3
  •   # Глава 4
  •   # Глава 5
  •   # Глава 6
  •   # Глава 7
  • Часть IV. Носитель знания
  •   # Глава 1
  •   # Глава 2
  •   # Глава 3
  •   # Глава 4
  •   # Глава 5
  •   # Глава 6
  •   # Глава 7
  •   # Глава 8
  •   # Глава 9
  •   # Глава 10
  •   # Глава 11
  •   # Глава 12
  •   # Глава 13
  • Часть V. Пациент
  •   # Глава 1
  •   # Глава 2
  • # Благодарности
  • Teleserial Book