Читать онлайн Диагноз доктора Холмса бесплатно

Влада Ольховская
Диагноз доктора Холмса

Пролог

— Слушайте, я все понимаю, но можно этого мертвяка убрать куда-нибудь подальше? Он же воняет!

Девочке было лет шестнадцать, не больше, но она уже считала себя центром мира. Ее нисколько не волновало, что Дарья ее в два раза старше, девочка была представительницей нового поколения, для которого возраст не так важен, как роли, которые все они играют в обществе. Роль у Дарьи была не самая приятная: она здесь работала, а девочка оказалась клиентом, который всегда прав.

Но и мужчина, которого она назвала мертвяком, был клиентом, поэтому Дарья не собиралась сдаваться.

— Простите, но я не могу открыто критиковать наших посетителей за внешний вид и уж тем более выгонять их за это, — натянуто улыбнулась Дарья.

Хотя в чем-то малолетка была права, мужчина, сидящий на одном из самых дальних мест кинотеатра, действительно выглядел странно. В зале было тепло, но он не только притащил с собой куртку, он еще и надел ее, замотался шарфом, шапку нацепил… Не удивительно, что от него разит по́том! По крайней мере, Дарья считала, что малолетку смутил запах пота. Чем еще он может вонять?

Но все же мужчина пришел сюда, занял свое место, купил большое ведро неадекватно дорогого попкорна, нацепил 3D-очки и приготовился смотреть фильм. Клиентов, тратящих здесь дополнительные деньги, Дарье полагалось любить и опекать, да и потом, странный мужик раздражал ее куда меньше, чем избалованная девица.

Однако малолетка отказывалась уходить.

— Я не могу сидеть с ним рядом, он стремный!

Дарье очень хотелось сказать, что эту соплячку никто здесь силой не держит. Не нравится — вперед, вот выход! Но она не сомневалась, что каждое ее слово будет тут же донесено начальству, а возможно, и выложено в интернет. Пришлось сохранять вежливость, хотя от фальшивой улыбки болели мышцы лица.

— Думаю, в зале будут свободные места, — примирительно сказала Дарья. — Вы можете занять любое из них.

Малолетке хотелось спорить и дальше, это чувствовалось. Однако в этот момент в зале погас свет, а на экране появились первые кадры анонсов.

— Ладно! — махнула рукой девица. — Но вы хоть проверяйте, кого в зал пускаете, к нормальным людям!

— Спасибо за ваше мнение, оно очень важно для нас.

На самом деле Дарье было плевать на ее мнение, но девица была слишком глупа, чтобы понять это. Она с видом победительницы прошла на другое место, а мужчина, так разозливший ее, по-прежнему сидел на своем. Других соседей у него не оказалось: такие места редко раскупались, слишком уж плохо оттуда было видно экран. Незнакомца это, очевидно, не смущало: зал так и остался наполовину пустым, а он даже не попробовал пересесть поближе.

Он вообще ничего не делал, просто сидел и смотрел на экран. Он не касался попкорна, хотя тот наверняка уже остыл, даже не двигался. От этого Дарье, наблюдавшей за ним издалека, становилось не по себе. Он что, спит? Может, и правда перегрелся в своей куртке и заснул, такое бывает! Было бы неплохо поговорить с ним, да только она не знала, как начать такой разговор. «Мужчина, на вас тут жалуются»? «Чем это вы воняете?»

Каждый недовольный клиент — это риск потерять работу, а работа Дарье была дороже, чем удовлетворение любопытства. Сидит и сидит, не страшно.

Потом к ней подошла Ксения, тоже работавшая сегодня в зале, они разговорились о том, что в кафе при кинотеатре нужно официально запретить липкие конфеты, и странный посетитель был забыт.

Дарья иногда посматривала на экран, но без особого интереса. Она давно работала на этом сеансе, все знала наперед, да и этот киношедевр изначально не отличался большой художественной ценностью. На экране мелькали кадры хоррора, раскрашенные в багровые тона. На такие фильмы ходят не ради запутанного сюжета или катарсиса, куда там! Нет, это сиюминутное развлечение, игра на примитивных эмоциях. Зрители надевают очки, и вот уже им кажется, что маньяк с ножом бежит прямо на них, а обреченная жертва кричит где-то совсем близко.

По сути, это был тот же визит в комнату страха — образца двадцать первого века. Зрители охали, подпрыгивали, иногда даже пытались уклониться, и вряд ли все они после сеанса смогли бы вспомнить имена главных героев. Но какая разница? Все лучше, чем сидеть с каменными лицами, делая вид, что ты, большой эстет, пришел на кино о вечном, а тебе дали фантик от жвачки.

Такие зрители тоже порой попадались, и мужчина в последнем ряду определенно был из их числа — или он все-таки спал.

«Пьяный, — с тоской подумала Дарья. — Вот ведь зараза…»

Пьяные клиенты были одними из худших. Неизвестно, как этот тип поведет себя, если его разбудить! Может оказаться агрессивным, а может и пролить на соседние кресла содержимое собственного желудка. Дарью не устраивало ни то, ни другое, и она надеялась, что яркий свет после сеанса разбудит этого типа и он уползет куда-то сам.

Когда фильм закончился, Дарье было не до странного зрителя. Она стала у одной двери зала, Ксения — у другой, и обе они с привычными улыбками собирали очки и желали гостям хорошего дня.

Малолетка выбрала ту дверь, возле которой стояла Дарья, и вряд ли это было случайностью. Протягивая администратору очки, она торжествующе заявила:

— А он там так и сидит, вонючка ваш! Я же говорила!

Если бы ее спросили, как именно она собиралась выпроваживать отсюда этого типа, она бы вряд ли ответила. Да и зачем ей? Ведь роль королевы, небрежно бросающей приказы, куда приятнее, а исполнением пусть занимаются плебеи!

Скоро зал опустел, теперь в нем оставались лишь трое: Дарья, Ксения и клиент, так и не сдвинувшийся с места. Администраторы к нему не спешили, они наблюдали за ним с первого ряда.

— Алкашик, — хмыкнула Ксения. Она тоже не радовалась такому сюрпризу, но она к любым проблемам относилась куда проще, чем Дарья. — Я одного не понимаю: как у них мозги работают? Почему в кинотеатр несут? Есть ведь много мест, где можно нажраться и отрубиться! Или это алкаш-интеллигент?

— Он может быть хоть алкашом-балериной, лишь бы держался подальше, — буркнула Дарья. — Ну и что нам с ним делать? Может, охрану позовем?

— Зачем? Люди в коридоре услышат, соваться сюда начнут! Давай сначала сами его разбудим! Кстати, тебе очки все вернули? Сколько?

— Четырнадцать пар.

Ксения, убиравшая в сторону корзинку с очками, нахмурилась и начала поспешно пересчитывать все, что собрала у клиентов. Дарья тем временем наблюдала за мужчиной, однако он по-прежнему крепко спал. Это плохо: значит, пьяный, лежит как бревно! Вот чем от него воняло: парами алкоголя, а вовсе не потом.

Закончив подсчет, Ксения тоже посмотрела на мужчину, близоруко прищурилась.

— Он ведь в очках сидит?

— Да.

— А не должен! Все очки, которые мы выдавали, уже на месте.

— Не может быть, — смутилась Дарья. — Пересчитай, наверняка не хватает одной пары!

— Я только что пересчитала, вообще-то, всего там хватает! Кстати, я у него билет не принимала.

— Я тоже…

А они работали в зале только вдвоем. Дарья на этот раз чуть задержалась, и Ксения уже пустила в зал часть клиентов, когда она пришла. Этот мужчина наверняка был среди них, потому что Дарья обратила на него внимание только после жалобы малолетки. Иначе она такого еще на входе заметила бы: пришел в куртке, как эскимос какой-то!

— Ксю, не дури, ты должна была его видеть, — нервно заметила Дарья. — Он, наверное, просто куртку в руках нес!

— Такую куртку сложно не заметить хоть в руках, хоть в пакете! Ты же знаешь, как я к этому отношусь: все в гардероб! Нет, я бы его не пустила, а когда увидела, решила, что это ты позволила. Ты ж у нас добрая!

Дарья и правда иногда позволяла брать с собой куртки, но не в этот раз, не ему! Теперь ей было не по себе, и желание позвать охрану лишь возросло. Однако она не сомневалась, что охранники потом опять будут ворчать неделю, напоминая, что администраторы ни с чем не справляются и сразу за помощью бегут, как дети малые. А начальство такое не любит!

Поэтому начинать разговор нужно было своими силами, а охрану звать, когда станет ясно, что без них не обойтись.

— Пойдем, — вздохнула Дарья.

— К нему? Одни?!

— Мы не одни, мы вдвоем. Разве не ты у нас оптимистка?

— Даже оптимисты не очень любят прыгать под поезд, надеясь на чудо, — указала Ксения.

— Он не поезд, он просто алкаш.

— Ладно, пойдем, чего тянуть, до следующего сеанса не так много осталось!

Они приближались к нему медленно, испуганно, хотя обычно справлялись с пьяными зрителями куда уверенней. Но слишком уж много странностей было связано с этим типом! Дарья помнила о том, что она старше, она опытнее, она должна взять на себя самое сложное — даже если не хочется.

Она ожидала уловить рядом со спящим мужчиной характерную вонь, лучший признак недавней попойки. Но нет, в зале по-прежнему правил бал аромат попкорна и острых чипсов, хотя здесь, у последнего ряда, к нему примешивался странный сладковато-гнилостный запах. Дарья никак не могла понять, что это такое, но теперь уже мысленно простила капризную малолетку. Просидеть рядом с таким соседом весь сеанс и правда не слишком приятно!

— Эй! — громко позвала Ксения, все еще прятавшаяся за спиной Дарьи. — Уважаемый! Фильм закончился, пора гулять!

Мужчина никак не отреагировал, не шелохнулся даже. Нижняя часть его лица была закрыта шарфом, верхняя — очками и шапкой, и разглядеть его было невозможно. Дарье даже показалось, что он не дышит, однако она быстро отогнала эту мыль. Дышит, конечно же, просто из-за куртки не видно!

— Какой-то он мутный! — пожаловалась Ксения. — А что, если ему плохо? Мужчина! Вам плохо?

— Не ори мне на ухо, — поморщилась Дарья. — Очевидно же, что он не ответит! Дьявол…

У каждого работника кинотеатра были инструкции на случай того, что делать в опасных ситуациях, и ни одна из них не позволяла оставлять зрителя, которому стало плохо. Да, им полагалось вызвать медиков, но сначала — оказать первую помощь на месте. Только как ему помочь, если непонятно, что с ним?

— Надо снять шапку и шарф, — подсказала Ксения. — Ему же там дышать нечем!

— Такая умная — сама сними!

— Ну, ты ближе стоишь…

— Как будто тебя останавливает только это!

Пересилив себя, Дарья подошла ближе к незнакомцу и смотала с него шарф. Это было несложно и немного приободрило ее. Но когда она потянула шапку, мужчина странно качнулся — так, как человек не должен! Потому что человек расслабляется в кресле, откидывается на него, а этот тип словно был бревном, установленным здесь кое-как. Он пошатнулся и выпал на ступеньки, ведущие вниз, к выходу.

Шапка так и осталась в руке Дарьи, ведро с нетронутым попкорном упало, зерна рассыпались, окружая его желто-белым облаком воздушной кукурузы, очки отлетели в сторону, и теперь уже ничто не скрывало его лицо.

Ксения закричала, и это, наверное, было правильно, Дарье тоже следовало бы закричать, а она не могла. Тело было парализовано ужасом, горло словно судорогой свело, и у нее не получалось издать ни звука. Она в жизни не сталкивалась с таким… Говорят ведь, что в панике одни люди бегут, а другие — беспомощно застывают на месте. Сегодня Дарья узнала, что она из второй породы.

Она не знала, что делать, как реагировать, на что она вообще смотрит сейчас. А вот Ксения продолжала вопить, и эти крики, уже привлекшие охрану, понемногу возвращали Дарью к действительности.

Она обнаружила, что ее пальцы по-прежнему конвульсивно сжимают шерстяную шапку. Дарья содрогнулась от отвращения и отбросила шапку подальше, так, словно та была главной причиной всех бед. А тело по-прежнему лежало перед ними, словно ожидая, какое решение они примут.

Тошнотворный запах в воздухе усилился.

— Что это такое? — прошептала Ксения. Ее голос заметно дрожал, и Дарья, даже не оборачиваясь, могла догадаться, что она плачет. — Господи, Даша, это вообще человек?

Дарья наконец опомнилась:

— Похоже на то… Наверное! Вызывай полицию, сейчас же!

Она уже знала, что этот день, который всего пару минут назад казался серым и обычным, она не забудет никогда.

Глава 1. Дэнни Касоларо

Музыка взмывала в воздух вольной птицей, летала над поселком, добиралась, пожалуй, даже до рощи, уже потерявшей все краски лета. Ноябрь не баловал хорошей погодой, но сегодня хотя бы обошлось без дождя, и это было главным. Ну а тепло без труда дарили костры, разожженные на участке, и щедрый запас алкоголя.

Соня была довольна тем, какой яркой получилась эта вечеринка. Конечно, соседи наверняка будут скандалить, строчить гневные письма, жаловаться кому-то… Плевать на них! Тут селятся сплошь деды — пусть и богатые, но все равно деды. Они уже отжили свое, понятно, почему им хочется тишины и покоя. Но юность Сони была в самом разгаре, и она не собиралась отказываться от праздников только потому, что у какой-то там бабки мигрень. Поэтому Соня с удовольствием прислушивалась к ревущим ритмам техно, представляя, как дрожит земля под их домом.

Артур редко позволял ей устраивать вечеринки в их доме, но на свой день рождения она наконец выпросила у него долгожданное разрешение. Теперь на участке веселились ее друзья, такие же безразличные к сонным старикам, как она сама, уже изрядно пьяные, но не настолько, чтобы завалиться без сознания в первой попавшейся комнате — это произойдет ближе к часу ночи. Пока же они были склонны к тем безумствам, благодаря которым эту вечеринку будут с хохотом вспоминать и десять лет спустя.

Не хватало только одного гостя, самого важного, — Артура. Соне хотелось показать, какие замечательные вечеринки она устраивает, и намекнуть, что можно позволять это почаще. Жаль, что приходится ждать, но рано или поздно он вернется. Артур сказал, что утром у него важная встреча, зато днем, когда все начнется, он точно будет с ней.

Вот только днем его не было. Соня, не выдержав, позвонила ему, и Артур, такой спокойный и жизнерадостный еще этим утром, говорил с ней резко и грубо. Похоже, на работе что-то случилось, да только он не сказал, что именно — он никогда не говорил. Поэтому теперь Соня не знала, когда ожидать его, хотя и не сомневалась, что скоро они встретятся.

Артур приехал ближе к десяти часам вечера. Едва заметив его машину, Соня поспешила к воротам. Она знала, что особенно красива сегодня: она потратила немало часов на подготовку, ей хотелось, чтобы муж, глядя на нее, забыл о своей дурацкой работе и тоже наслаждался жизнью.

Она не знала, любил ее Артур или нет, но он хотел ее — в этом Соня не сомневалась. Обычно ее короткого платьица и сияющих глянцем помады губ было достаточно, чтобы он думал только о ней. Однако именно сегодня, в день ее рождения, что-то пошло не так.

Артур казался усталым и злым. Она никогда еще не видела его таким! Да, у него была сложная работа, однако природа так щедро одарила его энергией и выносливостью, что он справлялся с любыми испытаниями, не позволяя им задеть себя. Что же должно было произойти сегодня, чтобы так вымотать его?

Соня хотела обнять мужа, но он шарахнулся от нее так, что она испуганно замерла на месте. Артур, никогда не жаловавшийся на зрение, чуть прищурился, тряхнул головой и снова посмотрел на нее.

— А, это ты… — едва различимо пробубнил он. — Что тут происходит?

— Так праздник же, — растерянно отозвалась Соня. — Ты разрешил, разве не помнишь?

— Наверное…

Он несколько раз быстро моргнул, словно пытаясь отогнать сонливость.

— Артурчик, милый, что случилось?

Артур обвел мутным взглядом гостей, сжал кулаки, а так он обычно делал, когда его что-то очень сильно злило.

— Ты ведь не смотришь новости, правда? — спросил он. Речь по-прежнему была невнятной, однако звучала уже громче.

— Нет… Сегодня я весь день была занята вечеринкой!

— Не только сегодня, вообще. И про труп в кинотеатре ты, конечно же, ничего не знаешь!

— Фу! — поморщилась Соня. — Я и не хочу знать про такую гадость!

Ее муж рассмеялся, зло и нервно, но уж точно не весело.

— Иногда я жалею, что женился на мухе-однодневке… Но шлюха ты очень уж талантливая, это не отнять, и я не думал, что мне понадобятся мысли в твоей пустой головке… А, плевать на все…

Если бы такое ей сказал кто-то другой, Соня бы уже отвесила пощечину, да посильнее, чтобы ее крепкие искусственные ногти исполосовали хаму его наглую рожу. Но ударить Артура она бы никогда не решилась — он такого не прощал. Соня прекрасно знала, что он не пожалеет ее, если она станет помехой, и тогда она, возможно, потеряет не только деньги и красивую жизнь, но и, скажем, ту руку, которой его ударила.

Поэтому она скрыла обиду и продолжала смотреть на мужа с собачьей преданностью.

— Артурчик, милый, что у тебя случилось? Чем я могу помочь?

— Сворачивай этот балаган.

— Что?

— Ты меня слышала! — прикрикнул Артур. Он обвел дрожащей рукой вечеринку. — Сворачивай вот это все! У меня и так голова взрывается, а ты каких-то клоунов сюда притащила.

— Но ты же разрешил…

— А теперь запрещаю. Убрала их, быстро! Чтобы через пятнадцать минут здесь ни одна мышь не смела пискнуть.

Не такой реакции Соня ожидала на свой праздник, совсем не такой. Она боялась мужа, но даже так не могла отпустить надежду на то, что все еще будет хорошо.

— Может, покушаешь, родной? Сразу лучше себя почувствуешь!

— Какое там… И так желудок в узел, как бы не блевануть… А тут ты со своим «покушаешь»! Дура, мать твою… Пятнадцать минут!

Не дожидаясь ее ответа, он направился к дому. Артур шел странно, покачиваясь, будто пьяный. На одних гостей он смотрел с недоверием, и Соня не представляла, кем они ему казались, от других и вовсе отшатывался.

Ее муж никогда не прикасался к наркотикам, но теперь наверняка решил попробовать. Соня не знала, что еще это может быть.

Ей было обидно до слез, но ослушаться она не могла.

Соне стоило немалых трудов выпроводить из дома пьяную толпу, желающую продолжения банкета. Они уже были разгорячены алкоголем, они хотели бунта и приключений. Им было плевать, чей это дом и ради чего они сюда пришли, некоторые едва знали Соню — и не узнавали ее теперь. Никто из них, тусовщиков со стажем, не привык покидать территорию вечеринки не по собственному желанию.

Справиться ей удалось только с помощью охраны, да и то на это ушло больше часа. Когда выделенные ей пятнадцать минут истекли, Соня начала с опаской оборачиваться на дом. Обычно Артур очень строго относился к таким вещам, для него «пятнадцать минут» не были простым оборотом речи. Он был царем и господином, каждое его слово становилось законом, поэтому на шестнадцатой минуте он вполне мог выйти к своим гостям с дробовиком.

Но он не вышел. Прошло двадцать минут, полчаса, час, а Артур так и не появился. Соня вздохнула с облегчением, решив, что в честь дня рождения муж решил проявить нетипичную снисходительность.

Наконец музыка утихла, гости разъехались, охранники отправились в гостевой дом. Конечно, участок все еще был завален хламом, да и на комнаты первого этажа страшно было смотреть: там словно бомба взорвалась, причем начиненная пивными бутылками. Но всем этим можно было заняться завтра, и Соня поспешила к мужу, ей нужно было поблагодарить его за снисходительность. Не важно, что он испортил ей день рождения, она умела мыслить наперед. Артур был источником дохода, который она не желала терять.

Она нашла его в спальне и сразу поняла, почему он не вышел ее торопить: он просто уснул. Артур лежал на нерасстеленной кровати, лицом вниз, и сама его поза служила лучшим указанием на то, что ему хватило сил лишь добраться сюда. А потом он рухнул в постель и мгновенно отключился. Что же он такое принял, интересно?

Велик был соблазн просто оставить его здесь, но тогда утром у него затечет все тело, он проснется злым, а достанется Соне. Поэтому ей нужно было кое-как его раздеть и уложить нормально. Правда, перевернуть массивную тушу супруга хрупкая Соня даже не надеялась, а звать охрану не хотела: подчиненные не должны видеть босса в таком состоянии. Поэтому для начала ей нужно было его разбудить.

— Артурчик, хороший мой, это я, — вполголоса произнесла она. — Вставай, зайчик, а потом снова ляжешь…

Она запнулась, так и не закончив фразу. Она просто не могла больше говорить.

Спальня была освещена только тусклым светом настольной лампы, поэтому Соня не сразу увидела то, что днем, пожалуй, было бы очевидно. Но теперь, приблизившись к кровати вплотную, она не могла это упустить.

Голова Артура была чуть повернута в сторону, в зеркальном стекле французского окна отражались глаза, так и оставшиеся открытыми, а на темном шелке покрывала расползалось кровавое пятно. Не до конца понимая, что делает, Соня коснулась ткани кончиками пальцев. Может, ей все это чудится? Это не может быть по-настоящему!

Однако шелк оказался мокрым, а на бледной коже остался алый след.

Пока Соня была внизу со своими гостями, кто-то убил ее мужа.

* * *

Правильная жизнь — это не обязательно хорошая жизнь.

Правильная жизнь — это просто повод стать для кого-то примером, причем не всегда желанным. Сын маминой подруги. Хороший муж сестры. Тот самый парень, который все делает как надо. Герой нашего времени, но уже не сомневающийся и запутавшийся в поиске, а живущий по учебнику, с образцовой семьей и голливудской улыбкой.

Не человек, а манекен. Именно таким манекеном и чувствовал себя Леонид Аграновский.

Когда он размышлял о своей жизни, он вынужден был признать, что у него все отлично. Если бы кто-то составил список всего, чего должен достигнуть мужчина к тридцати трем годам, Леон поставил бы птичку у каждого пункта.

Отличная работа? Есть! Это раньше он мотался по улицам обычным следователем, рискуя получить заточку в бок. Теперь он начальник охраны у уважаемого бизнесмена, у него целый штат подчиненных и зарплата, которая обеспечила и просторную квартиру, и две машины, и возможность не делить продукты на «простые» и «праздничные». Что хочешь, то и покупай и не бери кредит на шубу жене, вот она — почти американская мечта!

Хорошая семья? Есть! Его брат — спокойный, рассудительный, мудрый даже. Заменивший ему отца. У брата прекрасная жена и двое детей, семья с мотивационного постера. Леон знал, что Дмитрий живет даже правильнее, чем он сам, и не позволит сбиться с пути истинного… даже если очень хочется.

Красавица жена? Тоже есть! Да, он женился не по любви, но он тогда особо и не верил в любовь, слишком уж много соплей было пролито человечеством из-за одного слова. Леон выбрал себе подходящую женщину, только это и казалось ему правильным тогда. Лидия была из тех удивительных созданий природы, при появлении которых мужчины замирают и еще долго не могут ее забыть. Разве он не должен радоваться, что такая земная богиня досталась именно ему? Что она беременна его ребенком и скоро они станут полноценной семьей?

Вот только Леон очень быстро понял, что «должен радоваться» не всегда приводит к настоящей радости. Чувствам плевать на все чинные рассуждения мозга. Они хотят гореть, рваться вперед, а не сидеть на цепи. Сжигать себя изнутри? Да, возможно, но это все равно лучше, чем унылое болото придуманного непонятно кем идеального сценария.

Поэтому Леон не мог наслаждаться правильной жизнью, как бы ни старался. Его мысли снова и снова летели в прошлое, к другой жизни, которая была у него совсем недолго, но стоила гораздо больше, чем годы затишья.

Ему даже не с кем было поговорить об этом! Он доверял брату, но в этой ситуации он знал наперед, что скажет Дима. Это дурная кровь, бойся ее…

Дурная кровь, значит? Может, и так. Леон ни на секунду не забывал, что за красочной ширмой с изображением безупречной семьи Димы скрывались темные призраки их родителей.

Отец — серийный убийца, осужденный и погибший за свои преступления. Мать, не выдержавшая такой правды и искавшая спасения на дне бутылки. Дима твердил, что это наследие, которого они должны стыдиться и бежать от него прочь. Ни один из них не имел права принимать себя таким, как есть, они постоянно должны были становиться лучше, чтобы не уподобиться своим родителям.

Но один человек Леона все-таки принял… Один человек открыто возразил Диме, указал, что в любви нет греха, что можно любить даже чудовище, не оправдывая при этом его преступление. Что Леон сам по себе не так уж плох даже тем, что очень похож на отца, потому что взял у того только лучшее.

Анна.

Он не встречался с ней и даже не позволял себе вспоминать о ней — обычно не позволял. Леон делал исключение лишь в дни, когда ему становилось совсем уж тошно от своей правильной жизни. Тогда он укрывался в воспоминаниях и думал о том, что где-то в мире есть она, а значит, все не так уж плохо.

Они встретились, когда расследовали серьезное преступление, и Леон быстро понял: они похожи. Похожи природой, темным прошлым, любовью к свободе. Только Анна, в отличие от него, не стеснялась себя и жила совсем уж неправильно, но гораздо более счастливо.

Он не думал, что их связь зайдет так далеко. Да у них вроде как и не было связи — они никогда не говорили об этом! Но именно благодаря ей он снова хотел просыпаться по утрам, он узнал, что значит настоящее взаимопонимание с другим человеком, родство… любовь? Может быть, и любовь.

Когда возникла необходимость рискнуть ради нее жизнью, Леон без сомнений решился. Он чуть не отправился на тот свет, но ни разу не пожалел об этом. Потому что Анна не пострадала — и она осталась рядом с ним!

Теперь, когда он знал, каково это — не выбирать женщину по заданным параметрам, а чувствовать ее, — он не мог больше оставаться с Лидией. Это было бы нечестно по отношению к ней так же, как к нему самому. Лидия тоже заслуживала, чтобы ее любили, и Леон хотел расстаться с ней в первую очередь ради этого, потому что Анна никогда даже не намекала, что они могут быть вместе.

В глубине души он на все решился, даже притом что его никто бы не поддержал. Он готов был вынести скандалы со стороны Димы, слезы Лидии, готов был оставить ей все, что у него было, лишь бы это поскорее закончилось. Но тут Лидия объявила ему, что беременна, и свобода, к которой он так рвался, снова скрылась за горизонтом.

Он не мог бросить собственного ребенка — а Леон не сомневался, что в случае развода Лидия его и близко к малышу не подпустит. Он сам рано остался без отца и знал, что это такое. Нет, он должен был отказаться от собственных желаний, погрузиться в правильную жизнь, чего бы это ни стоило. Расследование закончилось, и его можно было воспринимать как путешествие, приключение даже, но никак не стиль жизнь. Потому что жизнь — вот она, с хорошей работой, женой и ребенком.

Когда он был в больнице, они с Анной поссорились. Для Леона это не было так уж важно, он все равно хотел вернуть ее, когда выпишется. Но потом он узнал о грядущем отцовстве… Дима сразу сказал ему, что им с Анной больше нельзя видеться, да Леон понимал это и без его нотаций. Он не смог бы оставаться равнодушным рядом с ней и делать вид, что они просто друзья. А она никогда не дала бы ему бросить ребенка: для нее и брак был нерушимой стеной, не говоря уже о детях.

Поэтому он написал ей длинное письмо, объясняющее, почему им больше нельзя встречаться. Анна ответила коротко и очень вежливо, но от этой холодной вежливости почему-то становилось только хуже. Они и правда больше не общались.

Он мог бы все вернуть. Он знал, где она живет, знал наизусть ее телефон. Однако Леон держался, на силу воли он никогда не жаловался. Он думал о том, что должен делать, ну а счастье… может, Дима в чем-то прав, и для тех, у кого «дурная кровь», счастье — это путь к беде?

В первые дни после выписки он был слаб, и это по-своему помогало. Леон много спал, лекарства мешали мыслить здраво, они защищали его от отчаяния. Однако он восстанавливался удивительно быстро, и вот ему снова хотелось полноценной жизни, которая почему-то не совпадала с правильной.

Леон не знал, что будет дальше. Он просто плыл по течению, ожидая, когда оно само переменится.

— Зай, привет, что делаешь?

Лидия привычно входила в его кабинет без стука, полагая, что это не его кабинет, а детская. Лучшим доказательством тому служили пакеты игрушек и одежды, заполнявшие пространство. Третий месяц беременности еще не перешел в четвертый, и Леон боялся даже предположить, что будет дальше.

— Читаю, — отозвался он, не отрываясь от планшета.

— А что читаешь?

— Статью.

— Про что?

Она присела на краешек дивана, всем своим видом показывая, что никуда не уйдет. Лидия считала, что им нужно стать мило воркующей семьей, супругами, которые делятся друг с другом всем и увлеченно обсуждают новости за обеденным столом.

Проблема заключалась в том, что несколько лет брака показали: у них нет общих интересов.

— Тебе это не понравится, — предупредил Леон.

— Ой, да ладно тебе! Это всего лишь статья, что в ней может быть страшного?

— Она про убийство Дэнни Касоларо.

Лидия нервно дернулась, но все же не сдвинулась с места. Чувствовалось, что она с куда большим интересом обсудила бы ползунки или детские имена, но пока приходилось терпеть. Она чувствовала, как близко был развод, и, хотя опасный момент миновал, расслабляться она не спешила.

— Ну, может, мне тоже интересно! — заявила она. — Кем он был?

— Журналистом. Он вел расследования в частном порядке и обнаружил в американском правительстве тайную сеть коррумпированных следователей и чиновников, называвшуюся, по его словам, «Осьминог». А вскоре его нашли в ванной отеля с перерезанными венами.

Как он и ожидал, Лидия быстро сдалась:

— Дорогой, ну это же ненормально!

— Что именно?

— То, что ты смакуешь такие ужасы!

— Я не смакую, я просто изучаю дело, которое не было раскрыто.

Убийца Дэнни Касоларо так и остался неизвестным, потому что официально никакого убийцы не было. Ванная, перерезанные вены, да еще и предсмертная записка — классический сценарий самоубийства! Правда, если не учитывать целую серию подозрительных деталей.

Например, то, что Касоларо боялся крови и, решив расстаться с жизнью, наверняка выбрал бы способ, не связанный с его фобией. К тому же в отеле он оказался из-за встречи с предполагаемым информатором и перед поездкой предупредил брата, что любой несчастный случай, связанный с ним, следует воспринимать как нападение. И вот он мертв, а никто не желает проводить расследование — тоже, по-своему, очевидная ситуация. Правда, другой журналист того времени предположил, что Касоларо специально мог сделать свое самоубийство похожим на убийство, чтобы привлечь внимание к громкому делу. Но это казалось Леону не слишком вероятным.

Он читал такие статьи, потому что скучал по расследованиям. Постоянное напряжение, адреналин погони, риск… все это было, пожалуй, не слишком хорошо, но он чувствовал себя живым! А теперь что? Дни стали одинаковыми, медленными и бездарными.

Лидия вряд ли могла понять это, но она все равно неожиданно сменила гнев на милость.

— Да уж, почитай, почитай внимательно! — сказала она.

— Хм… не то чтобы мне не важно супружеское позволение, но с чего это вдруг? Ты же у нас обычно кричишь, что чтение таких вещей нарушает светлую энергетику детской! А теперь что? Мрак, испускаемый моей душой, удастся отмыть?

— Очень смешно, — отмахнулась Лидия. — Нет, я хочу, чтобы ты почитал, к чему приводят частные расследования! Преступлениями должна заниматься полиция, и точка.

— А если полиция не справляется?

— Все равно в это не должны соваться бывшие следователи, рискуя оставить жену вдовой, а сына — без отца.

— Ты пока не знаешь, сын ли это…

— Чувствую, что сын, а ты не меняй тему! Мы оба знаем, к чему привела твоя детективная самодеятельность!

Даже если бы он не понимал, она бы подсказала ему, бросив взгляд на ингалятор, лежащий на столе.

Ранение, полученное во время расследования, едва не лишило его легкого, помогло разве что чудо. Но даже так он оказался в реанимации, пережил сложнейшую операцию и теперь вынужден был приложить немало усилий для реабилитации. Ему запрещено было тренироваться, поднимать тяжести и даже бегать. Леон пытался осторожно нарушать эти запреты, и иногда у него даже получалось, но чаще всего он начинал задыхаться и вынужден был использовать ингалятор и кислородный баллон. Врачи утверждали, что это рано или поздно пройдет, но сырая и холодная погода ноября ему точно жизнь не упрощала.

— Я знаю, что случилось и могло случиться, мне напоминания не нужны, — холодно отметил Леон.

— Уж надеюсь на это! Но когда ты читаешь эту твою криминальную ахинею, ты не представляй себя крутым полицейским, который вмиг раскрывает все заговоры. Ты лучше вообрази, что ты — это тот журналист, который полез куда не просили. Что тебе милее: кровавая ванна или семейная жизнь?!

— Даже не знаю… А в этой игре есть звонок другу?

— Да ну тебя! — возмутилась Лидия. — Ненормальный! Надеюсь, ты образумишься, когда начнешь ходить на родительские курсы!

— А ты не рано этим озадачилась? — изумился Леон.

— Нормально! Наш малыш получит только лучшее, а это включает и лучшего отца. Поэтому читай свои страшилки сейчас, пожалуйста, но чтобы с рождением ребенка духу их в этой квартире не было!

Не дожидаясь его ответа, Лидия вскочила с дивана и покинула комнату, хлопнув дверью. Леон лишь укоризненно покачал головой, в такие моменты ему приходилось повторять свою личную мантру: «Тебе нужна правильная жизнь, у тебя теперь есть ребенок, ты отвечаешь не только за себя, а все остальное нужно оставить в прошлом».

Иногда он даже верил себе. А потом кто-то упоминал при нем знакомое имя, — случайно, без тени злого умысла или намека, — и все возвращалось на круги своя.

* * *

Дмитрий Аграновский многого добился в жизни, и ему было чем гордиться. Он не собирался скромничать и замалчивать собственные заслуги, он активно пользовался теми преимуществами, которые дарило его высокое положение. Одним из этих преимуществ была возможность спокойно спать по ночам, а не выбираться из-под одеяла и мчаться на место преступления.

Это в молодости, только начиная работать, он прилетал по первому свистку следователя, лез в самые гнилые ямы и рисковал здоровьем, пробираясь в какие-нибудь завалы. Теперь для этого были молодые, а Дмитрий вел только самые сложные дела, потому что ему это нравилось — чувство вызова, но вызова интеллектуального, а не физического.

Поэтому, засыпая с женой в одной постели, он был уверен, что проснется утром по звонку будильника — а проснулся ночью по звонку телефона.

— Какого черта? — зло прошептал он, пытаясь побыстрее выбраться из постели, чтобы не разбудить жену.

Он уже знал, кто наплевательски отнесся к его негласным привилегиям. Дмитрий был отлично знаком со многими следователями, хранил их номера в телефоне, и теперь имя звонящего отразилось сразу.

Точнее, звонящей.

— Есть дело, — безразлично сообщила Инга.

Инга Шипова всегда казалась ему роботом. Признавая ее великолепный ум, Дмитрий все равно считал, что женщина просто не должна быть такой. Казалось, что Инга намеренно пытается убить в себе все нежное и прекрасное, любую слабость и уязвимость. Говорить с ней было неприятно: создавалось впечатление, что его сканирует бездушный компьютер. Поэтому Дмитрий стремился лишний раз с ней не пересекаться.

Она, кажется, никогда раньше не звонила ему — а если и звонила, то очень давно. Тем больше было удивление Дмитрия, когда он услышал ее голос посреди ночи.

Впрочем, когда первое возмущение отступило, он без труда взял себя в руки. Самоконтроль всегда играл в его жизни непередаваемо важную роль.

— А этим делом не может заняться кто-то другой? Сейчас даже не моя смена.

— Нет. Труп в странном состоянии, и я бы хотела, чтобы его осмотрели именно вы.

— Что значит «в странном состоянии»?

— Думаю, вам лучше это увидеть, а не слушать мои непрофессиональные объяснения. Я вышлю адрес сообщением. Пожалуйста, не задерживайтесь.

Его пробуждение не было приятным, и ему никак не хотелось выходить в холодную осеннюю ночь из уютного дома. И все же Дмитрий был вынужден признать, что Инга задела его за живое. При всей неприязни к ней он уважал ее. Если она позвала его, нарушив привычный порядок, случилось нечто особенное. Все знали, что никто не разбирается в сложных случаях лучше его.

Вопреки его стараниям, жена все-таки проснулась. Когда он заглянул в комнату за одеждой, Мила включила настольную лампу и приподнялась на локтях.

— Случилось что-то? — сонно поинтересовалась она. — С Леоном?

Дмитрий невольно усмехнулся; ну конечно, самым вероятным источником неприятностей в его жизни был младший брат!

— Как ни странно, нет. Мне нужно ехать на работу, они там нашли какое-то тело, с которым никто не может разобраться. Пойду посмотрю, то ли к нам инопланетяне прилетели, то ли другие эксперты вконец обленились. Без меня — никуда!

— Я по этому принципу уже много лет живу, — улыбнулась Мила.

— Они без меня никуда, я — без тебя, — отозвался он. — Скоро вернусь… надеюсь.

Однако адрес, сброшенный Ингой, подсказывал, что возвращение будет не слишком быстрым.

Ему пришлось ехать в небольшой коттеджный поселок у самой городской черты. Такая приближенность к столице намекала на благосостояние тех, кто здесь живет, еще до того, как можно было рассмотреть внушительные особняки и просторные участки. Впрочем, это был не самый элитный поселок из всех, что Дмитрию доводилось видеть — случись убийство в таком, и к делу вряд ли привлекли бы обычных следователей.

Неужели Инга притащила его сюда только из-за того, что погиб кто-то из самопровозглашенных хозяев жизни? Ей заплатили за усердие, и теперь она отрабатывает деньги, привлекая к делу одного из лучших судмедэкспертов? Нет, совсем на нее не похоже…

Дмитрий не стал разглядывать номера домов, скрытые ночной темнотой, это оказалось и не нужно: на коттедж, который он искал, лучше всего указывало скопление служебных машин. Похоже, сюда уже съехались все, кто был нужен, и вполне могли обойтись без него.

Сам дом был дорогим, показательно богатым, настолько, что это делало его безвкусным. Колонны, лепнина, золотые львы у входа — казалось, что хозяин этого поместья старается не только подчеркнуть высокий доход, но и указать даже случайным прохожим, что он, вообще-то, не простой человек и его нужно уважать. Опыт подсказывал Дмитрию, что такое стремление к игре на публику чаще всего указывает на не самый развитый интеллект.

Инга Шипова встречала его у входа. Она была в полицейской форме, подчеркивавшей ее тонкую сухую фигуру. Следовательницу наверняка вызвали сюда посреди ночи, но это не помешало ей собрать длинные темные волосы в безукоризненную прическу — из тех, что кажутся отполированными, и ни один волосок не рискнет сбиться под страхом расстрела. А вот макияжу она такого внимания не уделяла, используя лишь допустимый этикетом минимум, и ее интересные от природы черты теперь казались уныло мужеподобными.

— Здравствуйте еще раз, Дмитрий, — кивнула ему Инга. — Как много времени отняла у вас дорога, если учитывать, что пробок сейчас нет. Что вас задержало?

Нежелание ехать сюда. Но об этом Дмитрий сказать не мог — такая реплика больше подошла бы Леону с его несдержанностью, а он должен быть выше такой язвительности.

— Проводите меня к телу, будьте любезны, — попросил он, игнорируя ее вопрос.

Инга не была задета — вряд ли ее вообще можно было хоть чем-то задеть. Она была роботом, строго выполняющим свою работу, и только.

Она провела Дмитрия на второй этаж, к спальням, где лежало тело. Как и предполагал Дмитрий, на месте уже работали другие эксперты и не было никакой необходимости вызывать его. Однако к покойнику никто из них не подходил.

Тело лежало на животе, расслабленное; именно так упал бы на свою кровать уставший человек. Но этот мужчина не просто упал, он умер, на это указывало все: бледность кожи, застывший взгляд, а главное, кровавый ореол вокруг его головы.

Дмитрий обошел кровать и склонился над трупом, ожидая увидеть пулевое ранение. Но нет, пока никаких травм не было, ни на голове, ни на шее, и вся кровь, окружавшая мертвеца, выплеснулась, похоже, изо рта и носа. При этом нос не был сломан, Дмитрий не сомневался, что перед смертью этого человека не били.

— Артур Селиванов, тридцать восемь лет, — сказала Инга. — Бизнесмен, владелец сети ресторанов и ночных клубов. Приехал домой на собственной машине, жене показался здоровым, хотя несколько уставшим и, возможно, нетрезвым. Но ни на какие травмы он не жаловался и врача вызвать не просил. Примерно через час после возвращения домой жена нашла его мертвым.

— То есть он все время чувствовал себя прекрасно, а потом вдруг упал и умер? — уточнил Дмитрий. — Даже в последние минуты перед смертью он был в полном порядке?

— Этого вам никто не скажет: он был один.

— А жена?

— В доме проходила вечеринка, и жена провожала гостей. Но, судя по тому, что нам пока удалось выяснить, Селиванов был достаточно внимательным к себе человеком. Если бы он хотя бы заподозрил, что умирает, он бы не медлил с вызовом врача.

И это делало ситуацию еще более странной. Что это, отравление? Но почему он тогда истекает кровью? Логичнее было бы предположить рвоту! А главное, травмы, где травмы… Беглый осмотр лица и рук показал, что на светлой коже покойника не было никаких следов борьбы. Единственным намеком на повреждения оказался лейкопластырь на большом пальце — но от такого не умирают. Поэтому пока Дмитрий, со всеми своими знаниями и опытом, не брался даже предположительно назвать причину смерти.

Но это мало что значило. Все покажет вскрытие!

— Тут есть и другие странности, — добавила Инга. — Не далее как сегодня Артур Селиванов стал главным подозреваемым по уголовному делу.

— Какому же?

— Убийству. Сегодня днем ему сообщили, что он подозревается в убийстве Сергея Увашева, тело которого нашли вчера в одном из московских кинотеатров.

— Да, я слышал об этом случае, — признал Дмитрий. — Странное дело…

— Вы даже не представляете, насколько. Днем Селиванов дал подписку о невыезде, а вечером умер. Следователю, который с ним встречался за несколько часов до смерти, Селиванов показался абсолютно здоровым, даже не уставшим.

— Действительно, странно, — кивнул Дмитрий. — Но странно скорее с точки зрения следствия, а не судебной экспертизы.

— Не спешите с выводами, тут и по вашей части есть вопросы. Несколько дней назад Селиванов сильно ушиб ногу и заработал крупный синяк на щиколотке.

— Ну и что мне делать с этой информацией?

— А вы посмотрите на этот синяк теперь.

Инга надела перчатки, и Дмитрий последовал ее примеру. Она аккуратно задрала широкую штанину брюк, открывая ногу по колено. Заметить синяк было не сложно — Дмитрий назвал бы его скорее кровоподтеком, крупным, багрово-фиолетовым. Все указывало на то, что Селиванов сильно ударился, и ему повезло, что уцелела кость.

Однако это никак не могло быть связано с его смертью.

Он хотел снова задать вопрос, но не успел, Инга опередила его. Она протянула руку вперед и несильно надавила на щиколотку. Этого оказалось достаточно, чтобы из кожи покойника просочились мелкие бисеринки крови. Смотрелось это жутко и напоминало Дмитрию обратную сторону грибной шляпки после дождя: она кажется сухой и пористой, но надави на нее — и прольется вода.

Вот только для гриба это нормально, для губки — тоже, а для человеческой плоти — нет. Ни кожа, ни мышцы не могли так реагировать на надавливание… Нет, никак не могли! Но реагировали. Дмитрий еще не сталкивался ни с чем подобным — ни в теории, ни на практике.

Зато теперь он понимал, почему сюда вызвали именно его.

— Мы обнаружили это случайно, когда хотели перевернуть тело, — пояснила Инга. — Вы знаете, что это такое?

— Даже не представляю!

— Тогда придется это исправить, дело обещает быть громким.

Глава 2. Гарри Гудини

Леон терпеть не мог регулярные семейные встречи, но он приходил на них со смирением преступника, признающего справедливость наказания. Вроде как — ну что, не отстоял ту жизнь, что делала тебя счастливым? Вот сиди и терпи теперь!

Поэтому каждое воскресенье они с Лидией ходили в гости к семье Димы или наоборот. Дима и Лидия были от этого в восторге, они чувствовали себя чуть ли не английскими аристократами, заглядывающими к таким же достопочтенным соседям на чашечку кофе. Мила относилась ко всему философски. Леон терпел.

В этот раз все начиналось как обычно: цветами, ритуальными объятиями и расцеловыванием воздуха возле лица. Леон ощущал себя скаковой лошадью, которую снова и снова заставляют бессмысленно ходить по кругу цирковой арены с пучком перьев на голове. И все же в искусстве самоконтроля он теперь не уступал брату, у него даже получалось убедительно улыбаться.

А вот дальше, когда они сели за стол, привычный порядок сбился. Дима, обычно наслаждавшийся каждой секундой таких встреч, казался задумчивым и отрешенным. Он говорил, только когда к нему обращались напрямую, да и то постоянно переспрашивал. Мыслями он был не здесь, и чувство неловкости постепенно расползалось по комнате, как винное пятно по белой скатерти.

Первой не выдержала Лидия.

— Дима, что происходит? — недовольно поинтересовалась она. — Если у тебя нет времени на нас, так отменил бы визит, никто не заставлял тебя звать нас!

Лидия никогда не отличалась сдержанностью, а теперь она была убеждена, что беременность дает ей законное право говорить что угодно и когда угодно.

— Да все в порядке, — заверил ее Дима.

— Десять раз! Что с тобой такое? Ты же у нас эталонный семьянин! Что может быть важнее, чем все мы?

— У Димы просто очень сложное дело на работе, — вмешалась Мила. — Дим, как вы там его называете? «Дело Гудини» или как?

Дима бросил на жену укоризненный взгляд, явно призывая ее молчать, но было поздно: Леон услышал все, что нужно.

Он и сам не ожидал от себя такой реакции. Он знал, что Дмитрий каждый день сталкивается с уголовными делами — работа такая. Но никогда раньше его не тянуло расспрашивать брата об этом.

Зато сейчас тянуло. Потому что, если дело сложное, полиции может понадобиться помощь со стороны. А помощь со стороны — это работа с ней.

— Что за Гудини? — заинтересовался Леон.

— Да ерунда, это никакое не название, просто между собой болтают, и все, — попытался отшутиться Дима.

— Ты ведь знаешь, что я не отстану. Что у вас там за Гарри Гудини?

Лидия, сидящая рядом с мужем, гневно хмыкнула и уткнулась в смартфон, быстро что-то набирая. Леон не обратил на нее внимания, он смотрел только на брата.

Дима был упрям, и, если бы он не хотел говорить, он не произнес бы ни одного лишнего слова. Однако чувствовалось, что Мила не ошиблась, это дело и правда не давало ему покоя. Дима знал, что Леон был великолепным следователем, он всегда ценил мнение брата, и сейчас ему нужен был совет.

Пока он колебался, напомнила о себе Лидия.

— А Гарри Гудини тоже погиб трагической смертью, — с непонятным триумфом заявила она.

— Что значит — тоже? — смутилась Мила. — Кто там у вас еще погиб?

Но Лидия, сделав вид, что не услышала ее, продолжила читать с экрана смартфона:

— Он был на гастролях, когда к нему в гримерку пришли три студента. Они припомнили ему, что у него есть трюк — якобы он не чувствует боли, когда его бьют в живот. Он подтвердил — и его сразу же ударили, два раза! Он к такому не был готов, не ожидал, а кто уже что отменит? Это привело к разрыву аппендицита, и через несколько дней он умер. Наверняка в страшных мучениях!

— Да к чему это сейчас? — возмутилась Мила.

— Лидия намекает, что меня ждет смерть в страшных мучениях, — сухо указал Леон.

— Если ты не одумаешься и не перестанешь интересоваться всякой уголовщиной! — парировала Лидия. — Хороших отцов и мужей страшная смерть не ждет!

— Уже можно опровергать этот сомнительный тезис или бесполезно?

— Да прекратите вы, — нахмурился Дима. — Мне всегда казалось, что суть семейного времени исказить невозможно!

— Правильно, давайте все будем лицемерить, лишь бы это со стороны смотрелось хорошо, — с показательным дружелюбием кивнул Леон. — А то вдруг за нами сейчас призраки наблюдают и мы им плохой семьей покажемся?

— Не паясничай.

— Уже и этого нельзя…

Как странно… Еще до того расследования с Джеком Потрошителем Леон без проблем отмахнулся бы от этого уголовного дела. Там у них какой-то Гарри Гудини? Да ради бога, хоть Элвис Пресли! Дима сам бегал бы за ним, умоляя прочитать дело и что-нибудь подсказать.

Но теперь все изменилось. Расследование было не обычной головоломкой, которая сама по себе не так уж важна. Оно было единственным путем к Анне, исключением, которое он мог себе позволить… Леон больше не имел права видеться с ней просто так, но ведь работать вместе — это совсем другое, они стали отличной командой!

Дима тоже знал это. Некоторое время он еще пытался вести отвлеченные разговоры о погоде, ценах на недвижимость и современных школах, но скоро и сам понял, насколько натужно у него получается. Наконец он сдался:

— Думаю, нам с Леоном нужно кое-что обсудить.

— Думаю, давно уже надо, — улыбнулась Мила.

Лидия предпочла ничего не говорить, но по ее выражению лица, раздраженному, злому, несложно было догадаться, что кое-кого дома ждет скандал. Леона это не волновало, он научился просто не слышать ее гневные тирады, отсеивать их, как белый шум.

Они с Димой прошли на балкон. Леону отчаянно хотелось закурить по старой привычке, но после операции с этим пришлось завязать.

— Что за Гудини? — поинтересовался он, наблюдая за звездным небом. Ранние ноябрьские закаты легко превращали вечер в ночь.

— Да нет никакого Гудини, это так, болтовня, ты же знаешь…

— Я знаю, что такая болтовня начинается, когда нет реальных подозреваемых. И когда происходит что-то странное.

— Тут выполнены оба пункта, — неохотно подтвердил Дима. — У нас два трупа, их убил непонятно кто и непонятно как… То есть как — понятно, хотя бы приблизительно, если говорить только о причине смерти. Но как это было проделано, кем, куда он делся потом — здесь вообще по нулям. Гудини, чтоб его порвало…

— А теперь давай по делу. Если бы не сам знаешь кто, ты бы уже мне все уши прожужжал этим делом, как раньше.

— Это «раньше» обеспечило тебе порванное легкое.

— Хорош уже ломаться, — поморщился Леон. — Ты пришел сюда, значит, будешь говорить. Если ты сразу перейдешь к делу, ты сэкономишь нам обоим немало времени. К тому же где-то через полчаса, думаю, сюда примчится моя женушка, отыскавшая в интернете описание очередной мучительной смерти, и расскажет, почему это ждет меня. Так давай же опередим ее.

— Лидия просто беспокоится за отца своего ребенка!

— Это я уже понял. Она сделает все, чтобы я не был убит, но в итоге доведет до самоубийства от депрессии, потому что я пойму, что все равно не жилец. Вернемся к нашему Гудини.

— Если ты хочешь фактов, нужно вернуться не к нему, а к трупам, потому что про него мы вообще ничего не знаем, — усмехнулся Дима. — Первый обнаружили в прошлое воскресенье на дневном сеансе в московском кинотеатре. Тело было в плохом состоянии, но его все же опознали, и довольно быстро. Им оказался пропавший около месяца назад Сергей Увашев.

— Учитывая, что умер он месяц назад, рискну предположить, что «плохое состояние» — это естественное разложение?

— Не рискуй, не твое это. Увашев умер за день, максимум — за два до того, как его тело оказалось в кинотеатре. Кто-то принес его в зал, усадил там, сделал целую композицию — сделал шоу!

— Так, подожди с шоу, — прервал его Леон. — Если он пропал месяц назад, то где он был до смерти?

— Он умирал этот месяц.

Сорокалетний Сергей Увашев оказался обеспеченным бизнесменом, который больше пятнадцати лет управлял семейным бизнесом вместе со своей женой Полиной. Тандем стал успешным, сеть ресторанов развивалась. Нельзя сказать, что Увашевы работали предельно честно, так, что даже самый строгий инспектор не придрался бы. Но любые возможные нарушения с их стороны были связаны разве что с бюрократией. Они не имели никакого отношения к криминальному миру и старались держаться от него подальше.

И вот месяц назад Увашев исчез — просто однажды не вернулся домой. Полиции и детективам, нанятым его женой, удалось проследить его путь из офиса до большого развлекательного комплекса, куда он заехал пообедать. Но дальше он словно в воздухе растворился: его не было ни в здании, ни на записях видеокамер.

Полиция пришла к выводу, что Увашев просто скрылся, чтобы избежать долгого и трудного развода с супругой. А может, у него так кризис среднего возраста проявился, кто ж поймет! Полину успокаивали, порой сочувствующе, а порой и насмешливо.

Вот только она не желала верить ни в какой побег и любовные интрижки. Полина полностью доверяла мужу и не раз указывала следователям, что недавно у него произошел серьезный конфликт с другим бизнесменом, Артуром Селивановым.

— Что за конфликт? — заинтересовался Леон.

— Бизнес не поделили. Они были давними конкурентами, поэтому их пути часто пересекались, и Увашев неизменно выигрывал. Он получал лучшие помещения, лучших клиентов, переманивал к себе лучших поваров. Судя по тому, что я слышал, это было не так уж сложно, у них был принципиально разный подход к работе. Увашев — это скорее такой интеллигент, у которого ума на двоих, да и у жены его столько же. А Селиванов — это выкормыш девяностых с полубандитским стилем общения.

Селиванов и правда походил на человека, который мог похитить конкурента, поэтому его допросили, а потом и следили за ним, но это ни к чему не привело. На день похищения Увашева у него было алиби, да и потом он вел себя как обычно. Понаблюдав за ним с неделю, полицейские сдались. Частные детективы, нанятые Полиной, продержались чуть дольше, но и они вынуждены были признать, что Селиванов, похоже, никак не связан с исчезновением Увашева.

Прошел месяц, мучительный для Полины и непродуктивный для полиции. И вот тело Сергея Увашева обнаружили в кинотеатре, который располагался в том самом развлекательном центре, где он когда-то пропал. Правда, теперь останки, насмешливо усаженные кем-то в кресло, мало напоминали крепкого моложавого мужчину с фотографии, переданной сыщикам.

— Он умер от голода, — тихо пояснил Дима. — И ни от чего больше. Обычно этот процесс отнимает больше месяца, если мы говорим о здоровом и еще достаточно молодом мужчине. Я бы сделал ставку дней на шестьдесят. Но вскрытие показало, что Увашев получал очень мало воды и содержался в отвратительных условиях. Не знаю, что там происходило, но он дошел до той стадии нервного истощения, когда он добровольно травмировал сам себя.

Леон не был медиком, но и он знал основные симптомы смерти от голода, долгой, мучительной и превосходящей порой даже самые изощренные пытки. Он не был сентиментален, годы, проведенные в армии и в полиции, отучили его от этого. Но когда он представлял все, что приходится пережить умирающему от голода, даже ему становилось не по себе.

— С ним ничего больше не делали? — спросил он. — Не били, не кололи яд, наркотики?

— Ничего. Я лично осмотрел тело и могу это гарантировать. Его просто заперли где-то, и все травмы, которые он получил, были нанесены им же. А потом он умер…

— И оказался в кинотеатре?

— Именно так. Оказался — лучшее слово для того, что случилось с его трупом.

Никто не мог сказать, как именно тело Увашева доставили на сеанс. До этого зал был закрыт больше часа, а преступник, судя по тому, как расположили труп, никуда не спешил. В самом кинозале камер не было, а вот в коридоре их хватало, но ни одна не засняла ничего похожего на человека, несущего труп. Да, Увашев, погибший от истощения, был куда легче своего первоначального веса. Но он все равно оставался крупным мужчиной, такого в стаканчик от колы не спрячешь!

— Записи не могли пропасть? — полюбопытствовал Леон.

— Самый умный, да? Конечно, все сразу подумали о пропавших записях — это был бы такой удобный вариант! Но ничего там не пропадало. Камеры работали исправно, не исчезла ни одна минута съемки, а толку? Труп по коридору не проносили, он появился сразу в кинозале!

Леон и сам понимал, что его вряд ли доставили бы через главную дверь. Перед дневным сеансом народу в развлекательном комплексе хватало, а такое зрелище сложно упустить!

Что ж, того, кто это сделал, не зря прозвали Гудини. Леон и сам подхватил бы это прозвище, если бы все еще работал в полиции.

— Когда стало известно, что Увашев мертв, на Селиванова посмотрели по-другому, — продолжил Дима.

— Его же и так допрашивали!

— Но в момент, когда не все верили, что Увашев пропал, а не сбежал с большегрудой куртизанкой. Теперь же не оставалось сомнений, что он мертв — и был похищен ради убийства. А Селиванов не раз угрожал ему, все его алиби предстояло проверить еще раз. Следователю, который тут же вызвал его на допрос, показалось, что теперь Селиванов не так спокоен, как раньше. Он не сказал ничего особенного, но выглядел встревоженным.

— «Выглядел встревоженным» в суде не предъявишь, — рассудил Леон. — А даже если предъявишь, любой адвокат это обратно тебе в лицо швырнет. Скажет — мол, мой клиент знал, что все пальцы сразу укажут на него, потому и нервничал, как любой законопослушный человек. Но ты, кажется, сказал, что этот законопослушный человек тоже склеил ласты?

— Да, через несколько часов после допроса.

Никто не подозревал, что Селиванов умрет. Он был силен, осторожен, он знал, что у него немало врагов, и сделал все для обеспечения собственной безопасности. Однако это его не защитило, и тем же вечером жена нашла в спальне его остывающий труп.

— Внешних повреждений мы сначала не обнаружили, — указал Дима. — По крайней мере, таких, которые привели бы к смерти. Но тело выглядело странно: оно буквально истекало кровью. Я в жизни такого не видел!

— Ты проводил осмотр?

— И вскрытие тоже. Сначала я не понял, зачем меня вызвали, а потом уже хотел разобраться.

Леон прекрасно знал эту сторону брата. Многим Дима казался холодным и бесчувственным, не способным даже на пародию азарта. Однако в глубине души он тоже был охотником, пусть и по-своему, не так, как Леон.

Во всем, что касалось его профессии, неизвестность его раздражала.

— Ну и как, разобрался? — осведомился Леон.

— Частично. Он умер от обширного внутреннего кровотечения. Мозг, почки, сердце, легкие — всюду была кровь.

И снова Леон пожалел о том, что его воображение было способно слишком быстро и ярко создавать такие образы.

— Какого черта? — только и смог произнести он.

— Его кровь полностью потеряла способность сворачиваться, — пояснил Дима.

— Почему?

— Из-за яда. В крови нашли сильнейший гемотоксин, очевидно, животного происхождения.

— Почему очевидно?

— Потому что позже, уже при вскрытии, я обнаружил у него на руке следы змеиного укуса. Пока не удалось точно установить, что за змея его укусила, но сама сложность определения указывает на то, что это не один из видов, обитающих в России. Похоже, это нечто совершенно экзотическое для наших широт, но такое, что не вызвало у Селиванова никаких подозрений.

— Откуда ты знаешь, что он подозревал, а что — нет? — удивился Леон.

— Потому что укусили его, предположительно, утром, а он спокойно заклеил место прокола и продолжил день по привычному графику.

Что ж, замечание было верным. Раз Селиванов заклеил ранку, значит, заметил ее. Если бы змея, укусившая его, была откровенно опасной, да и просто неизвестной ему, он наверняка поехал бы в больницу. Но то ли он сам считал, что контролирует ситуацию, то ли кто-то, кому он доверял, убедил его, что опасности нет.

— Ну и что в сухом остатке? — спросил Леон. — Подозреваемых нет?

— Подозреваемые есть, просто не такие очевидные. Например, по делу Селиванова сейчас главная подозреваемая — Полина Увашева. Только это ни к чему не приведет.

— Что, она такая милая дама, которая не признает месть?

— О нет, там как раз суровая тетка, которая наверняка попыталась бы отомстить Селиванову, потому что она в его виновности не сомневалась с самого начала, — отозвался Дима. — Но позже, не так быстро. Смерть мужа конкретно так по ней ударила, она до последнего надеялась, что его удастся найти живым. А тут смерть, да еще такая! Нет, она бы не смогла придумать сложнейший план с черт пойми какой змеей меньше чем за сутки. Тут постарался кто-то другой.

— Получается, есть две смерти, очевидно связанные друг с другом… Но именно в сочетании они никому не выгодны? Они не похожи друг на друга, однако при этом каждая из них настолько дикая, что совпадением это быть не может, и организатор тут определенно один.

— Примерно так, да.

— Кому дали это дело? — поинтересовался Леон.

— Инге Шиповой, она и привлекла меня.

— А, эта может… Въедливая баба, до чертиков. Но ее одной может быть недостаточно.

— Вот и я думаю… Вроде как это дело меня вообще не касается, а все-таки оно не дает мне покоя. Тут чувствуется профи, кто бы их ни убил, это для него не дебют.

Тут Леон был согласен:

— Да сто процентов, не раз проворачивал! Только на этот раз решил выйти на большую сцену. Мне это тоже не нравится. Знаешь, я бы помог…

— Началось! — закатил глаза Дима. — Ты? Хочешь помочь следствию? Уж прости меня, дорогой братец, но я чую подвох!

— И кто из нас теперь паяц? Ты знал, что я заинтересован, когда мы пришли сюда. Для чего ты мне это рассказывал? Чтобы я укоризненно покачал головой и сказал: «Да, фигня дело, нельзя морить людей голодом и сцеживать им кровь»? Если хочешь результата, подпусти меня к расследованию.

— Только ли тебя?

Леону невольно вспомнились те далекие, теперь уже почти забытые дни, когда отец учил его охотиться. Когда видишь добычу, нужно замедлиться, не спешить, не выдать себя раньше срока. Дима, конечно, не был добычей, но и его нельзя было спугнуть.

Поэтому каждое слово Леон теперь подбирал с особой осторожностью.

— Я не буду делать вид, что не представляю, о ком ты. Мы оба это знаем.

— Но только один из нас готов связаться с этой… не совсем обычной особой.

Чувствовалось, что Диме хочется дать Анне куда менее лестную характеристику, но при Леоне он так и не решился на это.

— Я не говорю, что все ради нее, расследование мне интересно, — отметил Леон. — Но я и не обещаю, что не заведу о ней речь. Помни: Анна занимается маньяками, пока нет смысла к ней обращаться. Но, согласись, эти смерти устроены так, что тут вполне может орудовать маньяк!

— Я бы сказал, что это убийство из-за конкуренции.

— Убийство из-за конкуренции — это пуля в лоб, но никак не пытки и сатанинские обряды со змеиным ядом. Слушай, ты пока не знаешь всего, я не знаю всего, расскажи мне больше, дай взглянуть на тела — и тогда я смогу сказать, будет ли от меня хоть какой-то толк в этой истории.

— Я могу быть уверен, что не услышу имя Анны Солари?

Действуй осторожно. Не спугни жертву.

— Не можешь, — ответил Леон. — Но ты услышишь ее имя, только если я сочту, что это действительно важно для расследования.

— Не нравится мне все это!

Подожди, не спеши, одна секунда может все испортить.

— Ты не забыл, что я вообще-то не в изоляции живу? Если бы я хотел связаться с ней ради того, о чем ты думаешь, я бы сделал это. Я с Лидией, и точка. Но я не могу списать Анну со счетов как профессионала — и ты не можешь.

— Пожалуй, ты прав…

Шах и мат, он все-таки выбрал подходящий момент. Диме все казалось логичным: действительно, если бы Леон хотел изменить жене, он бы и так нашел способ встретиться с Анной! Он не понимал истинную природу их связи, не знал, что к Анне Солари нельзя подойти просто так и пригласить ее на чашечку кофе… Но оно и к лучшему.

Помогла еще и обостренная тяга Димы к справедливости, желание остановить любого психопата, появившегося на улицах города. Такое вот следствие детской травмы — и не самое плохое, надо сказать.

— Я всегда прав, — хмыкнул Леон. — В общем, ситуацию ты понял. Когда у тебя появится возможность показать мне тела, ты знаешь, где меня найти.

* * *

Дмитрий до сих пор не был уверен, что принял правильное решение, но отступить он уже не мог. Нет, полиция не поднимала белый флаг — вряд ли Инга Шипова была на такое способна. Но что толку, если пока ее усилия были похожи на попытки упрямого барана пробить рогами бетонную стену? Тела у них были. Преступника не было. Они не то что не знали его, все указывало на то, что он вообще не существовал. Покойный Сергей Увашев сам пришел в кино — посмотреть фильм напоследок, а на Артура Селиванова и вовсе напала змея, все, дело раскрыто, арестуйте змею!

А у Леона был дар. Всегда был, эти странные способности, которые казались его брату в равной степени восхитительными и пугающими. По-хорошему, Леона следовало держать подальше от таких дел. Но если так, если предпочесть самый разумный вариант и заботиться только о его душевном здоровье, люди продолжат умирать.

Поэтому Дмитрий все-таки пригласил его в морг.

— Как там Лидия? — рискнул спросить он, пока они шли по ярко освещенным коридорам к залу с телами.

Эта тема была опасной и сложной, но только для Дмитрия. Леон говорил о жене свободно, без священного трепета, он был далек от любых подозрений. Он бы не был так приветлив, если бы знал правду!

Дмитрию до сих пор сложно было свыкнуться с тем, что жена брата беременна его ребенком. Это противоречило всему, во что он верил, что считал для себя главным в жизни! Он изменил Миле, он переспал с женой Леона… он, всегда твердивший о семейных ценностях! А теперь он еще и стал отцом ребенка, который всегда будет считать его дядей. Разве это правильно?

Он всю жизнь посвятил тому, чтобы убить в себе дурную наследственность, быть хорошим человеком с правильной жизнью. Но способен ли хороший человек на такое? С другой стороны, он всегда презирал убийства и насилие. Дмитрию нравилось верить, что это его оправдывает и делает его куда более благонадежным, чем Леон.

— Да нормально у нее все, — отозвался Леон. — Что ей будет, если она целыми днями дома сидит? В тепличных условиях, так сказать. Было бы вообще замечательно, если бы она прекратила придумывать себе проблемы, но тут уж я ее остановить не могу, у нас в квартире свобода мышления.

— Тебе следует быть с ней внимательней — это все-таки ее первая беременность!

— Я в курсе, а если бы я и забыл, мне это повторили уже около двух тысяч раз, тут и мартышка бы запомнила.

— Леон, речь идет о твоем ребенке!

У Дмитрия получилось сказать это уверенно, словно он сам себе верил, — уже хорошо.

— Да знаю я, — вздохнул Леон. — Но чего ты от меня хочешь? Чтобы я прекратил жить и всего себя посвятил Лидии?

— Нет, но…

— Вот и не лезь. Все, кроме этого, я для нее уже сделал.

В этих словах была горечь, которую Дмитрий не понимал, однако раздумывать о ней не было времени — они добрались до зала.

Тела все еще хранились здесь, но уже завтра обоим предстояло отправиться на захоронение, поэтому Дмитрию пришлось воспользоваться последним шансом показать их брату.

Оба тела были привезены в один морг — для удобства следствия, потому что не только Дмитрию и Леону показалось, что эти убийства связаны. В полиции работали далеко не дураки, но иногда одного ума было недостаточно, требовалось нечто большее, способности, с которыми можно только родиться.

Леон бросил беглый взгляд на тела и подошел к трупу Сергея Увашева. Он рассматривал мертвое тело спокойно, без особого сочувствия, но и без смакования жутких подробностей. Леон был следователем, пусть и бывшим, его сложно было напугать покойником.

— У него руки искалечены, — указал Леон. — Но это не побои…

— Нет. Два пальца сломаны, часть ногтей вырвана, царапины, ссадины — все указывает на то, что он бился обо что-то очень твердое.

— О стену или о дверь. Значит, он был заперт, но не связан.

А еще он был не в себе, братья прекрасно понимали это. Медленное угасание от голода не способствует бурным припадкам, при которых человек способен себя покалечить. Получается, там, где Увашев был заперт, что-то провоцировало его, но не касалось напрямую, никаких следов борьбы Дмитрий так и не нашел.

— А с лицом у него что? — нахмурился Леон.

Фотографии показывали, что при жизни Сергей Увашев не был красавцем, но обладал правильными, вполне приятными чертами лица. Теперь в иссохшем трупе сложно было узнать мужчину, которым он был когда-то. На него повлияла не только худоба, его нос был искривлен, вдавлен, возле губ остались глубокие порезы.

— Тоже сам, — тихо ответил Дмитрий.

— Сам себя бил по лицу?

— Именно так. А точнее, по носу, похоже, он хотел сломать себе нос, как бы странно это ни звучало. Все остальное — удары по касательной, сопутствующие травмы. Он был слаб, у него дрожали руки…

— Но он не останавливался?

— Верно. Что-то заставляло его вести себя так. Прежде чем ты спросишь, скажу: нет, никаких следов наркотиков я не нашел.

Дмитрий не представлял, что могло так повлиять на Увашева, собранного, умного и жесткого, да и Леон, похоже, тоже. Это было плохо для следствия, но хорошо для психики его младшего брата.

Потеряв надежду найти на теле Увашева хоть какой-то след, Леон перешел ко второй жертве.

— Змею определили? — поинтересовался он.

Артура Селиванова срочно нужно было хоронить: из-за состояния крови тело разлагалось быстрее обычного. Впрочем, Дмитрий знал, что время похорон уже назначено. Этим занялись дети Селиванова от первого брака и их мать, его вдова была занята вопросами наследства.

— С вероятностью девяносто процентов, и то это было нелегко, — признал Дмитрий.

— Что подсказывают девяносто процентов?

— Что это бумсланг.

— У нас не встречается?

— Естественно, нет. Водится только в Африке, сам бы сюда не дополз.

— А если бы и дополз, вряд ли его главной целью стал бы Артур Селиванов, — невесело усмехнулся Леон. — Но изобретательность убийцы поражает! Он хотел сделать из их смертей шоу.

— У этого может быть объективное объяснение.

— А может быть и то, которое тебе не нравится.

И оба они знали, о чем он говорит.

Объективное объяснение и правда могло найтись: атака конкурентов, запугивание вдов, личная месть. Все что угодно, лишь бы это объясняло, почему с двумя обычными, в общем-то, бизнесменами обошлись так жестоко.

Этот мотив Дмитрию тоже не слишком нравился — сложно найти мотив убийства, который кому-то понравился бы. Но гораздо больше его пугало другое: что это было убийство ради убийства, что кто-то наслаждался медленным умиранием Сергея Увашева.

А значит, это маньяк.

— Что делает полиция? — поинтересовался Леон, обходя вокруг металлического стола с мертвым телом.

— Они со мной, знаешь ли, секретами не делятся!

— То есть ничего?

— Не так все плохо! Насколько мне известно, Инга сейчас допрашивает ближайших родственников убитых, всех, кто был с ними хорошо знаком.

— Это ни к чему не приведет.

— Это обычная процедура, и результат вполне может быть.

— Уйдут дни, — указал Леон. — Если не недели, чтобы опросить всех, кто знал владельцев двух развитых бизнесов. Я не говорю, что это не нужно делать. Я просто считаю, что нужно подойти к этому и с другой стороны.

Он не называл имя Анны Солари, это было и не нужно. Дмитрий и так все понимал.

— Не доказано, что это серийный убийца, — заметил он. — Шансы не так уж велики.

— Пятьдесят на пятьдесят, если говорить столь любимым тобой языком процентов. Я не буду изображать из себя адвоката Анны, ты и так знаешь, на что она способна.

Это Дмитрий и правда знал. Он встречался с ней, говорил с ней… Никакая неприязнь не помешала бы ему увидеть, что это особое существо. Если Леон виделся ему охотником, то Анна — маленьким хищным зверьком, естественным врагом тех, кого принято называть маньяками. Мангуст, убивающий змею.

Она поможет, если это маньяк. А если нет? Получается, встреча с Леоном, которую он допустит, будет напрасной?

— Чего ты хочешь? — устало поинтересовался Дмитрий.

— Прозвучало так, будто я террорист, а тебе нужны мои требования.

— Как будто это так уж далеко от истины…

— Ладно, вот тебе требования. Первое — мне нужны все материалы по этому делу. Фото с мест преступления, все отчеты, мнение полиции, показания жен, детей, домашних животных — все, что есть. Второе — мне нужно твое позволение на отправку всего этого Анне. Я расскажу ей, с чем мы столкнулись, пусть сама решает, интересно ей это или нет.

— То есть ты даже звонить ей не собираешься? — оживился Дмитрий.

— Нет, я напишу ей письмо. Я буду общаться с ней только потому, что это необходимо.

Это несколько успокоило Дмитрия: похоже, он переоценил влечение Леона к этой девице. А если так, то никаких препятствий больше не было, и они вполне могли привлечь Анну Солари к расследованию.

Если, конечно, эта сумасшедшая удостоит их своим вниманием.

* * *

Это ж надо было так не вовремя помереть!

На самом-то деле Соня не испытывала особой скорби из-за кончины своего супруга. Между ней и Артуром не было большой любви, был только брак, а это не одно и то же. Он выбрал ее, потому что она была красивее других девушек в его окружении. Он женился на ней, потому что она отказалась обеспечивать ему бесплатный секс. Тогда Соне казалось, что такая инвестиция в свое будущее куда надежнее, чем подарки.

Но теперь выяснилось, что дурацкий контракт, который Артур заставил ее подписать, мог нехило испоганить ей жизнь. Такая вот история… Он испортил ей день рождения, довел до нервного срыва, и теперь она боялась спать в одиночестве, заставил бегать по судам. Хорошо еще, что ей удалось найти грамотного адвоката, который решал две проблемы сразу: давал ей возможность оспорить контракт и позволял не спать в одиночестве.

Так что Соня была занятой дамой. Жаль только, что следовательница, угрюмая тетка, похожая на швабру в костюме, этого не понимала.

Они убили на бессмысленный допрос больше часа. Соня вспотела, потому что отказалась снимать норковую шубу, ей было душно, и она опаздывала на встречу. Но следовательница упорно отказывалась понимать ее намеки.

— У вашего мужа точно не было врагов? — в который раз спросила она.

— Точно-точно, — фыркнула Соня. — И за последние пять минут новых не появилось!

— Подумайте. В ваших же интересах их вспомнить.

— Почему это?

— Потому что, когда умирает обеспеченный человек, первым подозреваемым становится наследник его состояния.

— Ну так это не я! — ехидно заметила Соня. — Детишек его подозревайте, им все отходит, а я чуть ли не нищенкой делаюсь из-за контракта!

— Вы пытаетесь оспорить этот контракт.

— Ага, и это нехилый гемор! От Артурчика я получала все, что мне хотелось, а теперь я рискую потерять даже свой собственный дом! Все, вообще все! Вы серьезно думаете, что я стала бы его убивать?

Следовательница окинула ее задумчивым взглядом.

— Нет, я не думаю, что вы, желая его убить, выбрали бы именно такой метод.

— Вот и все!

Соне и правда было его не жаль, но она терпеть не могла перемены. Ее вполне устраивала ее жизнь, ей было несложно терпеть приступы плохого настроения Артура. Она получала достойную награду: подарки, украшения, машины, отпуск три раза в год. Кто в здравом уме отказался бы от этого, рискуя ничего не обрести взамен?

Что же до врагов, то они у Артура, может, и были, но Соня о них не знала. Да и знать не хотела! Артур никогда не рассказывал ей о своем бизнесе, и это устраивало их обоих. Она порхала по жизни бабочкой, зачем ей все эти нудные подробности? Она понятия не имела, как зовут людей, работающих с ним! Зачем запоминать, если все они отзываются на «эй, ты!».

Следовательница определенно была недовольна разговором, но Соню это не волновало. Имя этой швабры она тоже не собиралась запоминать.

Когда ей наконец позволили уйти, на встречу она безнадежно опоздала, пришлось переносить все на завтра. Как же это все не вовремя! Могла бы и на маникюр записаться…

Она отправилась прямиком домой — в коттедж, за который ей скоро предстояло судиться с детьми Артура и его бывшей женой. Преимущественно с ней, конечно, сами-то подростки ничего толкового не могут. Но пока Соня наслаждалась своими владениями.

Постельное белье, на котором умер Артур, сожгли, в ту спальню Соня больше не заходила, а остальное ее не беспокоило. Она поспешила убрать со стен все фотографии мужа, и это было лишь началом перемен, которые произошли бы в этом доме, если бы она выиграла суд.

Ее несколько напрягали пустота и тишина, но Соня успокаивала себя тем, что это временно. Пара часов — и у нее появится компания, она ведь не единственная его клиентка, у хорошего адвоката работы хватает! Пока же она собиралась расслабиться, смыть с себя проклятый пот, выпить шампанского… Время пролетает незаметно, когда тебя никто не напрягает.

Но она не успела добраться даже до ванной. Соня не сомневалась, что она одна — она сама отперла замок и отключила сигнализацию, она была уверена в безопасности своего дома. Ведь даже Артур не был убит здесь, он принес смерть откуда-то извне!

Вот только никакая уверенность ее не защитила. На нее напали так быстро, так нагло, что Соня даже не успела сообразить, как это вообще возможно. А потом к ее лицу прижали какую-то вонючую тряпку, и время изменило привычный ход.

Она не потеряла сознание и не сдалась сразу, нет. Она сражалась — отчаянно, не думая о том, что происходит, подчиняясь одним лишь инстинктам. Она извивалась, билась в руках того, кто схватил ее, но он был слишком силен. Соня даже не видела его, и ей казалось, что на нее набросился монстр, а не человек, и вырывается она уже целую вечность.

А потом вечность закончилась, огни медленно погасли, и Соня погрузилась в темноту.

Глава 3. Карл Патерсон Шмидт

Она не узнает, что он чувствует. Только такое решение и казалось ему правильным.

После того как он отправил ей материалы по этому делу, Анна не заставила его ждать ответ, письмо прилетело через несколько часов. Оно, впрочем, было лаконичным: «Приезжай завтра» — и ничего больше. Она даже времени не назначила! Это было не совсем нормально, но у нее ведь всегда так, поэтому он решил не перезванивать и ничего больше не спрашивать.

Той ночью он не мог заснуть. Он лежал в постели рядом с мирно посапывающей женой и думал о совсем другой женщине — Диму бы на лоскутки разорвало от возмущения, если бы он узнал об этом! Но иначе Леон не мог, он рассудил, что лучше обдумать все сейчас, перегореть, чтобы не выдать себя перед ней.

Он признавал, что его тянет к ней. Он даже в мыслях не позволял себе громкое слово «любовь», однако не замечать притяжение просто не мог. Ну так что же? Это Анна свободна, а у него беременная жена и брат, в котором угадывается реинкарнация Цербера. К тому же это Леон ее когда-то прогнал, сказал, что их общение не может продолжаться, и глупо было бы после такого снова сближаться с ней. Нет, он должен быть умеренно дружелюбным, нейтральным, вежливым, и не более того. Неважно, насколько это будет сложно — это уже его проблемы. Леон обязан был ни словом, ни взглядом не выдать ей, ради чего все это на самом деле. Он заверил Диму, что все ради работы, вот пусть все так и будет. Миллионы людей по всему миру работают вместе — и ничего, не срываются на громкие признания!

Но даже после этого взвешенного, мудрого решения ему хотелось бросить все и ехать к ней в пять утра — почти в ночь по осенним меркам! Он сдержался, дождался, пока рассветет, и только тогда покинул дом. Лидия, к счастью, еще спала, и это спасло его от ненужных объяснений и скандалов.

Анна не дала ему нового адреса, поэтому он поехал по дороге, которую прекрасно знал, к странному дому в лесу. Леон почти не сомневался, что на самом деле она там не живет, никто не смог бы жить в этой дыре! Но гостей она принимала именно там.

В серый день дом выглядел куда хуже, чем летом. Деревья лишились листьев, трава иссохла, и даже туи пожухли, словно покрывшись ржавчиной. Природа будто устыдилась того, что раньше украшала это место свежей зеленью, и поспешила стать такой же унылой и отпугивающей.

Дверь дома, который разными кирпичами, цветами штукатурки и плиткой на крыше напоминал лоскутное одеяло, была открыта, но Анна его не встречала. А жаль: всю дорогу через лес он продумывал свою речь и теперь готов был к показательному выступлению.

Здравствуй, как у тебя дела? Хорошо? И у меня хорошо. Лидия чувствует себя прекрасно. Теперь давай перейдем к расследованию.

Неплохая речь, правильная и безопасная. Леону хотелось как можно быстрее произнести ее, преодолеть первый момент неловкости после долгой разлуки, заглушить в себе тоску по ней возможностью хотя бы видеть ее рядом. Тогда станет легче — по крайней мере, на это он надеялся.

В доме было холодно, как на улице. В серых комнатах были установлены батареи, но они то ли были отключены, то ли в принципе не работали, от здания-Франкенштейна можно было ждать чего угодно. Леон невольно вспомнил, что и в день их знакомства Анна встречала его такой же пустотой, но тогда хотя бы была музыка, направившая его к нужной комнате.

На этот раз музыки не было. Зато дверь в подвал оказалась открыта, а рядом с ней стояла глиняная фигурка белого кролика, испуганно сжимающего передними лапками большие карманные часы.

— Ты серьезно? — усмехнулся Леон. — Ладно, допустим…

Он шел туда, куда она указала, не зная, что его ждет. В этом было особое волнение — приятное, покалывающее острыми иголочками, заставляющее ускорить шаг, чтобы побыстрее узнать, что его ждет. Он не хотел поддаваться на ее трюки, но иначе не получалось, и Леону оставалось лишь мысленно повторять правильную, вежливую речь приветствия.

Подвал оказался таким же угрюмым и негостеприимным, как дом, но Леону и не полагалось там задерживаться. В другом конце зала его ожидала еще одна дверь, искусно замаскированная в иное время, а теперь распахнутая для него. Из-за двери лился бело-желтый свет, и, подойдя поближе, Леон обнаружил, что за ней скрывается короткий, хорошо освещенный коридор, упирающийся в другую металлическую дверь.

Похоже, ему предстояло войти в бункер. Леон не знал об этом месте, но догадывался: Анна не раз намекала ему во время прошлого расследования. Получается, она не просто ответила на его письмо, она пригласила его в свой настоящий дом, тот, о котором немногие знали? Она не затаила обиду и, возможно, тоже скучала по нему?

Леону пришлось остановиться, сделать глубокий вдох, повторить про себя правильную речь. Только после этого он постучал в дверь.

Ответа не было, хотя Анна наверняка его услышала: глухой звон металла, кажется, и до ближайшего леса долетел! Но Леон не был испуган, классический радушный прием был просто не в ее стиле. Поэтому он повернул ручку, и металлическая дверь, незапертая, легко поддалась.

Он словно попал в другой мир, но это не был мир низких потолков, серых бетонных стен и вечной сырости. Нет, бункер, в котором он оказался, был очевидно новым, напоминающим Леону те подземные дома, которым посвящали длинные статьи в интернете. Здесь все было сделано так, чтобы подземелье не выглядело подземельем. Высокие потолки, светлые цвета, самая обычная мебель и даже декоративные окна: тот, кто проектировал это место, постарался на славу, и Леону оставалось лишь догадываться, каких денег это стоило. Он не был удивлен, ему говорили, что Анна очень хорошо зарабатывает.

А еще она чего-то боится. Свое прошлое она хранила за семью печатями, и каждый факт о ней был драгоценным сокровищем, стоившим Леону немалых усилий. Но он подозревал, что настороженность Анны связана с жутким шрамом на ее правой руке. Что бы с ней ни произошло, оно навсегда наполнило ее подозрительностью и недоверием, поэтому ни одна городская квартира и ни один дом не подарили бы ей чувство безопасности. Но бункер, похоже, справлялся неплохо.

Дверь привела Леона в коридор, отсюда можно было увидеть библиотеку и гостиную. Пока ему было сложно определить размер этого места, однако он уже мог сказать, что Анна отлично устроилась. Знать бы только, где она сама! Ничего, появится…

Ему казалось, что все идет правильно, так, как и следовало ожидать. Но за очередной приоткрытой дверью его ожидало зрелище, к которому Леон оказался не готов.

Там находился небольшой уютный кабинет, теперь залитый кровью. Зловещая багровая лужа ртутью блестела на деревянном полу, алые брызги разлетелись по стенам, задели стол и книжные полки. Рядом с лужей были видны разводы, среди которых угадывались отпечатки рук: похоже, кто-то упал здесь и пытался встать. Но встал ли? Возможно ли это после такой потери крови?

Он не знал, что и думать, а собственное воображение уже работало против него. Что, если Анна, ожидая его, слишком рано открыла дверь? У нее хватало врагов, и многие из них могли выследить ее, узнать, где она живет! Открытый дом, открытый подвал, незапертый бункер… Идеальное убежище, которое она сама сделала бесполезным! И тот, кого послали за ней, не стал медлить. Он напал на нее, а она ведь такая хрупкая, тонкая… Да, она тренируется, но разве этого достаточно против рослого мужчины? У нее не было времени ни спрятаться, ни подготовиться, он застал ее врасплох и…

И что? Да что угодно! Перерезал горло, вскрыл живот, ударил ножом в сердце. Один чудовищный образ сменял другой. Леон в жизни не сталкивался с таким быстрым, захватывающим всю его душу страхом. Лесной пожар — и тот распространяется медленней! Когда он сам был ранен и истекал кровью, собственная смерть не пугала его так сильно, как ее смерть. Леон вдруг четко понял: если ее действительно убили здесь, за пару минут до его приезда, он просто не сможет жить.

Он был способен принять это решение вот так легко, да. Не будет силы, способной заставить его вернуться на поверхность. Потому что он мог оставить ее, отпустить, но ему все равно было важно знать, что она есть в этом мире, у нее все хорошо… Теперь она умерла, а он не успел ее спасти!

Его сердце билось все быстрее, напомнила о себе травма легкого, и ему становилось трудно дышать. Как во сне, он двинулся с места, подошел к багряной луже, протянул к ней руку…

— Да не трогай ты эту дрянь, дай я уберу!

Разряд электричества — и тот шокировал бы его меньше, чем голос Анны, прозвучавший совсем близко. Выпрямившись, Леон с удивлением обнаружил, что она стоит в арке, ведущей из кабинета в соседнюю комнату.

Она совсем не изменилась за эти месяцы — да и с чего бы ей меняться? Все такая же худощавая, подтянутая, светло-карие глаза наблюдают за ним с насмешкой, как и прежде, в них нет и тени затаенной обиды. Волосы на этот раз каштановые, но это ничего не значит — просто краска… Их общий знакомый, психотерапевт, как-то обмолвился, что на самом деле волосы у нее седые, однако Леон никогда не видел их такими.

Она была жива, но не невредима. Ее светлую кожу заливала свежая кровь, темные пятна пропитали ее короткие джинсовые шорты, светлую майку и даже эластичные бинты, которыми она закрывала травмированную правую руку. Такой она могла присниться ему только в страшном сне! Леон старался успокоиться, но не получалось, дышать становилось все сложнее, в груди появилась горячая острая боль.

Его правильная приветственная речь была забыта, дружелюбно-нейтральное выражение лица, которое он так долго репетировал перед зеркалом, — тоже. Он боялся за нее, она была важна для него, и он не мог это скрыть.

— Аня, что с тобой случилось? — с трудом произнес он.

— Это не со мной, это с ведром бутафорской крови, — тяжело вздохнула она. — Я его хотела переставить, а там крышка оказалась бракованная, и — пабам! — кровавый душ.

Облегчение, которое он почувствовал в этот момент, легко могло сравниться с недавним страхом. В этом чувствовалась горькая ирония: новость о том, что его жена беременна, не радовала его так, как сегодняшнее открытие. Он не удержался, подался вперед и обнял ее, ему нужно было почувствовать, что она действительно настоящая.

Плакало его стремление общаться с ней исключительно с профессиональной вежливостью.

— Дурик ты, — прошептала Анна ему на ухо. — Сейчас ведь сам в этой пакости будешь!

— Плевать. Она хоть отстирывается?

— Без проблем. Тут обидно не то, что бардак, а то, что это еще последнее ведро бутафорской крови. А все потому, что понабирали на работу криворуких где-то!

Он не стал даже спрашивать, зачем ей бутафорская кровь, да еще и в таком количестве. Подобные вещи нужно было просто принимать как логичную часть жизни Анны Солари. Потому что если уж пускаться в расспросы, спрашивать придется обо всем, начиная с этого бункера.

Леон отстранился от нее, несколько смущенный собственной откровенностью. Впрочем, он ни о чем не жалел: это неожиданное приветствие спасало его от будущего лицемерия. Он показал, что она важна? Пусть будет так, раз уж это правда.

Анна восприняла его симпатию спокойно, будто иначе и быть не могло, она не собиралась ни кокетничать с ним, ни упрекать его. Здесь, рядом с ней, ему казалось, что они не расставались на несколько месяцев, а его решения не видеть ее никогда и вовсе не было.

Да, ему нужно было держаться за свою правильную жизнь. Но сейчас ведь идет расследование, а это важнее всего, и можно сделать исключение… можно делать любые исключения.

Волнение улеглось, но боль в груди не утихала. Леону пришлось достать ингалятор и сделать несколько глубоких вдохов. От этого стало легче, и все же ему было неприятно, что Анна это видела.

Однако она ничего не сказала. Она бросила раздраженный взгляд на лужу крови и поморщилась:

— Ай, потом уберу. Кофе будешь? Тебе его хоть можно? Или лучше чай?

— Если слушать все запреты врачей, то мне и жить нельзя. Лучше чай.

— Ладно, подожди меня там. — Анна кивнула на комнату, в которую вела арка. — Сейчас все принесу.

Эту комнату можно было воспринимать как продолжение кабинета. Но если зал, теперь залитый кровью, был оформлен в темных тонах, то здесь все было наполнено светом. На стенах были закреплены тонкие металлические панели, на которых магниты удерживали фотографии, присланные Леоном. Что ж, она восприняла это дело всерьез, хотя с Анной иначе и быть не могло.

Когда она вернулась с двумя чашками, он как раз изучал снимки с места убийства Артура Селиванова.

— Думаю, это не совсем нормально, — признал он.

— Что именно? Труп на кровати? Ну да, как-то не очень.

— Нет, то, что мы можем пить чай в окружении фотографий с чьей-то смертью.

— Это было бы ненормально, если бы мы их развешали только для того, чтобы чай рядом пить, — указала Анна. — Вроде как: «М-м-м, ничто так не подчеркивает вкус мелиссы, как изображение мертвеца!» Или повесили их в спальне, тоже по понятной причине. Но эти снимки здесь, чтобы хоть кто-то помог этим людям. После смерти тоже можно помогать, знаешь ли.

— Пожалуй, ты права…

От чая пахло травами — мягко, сладко, успокаивающе. Леон чувствовал, как его покидают остатки страха, вспыхнувшего из-за крови в кабинете. Он рассматривал снимки, теперь уже распечатанные, собранные воедино, и только теперь вспомнил, что переслал Анне не всю информацию.

— Слушай, а ведь я забыл указать, какая именно змея укусила Селиванова! Ее все-таки определили. Это был…

— Бумсланг, — прервала его Анна. — Я догадалась.

— Ты… догадалась?

— Да. Что тут сложного?

Просто замечательно. Дима подстреленным лосем носился по Москве, выискивая экспертов, а она догадалась! Хотя Дима сам виноват: никто не мешал ему обратиться к ней раньше.

— Как о таком вообще можно догадаться? — поразился Леон.

— Я, конечно, не специалист, но конкретно об этом читала. Считай это или везением, или совпадением: пару лет назад мне попались работы Карла Шмидта. Поэтому когда я увидела описание смерти Селиванова, все симптомы и конечную причину смерти, я и подумала о бумсланге.

— Так, а ради развития нас, не таких начитанных… Карл Шмидт — это вообще кто?

— Американский герпетолог. Его как-то укусил молодой бумсланг, и Шмидт, тогда уже шестидесятисемилетний дядька с огромным опытом работы со змеями, решил, что ничего серьезного ему не будет. Мол, змея молодая, мелкая, она не могла выпустить достаточно яда для смерти крупного мужчины. Увы, это был прокол с его стороны. В следующие двадцать четыре часа он записывал все симптомы, все, что с ним происходило. И когда стало ясно, что становится только хуже, ему предложили медицинскую помощь, но он отказался, потому что хотел записать все, что будет дальше. Представляешь, каково это? Умирать почти сутки, в окружении людей, с возможностью быть спасенным — или, по крайней мере, шансом на спасение. Но все равно умирать!

— Может, он не верил, что умрет…

— Возможно, если учитывать, что яд бумсланга влияет на мышление. Но Шмидт был достаточно умен, чтобы не исключать такую возможность полностью. Принятие смерти вместо страха перед ней… Признаюсь, этот случай меня впечатлил, поэтому я и запомнила описание малыша бумсланга. И тут я читаю описание того, что было с господином Селивановым: головная боль, тошнота, сонливость, странное поведение, а потом — кровотечение. Картинка сложилась сама собой.

Вот на это Леон и надеялся, когда отправлялся сюда. Анна милостиво избавила его от сложных разговоров и объяснений, она перешла к делу. Ее голос звучал мягко, плавно, так, как и раньше. У нее были ответы, которые не только помогали расследованию, но и доказывали, что Леон не зря к ней обратился — и может обратиться снова.

— Знаешь, что меня больше всего удивляет? — задумчиво спросил Леон. — То, что этот тип, Селиванов, так пофигистски отнесся к укусу змеи. Заклеил лейкопластырем — и пошел!

— Зря удивляет. Ты бумсланга видел?

— Да как-то не был представлен лично…

— В интернете картинки посмотри, — посоветовала Анна. — Бумсланг — мелкая змейка из семейства ужеобразных. Угадай, на кого он похож?

— Серьезно? На ужа?

— Он, прямо скажем, не копия, слишком дальняя родня. Но все зависит от того, где и как прошла его встреча с Селивановым. Возможно, там было мало света, да и вряд ли бумсланг сидел смирно, позволяя разглядеть себя со всех сторон. Тот, кто разбирается в змеях, не перепутал бы бумсланга и ужа. Но вряд ли это относится к Селиванову. Ему змея показалась ужом непривычной окраски, и это более предсказуемый вывод в наших широтах, чем нападение африканской рептилии. Бумсланг укусил его — и в ближайшие полчаса ничего не произошло. Это тоже усыпило бдительность Селиванова, заставило поверить, что он столкнулся с простым ужом.

Теперь уже и Леон начинал понимать, как это было.

— А потом его вызвали на допрос, и ему стало не до укуса, — подхватил он.

— Вот именно. Заклеил лейкопластырем и пошел. В этом плане бумсланг — редкая подлюка. Его яд действует медленно, но верно. Кстати, может и не убить, кому как повезет. Но если от Селиванова действительно хотели избавиться, ему наверняка подсунули достаточно взрослую и крупную змею.

— Как считаешь, это маньяк или нет?

— Без понятия, — пожала плечами Анна. — Фактов мало. То есть да, велик соблазн сказать: «Конечно, это маньяк, больной ублюдок, которому нравится смотреть на чужие мучения», но не все так однозначно. Во-первых, это дорогие убийства, и я не представляю, как их мог организовать один человек. А группа маньяков — это не невозможно, но маловероятно, в истории их было очень мало. Во-вторых, жертвы — люди бизнеса. Возможно, жестокость и показательность их смертей — это часть плана, послание для кого-то, а вовсе не признак извращенного ума.

Вот это был опасный момент. Если с делом не связан маньяк, то Анне, по идее, это неинтересно. Однако пока она и речи не заводила о том, чтобы он забирал эти свои фотографии и убирался.

— Сейчас полиция проверяет все их связи, — сообщил Леон. — Партнеров, конкурентов, клиентов — всех. Это дело ведет неплохой следователь, и, я уверен, она и личные связи проверит.

— Очень хорошо, — кивнула Анна. — Но я бы все равно дала этому неплохому следователю пару советов.

Леон не слишком хорошо знал Ингу Шипову — больше по рассказам брата, чем по личному общению. Но он подозревал, что к советам Анны она может и не прислушаться. Хотя так ли это важно? Если не прислушается она, он проверит все сам.

— Что за советы?

— Первые связаны со змеей, и это очевидно. Ищите того, кто занимается поставками в Москву экзотических рептилий. Получить бумсланга — это вам не червей на рыбалку накопать. Второй совет — нужно узнать, где именно Селиванова укусили. Раз он не устроил скандал, встреча со змеей показалась ему более-менее ожидаемой. Вряд ли на его пути было много таких мест, так что определить будет нетрудно. Ну и третий совет связан с покойным Сергеем Увашевым. По его делу есть какие-нибудь подвижки?

— Полный ноль, — признал Леон. — Если в случае с Селивановым еще цепляются за эту змею, то с Увашевым все сложно. Он исчез в никуда и появился ниоткуда. Там не то что подозреваемых, материального воплощения преступника нет!

— Это потому, что вы не на то смотрите.

— На видеокамеры мы смотрим, на что же еще?

Анна перешла к панели, на которой были закреплены фотографии тела в кинотеатре, и постучала по ним пальцем.

— Вот на это.

— И что здесь особенного?

Она еле заметно улыбнулась.

— Знаешь, почему я не люблю готовый попкорн, который продается в пакетах? Потому что он залит глазурью по самое не могу, пластик прожевать — и то проще. Но так нужно, иначе его не сохранишь. Хотя этот пенопласт не идет ни в какое сравнение со свежеприготовленным попкорном, тут никто спорить не будет. У свежего попкорна, в свою очередь, тоже есть недостаток: он долго не хранится. Сначала становится тусклым, потом — хрупким, редкая дрянь!

Он наконец начал понимать, к чему клонит Анна. Леон подошел поближе к фотографиям, чтобы рассмотреть золотистые зерна попкорна, окружающие тело Сергея Увашева.

— А этот — свежий…

— Относительно, но приготовленный определенно в те же сутки, что тело было оставлено там. Понятно, что это была издевка: мол, смотрите, он умер от голода, а труп сидит тут с огромным ведром попкорна. Ха-ха, очень смешно. Но нам важно не это извращенное чувство юмора, а то, что использовали большое ведро попкорна, причем фирменное — с символикой кинотеатра, чтобы у билетерш не появилось никаких подозрений.

— То есть его вполне могли купить в этом кинотеатре?

— А могли и подделать, невелика наука. Но эта версия для нас бесполезна, поэтому вернемся к честной покупке. Это большое ведро попкорна, а если учитывать наценку кинотеатров, по цене оно сравнится с подержанным автомобилем восемьдесят пятого года выпуска.

— Думаю, ты несколько преувеличиваешь… Но идея ясна. Мало кто покупает попкорн такими баулами за такие суммы.

— Вот именно, — кивнула Анна. — Поэтому просмотрите записи еще раз, но ищите не парня, который тащит в зал труп — вы его не найдете, он знал, что делает, он бы вам не попался. Нет, смотрите, кто в этот день и даже в предыдущий вечер покупал попкорн в таких количествах. Это может вам ничего не дать, но список составьте. Вдруг там будет имя, которое потом мелькнет еще где-нибудь.

— Понял, передам. А ты? Ты что будешь делать? — не выдержал Леон.

— Я? Допью чай, переоденусь, смою с себя кровь и тоже попробую порасспрашивать знакомых, которые в теме, про бумсланга. У меня в отношении маньяков презумпция виновности: пока не будет доказано, что за этим стоит не серийный убийца, я в деле.

* * *

Часы показывали, что уже десять вечера, участок не совсем опустел, но затих, да и те немногие, кто оставался тут на ночную смену, казались сонными и безразличными ко всему. Им наверняка хотелось побыстрее отбыть свое и уйти.

Инга могла уйти в любой момент. Такое право появилось у нее уже давно, часа четыре назад, а она все не спешила. Работу всегда можно найти, если есть желание: заполнить бумаги, просмотреть показания свидетелей…

Да и не хотелось ей домой. Ингу не пугали преступники, прямые угрозы, направленное на нее оружие. К такому она привыкла — заставила себя привыкнуть, иначе она не продержалась бы в полиции так долго. Но звук часов, одиноко тикающих в абсолютной тишине, наполнял ее душу холодным отчаянием, заставлял ее думать о том, что давно было потеряно. Забавно? Да, было бы, если бы не было так горько.

Поэтому она погружалась в работу с головой и позволяла себе утонуть.

Об этом знали многие, Инга никогда не таилась — с чего ей таиться? Она знала, что это порождает слухи о ее личной жизни, по большей части верные. Она такого не стеснялась, ее давно уже не волновало, что о ней думают другие. Для нее главным было то, что ее не беспокоили.

По крайней мере, обычно не беспокоили. Сегодняшнему дню предстояло стать исключением: часовая стрелка двигалась от десяти к одиннадцати, когда в кабинет Инги постучали.

— Войдите, — позволила она.

Она никого не ждала, и ее удивление лишь возросло, когда она увидела перед собой Дмитрия Аграновского.

Он не работал в этом участке, с чего бы ему появляться здесь, да еще и в такое время? Она бы решила, что перепутала его с кем-то, но его невозможно было не узнать: высокий, подтянутый, хотя и не слишком спортивный, с уже наметившимся животом, все еще смуглый после давно прошедшего лета. Серо-голубые глаза внимательно наблюдали за ней через стекла очков.

— Добрый вечер, — кивнул ей он. — Не сильно отвлекаю?

Опомнившись, Инга указала ему на стул.

— Добрый. Нет, не сильно, просто это слишком неожиданно даже для вас. Или тот мой ночной звонок убедил вас, что при свете дня я не работаю?

— Да это, скорее, общеизвестная истина — вы работаете круглые сутки.

— Даже так?

— Ярлыки тут навешиваются быстро.

— Ну а вы что же? — полюбопытствовала Инга. — Тоже домой не спешите?

— Если придется. Как правило, это связано с такими вот делами.

Это не могло быть связано ни с какими делами — и не должно было. Аграновский был судмедэкспертом, ему не полагалось лезть в расследования. В то же время Инга слышала, что именно с его помощью совсем недавно было раскрыто громкое дело, поэтому не спешила возмущаться и прогонять его.

— Что же привело вас сюда? — только и спросила она.

— Хотелось узнать, появились ли новые подозреваемые.

— Нет, никаких. Скорее, исчезли старые.

— В смысле?

Сказать ему или нет? Ей не полагалось говорить, но в этой информации не было ничего страшного. Скорее всего, он и так завтра узнает от других следователей, с ними он общается куда свободней.

— Соня Селиванова пропала, — пояснила Инга. — Сегодня об этом объявил ее адвокат.

— Разве она не под подпиской?

— Нет, зачем? Для этого нет оснований. Но мы с Соней говорили, она никуда не собиралась, и причин не было. Мне показалось, что она поглощена грядущими судами с родней, уезжать ей просто невыгодно.

— Думаю, еще рано говорить и об отъезде, и об исчезновении. Насколько я понял, еще и суток не прошло.

— И половины суток.

— Я видел эту Соню на месте преступления. Не похоже, что она сильно горевала по мужу уже тогда, — указал Аграновский. — Если я прав, ей ничего не стоило отправиться на ночную вечеринку, завтра объявится.

— Хотелось бы верить.

Инга и сама была не слишком обеспокоена. Да, можно было предположить, что Соня Селиванова организовала убийство мужа, а теперь сбежала. Но… вряд ли. Инга не стала бы говорить об этом открыто, но для себя она уже определила, что эта девица на удивление глупа. Она при всем желании не смогла бы организовать нечто подобное, да и средств бы ей не хватило: Селиванов, наученный горьким опытом предыдущего развода, строго следил за тем, сколько денег получала его нынешняя супруга.

— Вы пришли сюда не для того, чтобы говорить о Соне, — указала Инга.

— Верно, про Соню я до этого не знал, да и, если честно, не считал ее достаточно важной для обсуждения. Я пришел, чтобы предложить помощь следствию.

— Красиво закрутили. В чем выражается эта помощь?

— В паре советов.

Инге хотелось открыто рассмеяться. Да уж, испортили детективные сериалы людей! Из-за них каждый думает, что может вести расследование. А уж люди, мало-мальски связанные с полицией, и вовсе считают, что у них есть какие-то привилегии.

Но судмедэксперты могут влиять на следствие только на экране телевизора. В реальной жизни у них есть своя роль, понятная и относительно простая. Дмитрий Аграновский справлялся с этой ролью великолепно, намного лучше других, и Инга ценила его за это. Но не больше; даже если ему один раз повезло и он помог найти преступника, вряд ли это повторится.

Однако рассмеяться ей не позволила вежливость, и она сказала:

— Да, конечно, прошу.

Она ожидала услышать какой-нибудь любительский бред, но Аграновский неожиданно начал говорить по делу. Он не был похож на самовлюбленного дилетанта, возомнившего себя Шерлоком Холмсом. Чувствовалось, что ему непривычно так рассуждать, он то и дело заглядывал в записную книжку с какими-то пометками, и все равно его речь получалась вполне связной и убедительной.

Кое о чем Инга догадалась и без него: возможных торговцев змеями уже искали, хотя она сомневалась, что это к чему-то приведет. А место, где Селиванова могли укусить, и вовсе давно обнаружили: в его кабинете был угол с экзотическими растениями, в котором вполне могла скрываться змея.

Но эта версия с попкорном… Бредовая на первый взгляд, она при ближайшем рассмотрении могла оказаться вполне любопытной.

— Спасибо, я учту это, — кивнула Инга. — Не ожидала! Как вы до этого дошли?

— Да я… — Аграновский отвел взгляд. — Давайте не будем об этом. Какая разница? Все на пользу следствию!

— Это ведь ваше открытие, не так ли?

— Это так принципиально?

— Вполне, — нахмурилась Инга. — Ведь иначе мне пришлось бы предположить, что вы разглашаете подробности уголовного дела посторонним!

— Нет, такого не было, можете быть спокойны.

— Похоже, у нас с вами разное представление о посторонних.

Она слышала о принципиальности и честности Дмитрия Аграновского, да и теперь, общаясь с ним, видела, что те слухи верны. Но помнила она и то, что его брат раньше работал в полиции.

Возможно, брат помог ему сейчас и в предыдущем расследовании. Но если самому Аграновскому это кажется правильным, то напрасно! Инга терпеть не могла любые попытки частных лиц лезть в расследование, это было ненормально и опасно.

Пока у нее не было никаких доказательств того, что Аграновский привлек к делу брата, и ей пришлось затаиться.

— Хорошо, спасибо, — натянуто улыбнулась Инга. — Я проверю эту версию.

— Я был бы не против взглянуть на результат…

— Зачем вам это? Отдыхайте, Дмитрий, вы сделали все, что могли. Вы не в пионерском лагере, усердие тут не всегда приветствуется!

Он заметно помрачнел, но так ничего и не сказал ей. Аграновский просто закрыл записную книжку и быстро вышел из кабинета.

Возможно, ему ее поведение показалось неблагодарностью, но Инга не чувствовала за собой никакой вины. Она настоящий полицейский, она должна пресекать любые игры в детективов, иначе порядка не будет нигде. Поэтому Инга собиралась не только проверить версию Дмитрия Аграновского, но и понаблюдать за ним самим… просто на всякий случай.

* * *

Соне было плохо. Ее мутило, как после сильной попойки, и она совершенно не помнила, что с ней случилось. Но ей это было не впервой: где ей только не доводилось просыпаться в бурной юности! И с кем… Однако с годами это становилось все тяжелее, здоровье было уже не то, да и она стала женой уважаемого человека, который за такие развлечения мог подбить ей глаз.

Поэтому она старалась следить за собой и не отключаться вот так…

Стоп.

Она и не отключалась. На нее напали в собственном доме!

Эта мысль была настолько дикой и шокирующей, что мгновенно привела Соню в себя. Она вскочила, испуганно оглядываясь по сторонам, она совершенно не знала, чего ожидать. Хотя уже то, что она не была связана, поражало. Ее определенно похитил какой-то извращенец! В фильмах показывали, что, когда такое происходит, жертву насилуют, пытают, убивают… А Соню не тронули.

Она обнаружила, что лежит на узкой, но вполне удобной кровати. Ее одежда осталась нетронутой, только шубу с нее сняли, но вряд ли ради наживы, потому что на ее украшения похитители не позарились. Соня чувствовала, что ее не избивали, не насиловали, а плохо ей определенно из-за той дряни, которой ее усыпили. Но зачем тогда этот цирк?

Осмотревшись по сторонам, она обнаружила, что оказалась в полутемном зале без окон. Почерневшие кирпичи стен и полукруглый свод указывали, что это подвал, причем старый, Соня в жизни таких не видела.

Зал был разделен металлической решеткой. Мебели здесь оказалось немного: кровать, на которой она проснулась, стул, стол, причем стол тоже был разделен ровно посередине. Вторая половина зала тонула во тьме, и Соня, как ни старалась, не могла рассмотреть, что там.

Но в целом ее положение было не таким бедственным, как она ожидала. Особенно ее порадовало то, что стол был накрыт, а рядом с бокалом вина она обнаружила стакан воды и таблетку аспирина.

Она как раз выпила ее, когда с другой стороны зала прозвучал голос.

— С пробуждением. Прошу прощения за то, что дорога сюда была не слишком приятной.

От неожиданности Соня крикнула и уронила стакан, разлетевшийся при ударе о бетонный пол на десятки осколков. Она испуганно всматривалась в темноту, но никого не могла там рассмотреть. Да и голос был незнакомым — мужским, тихим, вкрадчивым; Соня не сомневалась, что никогда не слышала его прежде.

— Ты кто? — только и смогла спросить она.

— Это не так важно. Мне просто очень хотелось встретиться с вами, Соня.

— З-зачем?..

— Вы понравились мне. И, раз уж вы теперь свободны, я бы хотел сделать вас своей любовницей.

Соня удивленно моргнула. Нет, такие отношения не были ей противны или непривычны. Но никогда еще их не предлагали так открыто!

Как ни странно, это предложение успокоило Соню, убедило, что похищение и решетка — всего лишь попытка ее впечатлить. Почему нет? Мужчины — странные создания, и ей легко было поверить, что кто-то мог влюбиться в нее с первого взгляда.

Но это лишь игра. Если бы он на самом деле был каким-то психом, он бы ее просто связал и взял свое, разве нет? Поэтому Соня уверенно села за стол и пригубила вина; она была голодна.

— Я вообще-то скорбящая вдова, — напомнила она.

— Вдова — да, это такая же неудобная формальность нашего общества, как супружество. Но скорбящая ли?

— Обязательно! — отозвалась Соня, отрезая первый кусочек рыбы.

С каждой секундой она чувствовала себя все увереннее. Соня давно усвоила, что у истинной соблазнительницы есть власть над мужчиной. Получается, сейчас власть была у нее, даже за этой решеткой.

— Тем не менее у меня есть основания полагать, что мое предложение будет вам интересно.

— Что же это за предложение? Объясни уже толком!

Рыба была приготовлена великолепно, вино оказалось дорогим, да и посуда явно была не из супермаркета. Да, Соне определенно было интересно его предложение.

— Секс, — просто сказал он.

— Это понятно. На каких условиях?

— Вы живете здесь и проводите время со мной. Только здесь и только со мной. Взамен вы получаете все, что душе угодно, но не покидая мою территорию.

— Э, нет, постойте! — нахмурилась Соня. — Так не годится!

— Это так уж страшно? Что вы теряете? Круг общения? Уверен, что смогу его заменить.

— Вряд ли!

— А вы попробуйте.

— Слушай, а ты не на бывшую жену Артурчика работаешь?

Эта мысль только что пришла в голову Сони, и теперь, когда она задала вопрос, казалась самой правильной. Да, очень может быть! Все это устроили бывшая Артурчика и ее отродье, чтобы показать, какая Соня развратная. Адвокат ведь предупреждал ее, что на суде все средства хороши!

— Я ни на кого не работаю, — заявил незнакомец.

Но теперь, когда Соня придумала свою версию, она больше не собиралась ему верить.

— Черта с два! Я хочу уйти отсюда, сейчас же!

— Подумайте над моим предложением.

— А если я откажусь? Что ты тогда сделаешь? Придушишь меня?

— Я вас отпущу. Ну а дальше…

— А дальше тебя не касается, — прервала его Соня. — Можешь отпустить, так отпускай, и не нужно было меня похищать ради такого бреда. Я верна своему мужу, вот так-то!

На темной стороне зала воцарилось молчание, и Соня даже не была уверена, там ли еще незнакомец. Мог и уйти… И все же он обратился к ней снова, но его голос звучал куда холоднее:

— Как вам будет угодно. Надеюсь, вы навсегда останетесь так же прекрасны, как сегодня.

Жуткий все-таки тип, однако это уже неважно, если ей позволено уйти.

Она слышала, как на той стороне хлопнула дверь, и ждала, что будет дальше. Соня надеялась, что ее просто выпустят отсюда и с этой мутной историей будет покончено. Но все оказалось куда сложнее.

Сначала она услышала шипение, потом был странный запах. Соня закашлялась, ей казалось, что она задыхается. Ощущение того, что она теряет сознание, после недавних событий уже стало привычным, и она понятия не имела, позволят ли ей очнуться второй раз. Что, если незнакомец обманул ее? Что, если все это — месть за отказ?

Но нет, она проснулась, и на этот раз пробуждение было не таким мучительным. Она оказалась в салоне дорогого автомобиля — судя по размеру и обстановке, лимузина. От водителя она была надежно ограждена стенкой, и она понятия не имела, кто за рулем. Соня все так же была одета и не ранена, а на соседнем сиденье лежала ее шуба.

Когда она очнулась, машина плавно двигалась, но очень скоро остановилась — до того, как пленница успела даже крикнуть. Соня тут же кинулась к дверце, не особо надеясь на успех.

Дверца поддалась, выпуская ее на свободу. Соня оказалась на знакомой улице в центре Москвы, в разгар дня, в толпе вечно спешащих куда-то прохожих. Она словно вышла из своей машины! Изумление было настолько велико, что она даже не обернулась сначала. А когда Соня вспомнила, кто доставил ее сюда, лимузина уже и след простыл, он затерялся в загруженном потоке машин.

Ей оставили не только одежду и шубу, в кармане лежал ее мобильный телефон с десятками пропущенных вызовов. Она отсутствовала всю ночь и половину дня! Нет, это не могло быть нормально… Даже если это розыгрыш, устроенный бывшей Артурчика, старой стерве придется заплатить!

Желающие поговорить с ней почти разрядили аккумулятор, и Соня догадывалась, что у нее получится сделать лишь один звонок, прежде чем трубка окончательно отключится.

Хотелось позвонить адвокату или вызвать такси, но она понимала, что, если она собирается наказать своего похитителя, ей не повредит союзник понадежнее. Поэтому она набрала номер следовательницы, которую еще недавно надеялась никогда больше не видеть.

Та ответила почти сразу, словно только этого звонка и ждала:

— Соня, здравствуйте. У вас что-то случилось? Вас объявили в розыск.

— И не зря, меня похитили! — выпалила Соня.

Она рассказала обо всем, что с ней произошло — быстро, эмоционально, зло. Следовательница слушала ее внимательно и, лишь когда рассказ был закончен, сказала:

— Это очень опасная ситуация, пожалуйста, не рискуйте.

— Мне кажется, это был какой-то розыгрыш…

— Возможно, а может, так проявил себя человек, убивший вашего мужа. Поэтому, прошу вас еще раз, не рискуйте. Я сейчас же приеду за вами. Где вы?

Соня назвала ей адрес. Ей и правда было не по себе, хотя в толпе с ней ничего не должно было случиться.

— Я знаю, где это, — заявила следовательница. — Там ведь рядом торговый центр, не так ли?

— Да…

— Подождите меня там или в любом другом людном месте. Не будьте одна!

— Да я и сама не хочу, — поежилась Соня. — Я буду в торговом центре, там как-то веселее.

— Вот и славно. Я буду минут через тридцать-сорок. Не переживайте, теперь все будет хорошо!

Глава 4. Пабло Эскобар

Инга была рада, что Соня Селиванова все-таки нашлась. Да, она не верила, что с этой дамочкой случилось что-то серьезное, и все же после двух таких громких убийств ей было неспокойно.

Но при этом история Сони не была такой простой, как надеялась следовательница. Нападение в ее собственном доме, похищение… Что это, поступок безумного поклонника? Скорее всего, да, ведь иначе Соню вряд ли отпустили бы живой.

Но у многих безумцев есть примечательная черта: они очень легко меняют свои решения. Утром он был в хорошем настроении и не тронул ее. А дальше? Что, если ему в голову взбредет новый каприз и он захочет вернуть милую сердцу игрушку? Поэтому Инге важно было поговорить с Соней, убедить ту, что ей нужна полноценная охрана.

Ради этого Инга даже готова была отвлечься от расследования и отправиться на встречу. Она добралась туда за полчаса — даже быстрее, чем ожидала. Ей казалось, что уж дальше-то не будет никаких проблем. Загруженный торговый центр, сотни посетителей, всюду яркие огни, видеокамеры… Что может пойти не так? Соне только и оставалось, что дождаться ее.

Вот только Сони нигде не было.

Поначалу это не встревожило Ингу. Торговый центр большой, а они ни о чем конкретном не договаривались. Она попыталась позвонить, но телефон был отключен. Тоже не страшно, он вполне мог разрядиться. Инге только и оставалось, что осматривать этажи один за другим, ожидая найти уже знакомую эффектную блондинку.

Но Сони там не было. Ни в кофейнях, ни в единственном ресторане, ни в многочисленных бутиках. Как это вообще понимать? Неужели она решила взбрыкнуть и уехала? Невозможно, причин нет — Инга даже не опоздала! Да еще и сразу после похищения…

Теперь уже Инга жалела, что велела ей оставаться рядом с местом, где ее высадил похититель. Но как еще она могла поступить? Ей казалось, что, раз Соню отпустили, на нее не будут сразу же нападать, в этом просто нет смысла! С другой стороны, а в чем он тут есть?

Инга не собиралась тратить время, наматывая круги по торговому центру. Теперь, когда ее гнало вперед дурное предчувствие, она готова была действовать решительно. Она направилась в комнату охраны и без труда нашла общий язык с теми, кто был призван следить здесь за порядком — помогла полицейская форма и удостоверение. Инге позволили понаблюдать за торговым центром через камеры в режиме реального времени, так она могла осмотреть все этажи одновременно.

Она не ошиблась, Сони там не было.

— Мне нужны записи за сегодняшний день, — объявила Инга.

Охранник смутился:

— Простите, но этого мы точно дать не можем…

— Почему это?

— Не положено. На такое нужно разрешение администрации.

— Как вам будет угодно, показывайте, где у вас администрация.

Отступать Инга не собиралась, хотя у нее пока не было доказательств, что Соня попала в беду. Но пропала свидетельница по делу с двойным убийством — есть повод напрячься!

Директором центра оказалась перманентно уставшая женщина средних лет. Судя по всему, она не имела к собственникам никакого отношения, ее просто наняли, чтобы эта махина работала как надо и приносила доход нужным людям.

Для директора форма и удостоверение Инги не имели никакого значения.

— Мы записи не предоставляем.

— Но я из полиции!

— Да хоть Бэтмен в резиновых сапогах, мне как-то все равно.

— Препятствуете расследованию? — раздраженно осведомилась Инга. — Это может плохо кончиться!

— Только вот угрожать мне не надо. Я ничему не препятствую, потому что если нет преступления, нет и расследования.

— Здесь пропал человек!

— Вы и сами признаете, что не до конца в этом уверены. Вы даже не можете ручаться, что эта дамочка входила в наш центр.

— Для этого и нужны записи камер!

— Не будет этого. Подождите чуть-чуть, и ваша девушка объявится сама, вот увидите. Вам-то ничего, а мне потом перед руководством объясняться.

— Это не тот случай, когда можно ждать, — настаивала Инга. — Возможно, каждая минута на счету!

— А возможно, вы друг друга не так поняли, и она ждет вас в кофейне через дорогу. Все возможно! Приходите с ордером, а лучше не паникуйте, скоро все устаканится само собой.

Инге выть хотелось от бессилия. Инстинкты подсказывали: что-то не так, ее и Соню обманули, за этим похищением скрывается нечто гораздо более важное, чем казалось вначале. Но что значили инстинкты для сидевшей перед ней женщины, чем-то неуловимо похожей на улитку?

Сдаваться было рано, Инга умела добиваться своего. Она не сомневалась, что получит ордер — и на изъятие записей, и на обыск, если понадобится. Вот только это отнимет время, причем много, и…

К тому моменту может быть уже слишком поздно.

* * *

Леон тоже считал, что им нужно встретиться. Дима какими-то немыслимыми путями добыл списки подозреваемых, хотя следовательница определенно не желала идти ему навстречу. Однако когда в полиции хватает хороших знакомых, это не такая уж проблема. Сначала он сделал копию списков для себя, а потом переслал их брату.

Так что да, им нужно было встретиться — в кофейне, ресторане, в городе или даже в этом ее странном бункере, где кровь хранится в ведрах. Но уж никак не у него дома!

Однако Анна была непоколебима.

— Когда-то ты сам дал мне понять, что хочешь сохранить семью любой ценой. Твое общение со мной может помешать этому. Поэтому я хочу, чтобы твоя жена все узнала из первых уст и познакомилась со мной.

Что ж, если кто и умел подавать блюдо мести по-настоящему холодным, то это была Анна Солари. А может, это и не месть вовсе? Может, она действительно хотела, чтобы он сохранил семью? В любом случае ее встреча с Лидией казалась ему отвратительной идеей, но возражать он не стал — не нашел причин.

Лидия, к его удивлению, отнеслась к такой встрече куда спокойнее, чем он ожидал. При появлении Анны она не вцепилась той в глаза и не попыталась одним махом лишить скальпа. Нет, Лидия была радушна, как британская леди, хотя в этом радушии вряд ли была хоть капля искренности.

Надолго она с ними не задержалась: после необходимого приветствия Лидия сослалась на плохое самочувствие и закрылась в спальне. Очень скоро Леон услышал, как она разговаривает с кем-то по телефону; должно быть, тут же бросилась жаловаться маме или подругам. Пускай, если ей так легче!

Они с Анной прошли в гостиную, где уже дожидались списки. Наблюдая за ней, Леон вынужден был признать, что она была расслаблена. Она приехала к нему в простых джинсах и кожаной куртке поверх свитера, почти без косметики, с собранными в хвост волосами — в ней не было ничего от соблазнительницы чужих мужей, скорее, она старалась и внешностью, и поведением подчеркнуть, что она — просто друг.

Значит, это все-таки не месть. Леону было почти жаль.

Анна устроилась на диване и разложила перед собой списки.

— Многие имена в них совпадают, — указал Леон. — Хватало людей, которые знали и Увашева, и Селиванова.

— Это нормально, если учитывать, что они работали в одной сфере.

— Пожалуй. Но полноценных подозреваемых у нас нет. Полина Увашева утверждает, что у ее мужа был только один враг, угрожавший его жизни, — Селиванов. Соня Селиванова вообще не в курсе, чем занимался ее муж. Все, тупик, ждем, когда появятся подозреваемые по твоим наводкам.

— Да и тогда…

Она запнулась, потому что в комнату зашла Лидия, которую никто не ждал, ведь совсем недавно она жаловалась на недомогание. Но боли грядущего материнства не помешали ей переодеться в короткое платье и приготовить кофе, который она теперь несла на подносе.

— Вам уже хорошо? — с легкой улыбкой поинтересовалась Анна.

— Средненько, — вздохнула Лидия. — Я просто подумала: что я за хозяйка буду, если не предложу своей гостье кофе? Пейте, могу и чай сделать!

Этот приступ радушия был совсем некстати, однако Леону пришлось смириться: Лидия вела себя разумнее, чем он. Да и Анна, похоже, не была смущена этим, она с благодарным кивком взяла с подноса чашку.

— И вы присоединяйтесь к нам, — сказала она.

— О нет, спасибо, я кофе пока не пью: прочитала, что это вредно для малыша.

— Да? Не знала. А для кого тогда третья чашка?

— Для Димы, — пояснила Лидия.

— Для какого еще Димы? — удивился Леон. — Ты что, где-то здесь Диму видела?

— А он сейчас подъедет, он мне сказал.

Вот, значит, кому она звонила. Леон не знал, злиться на нее или восхищаться скоростью реакции матери его ребенка. Он-то думал, что она будет просто стенать в телефонную трубку! А она, заподозрив угрозу браку, призвала на помощь своего личного супергероя.

Вроде как ничего необычного не произошло, но Леон чувствовал, что разговора по делу уже не будет.

Дима и правда появился быстро, еще до того, как кофе успел остыть. Такая скорость поражала: после звонка Лидии прошло слишком мало времени, и, даже если Дима бросил все и помчался сюда, он должен был приехать позже. Что вообще происходит?..

Он не стал звонить в дверь, открыл своим ключом и сразу вошел в гостиную. Вид у него был несколько обеспокоенный, сначала он посмотрел на Лидию и, лишь когда она кивнула ему, на Леона и Анну. Леон не собирался скрывать свое недовольство всеми этими разговорами за его спиной, а Анна вела себя так, будто она прибыла на курорт и думает только об отдыхе.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — сухо заметил Дима.

— Почему же? Леон сказал, что ты дал свое отеческое благословение на нашу совместную работу.

— Дело не в этом, просто вы не должны беспокоить Лидию!

— Они меня не беспокоили, — поспешила заверить его Лидия.

— Мы не беспокоили, — подтвердил Леон. — Фотографий здесь, как видишь, нет, есть только списки имен, а их сложно испугаться.

Дима был зол, это чувствовалось, но Анна всегда злила его. Теперь ему нужен был повод выплеснуть свой гнев, а повода не было, и приходилось сдерживаться. Тот, кто плохо его знал, и вовсе не догадался бы, что он не в духе. Однако Леон видел его насквозь и не заблуждался на его счет.

— Тебе все-таки интересно это дело? — поинтересовался Дима, глядя на Анну. — Даже если здесь нет маньяка?

— Людям угрожают не только маньяки.

— Но ты-то интересуешься ими!

— Их врожденными особенностями, — уточнила Анна. — Не нужно выставлять это так, будто я боготворю их. Но, да, я занимаюсь их изучением. Сейчас я здесь по просьбе Леона, поэтому готова сделать шаг в сторону. Это не значит, что я не могу быть полезна. Многие преступники, которые считаются нормальными людьми, гораздо опасней серийных убийц.

— Да неужели? А я думал, что тебя тянет к самому худшему, что есть в роде человеческом!

Попытки Димы уколоть ее становились такими очевидными и примитивными, что даже Леону было стыдно за них.

— Может, хватит, а? — угрюмо спросил он. — Мы здесь по делу!

Вот только Анну невозможно было задеть, она была все так же безмятежна.

— Нет, все в порядке, — возразила она. — Я могу пояснить, если Диме непонятно. Серийные убийцы чем-то похожи на авиакатастрофы.

— Серьезно?

— Представь себе. Они появляются редко, уносят сразу несколько жизней, они непредсказуемы и необъяснимы с точки зрения таких философских вопросов, как «За что?» и «Почему?». Их дела — это громкие дела, немногим из них удается остаться незамеченными, а уж тем более непойманными. К тому же американская массовая культура зачем-то сделала из них культ, который позже распространился по всему миру. Но если сравнить количество их жертв с общим количеством насильственных смертей, счет будет не в их пользу. У того же Джека-потрошителя было пять известных жертв, максимум, который ему приписывают, — одиннадцать. И это в конце девятнадцатого века, когда продолжительность жизни была, прямо скажем, не очень. Нет, серийные убийцы шокируют способом и бессмысленностью смерти, но никак не масштабом.

— Разве это их оправдывает? — возмутился Дима.

— Каким образом из всего этого ты сделал вывод, что я их оправдываю, — никогда не пойму. Я просто пытаюсь сказать, что есть преступники еще опаснее. Вот например… Тебе знакомо имя Пабло Эскобара?

— Фильм про него вроде есть…

— Не только фильм, про него много что есть, особа была примечательная. Его еще звали «Кокаиновым королем», и это намекает на его основную деятельность. Но Эскобар не ограничивался продажей наркотиков, он убивал конкурентов, организовывал покушения и похищения, да и просто устранял тех, кто ему не нравится. Ты на него не так посмотрел? В принципе этого было достаточно, чтобы тебя потом нашли нанизанным на кактус. А может, и никогда не нашли.

Леон не переставал наблюдать за ними обоими, и это было любопытно. Он видел, что Дима пришел сюда взбешенным, но ровный голос Анны, ее миролюбивая улыбка и доброжелательный взгляд постепенно успокаивали его брата.

Лидия тоже заметила это. Она была настолько оскорблена, что позабыла даже о мудрости интернета и вливала в себя уже вторую чашку кофе.

— Благодаря богатству и не самому приятному характеру Эскобар был связан, напрямую или косвенно, почти с пятью тысячами смертей. Задумайся об этом: пять тысяч. Да, это войны картелей — но это же жизни жен, детей и родителей его врагов. Но, понимаешь ли, эта цифра так масштабна, так невероятна, что она сама по себе служит оправданием. Людям просто тяжело представить, что кто-то может убить население целой деревни. Поэтому пять тысяч трупов Пабло Эскобара вызывали меньшую ненависть, чем пять трупов Джека-потрошителя, такой вот парадокс человеческой психики. Да какая там ненависть, они вызывали любовь!

— Любовь? — поразился Леон. — Кто может любить наркобарона?

— Тот самый пресловутый простой люд — очаровательное определение для толпы, которое любят писатели и сценаристы. Эскобар сам прошел через не самое простое детство, поэтому, получив власть, он помогал беднейшим слоям населения. При его богатстве это было несложно. Чтобы вы понимали, у этого парня был отдельный самолет для перевозки налички, и все равно он ежегодно терял около двух миллионов долларов в год — их съедали крысы. Так что ему несложно было строить для бедняков церкви, школы, спортивные площадки. Взамен он получал искреннюю любовь своих подопечных, считавших его чуть ли не Робин Гудом. То, что его деньги пропитаны кровью, для них ничего не значило. Им казалось, что если добрый Пабло убил этих людей, это были плохие люди. Плохих людей можно убивать. Такая вот гибкая логика: хорош тот, кто мне удобен, а не тот, кто не убивает людей. Когда Эскобара застрелили при очередном задержании, на его похороны пришли тысячи человек, его оплакивали. И все это — тоже часть человеческой природы, которую я изучаю, так что меня интересуют не только маньяки. Да, я бы не узнала ничего об этом деле, если бы Леон мне не сказал. Но теперь, когда я знаю, я хочу помочь. Мне неважно, кто это сделал, важно, чтобы его остановили.

Под конец ее рассказа Дима окончательно угомонился и сел на диван. Лидия, сообразив, что расправы и скандала не будет, раздраженно вышла из комнаты.

— Ладно, ладно, наверное, в чем-то ты права, — неохотно признал Дима.

— Да, иногда так случается.

Она играла роль — вот только Леон не брался сказать, с самого начала или с того момента, когда пришел Дима. Сегодня она была милой девушкой, живущей по соседству, всеобщей любимицей и приятельницей.

Она редко бывала настоящей рядом с посторонними людьми, и все же Леон льстил себя надеждой, что он ее как раз знает.

— Ты как здесь вообще оказался? — спросил он у Димы. — Разве у тебя не рабочий день?

— Ты удивишься, к тебе ехал. Надо было кое-что обсудить — есть новости.

— По делу? — тут же насторожился Леон.

— Естественно. Пропала Соня Селиванова…

— Так она же вроде бы давно, — указала Анна.

— В том-то и дело, что там все сложнее оказалось. Она пропала, потом нашлась и позвонила Инге. Сказала, что ее похитили — и освободили. Инга велела ей дожидаться в ближайшем торговом центре, но уже через полчаса она приехала, а Сони там не было, хотя они обо всем договорились.

— Хм, становится интересно… Когда это было?

— Вчера. Инга, естественно, захотела проверить записи камер, но руководство там оказалось несговорчивым. Мол, ни шагу без ордера.

Леон прекрасно знал такую породу — помнил по собственному прошлому. Такое упрямство не всегда означало, что этим людям есть что скрывать. Иногда они просто настолько не любили полицию, что забывали о здравом смысле.

— Но Инга ведь добилась своего? — осведомился Леон.

— Естественно, но на это ушло время, и разрешение на просмотр видео она получила только к вечеру, через несколько часов после исчезновения Сони. Запись подтвердила: в положенное время Соня туда вошла. Но не вышла — ни одна, ни с кем-либо еще. Она бродила по центру, а потом перестала появляться, и пока не удалось узнать, где она была перед исчезновением.

А вот это уже похоже на дело их неуловимого Гудини, с которым Соня была связана. Таких совпадений не бывает.

— Что там будет дальше? — спросил Леон.

— Сегодня утром Инга добилась разрешения на обыск.

— Я смотрю, она упертая!

— Больше, чем ты можешь представить, — усмехнулся Дима. — Да и связи у нее есть. В два часа центр закроют, народ выведут, будут искать.

Если в центре ничего не найдут, Инге придется долго оправдываться, потому что такой масштабный обыск наверняка приведет к грандиозному скандалу. Возможно, это и не разрушит ее карьеру окончательно, но уж точно больно ударит по ней.

— Скажи ей, чтобы взяли собак, — посоветовала Анна. — Учитывая, что у нас тут чуть ли не призрак действует, от собак будет больше толку, чем от людей. А еще было бы хорошо, если бы взяли нас.

— Нас — это кого? — удивился Дима.

— Меня и Леона.

— Исключено! Даже я, возможно, туда не попаду.

— Исключено так исключено, как скажешь, — пожала плечами Анна. — Все зависит от того, насколько сильно вы хотите найти Соню. С ее пропажи прошли сутки, поздновато для свежих следов. Сейчас там может понадобиться любая помощь.

Она умела видеть даже самые простые вещи так, как не умел больше никто. Дима это знал не хуже Леона, поэтому сейчас все сводилось к тому, что для него важнее: расследование исчезновения Сони или собственная гордость.

* * *

Анна Солари прекрасно понимала, что она не умеет жить. По крайней мере, нормальной жизнью, той, которую описывают в книгах и показывают в фильмах. Со стабильной работой, квартирой и дачей. С мужем и детишками. Все это настолько естественно для большинства людей, что им кажется: чему здесь можно учиться? Что нужно уметь? Что может быть проще? Но, как правило, они недооценивают собственные достижения, не понимают, что именно такая жизнь, скучная на первый взгляд, — величайшее чудо.

А она давно признала, что у нее ничего не получится. Анна слишком рано потеряла ту основу, на которой обычно строят фундамент своего будущего. У нее не было перед глазами образа счастливых родителей, зато в памяти раскаленными иглами засели воспоминания о том, как кричала перед смертью ее мать, о чудовище, которое гналось за ней по заброшенному зданию, о ночной грозе, скользкой крыше, о ревущем море… И о смерти. Ее смерти.

Та ночь была главной чертой ее жизни, ее границей между «до» и «после». Анна почти не помнила «до» — прошлое казалось смутным счастливым сном. А «после» она уже была совсем другим человеком, который умел проникать в сознание серийных убийц, охотиться, но никак не жить спокойной жизнью.

Раньше это ей не мешало. Иногда она оглядывалась назад со светлой грустью, думая о том, как все могло для нее сложиться, если бы той ночи не было. Но Анна понимала, что переписать прошлое уже не получится, мертвецы не оживут, а шрам, уродующий ее правую руку, никуда не исчезнет. Поэтому она продолжала идти вперед; может, это была не самая прямая и правильная дорога, но это была ее дорога, с которой она не собиралась сворачивать.

А потом случился Леонид Аграновский. Не появился, а именно случился — почти как стихийное бедствие. Она знала, что он будет особенным — ее предупредили. Тогда это ничего не значило для нее, она уже встречала особенных людей, сближалась с ними, интересовалась ими, но не подпускала слишком близко к своему внутреннему миру, скрытому и предназначенному только ей одной. Так проще: когда бережешь самое главное в своей душе ото всех остальных, тебя сложнее застать врасплох.

С Леоном тоже все должно было сложиться предсказуемо, и она даже сейчас не могла сказать, когда и почему их отношения изменились. Пожалуй, когда она узнала о его прошлом — это не было единственной причиной притяжения, но это стало переломным моментом. Она поняла, что их связывают не просто общие интересы и тот редкий дар, с которым они родились, у них похожее прошлое, и Леон, пожалуй, поймет ее лучше, чем кто-либо другой. Вскоре после этого пришло понимание, незнакомое и странное, что он нужен ей и ей очень хотелось бы видеть его рядом.

В то же время Анна прекрасно знала, что это невозможно, и не собиралась ничего менять. У Леона была семья — такая, как надо, с женой и ребенком. Для нее это было святыней, недостижимой для самой Анны, а потому восхищающей ее. Она, не знавшая отца и рано лишившаяся матери, готова была пойти на все, чтобы Леон получил свою долю понятного, простого счастья.

Поэтому, когда он написал ей, что им лучше прекратить общение, она не стала возражать. Ее боль была ее личным делом, ее тоска — ее тайной, ее желания — ее проблемами. Она могла метаться по своему уютному убежищу, скрытому под землей, могла плакать, могла хоть кричать, но любые страдания оставались в четырех стенах. Потому что своей силой воли Анна могла по праву гордиться: если нужно, она готова была вырвать из себя любые чувства, с кровью, с кожей, перетерпеть любую боль и сделать так, чтобы никто и никогда не узнал об этом.

Вот и теперь она использовала эту силу воли, чтобы принять его решение. Анна умела оценить себя, она видела, что Леона тянет к ней, и если бы она попыталась его удержать, он бы поддался, наверняка. Но она поступила хорошо — она его отпустила и продолжила жить так, как умела.

И вот он вернулся. Она снова не поддалась, сдержалась, сохранила расстояние между ними. Она была спокойной и дружелюбной, словно ничего не случилось и он был не важен. Она не собиралась говорить ему, что в день их встречи она пролила эту проклятую бутафорскую кровь не только потому, что ведро оказалось бракованным, но и потому, что от волнения руки у нее дрожали крупной дрожью.

Анна готова была вести расследование и оставаться рядом с Леоном другом — и не больше. Она знала, что сможет удержать свои чувства на цепи и выглядеть так, что никто ни о чем не догадается. А остальное и неважно.

Впрочем, теперь, когда она познакомилась с его женой поближе, она уже не считала его счастье таким безоблачным. Дело было не только в Лидии Аграновской, у Анны появились кое-какие догадки, не дававшие ей покоя. Но к ним можно было вернуться позже, сейчас шло расследование, они получили уникальную возможность, которой нужно было воспользоваться.

Дмитрий все-таки сумел провести их в здание торгового центра, когда там начался обыск. У каждого из них даже был пропуск, однако это не удивляло Анну. Аграновский-старший мог кривляться сколько угодно, за столько лет работы в полиции он обзавелся нужными связями, которые могли позволить ему очень многое.

Но не все были довольны таким рвением с его стороны. Инга Шипова, следователь, ведущая это дело, заметила их не сразу — однако, заметив, не смогла пройти мимо.

— Это еще как понимать? — холодно поинтересовалась она. — Уж не вернулся ли Леонид Аграновский в полицию? Почему тогда мне не сообщили — я бы первой поздравила!

— Никуда я не вернулся, — равнодушно отозвался Леон.

— Он выступает консультантом, — поспешно добавил Дмитрий.

— Каким еще консультантом? Это дело веду я, а мне никакие консультанты даром не упали!

— Я вам чем-то мешаю?

— На месте обыска не должно быть посторонних!

— Считайте, что я из понятых, — хмыкнул Леон.

Пока гнев Инги был направлен исключительно на Леона, Анну она просто не замечала. Если бы она сообразила, что здесь не только бывший следователь, но и человек, который никогда и никак не был связан с полицией, без скандала бы точно не обошлось.

Именно поэтому Анна сделала все, чтобы остаться незаметной. Непримечательный наряд, распущенные волосы, закрывающие лицо, а главное, профессиональная камера на шее — и вот она выглядит как человек, которому здесь самое место. Поэтому Инга, стоящая в десятке шагов от нее, сокрушалась только из-за Леона.

Впрочем, даже его следовательница не собиралась вышвыривать силой. Инге предстояло руководить обыском крупного торгового центра, смотреть, чтобы ни один уголок не остался неосмотренным, и успокаивать владельцев, которые сокрушались, что служебные собаки им «все изгадят».

Поэтому очень скоро Леон и Дмитрий подошли к ней.

— Как ты это делаешь? — нахмурился Аграновский-старший. — Она, по-моему, сквозь тебя смотрела, не замечая! Ты что, галлюцинация, которую видим только мы?

— Опыт и магия, — усмехнулась Анна.

— Мне бы такое! Она устроит разборки, но потом, — вздохнул Дмитрий.

— Не факт, все зависит от того, как пройдет обыск. Если она ничего не обнаружит, ее саму натянут на флагшток, ей уже будет не до тебя. И вообще, ты б ее лучше пожалел.

— Пожалел?! — поразился он. — За что можно жалеть эту гюрзу?

Анна не пыталась его обмануть или подбодрить, когда она наблюдала за Ингой Шиповой, «прочитать» следовательницу было несложно. Поэтому теперь она могла объяснять Дмитрию вещи, которые казались ей элементарными, не отвлекаясь от работы — осмотра залов.

— У нее большое горе, которое она тщательно скрывает.

— Да с чего ты взяла? — допытывался Дмитрий. — Слушай, я ей, конечно, не друг, но я ее знаю не один день. Это бесчувственное бревно с повадками кальмара.

— Потрясающее сочетание, — фыркнул Леон.

— А вот и нет, — покачала головой Анна. — Посмотри на нее. Она застегивается на все пуговицы, закрывается от мира, старается при первой же возможности скрестить руки на груди, не позволяет себе улыбаться, хмурится без причины.

— Ну и как ты определила, что это признак горя, а не стервозности?

— Опыт и магия, — напомнила она. — Я тебе больше скажу: это горе, скорее всего, не пришло извне, а связано с ней, она считает себя виноватой, хотя бы частично, в том, что случилось. Поэтому она очень много работает — и работает именно в полиции. Я не знаю ее так, как ты, но готова поспорить, что она никогда не берет взяток, рвется раскрыть каждое дело и честная до тошноты. Ей плевать на окружающих не потому, что она робот, а потому, что, если они не могут помочь ей или не нуждаются в ее помощи, они для нее и не важны.

— Это мне что-то дает? — удивился Дмитрий. — Скандала не будет?

— Скандал будет, и еще какой, потому что она верит: ты пытался помешать ей. Но если она будет очень уж активно наседать на твои нервы, можешь ей сказать с многозначительным видом: «Но разве это хуже того, что сделали вы?» — и уйти, не дожидаясь ответа. Поверь мне на слово, она изведется.

Анна подозревала, что то горе, с которым жила Инга Шипова, — старая история, пережившая испытание годами. Такие проблемы обычно не исчезают сами по себе, если их не решить или хотя бы не поговорить о них. А Инга говорить не собиралась и рано или поздно рисковала сойти с ума от собственной тревоги. Так что, возможно, кому-то и следовало задать ей тот вопрос, который она посоветовала Дмитрию.

А пока у них у всех была общая проблема — обыск. Он еще не был завершен, однако вероятность того, что он ни к чему не приведет, была предельно высока. После исчезновения Сони Селивановой прошло слишком много времени, даже если бы следы остались, их бы давно замели. Но ведь их неведомый Гудини и вовсе не оставлял следов! Так что бесполезно было заглядывать в туалеты и примерочные.

Единственную ставку Анна делала на служебных собак — вот от кого скрыться сложнее. Инга то ли прислушалась к совету Дмитрия, то ли додумалась до этого сама, но собаки тут были: три крупные ухоженные овчарки.

И они вели себя странно. Анна ожидала, что они или ничего не почувствуют, или сразу возьмут след. Однако вместо этого животные испуганно скулили и, казалось, сами не понимали, куда идти. Иногда они останавливались в торговых залах, возле кафе, рядом с туалетами и даже скульптурами, украшающими широкие коридоры. Собаки лаяли, словно указывая на что-то, однако там ничего не было. В буквальном смысле ничего, только пустота!

— Чертовщина какая-то, — поежился один из кинологов. — В жизни она себя так не вела!

— Что именно они обучены находить? — поинтересовалась Анна.

— Живых людей. Мертвых людей. Наркотики. Оружие. Тут нам сказали, что будут искать девушку, живую или мертвую, вот мы и привели псинок, которые на это способны. Хрен его знает, что здесь творится… Наверное, их сбивает вонища всякой косметики и парфюмерии.

В этом Анна как раз сомневалась. Собаки мыслят свободнее людей, их нельзя обмануть мнимой атмосферой спокойствия. Но на что же они тогда указывают?

Анна остановилась перед скульптурной композицией, от которой с трудом оттащили овчарку. Перед ней глянцем переливались три массивные женские фигуры — белая, черная и золотая. Табличка внизу указывала, что этот сомнительный пример современного искусства был подарен торговому центру известным московским скульптором.

Леон подошел к ней и тихо предупредил:

— Дело сворачивается, нам тоже надо уходить. Похоже, Шиповой пора запасаться вазелином.

Анна рассеянно кивнула, не сводя глаз со скульптуры.

— Слушай, а эти статуи всегда тут были?

— Кажется, да, что-то такое говорили, когда собака лаять начала… Мол, они тут со дня основания стоят — и всем нравятся. Вроде бы у этой фигни даже есть глубокий смысл, но мне на него настолько плевать, что я не запомнил. Ладно, давай, надо уходить…

Однако это был тот редкий случай, когда Анна предпочла не обращать на него внимания. Она забралась на невысокий постамент, на котором стояли статуи, чтобы осмотреть их поближе. Она знала, что это очень скоро привлечет внимание, но поступить иначе не могла.

— Тебе не кажется, что белая отличается от остальных? — задумчиво спросила она.

— Нет, как по мне, они все одинаковые!

— Не совсем. Они все чистые, но на черной и золотой видны следы долгих лет, проведенных, среди прочего, рядом с не очень умными людьми. Вот тут скол, вот тут жвачку отмывали… А белая слишком гладкая и новая.

Она коснулась трех статуй — всех по очереди. Все три были холодными, и все же в случае белой статуи даже холод показался ей отличающимся, не таким глубоким, пришедшим снаружи, а не накопленным внутри.

— Сюда идут, — предостерег Леон.

— Кто б сомневался. Слушай, из чего они сделаны, если верить табличке?

— Керамика вроде…

— А белая больше похожа на пластик, покрытый глазурью.

Она и сама видела, что к ним спешат Инга и хозяева центра. Когда Анна была увлечена расследованием, ей казалось, что все остальное не имеет значения. Но при этом она не забывала, что другие люди могут заблуждаться, особенно если гнев мешает им мыслить здраво.

— Что это вы делаете? — возмутилась директор центра.

— Вы кто вообще? — подозрительно прищурилась Инга. — То, что здесь господин Аграновский, внушает мне опасения!

— Статую нужно осмотреть внимательнее, а лучше просветить рентгеном, — указала Анна.

Но ее, конечно же, не послушали. Она и сама не понимала, зачем пыталась так наивно воззвать к их здравому смыслу.

— Еще чего не хватало!

— Уходите отсюда или вас арестуют!

— Но…

— Сейчас же!

Обычно Анна старалась играть по правилам и никого напрасно не провоцировать. Она не боялась ареста, она просто верила, что в тишине можно добиться большего, чем среди возмущенных криков. Но иногда это было просто невозможно, и приходилось прибегать к отчаянным мерам.

Анна никогда не была слабой. Она не отличалась поразительной силой, не больше, чем предполагала ее тонкая фигура. И все же этого оказалось достаточно, чтобы столкнуть белую статую с постамента.

Как она и ожидала, за этим мгновенно последовали крики гнева и возмущения, которые мгновенно стихли. Потому что статуя при падении раскололась, и теперь среди кусков белоснежного пластика, покрытого глянцевой глазурью, струилась ярко-алая кровь.

Наступившее молчание нарушил голос Анны:

— Кажется, я нашла Соню Селиванову.

Глава 5. Генри Говард Холмс

Дмитрий никогда не считал, сколько трупов он видел за свою жизнь, с какими проявлениями смерти столкнулся. Он не находил в этом ничего приятного. Единственным удовлетворением, которое приносила ему работа, была возможность ловить убийц, останавливать их до того, как кто-то еще окажется перед ним на металлическом столе. Но вскрытия, изучение ран, понимание того, через какую боль порой приходилось проходить жертве… Для него это было лишь платой за ответы на важные вопросы.

Однако случай Сони Селивановой все равно был особенным — даже важнее, чем смерть ее мужа или Сергея Увашева. Ее убийство было одним из самых технически сложных преступлений, которые ему доводилось видеть.

Стоя рядом с ней, даже Инга Шипова не могла держаться за свое вечное равнодушие. Она заметно побледнела, ее нервный взгляд метался от омытого после вскрытия тела к кровавым кускам пластика, лежащим на соседнем столе, и обратно.

И все же Инга не уходила. Она не могла позволить себе такую слабость, к женщинам-полицейским и так присматривались внимательнее, заранее ожидая от них сентиментальности.

— От чего она умерла? — тихо спросила Инга.

Дмитрий не сомневался, что она пришла сюда с намерением устроить ему выговор, но, увидев Соню, позабыла обо всем.

— От удушья, — неохотно признал он. — Жидкий пластик заполнил нос, рот, горло… Словом, до легких он дошел. Это было быстро.

— Но она… она была жива, когда все это происходило?

— Да. Но велика вероятность, что она ничего не почувствовала. В ее крови я нашел сильнодействующее снотворное, она спала, когда… когда все случилось. Иначе было нельзя. Для того чтобы получился такой результат, она должна была оставаться неподвижной.

Инга на пару секунд прикрыла глаза, словно стараясь взять себя в руки. Это помогло: ее голос теперь звучал намного спокойнее.

— Как именно это было сделано?

— Думаю, в два этапа. Точно я сказать не могу, с этим еще будут разбираться наши техники. Но могу высказать свое предположение.

— Прошу.

Дмитрий не знал, как похитили Соню Селиванову, да и угадать не брался. В любом случае она оказалась в руках преступника — того же, кто похищал ее раньше, или кого-то совершенно иного. Дмитрий делал ставку на второй вариант, ведь в первом просто не было смысла. Зачем кому-то похищать ее, потом выпускать, позволяя связаться с полицией, и снова похищать? Нет, до нее добрался кто-то еще.

И этот кто-то изнасиловал ее, сомневаться не приходилось. Тогда она была в сознании, и все следы борьбы, которые нашел Дмитрий, были связаны исключительно с этим. То есть, когда ее похищали, она почему-то не пыталась сопротивляться. Но когда ее изнасиловали, она уже не могла оставаться спокойной.

Увы, сопротивление ей не помогло. Тот, кто это сделал, был сильнее — настолько, что он даже не связывал ее.

— Биологический материал остался? — холодно спросила Инга.

— Нет, он позаботился о том, чтобы не осталось ничего. Но это сделал один человек.

Когда он получил свое, Соню снова усыпили, на этот раз навсегда. Дмитрию сложно было объяснить, как именно был проведен весь процесс. Но, похоже, сначала тело погрузили в жидкий пластик, убрали лишнее, превращая ее в некое подобие манекена — впрочем, довольно примитивного.

А потом в игру вступил 3D-принтер. На рынке не было моделей, способных на такое, и все же обычный большой принтер было не так сложно изменить для такого результата. Именно 3D-принтер создал вокруг тела Сони идеальную копию статуи, которая стояла в торговом центре много лет. Правда, та статуя была керамической, а принтер мог использовать только пластик. Но сверху статую покрыли глазурью, призванной скрыть подмену.

Что ж, на этот раз Гудини превзошел сам себя. Ему хватило суток, чтобы похитить Соню, изнасиловать, убить ее, заточить в статую и установить эту статую в центре холла, по которому каждый день проходят сотни людей! Дмитрий не представлял, как это было сделано — и зачем? Соня не была важной свидетельницей, чьей-то конкуренткой и даже наследницей своего мужа. Не было причин убивать ее, да еще и так жестоко.

Они получили доказательство того, что за этим стоит не простой наемный убийца.

— Был ли шанс, что Селиванова осталась жива внутри той статуи? — спросила Инга.

Это был вопрос с таким подвохом, что даже сомневаться в нем не приходилось. Дмитрий посмотрел на нее с нескрываемым удивлением, однако следовательница невозмутимо выдержала этот взгляд.

— Нет, конечно!

— Значит, Анна Солари не могла ее убить этой своей выходкой?

Вот и подвох.

— Исключено. Это скажу вам не только я, но и любой другой эксперт, перепроверьте, если хотите.

Дмитрий по-прежнему не любил Анну Солари, он прекрасно знал все ее недостатки. Но даже он был вынужден признать, что тут она поступила правильно — не было другого пути, более цивилизованного, что ли. Да, она повредила тело. А как иначе? Никто не стал бы ее слушать, просвечивать статую на рентгене или даже проверять ее состав. Если бы Анна сделала это сама, но позже, без полиции, улики потеряли бы свой вес.

Поэтому она привлекла их внимание единственным способом, который тогда мог сработать. Это, между прочим, по-своему спасло Ингу: иначе она могла даже лишиться работы, если бы хозяева торгового центра оказались достаточно настойчивыми и мстительными.

Теперь же им предстояло давать объяснения, которых у них не было. Вот что было истинной целью Инги, вот что должно было занимать ее сейчас, а вовсе не Анна Солари!

Жаль только, что эта упрямая ослица отказывалась видеть очевидные вещи.

— Перепроверю, уж будьте уверены.

— У вас что, так много времени на это? — поразился Дмитрий.

— На справедливость всегда найдется время.

— Вы себя слышите вообще? Вы ведь не голливудский коп!

— Попрошу без оскорблений, — поморщилась Инга. — Скажите спасибо, что я не напоминаю о вашей собственной оплошности.

— Скажу, как только вы напомните мне, что это за оплошность.

— Вы привели на место обыска двух посторонних!

— У меня было на это разрешение.

— Которое еще нужно двадцать раз проверить!

— Проверяйте и это, — кивнул Дмитрий. — Все, что угодно! Я вот только одного не пойму: зачем вам это? Чего вы добиваетесь?

— Я хочу, чтобы и вы, и вам подобные не думали, что вы выше других, правила для всех одни!

Для него, всю жизнь строго следившего за соблюдением правил, это было не просто глупостью — это было оскорблением. Дмитрию становилось все сложнее сдерживаться, хотелось высказать ей все, что он о ней думает, и тут он вспомнил совет Анны.

— Да неужели? А разве вы сами безгрешны? Разве то, что сделали вы, дает вам право судить других?

Это был выстрел вслепую, но результат превзошел все ожидания Дмитрия. Инга, до этого бледная, побагровела, сделала шаг назад. Она открыла рот, чтобы ответить, но так и не произнесла ни слова. Повисла пауза, неловкая, напряженная, и следовательница не выдержала первой. Она развернулась на каблуках и направилась прочь из зала.

Дмитрий не брался сказать, что это было и чего он добился. Но теперь, вероятнее всего, жалоб начальству с ее стороны можно не ожидать.

* * *

День выдался непривычно теплым для ноября, и они проводили его в саду возле ее дома, рядом с разожженным на специальной кованой подставке костром. Вокруг них мирно шумел лес, воздух был по-осеннему чистым и свежим; казалось, это просто дружеская встреча или даже свидание. Вот только тема, о которой они были вынуждены говорить, все портила.

— Это ведь маньяк, да? — спросил Леон.

— Несомненно, — кивнула Анна. — Если маньяком ты называешь человека, который получает удовольствие от чужой смерти.

На своей территории она не видела смысла перевоплощаться в кого-то другого. Она встретила его в обычных джинсах и теплом свободном свитере. Тоник постепенно вымывался из ее волос, и, возможно, скоро у Леона появился бы шанс увидеть их истинный цвет. Анна выглядела задумчивой и печальной, но никак не напуганной.

В этот день в ней было что-то непривычно уютное, домашнее, то, что ему хотелось бы видеть рядом с собой всегда. Но Леон, конечно же, не сказал об этом ни слова.

— А ловко он замаскировался! И не подкопаешься…

— Замаскировался? — переспросила Анна. — В смысле?

— Ну, он выставил эти убийства как заказные…

— Они, скорее всего, и были заказными, все на это указывает. Ваши ведь уже обнаружили, что незадолго до исчезновения Увашева Селиванов снял со счета фирмы крупную сумму. Это дело все еще расследуется, но, думаю, рано или поздно найдутся доказательства того, что Селиванов заказал Увашева. Кто заказал Селиванова — уже вопрос. Хотя лично я считаю, что это связано с тем же делом: возможно, он недоплатил, попытался торговаться или еще как-то спровоцировал убийцу. Но в целом это бизнес.

А ведь Леону только начало казаться, что он понимает ситуацию!

— Ты хочешь сказать, что маньяк-убийца действует по заказу? Как такое возможно?

— Тут все просто, — невесело улыбнулась Анна. — Деньги. Золотой телец нравится не только адекватным людям. Это не самое типичное поведение для маньяков, обычно сама суть их преступлений в том, что удовольствие им может доставить только причинение боли. У них нарушена работа головного мозга, центры удовольствия работают не так, как у обычных людей… Но это большинство. Не все, и пласт тех, кому доступны и другие виды удовольствия, довольно велик. Они любят деньги и красивую жизнь, то чувство власти, которое дает богатство, почти так же сильно, как пытки и убийства. Один товарищ в этом плане стал особенно показателен… Он стал легендой.

Теперь Леон догадывался, почему она была такой отрешенной все утро. Он-то считал, что так на нее повлияло обнаружение тела Сони. Но нет, мысли Анны уже унеслись в прошлое, к человеку, которого он не знал, да и не хотел знать, однако обстоятельства заставляли.

— Ну и кто же он? — осведомился Леон.

— Доктор Генри Говард Холмс. Тебе знакомо это имя?

Имя Леон действительно помнил, однако лишь из-за схожести с литературным персонажем и того, что о нем рассказывала Анна.

— Только от тебя — ты как-то упоминала, что его в одно время считали подозреваемым по делу Джека-потрошителя…

— Не совсем так. В год охоты Джека никто не считал его подозреваемым, его собственные преступления еще не были раскрыты. Волну подняли его наследники уже в наши дни. Но Холмсу не нужно было становиться Джеком, чтобы запомниться. Он был первым американским серийным убийцей — и именно он породил последовавшую после моду на серийных убийц, если можно это так назвать. Я имею в виду то отношение к ним, которое существует сегодня. Они легенды, пусть и темные, и чем извращеннее их действия, тем больше к ним внимания. В этом отношении Холмс пользовался не только правом первенства, его запомнили бы, даже если бы он был сто двадцать вторым серийным убийцей в истории. То, что он делал, нельзя было упустить или забыть, но и повторить тоже нельзя — для этого нужен был такой же искаженный ум, как у Холмса. Вот только, боюсь, теперь, спустя сотню лет, нашелся еще один умник…

Леон прекрасно помнил все преступления, связанные с этим делом. Их было всего три, но и трех было достаточно, чтобы понять: за убийствами стоит насквозь больное существо.

— Что, этот Холмс был таким же психом?

— Хуже. Но Холмс уже мертв, а наш, видимо, в расцвете сил. Если честно, когда я читала историю Холмса, я была убеждена, что он уникален. Не может, ну просто не может появиться второй такой человек, хоть через век, хоть через тысячу лет! А вот он…

— Ты не знаешь, насколько он похож на Холмса, — заметил Леон.

— Но я уже вижу достаточно, чтобы заподозрить такое сходство.

— Например?

— Тяга к деньгам. Холмс с юных лет промышлял мошенничеством. Он любил деньги и искал любые способы их заработать, степень законности его действий его мало волновала. Чтобы ты правильно понимал его предприимчивость, он еще студентом Мичиганского института наловчился похищать трупы, которые предназначались для обучения медиков, уродовать их и выдавать за жертв несчастных случаев.

— Зачем? — поразился Леон.

— Он оформлял на них фальшивые страховые полисы и получал страховку. В те годы, а это была вторая половина девятнадцатого века, аферы со страхованием жизни не были редкостью, однако Холмс в них особенно преуспел, причем в весьма юном возрасте.

— Сообразительный паренек. Я так понимаю, денег он захотел раньше, чем убивать?

— Да, но и желание убийства не заставило себя долго ждать. Имена его первых жертв неизвестны, но предполагается, что это были дети из городков, где он жил и работал. Когда над Холмсом сгустились тучи подозрений, он бежал и сменил имя. Тогда он и стал Генри Холмсом.

— А кем был до этого?

— Германом Уэбстером Маджеттом. У него были и другие имена, но для нас важны не они. За свою не слишком долгую жизнь Холмс провернул десятки крупных афер — с лекарствами, недвижимостью, торговлей лошадьми. Даже из тел своих жертв он умудрялся извлечь выгоду: он делал из останков обучающие скелеты для медицинских школ и продавал их через знакомых по Мичиганскому университету. В то время получить настоящий человеческий материал было непросто и дорого, так что покупатели не задавали лишних вопросов. Да, Холмс не был наемным убийцей, но ему ничего не стоило убить ради наживы.

— И это единственное сходство между ними?

— О нет, если бы это было единственное сходство, я бы вообще не провела параллель, — покачала головой Анна. — Есть кое-что поважнее: изобретательность. Холмс прославился во многом благодаря своему «отелю смерти». Он переехал в Чикаго, выкупил там несколько зданий и на их основании построил то, что сегодня называлось бы развлекательным центром. Это нечто включало в себя отель, магазин, бар — словом, вполне себе выгодное заведение. Только там было одно большое «но»: Холмс сам спроектировал здание, дополнив его тайными коридорами, лестницами, камерами пыток и даже территорией для уничтожения тел. Он знал десятки способов убить человека и столько же — избавиться от трупа. Все указывало на то, что от этого процесса он получал истинное удовольствие.

— Как можно построить отель с камерой пыток и никого при этом не насторожить? — поразился Леон.

— Очень просто: он трижды менял подрядчиков при строительстве. Он сделал все, чтобы никто не представлял отель как единое целое. И даже тогда появились люди, настороженные этим местом, но и они не могли догадаться, что он устроит здесь на самом деле. Холмс был заворожен смертью, он искал все новые способы призвать ее, наблюдать, контролировать. При этом он никогда не забывал о выгоде. Про продажу тел я тебе уже говорила, и это не все. Он часто заставлял служащих, устраивающихся на работу в его отель, страховать свою жизнь. Естественно, вскоре после этого они погибали при загадочных обстоятельствах.

— Э-э… А это было не слишком очевидно?

— Не забывай, что мы говорим о девятнадцатом веке. Не было толковой экспертизы, не было анализа ДНК, не было даже интернета, чтобы поднять вокруг этого должную шумиху. Холмс пользовался услугами разных страховых компаний, и частые смерти, выгодные ему, никого не насторожили. Да, страховые компании ценили свои деньги не меньше, чем сейчас, и старались проводить свои расследования. Однажды это даже стоило Холмсу крупной суммы. Однако в целом им не хватало опыта и самого понимания того, на что способен серийный убийца. Ведь серийных убийц тоже не было! Холмс был безумен, но при этом очень умен, в отношении маньяков это не такой уж парадокс. Его инженерные навыки поражали, и это при том, что по образованию он был медиком, а не архитектором. К тому же он был обаятелен и очень убедителен в своей лжи, еще одна распространенная среди серийных убийц черта. Я думаю, сейчас мы охотимся за кем-то похожим на него.

Что ж, открытие было неутешительное, но спорить с Анной Леон не решался. Он и сам видел, что они столкнулись со слишком странными убийствами. Да, такую смерть могли устроить, чтобы запугать кого-то. Но сначала ведь нужно было ее придумать, нужно было обладать достаточно больным сознанием для этого!

— То есть ты считаешь, что за всем этим стоит один человек, эдакий новый Холмс? — уточнил Леон.

— Этого я не говорила. Я не отрицаю, что у него есть помощники — у Холмса они тоже были. Но помощник — это человек, который воплощает идею. Нам же интереснее автор идеи. Он — источник, при нем — исполнители. У него есть клиенты, которые терпят его странности, потому что он предоставляет им нечто такое, чего больше не может дать никто. Он убил Соню Селиванову ради собственного развлечения, это наверняка, ее смерть никому не была выгодна. Но в этом убийстве его поддержали все те же люди, чтобы их любимый «художник» не терял вдохновения.

От ее рассуждений, отстраненных и неумолимо справедливых, Леону стало не по себе. Нет, он не винил Анну в том, что она способна не поддаваться эмоциям: эта черта и позволяла ей считать себя охотницей. Но те, кто это делает… Не сам маньяк, а якобы обычные люди рядом с ним… Чем они думают? Насколько сильна должна быть жажда наживы, чтобы докатиться до такого?

— Хорошо, что нам это дает? — вздохнул Леон. — Это нам вообще что-то дает?

— Без сомнений. Я думаю, что у него есть свой «Замок», такое же убежище, каким для Холмса был его отель.

— С чего ты взяла?

— А ты вспомни смерти, с которыми мы столкнулись, — посоветовала Анна. — Особенно последнее убийство. Ему нужно было место, где он мог месяц держать Сергея Увашева, чтобы никто не слышал его криков. Нужно было безопасное хранилище для клетки с бумслангом. Нужно было помещение, чтобы установить очень большой 3D-принтер для создания статуи из Сони Селивановой. Это убежище — его уязвимость, неопровержимое доказательство его вины. У него наверняка есть покровители, найти его будет непросто, не говоря уже о том, чтобы поймать. Но «Замок», полный устройств для убийства и пыток, — совсем другое дело. Если мы найдем эту крысиную нору, мы остановим убийцу.

* * *

Это не жажда мести, это стремление к справедливости. А стремление к справедливости — допустимое и даже благородное чувство для полицейской. Этим Инга успокаивала себя, давая себе позволение на любые действия.

Она понятия не имела, как Аграновский докопался до правды и как много ему вообще известно. Без помощи его брата тут не обошлось, это наверняка. У них там странная компашка — эти двое и какая-то совсем уж непонятная девица. Еще после дела того маньяка, который якобы случайно умер при нападении на них, полиция должна была насторожиться! Но прошлые ошибки уже не исправить, и Инге оставалось лишь позаботиться о будущем.

Успех в торговом центре повысил ее авторитет и развязал ей руки. Инга предпочитала считать это своей заслугой, ей не за что было благодарить братьев Аграновских.

Поэтому нужный ордер она получила еще утром и не стала медлить. Она наблюдала за Дмитрием, но не подходила к нему открыто. Это было несложно: Аграновский весь день был чем-то занят, а иначе он очень удивился бы, увидев следовательницу неподалеку от своего кабинета.

Он засобирался уходить рано, еще до обеда. Он спешил, Инга видела это, и заметно волновался. Она последовала за ним, уже чувствуя, что ей повезет, и не ошиблась: он встречался в городе со своим братом и той девицей, Анной Солари.

Идеально.

Они собрались в кафе и что-то обсуждали, но Инга не позволила им закончить этот разговор. Она вызвала подкрепление и вошла в зал в сопровождении двух патрульных. Их, конечно же, заметили все, но на остальных посетителей следовательница просто не обращала внимания, она остановилась у столика братьев Аграновских.

— Анна, вам придется проехать с нами, вы задержаны, — спокойно объявила она.

— По поводу? — удивилась Анна.

— Что происходит? — нахмурился Леонид Аграновский.

Дмитрий ничего не сказал, но смотрел на Ингу так, будто сомневался: не мерещится ли ему все это?

— По подозрению в убийстве Сони Селивановой, — все так же невозмутимо ответила Инга. Она старалась не показывать то удовольствие, которое доставляла ей эта маленькая победа.

— Вы серьезно?

— Вполне.

— Да это же полный бред! — возмутился Леонид.

— Что вы делаете? — наконец сумел произнести Дмитрий. — В этом же нет смысла!

— В том, что она якобы случайно нашла труп, нет смысла. Никто не нашел — а она нашла, чудо просто! Нет, слишком уж это подозрительно. Да и потом, я просмотрела предыдущее уголовное дело, с которым она была связана, и там подозреваемый погиб!

— Я там вообще-то тоже был, — напомнил Леонид.

— Но вы были серьезно ранены, а она почти не пострадала! Все это я считаю достаточными основаниями для задержания.

Пока Инга была совсем не уверена в том, что Анна связана с этими убийствами. Но ведь нет доказательств, что она не связана, все нужно проверять! По большому счету для этого не нужна была такая кардинальная мера, как арест, вот только…

Инге хотелось наказать всю эту компашку. Проучить их, заставить запомнить раз и навсегда, что нельзя действовать за ее спиной. Хотят помочь следствию? Пожалуйста, пусть приходят и пишут заявление, дают показания, а не играют в детективов!

Кое-что у нее получалось, она видела, что Дмитрий зол, а Леонид и вовсе готов ее убить. Еще бы! Она сразу заметила, что между ним и этой девицей какая-то связь. То, как Леонид рвался защитить ее, подтверждало ее теорию и делало победу слаще.

Но к этой сладости примешивалась и нотка горечи: она видела, что сама Анна Солари осталась невозмутимо спокойна. Она свободно откинулась на спинку кресла и наблюдала за Ингой так, будто она была директрисой школы, а следовательница перед ней — проштрафившейся ученицей.

— Вы совершаете ошибку, — заявила Анна без тени недовольства. — Причем очень большую. Отступите, пока еще не слишком поздно.

— Вы что, угрожаете мне?! — вспыхнула Инга.

— Боже упаси. Я просто указываю, что ваше время — безусловно, ценное, — можно потратить на нечто гораздо более полезное, чем мое задержание. Вы хороший следователь, Инга, но такими импульсивными поступками вы можете навредить себе.

— Так и запишем: пыталась давить на полицейского при исполнении, — злорадно улыбнулась Инга.

— Как вам будет угодно. Я сказала все, что должна была.

От ее ровного, миролюбивого тона Инге даже стало не по себе, но она быстро опомнилась. Какой преступник признает, что он преступник?

Да и потом, неизвестно, кто именно добыл информацию о ее прошлом, упомянутую Дмитрием. Инга тогда была так шокирована, что не запомнила толком, что он сказал. Но наверняка он упомянул важные детали! На допросе она собиралась выяснить, откуда это могло быть ему известно. Или, может, сведения поступили как раз от Анны?

Чувствовалось, что Леонид готов хоть драться за свою эту девицу, если придется, но Анна не позволила ему. Она мягко опустила руку поверх его руки и что-то прошептала ему на ухо. Он все еще был зол, но быстро кивнул, продолжая испепелять Ингу взглядом.

Повторять требование не пришлось, Анна поднялась сама. Ее улыбка была улыбкой Моны Лизы, ее взгляд — взглядом ядовитой гадюки. Разве не могла она быть убийцей? Конечно, могла! Инга еще раз напомнила, что делает это в первую очередь ради справедливости, а потом уже для того, чтобы намекнуть Дмитрию: с ней связываться опасно, так что нечего совать нос в ее дела!

Леонид рвался сопровождать ее, но Инга не позволила. Анна ехала в машине с патрульными, на заднем сиденье, как и полагалось задержанной. Так она даже туда умудрилась залезть с лицом царицы! Инга отправилась следом на своей машине, продумывая все вопросы, которые ей предстояло задать этой психопатке.

Они добрались до участка, Анна все так же шла первой. Инге хотелось надеть на нее наручники, чтобы показать ей ее истинное место, но следовательница понимала, что это будет совсем уж непрофессионально. Да и потом, братьев Аграновских здесь не было, а без них эффект получался уже не тот.

Они вместе вошли в участок — и уже с этого момента что-то пошло не так, потому что у окошка дежурного их встречал начальник следственного отдела, непосредственный руководитель Инги. Покрасневший от гнева, возмущенный настолько, что ему едва удавалось сдерживаться, он попытался улыбнуться, но улыбка эта больше напоминала трещину на спелой тыкве.

— Анна, здравствуйте, приносим свои извинения, произошла большая ошибка! — быстро, словно боясь не успеть, сказал он. — Вы, конечно же, свободны, и мне очень жаль…

— Я не в обиде, — заверила его Анна. — Я сразу подумала, что это какая-то ошибка.

— Жаль ваше время…

— У меня его много. Правда, я смею надеяться, что это больше не повторится.

— Не повторится, под мою ответственность!

Инга глазам своим поверить не могла, она была поражена даже больше, чем братья Аграновские при задержании. Она всегда уважала своего начальника — в первую очередь за то, что его нельзя было подкупить или запугать. Она даже восхищалась им за это! Но теперь он вел себя как раз так, будто его подкупили или запугали.

Удивление оказалось настолько велико, что Инга и слова не сказала, когда Анна вышла за дверь. А вот начальник отмалчиваться не стал:

— В мой кабинет, живо!

Она и сама была не прочь с ним поговорить! Инга даже позабыла, из-за чего именно она решила задержать Анну и какую роль в этом сыграл Дмитрий Аграновский. Ее душил праведный гнев: что за привилегии такие?

Когда они вошли в кабинет, она заговорила первой:

— Валерий Семенович, послушайте, я…

Но он прервал ее, ударив по столу с такой силой, что на пол посыпались папки с документами.

— Молчать! — рявкнул он, ни на кого никогда не повышавший голос. — От тебя я такого не ожидал.

— Но у меня было позволение…

— Лишь потому, что я привык доверять тебе, я не думал, что ты способна на такую глупость, Инга! Ты задержала совсем не того человека, да еще и по причине, высосанной из пальца, вот что хуже всего!

— У меня есть основания полагать, что она может быть причастна к убийству! И даже двум.

— Основания у тебя, может, и есть — причин нет. Нет ни одного доказательства ее вины, даже косвенного. Инга, ты из всех людей… — Он чуть успокоился, устало прикрыл глаза. — Ладно. Что сделано, то сделано. Я и сам не люблю таких людей, как она, — со связями. Но, поверь моему опыту, их лучше не трогать.

Только теперь Инга поняла, почему Анна не стала спорить с ней сразу, почему позволила братьям Аграновским возмущаться. Пока Дмитрий и Леонид отвлекали внимание на себя, она успела отправить кому-то сообщение, она все время держала телефон в руках.

Но что это за связи такие, способные довести обычно невозмутимого начальника следственного отдела чуть ли не до истерики?

— Что теперь будет? — тихо спросила Инга.

— Пока не знаю, все зависит от нее. Но ты изрядно подпортила себе жизнь, если она тебе не нравится.

— В смысле?

— Теперь тебе нужно делать все, чтобы она не стала жаловаться. А это значит, что, если она у тебя спросит что-то об этом деле, ты ответишь, даже если тебе не хочется отвечать.

— Но это же неправильно! Кто она такая, чтобы лезть в расследование?

— А вот это тебя не касается. Инга, все очень просто: либо ты радуешь вниманием Анну Солари, либо прощаешься с работой. Только так — теперь, когда ты разворошила осиное гнездо.

И, глядя ему в глаза, Инга была вынуждена признать, что он не шутит.

Глава 6. Бенджамин Питзел

Предложение проверить тех, кто покупал в кинотеатре попкорн, оказалось неожиданно удачным. Анна и сама такого не ожидала, да она и сейчас не спешила с выводами. Просто один случай оказался настолько странным, что без труда насторожил полицию.

Молодой человек лет тридцати подошел к стойке с попкорном еще до того, как кинотеатр открыли для посетителей. Продавца там в такое время, естественно, не было, как не было и попкорна — сам аппарат не работал. Но мужчина и не нуждался в нем, он забрал с собой несколько больших картонных ведер и ушел.

В незнакомце без труда опознали Илью Закревского — сына одного из владельцев развлекательного комплекса. Так что обвинение в краже ведер для попкорна ему не грозило, если бы такое обвинение вообще когда-либо было предъявлено в истории сыска. У Ильи были ключи от развлекательного комплекса, он мог находиться где угодно, но именно в этот день его поступок казался подозрительным.

Ведро с символикой кинотеатра, по сути, было гораздо ценнее, чем попкорн. Попкорн можно приготовить где угодно, хоть в микроволновке, и никто не заметит разницы, отвлеченный мертвым телом. Предполагалось, что попкорн даже не запомнят, не посчитают, что он важен!

Именно это и выяснил Дмитрий в тот день, когда спешил к ним на встречу в кафе, это сообщил, узнав от знакомого эксперта. Они хотели понаблюдать за Ильей, опередить в этом полицию, понять, может ли он быть причастен к убийству Сергея Увашева… Но тут вмешалась Инга Шипова, и их планы рухнули как карточный домик.

Анна не могла сказать, что это задержание привело ее в ярость. Нет, скорее оно вызвало раздражение — и не более. Но оно отняло время и заставило обратиться к связям, о которых она обычно предпочитала не вспоминать, вот что важно. За любую помощь потом придется платить! Однако иначе было нельзя, и теперь она утешала себя тем, что получать информацию по расследованию будет проще: Инга стала ее должницей, хотя сама следовательница вряд ли считала это справедливым. Ну а кто ее спрашивает?

Леон и Дмитрий были поражены ее быстрым освобождением, а она почти ничего им не объяснила. О некоторых вещах лучше не знать, спать и правда будет легче. Сейчас Анна думала лишь о том, что вся эта чехарда с арестом и освобождением отняла у нее бесценное время. Когда она освободилась и вернулась к Леону, Илью Закревского уже официально вызвали на допрос. Теперь подходить к нему было бесполезно, оставалось только ждать.

— За ним и еще один грешок обнаружился, — сказал Леон. — Закревский был частым гостем в ночном клубе Артура Селиванова.

— Само по себе это ничего не значит, — указала Анна. — Селиванов держал клуб для золотой молодежи, у него многие богатые и знаменитые тусили.

— Да, но пока только имя Закревского мелькнуло в нашей истории два раза.

Они устроились в небольшом кафе неподалеку от участка. Из окна открывался отличный вид на парковку, отсюда они бы не упустили появление Ильи Закревского. Анна понимала, что этот беглый взгляд даст им не так уж много. Возможно, Закревский вообще не связан с этой историей. Возможно, связан, но как мальчик, которому позволили придержать дверь перед взрослыми. Ей казалось, что он слишком молод, чтобы организовать такие убийства. Хотя… Холмса казнили за девять дней до его тридцать пятого дня рождения, и молодость не помешала ему сделать все, что он сделал.

Так что молодость и неопытность относительны.

— Ты не будешь мстить Шиповой? — осторожно поинтересовался Леон, пока они дожидались появления Ильи.

— Нет. Месть я считаю жуткой бедой: она приводит к неконструктивному мышлению. Это зацикленность: отомстить, сделать гадость, подлатать задетую гордость. У меня нет на это времени.

— Так что же ты, мать Тереза, прощаешь всех, кто тебя обидел?

Анна невольно перевела взгляд на правую руку. Плотные повязки надежно скрывали витиеватый узор из шрамов на ее коже, но она ни на секунду не забывала, что он там.

— Нет, прощать я люблю не больше, чем мстить. Я просто делаю все, чтобы человек, навредивший мне, не сделал это снова. Любым доступным способом. Что же до Инги, то она получила свое предупреждение, и я надеюсь, что она достаточно умна, чтобы понять его. О, смотри, это, похоже, наш любитель попкорна.

Она была рада появлению Ильи, он отвлек их от этого разговора. Анна никогда не стеснялась своих мыслей и убеждений, да и сейчас не собиралась. Но ей все равно не хотелось показаться слишком жестокой и бессердечной. Как это все-таки странно — думать о мнении других людей! Хотя нет, почему «людей»? Одного человека.

Вот поэтому ей и проще было сосредоточиться на расследовании и наблюдать за подъехавшей к участку машиной. Это был массивный черный внедорожник, который даже в пасмурный день умудрялся зеркально блестеть полированными боками. Массивная машина, хищная, наверняка гоняющая по загруженным московским дорогам по своим правилам. Но вот дверца открылась, и из металлического монстра появился червячок.

Нет, Илья Закревский не был ни слишком щуплым, ни слишком низким. Он просто казался таким. Он, худой, бледный, неуклюжий, постоянно горбился, и чувствовалось, что это не страх перед полицией, а привычка. Его кожа была нездоровой, бледной, и даже миновавший тридцатилетний юбилей не спас его от крупных подростковых прыщей. При общей худобе лицо у Ильи было пухлым, одутловатым, оно напоминало Анне капризные мордашки дешевых херувимчиков, продававшихся в сувенирных магазинах.

— Это наш убийца? — поразился Леон.

— Они не все красавцы.

— Так ты думаешь, что это все-таки он?

— Поверь, я пока далека от любых выводов. Но за ним нужно наблюдать.

Анне хотелось подойти поближе, внимательнее рассмотреть выражение его лица, заглянуть ему в глаза. Тогда она, может, и поняла бы что-то! Однако ей приходилось довольствоваться тем, что есть. Из-за этого грубого вызова на допрос Илья будет насторожен, причем независимо от того, виновен он или нет. Если Инга не сумела быть сдержанной, это придется сделать им.

Илья пробыл в участке недолго, не больше получаса. Он вышел оттуда с видом победителя, римского генерала, только что собственноручно нанизавшего на копье племя варваров. Но ведь иначе и быть не могло! Если он невиновен, ему нечего скрывать. Если он виновен, человек, придумавший все эти убийства, наверняка сочинил ему правдивое оправдание.

Результаты допроса все равно были любопытны Анне. Она могла бы обратиться за ними напрямую к Инге, но пока ей не хотелось видеть следовательницу. При всем внешнем спокойствии Анна тоже не была непробиваемой, она боялась, что неприязнь помешает ей. Поэтому она позволила Дмитрию узнать обо всем через знакомого полицейского и сообщить им.

— Он выкрутился, — признал Аграновский-старший. — Уж не знаю, можно ли верить тому бреду, который он наплел, но пока оснований подозревать его нет.

— Ну и для чего ему нужно было картонное ведро? — полюбопытствовал Леон.

— Для пикникового кальяна.

— Для… чего?

— Его слова, не мои.

Анна подозревала, что версия Закревского будет невероятной независимо от того, насколько она верна, и не ошиблась. Илья заявил, что он и его друзья собирались на пикник, но им жалко было тащить с собой дорогой антикварный кальян, и они придумали собственную конструкцию из непромокаемых картонных ведерок, бутылок и пластиковых трубок.

— Он там даже примерную схему нарисовал, — указал Дмитрий. — Наши на нее уже посмотрели, сказали, что из этой хрени и правда получился бы кальян, хотя и убогий. Как бы то ни было, вот вам и причина, по которой он спер ведра, а на сеансе не остался.

— То есть следствие его больше не подозревает?

— А смысл? Оснований-то нет!

Анна только кивнула. Она пока не спешила расставаться с подозрениями, но Дмитрию не полагалось знать об этом.

Когда она ушла, Леон бросил на нее вопросительный взгляд и усмехнулся. Ему не нужно было ничего спрашивать, он и так знал, о чем она сейчас думает, и от этого Анне порой становилось не по себе. Но не настолько, чтобы испугаться — напротив, ее грело это новое, прежде незнакомое ей родство с чьей-то душой и мыслями.

Да, это не навсегда, у него жена и ребенок. Однако почему бы не насладиться моментом, если это никому не навредит?

— Я не буду спрашивать, продолжим ли мы следить за ним, — заметил Леон. — Я просто спрошу тебя как.

— Не в стиле Джеймса Бонда это точно. Закревский, насколько мне известно, — сын очень влиятельного и богатого человека, у него может быть личная охрана. Если этот мажор нас и не заметит, то профессионалы вычислят в два счета. Нам нужно найти место, где наблюдение за ним не будет казаться подозрительным.

— Ну и что это за место?

— Пока не знаю.

Однако подобрать такое место оказалось неожиданно легко. Стоило найти страницы Ильи Закревского в социальных сетях — и он мигом становился открытой книгой. Этот тип уделял интернету больше времени, чем шестнадцатилетняя школьница, он отмечал, где он был, с кем, когда, что делал. Он фотографировал все: от выбранного для встречи галстука до изящно сервированного ужина в ресторане.

Во всем этом показном богатстве сквозила поразительная неуверенность. Настоящие хозяева жизни не кричат об этом и не вешают на себя блестящую ленточку с надписью: «Я уверен в себе». Они с детства привыкают отдавать приказы и никому ничего не доказывают. У Ильи, по идее, тоже была такая жизнь, но сама природа создала его слишком робким и пугливым. Нельзя сделать из медузы акулу, сколько денег ты в это ни вложи.

Это все больше отдаляло его от убийцы, которого они искали. Анна прекрасно знала, что не все серийные убийцы уверены в себе и обаятельны, хотя некоторые из них были мастерами обольщения. Но встречались и те, кто отличался болезненной робостью в прямом общении. Вот только между ними и Ильей все равно лежала бездонная пропасть: жажда внимания. У тех, кто рано или поздно становился серийным убийцей, была нарушена эмоциональная связь с другими людьми, вряд ли кто-то из них мог испытывать такую отчаянную потребность понравиться всем, как Илья Закревский. Нет, в нем Анна видела избалованного мальчишку, которому по возрасту полагалось повзрослеть, но у него никак не получалось.

Зато этот любитель социальных сетей любезно сообщил и им, и всему миру, что вечером будет на вечеринке в ночном клубе. Это была именно та среда, в которой Анна не отказалась бы на него посмотреть.

— Мы тоже идем, — объявила она.

— Да ну, терпеть не могу такие места, — поморщился Леон.

— Тогда можешь не ходить. Это не опасная миссия, я справлюсь сама.

Она и правда хотела, чтобы он не совался в тот ночной клуб. Там, скорее всего, будет душно, накурено, причем не только сигаретным дымом. Не самое простое испытание для его легких!

Но при этом она слишком хорошо знала Леона, чтобы понять: он все равно пойдет. После того как Соня Селиванова исчезла среди бела дня, он никуда ее одну не отпустит. И для Анны это было важно.

— Даже не думай! — фыркнул он. — Я с тобой.

— Если пойдешь, постарайся хотя бы не быть так похожим на полицейского.

— Да не похож я!

— Это ты так думаешь.

Да, он давно уже ушел из полиции. Но разве это так важно? Он не мог обмануть природу точно так же, как Илья Закревский. Даже после ранения осанка Леона, гордо расправленные плечи, взгляд человека, который привык отдавать приказы, выдавали его с головой любому, кто был достаточно наблюдателен.

Анна видела только один выход из ситуации:

— Будешь охранником.

— Чего?

— Не чего, а кого. Меня. Я буду богатой наследницей, ты — суровым телохранителем, нанятым моим папочкой. По-другому не получится, если ты и сам будешь изображать веселого кутилу, тебя мгновенно раскусят.

— Невысокая оценка моих актерских способностей, — усмехнулся Леон. — Так уж и мгновенно?

— Не все, если твоему внутреннему Станиславскому от этого легче. Но настоящий убийца, если он вдруг там будет, все поймет.

— Ладно, мэм, буду вашим дворецким, что уж там… Во сколько за тобой заехать?

— В девять.

Она знала, что, если Леон будет изображать охранника, все взгляды будут прикованы к ней. Золотая молодежь не замечает телохранителей — точно так же, как официантов, уборщиков и прочую прислугу. Это даже не люди второго сорта, а безликие второстепенные персонажи, обеспечивающие им красивую жизнь.

Так считали не все, но те, кто прожигал ночи на таких вечеринках, — скорее да, чем нет.

Поэтому Анне нужно было соответствовать. Это было несложно: она давно уже усвоила, что люди охотнее доверяют тем, кто им нравится. Поэтому у нее был подготовлен образ на каждый случай, на любую встречу, она знала, как выглядеть и что говорить, чтобы не тратить время на преодоление барьеров настороженности. Она появлялась перед людьми той, с кем они наверняка уже не раз вели мысленные диалоги, она казалась им знакомой, хотя они видели ее впервые. Да и Анне это было несложно: маски снимают запреты и дарят уверенность.

Она уже и не помнила, когда была сама собой. Это случалось так редко, что она рисковала забыть, какой же из всех этих образов настоящий! Но потом появился Леон, и все стало просто.

Сегодня ей предстояло общаться не только с ним, и она готовилась. Анна отыскала в гардеробе короткое платье, расшитое пайетками. Оно переливалось всеми оттенками золота и бронзы, сидело так идеально, что издалека казалось: это и не ткань вовсе, а жидкий металл, обволакивающий ее фигуру. У платья был только один рукав, правый, но так и было задумано, чтобы относительно скромный верх уравновешивал короткий подол. Анна выбрала перчатку, расшитую стразами, и это казалось частью образа, а не попыткой скрыть травмированную руку.

Бледную от природы кожу она сделала темнее автозагаром, надела парик — длинные волосы, собранные в конский хвост до самой поясницы. Ее лицо было частично скрыто пушистой челкой, ей не хотелось, чтобы Илья запомнил ее.

Она знала, как быть своей на таких вечеринках. Ее платье и туфли были достаточно дорогими и провокационными для этого, ее украшения сияли настоящими бриллиантами, никакой бижутерии. Она была типичной богатой наследницей, которая так отчаянно подчеркивала свои красоту и сексуальность, что выдавала желание поскорее выйти замуж слишком открыто, и от нее шарахались, как от бешеной белки.

Леон перевоплощался не так часто, как она, но он тоже не подвел: Анна ведь не зря подобрала близкую ему роль. Он приехал в черном костюме и рубашке, без галстука, и он был достаточно привлекателен, чтобы именно его наняла богатая наследница. Потому что, когда она выйдет замуж, неизвестно, а внимание красивого мужчины никогда лишним не будет!

Когда Леон рассматривал ее, ей было почти неловко от пошловатой откровенности образа… Она смущалась! Не сильно, нет, но в ее случае, при ее опыте, даже это было поразительно.

Однако Леон не стал осуждать ее, он улыбнулся.

— Ты похожа на тропическую бабочку.

— Так и было задумано.

— Ты ведь понимаешь, что при виде тропической бабочки девять из десяти захотят поймать ее?

— И сделать селфи, — кивнула Анна. — Поэтому тропическая бабочка тратит годовой бюджет маленькой страны на услуги доброго скорпиона, охраняющего ее.

— Я не очень добрый.

— Тем лучше для бабочки.

Достать билеты на вечеринку было несложно: заплати в интернете — и все, вперед, а деньги не были проблемой. Добровольно она бы не пришла на эти ритуальные пляски, но для Ильи Закревского это было естественной средой обитания, и Анне хотелось понаблюдать за ним.

Отличий между элитным клубом и сельской дискотекой не так много, как кажется некоторым. Да, здесь роскошное оборудование, продуманные целым выводком дизайнеров интерьеры, настолько чистые уборные, что в них можно хоть операцию проводить. Но толпа — толпа та же. Девушки, юные и не очень, танцующие скорее бедрами, а не всем телом. Мужчины, молодые, а чаще совсем не молодые, наблюдающие за ними. Те, кому хотелось именно потанцевать, ходили на тематические вечеринки. Сюда же являлись затем, чтобы без слов передать послание — и найти того, кто его поймет. Анну это не возмущало, просто не интересовало, ей казалось, что жизнь слишком коротка, чтобы проводить ее так примитивно.

Правда, глядя на нее, никто бы в это не поверил. Она прыгала и вопила чуть ли не громче всех, она сияла ярче, чем лампы у них над головами, и Леон едва успевал отталкивать от нее всех желающих приобнять блестящую красотку за талию. Но именно этим бурным весельем она сливалась с остальными. Угрюмая девица, всматривающаяся в каждое лицо, была бы куда подозрительнее.

— Ты его видишь? — спросил Леон так, чтобы его слышала только она. Для этого ему и самому пришлось приобнять Анну, но она была совсем не против.

— Да, смотри в ту сторону, где фонтаны. Он там, и, похоже, давно.

Илья Закревский вел себя именно так, как она и ожидала — как и полагалось болезненно стеснительному наследнику, который был недостаточно глуп, чтобы верить, будто у него есть привлекательные черты, кроме отцовских денег. Он топил это знание в вине и уже был достаточно пьян, чтобы считать себя мачо. У него была своя тусовка: даже золотая молодежь легко разделялась на группы.

Его друзья и интересовали Анну. Если он действительно связан с убийцей, тот наверняка знает, что сегодня Илью вызывали на допрос. Он будет рядом, постарается осторожно расспросить этого полумачо, как прошла встреча.

Но пока никого загадочного и зловещего рядом не было. Перед поездкой на вечеринку Анна специально пролистала светскую хронику и теперь без труда узнавала тех, что хохотал рядом с Ильей.

Петр Миуров — нефтяной наследник, который родился в богатую жизнь и плыл по ее мягкому течению, получая все, что ему заблагорассудится. Он, в отличие от Ильи, был уверен в себе, привлекателен и умен, и это позволяло ему смотреть на всех без исключения с презрением. Ну а что делать? Тяжело быть сверхчеловеком, приходится мириться, что вокруг полно плебеев!

Георгий Гирс, сын известного архитектора, ровным счетом ничего собой не представляющий. Его отец зарабатывал достаточно, чтобы сын и после тридцати не задумывался о карьере. Вроде бы он где-то учился и даже был приписан к какой-то фирме. Но все это было чистой воды постановкой. Гирс, вертлявый, громкий и смешливый, чувствовал себя в ночном клубе как рыба в воде, несложно было догадаться, что именно так он и проводит свою жизнь.

Татьяна Котова, ухоженная, но некрасивая дочь мясного барона, потрясающе похожая на своего папу — и в этом была ее единственная беда. Казалось, что невысокого, квадратненького братка из девяностых обрядили в парик и пышное платье и поставили на шпильки — и пожалуйста, Танечка. Да, приданое позволяло ей не беспокоиться о своем будущем. И все же Котова страдала от того же, что и Илья: она понимала свое истинное положение и то, почему ее будут любить или не любить. Горе от ума.

Матвей Рябцев, высокий, статный, удивительно красивый актер, который с такой внешностью мог играть и супергероев, спасающих мир, и величайших злодеев. Он отличался ото всех остальных лишь тем, что он не родился богатым, он забрался наверх благодаря связям и привлекательности. Но такой триумф был нестабильным, и Матвею приходилось постоянно доказывать своим забывчивым друзьям, как с ним весело. А иначе зачем он им нужен?

Оливер Браун, сын британского миллионера, который оказался настолько большой головной болью, что Туманный Альбион не был готов терпеть его ни за какие деньги. Да и отец давно сообразил, что от этого сына вряд ли будет толк. Поэтому Оливер получил в руки сумку с деньгами, под зад — пинок сапогом и полетел покорять Россию. Пока его все устраивало: он находил сиюминутные развлечения и не был настроен думать о будущем.

Группа «Шайнис» в полном составе, четыре миловидные блондинки, которые пели вообще-то не очень хорошо, но это никогда никого не беспокоило. Вот и сейчас они не пытались поразить клуб своими неведомыми хитами, а висли на Илье, Матвее и Оливере. Петра Миурова с его строгим взглядом надзирателя колонии побаивались даже они.

Все они были слишком молодыми, тщеславными и пустыми, чтобы организовать эти убийства. Ну и как это понимать? Илья Закревский — ложный след? Или они что-то упустили, он уже поговорил с кем надо и теперь развлекается?

Леон, похоже, думал о том же:

— Прекращай прыгать мячиком, пойдем отсюда. Не пойми меня неправильно, ты очаровательный мячик, но здесь мы напрасно теряем время. Этого и следовало ожидать.

— Ты так думаешь?

— Конечно. Посмотри на него, он же креветка, а не человек! Я готов поверить, что он спер ведро, чтобы обкуриться.

— Давай отойдем.

В зале по-прежнему гремела музыка, а к Анне нестройными рядами тянулись желающие познакомиться. То, что рядом с ней стоял Леон, рослый, очевидно сильный, нисколько их не смущало. Он же прислуга, кто воспримет его всерьез?

Но были здесь и уголки поприятнее, где можно было отдохнуть от грохота. Клуб спроектировали с целой серией балконов, внутренних и внешних, выходящих на ночной город. Анна выбрала внешний, потому что там был свежий воздух, которого наверняка не хватало ее спутнику, хотя Леон никогда не признался бы в этом.

Да и сама она вздохнула с облегчением, когда они наконец отдалились от толпы.

— Парик придется выкидывать, — пожаловалась она. — Здешней вонью он пропитался навеки.

— Есть такое. Никогда не пойму, зачем выливать на себя по флакону духов за вечер.

— Люди — те же звери: запахом привлекают партнеров и отпугивают врагов. Они прекрасно знают, что враги тоже политы духами, поэтому стараются перекрыть их запах своим, так и доминируют.

— Не думаю, что парфюмеры бы с тобой согласились, — рассмеялся Леон.

— О, парфюмеры об этом прекрасно знают, но все уважают условности. Поэтому в рекламе они показывают не дерущихся за самку павианов, а красавиц с пустыми очами и вечно полураскрытым ртом.

— Я этого и здесь насмотрелся. Ты мне лучше скажи, почему мы не ушли, а коротаем время на балконе.

— Потому что я еще не потеряла надежду на то, что Закревский станет нужной ниточкой, — пояснила Анна.

— Сопля он, а не ниточка. Бесполезная, как все сопли.

— Не факт. Он как раз идеально подошел бы для того, чтобы помогать существу вроде вашего Гудини.

— «Вашего» — это ты преувеличила, допустим, что самую малость. Ты серьезно считаешь, что он обратился бы за помощью к такому слизняку?

— Ты не понимаешь, как это работает, как появляются такие союзы, — покачала головой она. — Серийные убийцы в абсолютном большинстве случаев — одиночки. Это нормально, природа создает их так редко, что появление двух одновременно рядом почти невозможно. Да и потом, они скорее будут пауками в банке, а не друзьями, помни о том, что они не способны к эмпатии. Поэтому, если им нужна помощь, они скорее выберут марионетку, а не полноправного партнера. Человека, на которого они смогут влиять, а не сильную личность, которая примет самое адекватное решение — и сдаст их полиции.

— Дай догадаюсь… у Холмса был такой человек?

Леон прекрасно знал, как она работает, запомнил еще с прошлого раза. Понимая, что серийные убийцы непредсказуемы, Анна сравнивала их не с обычными людьми, а друг с другом, и чаще всего это работало.

В этом случае сходство Холмса и неизвестного им убийцы поражало ее настолько, что Анна боялась отнестись ко всему предвзято. Может, она слишком рано поверила, что это второй Холмс, и ищет совпадения там, где их нет? Но лучшего варианта у нее все равно не было.

— Генри Холмс в принципе отлично манипулировал людьми, как и любой талантливый мошенник. Но у него был и свой ручной зверек — Бенджамин Питзел. Сам по себе Питзел тоже был не божьим одуванчиком, уголовником он стал еще до знакомства с Холмсом. Но это не делало его сильным или умным человеком.

Холмс в свое время быстро сообразил, что Питзел — это мягкая глина, из которой можно слепить что угодно. И он предпочел слепить себе идеального помощника. Даже те, кто не знал о чудовищных тайнах доктора Холмса, без труда замечали, как он манипулирует своим приятелем. Питзела некоторые даже за человека не считали, его воспринимали как «инструмент» Холмса, «его личное создание».

Но даже этим циникам было невдомек, чем именно занимался Питзел.

— Он помогал Холмсу в аферах со страховкой, а главное, в избавлении от тел жертв, — пояснила Анна. — Помнишь, я говорила тебе, что Холмс делал из них обучающие скелеты для медицинских школ? Это не значит, что он швырял им мешок костей и уходил. Кости обрабатывались, скреплялись проволокой, это сложная работа, и Питзел, плотник по профессии, тут пришелся весьма кстати. Холмсу был нужен именно он: полностью зависимый, манипулируемый человек, который ни за что не расскажет полиции, что в подвале отеля лежат мертвые тела.

— И ты считаешь, что Илья Закревский может оказаться таким же?

— Почему нет? Времена меняются, люди — нет. Мы те же, и даже наша цивилизованность условна.

Сравнение Ильи и Генри Холмса могло сойти разве что за неудачную шутку. Но сравнение с Питзелом — другая история. Оба мягкие, слабохарактерные, нуждающиеся в сильном покровителе… Вот поэтому Анна не готова была оставить Илью в покое.

Однако она, как и Леон, поверила, что сегодня ничего уже не случится. И тем больше было ее удивление, когда, вернувшись в зал, она не обнаружила Илью. Его друзья были там же, еще более шумные и пьяные, а вот он исчез.

— Это уже любопытно, — отметил Леон. — Блондинок я пересчитал, они на месте. Куда он мог деться?

— Вариантов немного, но они есть. Ты проверь мужской туалет, а я выгляну на парковку.

— Ты серьезно предлагаешь нам разделиться в таких условиях?!

— Нам в любом случае придется разделиться: в мужской туалет я не пойду. Встретимся здесь же через пять минут. За пять минут ничего не случится!

— Не нравится мне это…

— Мне тоже, но делать надо.

Анна не льстила себе верой в защиту толпы: Соне Селивановой это уже не помогло. Да и потом, толпа ночного клуба, пьяная, шальная, могла разве что навредить сама себе, но никак не спасти кого-то. Поэтому рассчитывать она могла только на себя, но она верила, что справится. Справлялась же как-то до встречи с Леоном!

Ей несложно было добраться до парковки незамеченной. Для этого не нужно было таиться, напротив, достаточно было идти уверенно, как одна из здешних подвыпивших гостей. И все — она становилась невидимой! Парковка — это ведь не частная собственность, туда мог пройти кто угодно, разыскивая своего водителя, которому предстояло везти бревно барского тела домой, а потом, возможно, отмывать машину от выплеснувшегося аристократизма.

Она не собиралась рисковать и бродить по парковке, она просто заглянула туда, не особо надеясь на успех, но оказалось, что не зря. Илья был там — он говорил с кем-то, скрывавшимся в машине. Закревский был напуган настолько, что даже, кажется, протрезвел. В его позе, в нервно подрагивающих пальцах, в угодливой улыбке сквозило то волнение, которого он совсем не чувствовал в отделении полиции.

Со стороны выхода Анна видела его, но не того, с кем он говорил. Она застала лишь конец разговора: стекло поднялось, и автомобиль двинулся с места, а Илья так и остался стоять посреди парковки, словно лавиной придавленный.

Это ничего не давало их расследованию. Но это доказывало, что снимать наблюдение за Ильей Закревским рано.

* * *

Это был долгий и не слишком приятный день, один из тех, когда хочется одного: вернуться домой и поскорее упасть на диван, делая вид, что мира просто не существует. И до дома Дмитрий действительно добрался, а до дивана — нет.

Потому что оказалось, что в их доме поздняя гостья.

Мила, встречавшая его в прихожей, быстро прошептала:

— Понятия не имею, зачем она здесь, уже часа два тебя ждет! Сделай что-нибудь, у нас жилплощади на эту женщину не хватит!

Она была чуть раздражена, но все же скорее позабавлена поздним визитом Лидии, чем насторожена. В этом была вся Мила: добродушная, верная ему и верящая. Ей и в голову не могло прийти, что женщина, сидящая у них на кухне, беременна его ребенком.

— Я разберусь, — заверил ее Дмитрий.

— Уж надеюсь. Не буду вам мешать!

Она заглянула на кухню и извинилась перед Лидией за то, что не сможет присоединиться к их беседе: дети требуют внимания! Дети, уже взрослые и вполне самостоятельные, вряд ли подозревали, что они чего-то требуют, однако проверять гостья не собиралась.

По большому счету Мила ее и не интересовала. Лидия устроилась вполне комфортно, словно у себя дома, и наблюдала за Дмитрием с видом истинной хозяйки положения.

— Ты что здесь забыла? — прошипел он, поспешно закрывая дверь.

— Тебя хотела увидеть. Хоть на кого-то из братиков посмотрю!

— В смысле?

— А моего мужа все еще нет дома! — заявила она. — На кого ж мне еще смотреть? Будем честны: мы оба знали, что к этому придет.

Она не первый раз клевала ему печень из-за Анны Солари. Да Дмитрий и сам не был уверен, что поступил правильно, допустив это расследование. Но он убеждал Лидию, что ей не о чем беспокоиться: ничто не может быть для Леона важнее этого ребенка.

Он был уверен, что преуспел, что она больше не потревожит его, пока не обнаружил ее на своей кухне.

Ироничным было даже не это, а то, что Анна Солари больше не бесила его так, как раньше. Она ловко раскусила Шипову! И она сдвинула расследование с мертвой точки. За это он готов был даже терпеть ее мелкие странности… или не такие уж мелкие.

— Я не знаю, где он, но уверен, что это важно, — указал Дмитрий.

— Он с ней.

— Ну и что? Я видел их вместе, Лида. Тебе не о чем беспокоиться.

— Твоя жена тоже так думает.

Глядя на нее, он не мог не признать, что влюблен. Лидии не нужно было ничего делать ради этого, не нужно было оставаться ласковой или притворяться, что он ей дорог. Она была настолько красива, что Дмитрий почти не обращал внимания на то, что она болтает.

И это была странная любовь, новая для него, совсем не похожая на то, что он чувствовал к Миле. С женой он когда-то сближался постепенно, сначала появилась дружба, основанная на уважении, а потом уже желание. Но Мила всегда была для него женщиной, с которой он хотел в первую очередь строить дом, а потом уже делить постель.

С Лидией все было наоборот. Дмитрий в очередной раз убедился в этом: любуясь ее красотой, он предпочел бы, чтобы она молчала.

— Чего ты хочешь от меня? — устало спросил он.

— Чтобы ты избавился от этой шлюхи!

— Думаю, «шлюха» — это последнее, чем она может оказаться.

— А мне плевать, что ты думаешь! — отрезала Лидия. — Убери, и все!

— Как я, по-твоему, должен это сделать?

— А я знаю? Ты ее позвал, ты и убери! Наболтай о ней что-нибудь такое, что спугнет Леона. Она же явно сумасшедшая, я ее видела! Неужели за ее спиной нет никаких тайн?

Дмитрий невольно вспомнил, как легко Анна освободилась из-под стражи. Не хотелось ему узнавать тайны, маячившие за ее спиной!

Когда расследование начиналось, он и сам думал о способах убрать Анну из жизни Леона, если придется. Так не пришлось же — они оба вели себя вполне пристойно. Зачем дергаться?

— Я не буду ничего делать, Лида.

— Тогда, может, сделаю я? — Лидия бросила выразительный взгляд на стену, за которой сейчас была Мила.

— Даже не думай об этом!

— Почему нет? Чем мне еще развлечься в своем одиночестве?

— Я серьезно. Не смей лезть в мою семью, — холодно предупредил ее Дмитрий. — Иначе Анна покажется тебе не главной проблемой.

Лидия была наглой, но не глупой, она мгновенно почувствовала, что приблизилась к опасной черте. Тогда она изменила стратегию так быстро и ловко, что Дмитрий невольно восхитился ее мастерством.

Высокомерное выражение исчезло с ее лица, сменившись растерянностью, в чудесных светлых глазах блеснули слезы.

— Прости, Дима… Я просто не знаю, что мне делать!

Женские слезы всегда мгновенно на него влияли, и он знал об этом. А уж противиться слезам любимой женщины он даже не надеялся.

— Я понимаю, — уже мягче ответил он. — Но и ты меня пойми: я не поощряю их роман, я бы никогда так с тобой не поступил. Я бы не позволил им быть вместе, если бы не был уверен в Леоне.

— Ты точно знаешь, что он мне не изменяет?

— Я ему не позволю. Лида, я тебе клянусь здесь и сейчас: если у меня возникнут хоть какие-то подозрения, я в один день сделаю так, что они и близко друг к другу не подойдут. Ты ведь мне веришь?

— Конечно, — смиренно кивнула Лидия. — Я всегда верила тебе. Мне просто важно, чтобы Леон остался моим!

— Так и будет, вот увидишь.

И оба вели себя так, будто пульт управления жизнью Леона уже был у них в кармане.

* * *

Наблюдать за ним из-за угла и дальше было бессмысленно, пришла пора поговорить.

Леон сильно сомневался, что Закревский даст им прямые ответы: похоже, того, кто им управлял, он боялся больше всех на свете. Но можно ведь о многом рассказать, даже не говоря ни слова! Леон уже не раз убеждался, насколько хорошо у Анны получается считывать выражения лиц, эмоции, смысл, затерявшийся между строк.

А он готов был поддержать ее. Вычислить, где искать Илью, оказалось несложно: снова помогла его откровенность в социальных сетях. Не нужно было обладать шпионскими навыками, чтобы по паре последних записей определить его график на неделю. Он даже из своего задержания сделал событие!

Им нужно было перехватить его одного, без поддержки свиты или друзей. Леон не считал себя тонким психологом, но и он был уверен, что, оставшись один, Илья быстро расколется. Это к встрече с Ингой он был готов, сейчас они должны были застать его врасплох.

Лучше всего для этого подходил тренажерный зал, где Закревский занимался днем — впрочем, для него, просыпавшегося не раньше полудня, это было утро. Теперь они дожидались его в машине Леона на полупустой парковке. Отсюда открывался отличный вид на дорогу, и они увидели бы машину Ильи, уже знакомую им, издалека.

— Как там госпожа Шипова, отвязалась от твоего брата? — полюбопытствовала Анна.

— Вроде того. Дима, по-моему, считает тебя своей спасительницей.

— Я припомню это ему в следующий раз, когда он захочет свернуть мне шею.

— Да ладно тебе! Он, по-моему, смирился с твоим присутствием. Ты не обижаешь Лидию — и он счастлив.

— Лидию, говоришь…

Анна бросила на него многозначительный взгляд, которого Леон не понял. А может, и нечего тут было понимать? За ними обоими не было никакой вины, при общении они большую часть времени были целомудренней, чем священник и монашка, застрявшие в лифте. Да и Лидия, как ни странно, унялась. То ли на нее материнство так подействовало, то ли они решила прислушаться к здравому смыслу. В любом случае Леон мог наслаждаться моментом, наконец-то не терзаясь муками совести.

Нет, мрачные мысли о собственном будущем никуда не исчезли. Просто сейчас они больше напоминали свинцовые тучи, зависшие на горизонте: пока они не окажутся над твоей головой, можно надеяться, что дождя не будет.

— Так как ты собираешься его разговорить? — спросил Леон, чтобы побыстрее избавиться от неловкого молчания после упоминания Лидии.

— Какой-нибудь способ я найду.

— Да уж явно не дружеский…

Он ожидал, что она попытается соблазнить Илью: на вечеринке они оба видели, что он не оставляет без внимания девушек. С точеной фигуркой Анны это было бы несложно, но она выбрала другой путь и пришла на встречу в строгом деловом костюме, а не в спортивной форме. Похоже, она не собиралась заходить в клуб — или пускать туда Илью.

— С ним бесполезно дружески, — заметила она. — У него нет друзей. Есть только рабы и господа. Женщинам, думаю, отведена роль по умолчанию, поэтому ему было несложно игнорировать Шипову.

— Но ты все равно считаешь, что у тебя что-то получится?

— Конечно. Это же я: у меня всегда получается. С ним нет смысла кокетничать, его нужно запутать, а потом — запугать, именно в таком порядке. Это первоначальный план, посмотрим, как сложится.

— Прямо сейчас и посмотрим: вот он, едет.

Массивная машина Ильи легко угадывалась в не слишком загруженном потоке. Он заметно превышал скорость, часто перестраивался, хотя причин для этого не было, мельтешил и раздражал других водителей. Леона это не удивило, он другого от такого хорька и не ожидал.

— Самоутверждается, — буркнул Леон.

— Бежит от вечного чувства собственной никчемности и одиночества.

— Как-то романтично у тебя получается!

— Ищу прекрасное в каждом дне. Давай мы…

Он так и не узнал, что она хотела предложить. Анна запнулась на полуслове, да и он перестал ее слушать. Они оба смотрели на дорогу — и были поражены тем, что там происходило.

Казалось, что реальный мир просто исчез, сменившись кадром из боевика. Со встречной полосы резко свернула машина, врезавшись прямо в бок автомобиля Ильи. Удар, наглый, агрессивный, получился такой силы, что у внедорожника не было ни шанса уйти от столкновения. Его собственная скорость сыграла с ним злую шутку: машину вышвырнуло с дороги как раз на ту парковку, где дожидались Леон и Анна, но, к счастью для них, в ту сторону, где никого не было.

Внедорожник с отчаянным визгом разрываемого на части металла несколько раз перевернулся, оставляя за собой след из битого стекла и запчастей, а потом замер. Машина, врезавшаяся в него, воспользовалась всеобщим замешательством, вывернула с места аварии и умчалась прочь.

Похоже, тот водитель подготовился к столкновению, он был пристегнут, а его машина, невзрачная на вид, — хорошо укреплена, так, как это делают с автомобилями каскадеров. Илья не мог похвастаться ни тем, ни другим. Как типичный мажор, который и за рулем будет делать селфи, он не собирался мять рубашку ремнем безопасности. Так что дорогая иномарка, над системой безопасности которой трудились десятки инженеров, просто не могла его спасти: Леон уже видел, что растрескавшееся лобовое стекло залито густой пеленой крови.

А значит, они только что потеряли главного свидетеля.

Глава 7. Патрик Куинлан

Он выжил; некоторым людям, видимо, на роду написано долго жить, что бы ни случилось. Хотя это не значит, что Илья Закревский получил свое личное чудо, вторую попытку, шанс начать все сначала. Он, скорее, застрял между небом и землей. Спасатели, приехавшие на место аварии, были уверены, что передадут медикам покойника. Илья действительно не был пристегнут, и, когда машину вертело в воздухе, ему пришлось несладко. Его вырезали из искореженного салона, просто стараясь сохранить тело целым для похорон, и лишь потом обнаружили, что его сердце бьется — тихо, слабо, но бьется же!

Теперь его ожидала реанимация, операции и… Пока сложно было сказать, что дальше. Возможно, ничего хорошего. В любом случае он был выведен из игры.

Это преступление было наглым, как и все предыдущие нападения «Гудини», но слишком примитивным для него. Леон представить не мог, как человек, разработавший такие совершенные схемы нападения — и явно гордившийся этим! — решился на такой предсказуемый ход.

Поэтому он почти не удивился, когда Дмитрий объявил ему, что в этом деле совсем другой подозреваемый.

— Полиция считает, что это сделала Полина Увашева. Пока только доказательства предъявить не могут. По крайней мере, достаточные для ареста, потому что кое-что уже есть.

Полину, вдову Сергея Увашева, все списали со счетов. Казалось, что ее история закончена: ее муж стал жертвой и умер, ни она, ни он не были связаны с неизвестным убийцей или его сообщниками.

Вот только сама Полина не собиралась предаваться трауру, а потом кое-как строить свою жизнь заново. Выяснилось, что после похорон Сергея она много и часто говорила о мести. Казалось, что это просто болтовня, способ избавиться от боли… А потом Илью чуть не убили. Вот тогда стали искать подозреваемых — и вышли на Полину.

— Она недавно перевела большую сумму денег на счет, который невозможно отследить, — сообщил Дима. — Сама она заявляет, что деньги для какой-то родственницы, но при этом даже не старается врать убедительно. В день нападения она вдруг собрала у себя подруг, так, чтобы постоянно быть на виду. Она сменила телефон. А главное, она сама всем своим видом показывает, что причастна к этому.

— Что, напрямую поговорит: «Да, кстати, я тут недавно заказик сделала, чтобы парнишку раскатали»? — удивился Леон.

— Нет, конечно, одни намеки. Полина сейчас делает все, чтобы окружающие знали: это устроила она, но в то же время на суде не могли доказать ее вину.

— Как она вообще вышла на Закревского? Разве она знала про фишку с попкорном?

— Нет, она, похоже, действовала параллельно с полицией.

Полина, которая теперь в одиночку управляла бизнесом и счетами компании, наняла лучших детективов, которые проверили все контакты Артура Селиванова, всех, с кем он общался. И во всех списках появлялся Илья: он был не просто клиентом, как раз перед исчезновением Сергея он стал частым гостем в офисе Селиванова. Казалось, что у этих двоих нет ничего общего, а они виделись чуть ли не чаще лучших друзей.

— В слежке, организованной ею, она, кстати, призналась, — указал Дима. — Но за такое не судят, детективы работали вполне легально. А если и нет, отвечать будут они, не клиентка. Я, если честно, подозреваю, что Увашева подкупила кого-то в полиции и узнала, что мы тоже подозреваем Закревского.

Он был единственным подозреваемым, на которого вышли все, причем разными путями. Полина, ослепленная собственной болью, решила, что настала пора действовать. То покушение, которое она организовала, было простейшим, однако и оно должно было сработать, если бы не дурное везение Ильи. Хотя какое там везение? Леон видел, в каком состоянии его вытащили из машины, вряд ли он после такого восстановится.

— Что по этому поводу думает Шипова? — поинтересовался он.

— Бесится она. Ты же знаешь, даже когда вы с Анной стали помогать следствию, она уже ходила с репейником в заднице. А Полина помешала. То, что ее пока нельзя арестовать, Ингу вообще добивает.

Она ведь действительно помешала, иначе это не назовешь. Леон не встречался с Полиной Увашевой, но мог догадаться, что она, помогавшая мужу строить бизнес с нуля, вряд ли могла быть круглой дурой. Неужели она не понимала, что Илья — только верхушка айсберга? Что он не исполнитель и не организатор, он в лучшем случае курьер. Или он вообще не причастен ко всему, что случилось!

Разговор с Димой еще больше запутал его. Он ожидал, что и Анна будет возмущена. Но после того, как он все рассказал ей, она осталась привычно спокойна.

— Полина знает, что делает, — только и сказала она.

Они встретились в ресторане в центре города. Леон вырвался туда после разговора с братом, и обоим сейчас хотелось пообедать. Он уже привык покидать дом утром и возвращаться вечером или даже ночью. Лидия не скандалила, оставила его в покое, и он был почти счастлив.

— Как это она знает, что делает? — нахмурился Леон. — Ты еще скажи, что она права! Слушай, я тоже не в восторге от Закревского, но это же не повод такое с ним делать!

— Я не говорила, что она права. Я просто вижу, что она задумала.

— Что же?

— Она объявила войну, — тихо и задумчиво произнесла Анна. Она не смотрела на собеседника, ее взгляд был прикован к чашке кофе. — По крайней мере, мне так кажется. Да, она вышла на Илью. Не нужно быть серьезным психологом, чтобы понять: он не способен на такое убийство. Понаблюдай за ним сутки — и это станет ясно как божий день. Но посмотри, что она сделала… Она не просто организовала покушение, она прямо сейчас старается, чтобы об этом многие узнали.

Леон наконец увидел, к чему она клонит, однако это было настолько невероятно, что у него никак не получалось поверить.

— Она что, выманивает убийцу на живца… на себя?!

— Похоже на то.

— Она нормальная вообще? — возмутился Леон.

— Когда я согласилась помочь с этим делом, я собрала информацию на всех, кто был с ним связан, в том числе и на нее. У Полины Увашевой никого нет. Ее родители давно умерли, братьев и сестер никогда не было, она полжизни прожила с Сергеем. Думаю, она не может просто принять его смерть, да еще такую чудовищную, не может успокоиться, пока не отомстит.

А вот теперь она задела Леона за живое. Он знал, что нельзя примерять на себя преступления, это неправильно и ни к чему хорошему не приведет. Но иногда иначе не получалось, и теперь он думал, что было бы, если бы он оказался на месте Полины. Если бы Анна пропала, а потом обнаружилась измученной, истощенной, мертвой… Он бы тоже мстил и делал это куда безрассуднее и яростнее, чем Полина. Плевать на весь белый свет, лишь бы добраться до ублюдка!

То, что он думал об Анне, а не о Лидии, его даже не удивляло.

— Но ее вендетта бессмысленна и опасна, — добавила Анна. — Полина не понимает, с кем имеет дело. Она явно убеждена, что все по-прежнему сводится к деловым разборкам. Но даже в этом у нее не так много опыта, если учитывать, что раньше Увашевы играли по правилам.

— Ты считаешь, что потеря Закревского так повлияет на этого психа, что он спать не сможет?

— Дело не в Закревском. Думаю, он был не важнее для своего шефа, чем Питзел для Холмса. А Холмс, кстати, убил Питзела ради очередной аферы со страховкой. Как видишь, такие люди друзьями не дорожат, они вообще слабо понимают, что такое дружба. Но этим нападением Полина лишила его любимого орудия, вторглась на его территорию, и он ответит.

Если учитывать, что Соню Селиванову он убил просто так, без какой-либо причины, то не стоило надеяться, что у него не хватит решительности напасть на Увашеву. Это дело и раньше было сложным, а теперь стало только хуже.

Леон впервые в жизни понимал Ингу: все-таки не стоит посторонним, да еще и дилетантам, лезть не в свое дело.

— Ну и что дальше? — поинтересовался он. — Как-то спасать эту дуреху надо! Предупредим полицию?

— Нет необходимости. Даже если Шипова и компания не догадаются, чего на самом деле добивается Полина, они будут следить за ней, как за подозреваемой. А мы зайдем с другой стороны.

— Какой?

— Нам нужно предупредить Полину, объяснить ей, с кем именно она связалась, — ответила Анна. — Она схватила кость, которой поперхнется, и она должна понять это. В идеале Полине лучше уехать из страны и не возвращаться, пока он не будет найден.

— Будет ли?

— А у нас уже выбора нет, — беззаботно пожала плечами Анна. — Рано или поздно он узнает про всех, кто связан с его делом: про нас, про Шипову, про брата твоего. Это стало неизбежным с тех пор, как мы нашли тело Селивановой: он не хотел, чтобы мы ее находили. Если он действительно похож на Холмса, теперь все просто — или он, или мы, иначе и быть не может.

* * *

Наверное, глупо было надеяться, что он не только выживет, но и придет в себя, чтобы дать показания. Да, очень глупо… Но порой Инге так хотелось верить в справедливость, общую для всех, что здравый смысл просто отступал. Она утешала себя лишь тем, что никто не узнает о ее наивных надеждах.

Лечащий врач Ильи Закревского только на третьи сутки согласился поговорить с ней. Это был мужчина средних лет, уставший настолько, что Инга невольно поражалась: как он вообще на ногах стоит?

— Вот теперь можно утверждать, что он выживет, — сказал врач, болезненно потирая виски. Скорее всего, он уже не думал о том, с кем разговаривает, ему хотелось, чтобы эта беседа как можно скорее закончилась. Инга и сама была бы рада отпустить его, но ей нужны были ответы.

— Выживет — а дальше что?

— Дальше, боюсь, уже ничего. Открытая черепно-мозговая травма, мозг сильно пострадал — чего ж вы хотите? Организм у него крепкий, молодой все-таки. Поэтому он будет цепляться за жизнь, а мы — его лечить. Его дальнейшее будущее зависит от воли родственников.

Значит, Илье, которому не было и тридцати двух, предстояло стать «овощем». Вряд ли его лечащий врач заблуждался, другие медики, занимавшиеся его лечением, подтверждали мрачный прогноз. Выживет? Да. Очнется? Нет. Показания? Вы с ума сошли?

У его семьи были деньги — и огромные деньги, все деньги мира. Но сейчас этим людям предстояло усвоить, что не все покупается и продается. Что толку бегать туда-сюда с чековой книжкой, если заплатить просто некому? Нет, они могут надеяться, тратиться на клиники, экстрасенсов, целителей Амазонки и прочую экзотику. Однако рано или поздно им придется поднять белый флаг.

Это безумно злило Ингу. Она не оправдывала Илью и по-прежнему верила, что он мог быть связан с теми убийствами. Но это не давало Полине Увашевой никакого права устраивать самосуд! Вчера Инга разговаривала с этой дамочкой, и вспоминать ту встречу ей до сих пор было противно.

Перед ней сидела моложавая, ухоженная бизнес-леди и смотрела на Ингу с королевской гордостью. Слова о том, что она была не права, Полина просто пропускала мимо ушей. Ей и в голову не могло прийти, что ей что-то не дозволено. В смерти своего мужа она видела индульгенцию за все будущие грехи. Самонадеянная, холодная, властная, она не понимала, что сделала хуже самому Сергею! Ведь теперь расследование снова остановится, и его настоящий убийца все-таки уйдет безнаказанным.

Инга наконец позволила уставшему врачу уйти, а сама направилась к Илье. В этом не было необходимости, и это было нежелательно. Если бы она была простой посетительницей, ее бы никогда не пустили в реанимацию. Но полицейское удостоверение открывало многие двери, и Инга порой этим пользовалась.

Она и сама не знала, зачем она идет к нему. Что она надеется там увидеть, что может увидеть? Искалеченного парнишку, окруженного медицинским оборудованием? Он теперь зависит от этих машин — и будет зависеть остаток дней своих, до тех пор, пока его родня не признает поражение. Инге хотелось посмотреть на него, потому что из подозреваемого он превратился в одну из тех жертв, для которых она и добывала справедливость. Она пока не бралась сказать, как справится с двумя сложнейшими делами одновременно, однако она не собиралась отпускать Полину Увашеву безнаказанной.

Она ожидала увидеть только Илью и была крайне удивлена, когда из его палаты вышел мужчина в белом халате, небрежно наброшенном поверх дорогого делового костюма.

Он точно был не из врачей! На вид ему было около шестидесяти, но это оказался тот редкий случай, когда возраст ничего не забрал у него: ни властную осанку, ни уверенную походку, ни аристократичное выражение лица. Белоснежный оттенок седины лишь придал ему благородства, а взгляд и вовсе казался молодым.

Именно из-за этого взгляда, устремленного на нее, Инга и смутилась, хотя ей следовало бы разозлиться: кого это сюда пустили?! Она не знала этого мужчину, хотя его лицо показалось ей смутно знакомым.

Обойти ее мужчина не мог, это было бы слишком большой наглостью. При этом он не выглядел ни испуганным, ни взволнованным. Он остановился перед Ингой и чуть наклонил голову в знак приветствия.

— Добрый вечер. Вы, должно быть, занимаетесь расследованием этого дела?

Догадаться было несложно — Инга приехала в больницу в полицейской форме.

Голос у мужчины был низким, бархатным, вкрадчивым, из тех голосов, которые хочется слушать как можно дольше. Но Инга не дала себе поддаться наваждению, она наконец опомнилась.

— Кто вы такой и что здесь делаете? — строго поинтересовалась она. — Сюда нельзя посетителям!

— Виноват, нарушил правила, но иначе было нельзя. Илья очень дорог мне, и я должен был его увидеть. Бедный мальчик… Теперь не представляю, как рассказать об этом его отцу.

Спокойная уверенность в его голосе сменилась болью, его страдание было таким искренним, что Инга почувствовала, как ее негодование отступает.

— Вы скажете, кто вы такой, или нет?

— Александр Гирс, — представился он. — Я крестный Ильи и близкий друг его семьи.

Александр Гирс — это имя мгновенно подсказало ей, почему лицо мужчины показалось ей знакомым. В последнее время этот тип часто мелькал в новостях, кажется, он был связан со строительством какого-то крупного спортивного объекта.

— Вы архитектор, не так ли? — уточнила она, проверяя свою теорию.

— Именно так, у меня архитектурное бюро. Но это никак не связано с Ильей или его семьей. Его отец — мой друг, общего бизнеса у нас нет. Илью я знал с детства, он ровесник моего сына. Когда мне рассказали о том, что случилось, я до последнего не мог поверить. Да, Илья любил лихачить — и я, и его отец не раз отчитывали его за это. А толку? Молодежь неисправима!

— Нам нужно уйти отсюда, — заметила Инга. — Реанимация — не лучшее место для таких разговоров. Я провожу вас к выходу.

Ей следовало добиться наказания или для него, или для тех врачей, которые его сюда пустили. Понятно же, что без взятки не обошлось! Но Инга просто не могла. Она видела, что Гирс не врет ей. Для него Илья и правда был сыном, который уже никогда не проснется.

Гирс не стал возражать, и они вместе направились к лифту.

— Почему здесь вы, а не его отец? — поинтересовалась Инга, когда они остались вдвоем в просторной кабине.

— Вы не знаете?.. Ну конечно, откуда вам знать. Но если вы будете вести это дело, вам скоро сообщат: отец Ильи очень тяжело болен. Онкология, уже второй год сражается. Мы пока не говорим ему о том, что произошло, потому что для него это может стать слишком большим ударом. Я понимаю, что это не получится скрывать вечно, вот только… Я все жду, когда мне удастся придумать более-менее подходящий способ рассказать ему. Должен же быть такой способ!

— Думаю, вам следует обратиться к психологу.

— Возможно, — кивнул Гирс. — Я никогда не был силен в исцелении чужих душ. А уж когда он узнает, что это была не случайная авария, а покушение…

— Так, стоп, — прервала его следовательница. — Этого еще никто не может сказать наверняка!

Ее собеседник окинул ее укоризненным взглядом.

— Да бросьте вы! Та стерва, что это затеяла, ничего не скрывает.

— Даже если за этим кто-то стоит, полиция разберется. Думайте об Илье, а не о том, кто это сделал!

Один самосуд Инга уже допустила, не хватало еще, чтобы эта история получила продолжение! Что это, Дикий Запад? Средневековье? Ты убил моего сына — я убью твоего? Но у Полины Увашевой нет детей, охота пойдет на нее.

Инга решила, что сразу после этого разговора она усилит слежку за Увашевой и сделает все, чтобы эту бессердечную идиотку еще и охраняли. Может, это и несправедливо, но это закон!

Естественно, Гирс не стал настаивать на мести. То, что он увидел в реанимации, потрясло его, но теперь он пришел в себя. Его лицо вновь было непроницаемой маской, его голос — бархатной волной, проникающей в самую душу.

— Как вам будет угодно. Прошу простить, я в горе бываю рассеянным — я не запомнил ваше имя.

— Я его не называла. Инга Шипова.

— Рад знакомству. Вы будете вести это дело?

— Возможно.

— Я надеюсь, что у вас получится, — заметил Гирс. — Отец Ильи — очень вспыльчивый человек… старой закалки.

— Дайте догадаюсь: той закалки, которую проходили в нашей стране в девяностые годы прошлого века?

— Очень может быть. Пока мне удается скрывать от него правду, ничего не будет. Но когда он узнает… Я рекомендую вам поторопиться с расследованием.

Расследованием, как же! Инга и сама прекрасно знала, что все сводится к Полине. Ей просто нужно было найти доказательства.

Они добрались до первого этажа и там расстались.

— Всего доброго, — бросил ей на прощание Гирс. — Надеюсь, вам повезет.

— А я надеюсь, что о везении и речи идти не будет. Я просто доведу это дело до суда — и все.

— Только этого и хотим я и семья Ильи. Но если у вас не получится… суд ведь бывает разный. Я верю, что каждый в конечном итоге получит то, на что нарывался.

Его голос был все таким же бархатным, его манеры — безупречными. Но в его взгляде в этот момент было нечто такое, от чего Инге, задержавшей за свою карьеру десятки преступников всех мастей, захотелось бежать, бежать как можно дальше — и никогда больше не видеть этого человека.

* * *

Погода заметно ухудшилась, и Анна Солари хандрила. Ноябрь ничем не удивлял, он был таким, каким ему хрестоматийно полагалось быть: с морозным ветром, дождем, переходящим в снег, с темными днями, которые мало чем отличаются от вечеров, и ночами, которые кажутся бесконечными. Жизнь идет своим чередом, и в ее круговороте есть место и таким периодам.

Но Анну это мало утешало. Смена сезонов и усиливающиеся холода возвращали старые боли. Никто не мог точно и однозначно сказать, какие травмы оставил в ее руке удар молнии. Такие случаи были слишком редкими, чтобы изучить их: гораздо чаще молнии убивали на месте, и Анне, пожалуй, следовало радоваться своей удаче. Но когда ее рука наливалась тяжелой, пульсирующей болью и каждое движение требовало немалых усилий, радоваться как-то не получалось.

Поэтому Анна пока отменила все встречи, ничего не объясняя. Она знала, как Леон относится к ней, — или думала, что знала. Ей не хотелось расстраивать его, поэтому она предпочла молчание. Да и какой толк говорить об этом? Все пройдет само собой… когда-нибудь.

Раньше она в это время улетала на юг, она почти не зимовала рядом с Москвой, холода ее угнетали, а тепло и морской воздух, напротив, облегчали жизнь. Но в этот раз бежать было нельзя, она чувствовала, что должна помочь с этим делом.

Поэтому она спасалась, как могла: лекарствами, успокоительными травами и перевязью, оберегающей ее руку от лишних движений. А сейчас она и вовсе решила сосредоточиться только на деле. Оно было достаточно важным, чтобы забыть ради него про весь остальной мир.

Анна много лет искала способы справляться с болью и с теми воспоминаниями, которые она приносила. Из всех вариантов медитация оказалась самым надежным. Правда, получаться у нее стало не сразу. При первых попытках она не могла избавиться от ощущения, что просто сидит, как дура, на коврике и ждет непонятно чего. Но Анна была слишком упряма, чтобы сдаться, она пыталась снова и снова.

Постепенно у нее начало получаться управлять разными слоями мыслей: сознанием, подсознанием, воображением. Медитация дарила телу покой, заставляла не думать об окружающем мире и сосредоточиться на том, что внутри. Иногда Анна делала это наверху — в доме-обманке, под самой крышей, где ее ждали слова людей, давно расставшихся с жизнью. Но в ноябре та комната ей не подходила, наверху было слишком холодно.

Поэтому она предпочла другую — небольшой зал в ее подземном доме, созданный и обустроенный исключительно для медитации. Там не было ничего, кроме матов, застилавших пол, и держателей для благовоний, закрепленных на стенах. Скрытые колонки позволяли включить здесь музыку, и иногда Анна так и делала, — когда ей нужно было расслабиться, но сегодня не хотела. Ей предстояло мыслить, анализировать и искать ответы, какое тут расслабление? Поэтому она просто зажгла несколько ароматических палочек, быстро наполнивших комнату острым запахом специй с приятным оттенком дыма.

После этого она устроилась на ковре и погасила свет. Окон в ее подземном убежище не было, поэтому темнота, окружившая Анну, была кромешной. Но она не боялась, ей нужна была эта темнота, в которой не важно, открыты твои глаза или закрыты, результат все равно один. Анна сосредоточилась на дыхании: глубокий вдох, пауза, выдох и снова вдох. Она постепенно отстранялась от собственного тела, заставляла себя поверить, что оно не существует, или существует, но не здесь. Тело вместе с ней летело через время и пространство, в мир, которого не было, однако в темноте он становился таким реальным, что в него нельзя было не поверить.

…Чикаго конца девятнадцатого века встречал ее простором и масштабом, которыми могли похвастаться немногие города того времени. Он был чистым и свежим, он дышал той особой атмосферой, которая присуща только что построенным домам или квартирам после глобального ремонта. Этот город был лидером, новатором, который с жадностью ребенка в магазине игрушек собирал все то, что станет обыденным лишь через несколько лет. Его дома, дороги, система канализации — все это было передовым. Пожар подчистил его улицы, освободил их для новых зданий, архитектурных идей, для первого в мире небоскреба. Для Чикаго пожар стал тем худом, которое не обходится без добра.

Это город будущего. Глядя на него, сложно поверить, что где-то за океаном прямо сейчас существует Джек-потрошитель. Они с Генри Холмсом современники, возможно, даже ровесники — история это допускает. Они существа одной породы, которые живут в двух совершенно разных мирах. Джека-потрошителя породил и вскормил уставший, закопченный Лондон. Город для всех — и вместе с тем город для избранных, узкие улицы, полные тумана и смога, порты и подворотни, наполненные зловещими тенями. А Генри Холмса приютил наивный в своей молодости Чикаго, пропитанный светом и теплым ветром. Здесь все на виду и, рядом с большими стройками, очень легко поверить в прогресс. Здесь выглядят и одеваются по-другому. Как можно, глядя на эти врата в будущее, поверить, что где-то совсем рядом притаилось существо пострашнее Джека-потрошителя?

В этом мире Анна — одинокая путешественница. В конце девятнадцатого века это не норма даже в свободолюбивых Штатах, но такое случается. Все зависит от города, и Чикаго, кажется, готов принять всех. Это город ветров, город перемен, от него ждут лучшего.

Поэтому она и направляется в отель мистера Холмса. Почему именно туда? А почему нет? Его рекомендуют, у него отличное расположение, о нем в городе знают. Да и может ли отель, который только-только построили, быть плохим? В новизне всегда есть определенное очарование!

Первый взгляд на здание не разочаровывает ее. Оно большое, современное, оно действительно красивое — в нем нет ничего угрожающего, ни одного указания на то, что от этого места лучше держаться подальше. Три этажа, большие окна, милейшие башенки — отель и правда похож на замок!

Хорошее впечатление закрепляется, когда она попадает внутрь. Она почти сразу знакомится с молодым хозяином отеля, и мистер Холмс обворожителен. Его нельзя назвать красавцем — скорее, он непримечателен, но только до того, как он начинает говорить. Пара минут — и она забывает обо всем, она уверена, что сделала правильный выбор, что только в этом отеле она и должна была остановиться.

Мистер Холмс очень учтив с ней, он провожает ее к выделенной комнате, и она мгновенно влюбляется в эту спаленку с простой, но милой мебелью, в чистоту, в вид за окном. Она смотрит на Чикаго и думает, что это лучший город в мире.

Но сказка быстро заканчивается. Уже к вечеру ей становится не по себе. Ей кажется, что в стенах кто-то скребется… Крысы? Но какие-то очень большие крысы! Ночью ветер приносит в трубы вентиляции гулкое эхо криков, отчаянных, диких. Она зажмуривается, накрывается подушкой и убеждает себя, что ей мерещится. Да и потом, она ведь не одна в отеле! Пусть кто-нибудь другой разберется с этим, вызовет полицию. Это не ее проблемы!

Ее очарование отелем быстро испаряется. Чем больше времени она проводит здесь, тем четче понимает, какое это жуткое место. Она может подниматься по лестнице — и уткнуться в глухую стену. Зачем здесь вообще лестница, что за бездарный просчет архитектора? А как здесь темно… Стены отеля увешаны газовыми лампами, но работает в лучшем случае половина. Из-за этого запутанные, изломанные коридоры погружены в зловещий полумрак. Почти все двери заперты, возле некоторых из них почему-то очень жарко, а возле некоторых — так холодно, что рядом с ними невозможно находиться.

Ей тут не нравится, она хочет уехать. Но уехать нельзя — она заплатила за несколько дней вперед, и мистер Холмс ничего ей не вернет. Зачем ему? У нее есть все, что он ей обещал: спальня с хорошей мебелью. Остальное ее не касается.

Другие постояльцы отеля выглядят такими же растерянными, как она. По-настоящему счастливы только те, кто не оглядывается по сторонам. Они уходят рано утром, у них дела в Чикаго, а приходят поздно вечером, такими уставшими, что никакие шорохи и смены температуры их не беспокоят.

Люди, которые здесь работают, ей тоже не нравятся. По-настоящему хорошо ей только рядом с мистером Холмсом, да и то пока он говорит с ней. Когда он отходит, магия пропадает и возвращается тревога. Его друг, мистер Питзел, тоже любит улыбаться, но он какой-то неприятный, скользкий, рядом с ним не хочется задерживаться. Мистер Куинлан, уборщик, угрюмый тип, из этого и простое приветствие клещами не вытянешь. Женщины выглядят нервными и мечтательными одновременно, странное сочетание, но как есть. Была тут еще милая девочка, кажется, Перл… Она была улыбчивой и смешливой, искренней, как и все дети. Однако очень скоро она исчезла, и ее мама — тоже. Мистер Холмс сказал, что они уехали и больше не вернутся.

Отель напрягает ее, давит, он словно требует от нее ответов. Но каких? Часть ее умоляет собрать вещи и бежать отсюда, наплевав на деньги. Другая часть, та самая, авантюрная, позволяющая путешествовать одной, когда женщины редко это делают, жаждет во всем разобраться.

Однажды у нее появляется такая возможность. Мистер Холмс ушел, оставив связку ключей у стойки — и это большая связка. Ей кажется, что в этом отеле не наберется столько комнат. Она заинтригована. Она понимает, что это опасно, что так делать нельзя, но уже не может остановиться.

Она идет в спальню мистера Холмса. Возможно, этого будет достаточно? Она увидит, что он живет в самой обычной комнате, и успокоится!

Но это не обычная комната, нет. Здесь есть двери, которых быть не должно, — двери, ведущие прямо в стену. А в его шкафу за одеждой она обнаруживает очень странную панель, она таких в жизни не видела! Она в этом не разбирается, но, похоже, у мистера Холмса есть возможность прямо отсюда контролировать подачу газа в здание. Нет, она, должно быть, ошиблась! Разве это не глупость — прятать нечто подобное в шкафу? Да и потом, это слишком сложно для простой подачи газа.

Ей следует уйти, а она направляется к подозрительным дверям. Они ведут ее к другим коридорам и лестницам, скрытым, перемежающимся с теми, которые казались ей непонятными раньше. Теперь все в этом отеле приобретает совершенно иной смысл. Лестницы не ведут в никуда, они просто указывают на другие спрятанные двери. Из тайных коридоров можно наблюдать за постояльцами… и за ее комнатой тоже! Все то время, что она верила, будто находится одна, мистер Холмс мог следить за ней!

Однако и это еще не самое страшное. Потайные лестницы приводят ее в очень странные комнаты: маленькие, полностью лишенные мебели. Но тут определенно кто-то был! Дверь и стены исцарапаны, на полу какие-то непонятные пятна… а это что такое?

Подойдя ближе к темным бороздам на деревянной стене, она видит ноготь, застрявший там. Окровавленный ноготь, вырванный у основания. Кто-то, оставленный здесь, обезумел настолько, что рвался на свободу из последних сил, не замечая собственной боли.

Она кричит, ей страшно, она хочется уйти. Но она, сама того не заметив, заблудилась в лабиринте. Ключи ничего ей не дают, потому что она не знает, где их использовать. Она мечется в полумраке, бьется в деревянные панели, она даже не думает о том, что ее могут обнаружить. И кто-то из постояльцев наверняка ее слышит, как эхо в вентиляции, которое он принимает за игру ветра.

Она пытается спуститься на первый этаж, к выходу, а вместо этого попадает в подвал. Ее ужас, и без того разбушевавшийся, доходит до предела. Потому что здесь, в едином просторном зале, существует отдельный мир, совсем не похожий на солнечный Чикаго. Странного вида печи, металлические бочки, наглухо запечатанные — так, чтобы даже запах жидкости, хранящейся в них, не прорвался наружу. Деревянные конструкции, очень похожие на орудия пыток, — но это ведь не могут быть они, правда? Через несколько лет наступит двадцатый век, какие пытки!

Но главное, в зале полно столов, а на столах лежат тела. Одни из них — уже не более чем скелеты, которые предстоит очистить от остатков крови. Другие — изуродованные трупы. Третьи, кажется, умерли только что… Многие незнакомы ей, но некоторые лица она узнает, они приехали в отель почти одновременно с ней!

Что он делает с ними? Зачем? Она не знает, не может угадать, ее сознание сковано страхом, и она, как зачарованная, смотрит, как кровь со столов стекает в специальные решетки в полу.

Кто-то касается ее плеча, осторожно, мягко, но она все равно кричит, а голос мистера Холмса за ее спиной успокаивает ее:

— Дорогая моя, не волнуйтесь. Сегодня я покажу вам весь отель.

Он по-прежнему ведет себя как друг. Как будто она важна, она — его почетная гостья. Но она не сомневается, что после этой экскурсии ее тело окажется на одном из столов в подвале…

Анне потребовалось серьезное усилие, чтобы отогнать иллюзию. Этот опыт дался ей с трудом: она, остававшаяся в безопасности своего дома, тяжело дышала, сердце колотилось так, будто Холмс и правда стоял у нее за спиной, ее кожу покрывала испарина. Анна поспешила подняться и включить свет, но в зале для медитации никакого Холмса, конечно же, не было.

— Дьявол, — прошептала она. — Старею…

Никогда еще погружение в воображаемый мир не было таким реальным. Она ведь и правда ненадолго позабыла, кто она такая! Она была той девушкой в отеле, одной из многих, кто угодил в ловушку, умело замаскированную гостеприимством и радушием. Анна спаслась, спаслась лишь благодаря столетию, отделявшему ее от Холмса, а та девушка умерла. После смерти она превратилась в скелет, выставленный на продажу, в муляж для очередной аферы со страховкой, а может, и вовсе в пепел: у Холмса хватало для этого ресурсов. Печи для сжигания тел, щелочь, кислота… он был мастером своего дела.

Хотя стоило ли ей удивляться такому исходу, реальности этого видения? Анна признавала, что это дело беспокоит ее — даже больше, чем история Джека. Потому что новый Джек, при всей своей жестокости, все равно был похож на тех маньяков, которых она изучала. А тот, кого они ищут теперь, слишком умен, слишком жесток… слишком непонятен.

Она направилась на кухню и заварила себе чай, размышляя о том, что видела. Образ, созданный ее воображением, — это не ужастик, который смотрят ради развлечения. Суть медитации в том, чтобы разобраться в собственном подсознании. Получается, через эту историю подсознание пыталось указать ей на нечто новое, важное для следствия. Вот только на что?

Камеры пыток в отеле? Она и так о них знала.

Пропавшие постояльцы? Сложно о таком забыть, точный список неизвестен и по сей день!

Бен Питзел, слонявшийся рядом с хозяином? Анна уже рассказала о нем Леону.

Но что еще… или кто еще?

Куинлан!

Да, упоминание его имени отозвалось чувством узнавания в ее мыслях. Подсознание словно пыталось сказать ей: не забывай про него, обрати на него внимание. Ради этого ты и побывала в отеле Холмса: все эти дни — ради одной минуты, когда угрюмый и дерганый Патрик Куинлан прошел мимо тебя.

Но почему он? Он как раз не слишком важен!

Куинлан работал уборщиком в отеле еще при жизни Холмса. Он тоже попал под влияние талантливого манипулятора, но не так, как Питзел. Холмс и сам это признавал, поэтому не доверял Куинлану, не раскрывал ему все тайны отеля. Впрочем, уборщик о многом догадывался, но молчал. Позже, на суде, он ссылался на то, что боялся Холмса.

Зато, когда Холмс бежал из Чикаго, Куинлан постепенно начал приходить в себя. Вряд ли его можно было назвать хорошим человеком, но после того, как вскрылись все преступления владельца отеля, совесть заговорила даже в нем. Столько смертей, столько боли… Он поспешил дать показания против Холмса, попытался начать новую жизнь, но ни к чему хорошему это не привело.

Он не мог спать — сон покинул его на много лет. В те редкие случаи, когда переутомление брало верх, его мучили кошмары. Куинлан с ужасом рассказывал жене, что его преследуют призраки отеля — и дьявольская душа самого мистера Холмса. Он боялся всего и всех, он чувствовал всеобщее презрение живых и осуждение мертвых. Он верил, что многие души, прошедшие через мучительную смерть в отеле, так и не обрели покой. Этот покой не достался и Куинлану: в своей предсмертной записке он написал: «Я не мог спать», а потом отравился стрихнином.

Можно считать, что отель мистера Холмса, к тому моменту сожженный, так и не отпустил его, сделав своей последней жертвой.

Но какое отношение все это имеет к делу нового Холмса? Какая связь? Если Илья Закревский был связан с ним, а это еще под вопросом, он был скорее Питзелом — человеком, посвященным в тайну. При чем тут Куинлан?

— Недоверие… — тихо сказала Анна, но в безмолвии пустой кухни ее голос все равно казался слишком громким.

А ведь очень может быть! Она вспомнила Куинлана, чтобы понять: Холмс не доверял своим помощникам до конца. Он использовал их, потому что иначе не мог, он физически не справился бы со всем сам. Однако он никогда не доверил бы им выбор жертв.

Значит, с теми, кого он убил, он встречался лично. В случае с Соней Селивановой все понятно: он похитил ее и поговорил с ней, изучая ее. Если так, то первое похищение наконец-то обретало смысл! Он должен был наблюдать за Увашевым и Селивановым до того, как убил их. Причем своими глазами, не через помощников.

Если она права, то им нужно найти человека, который хотя бы раз мелькнул и рядом с Увашевым, и рядом с Селивановым до того, как их не стало. И вот он — их мистер Холмс.

Глава 8. Леви Хортон Маджетт

Она избегала его уже несколько дней, общалась только по телефону, да и то в основном сообщениями. Леон больше не мог этого выносить.

Он чувствовал: что-то не так. Да, Анна пыталась убедить его, что ей просто нужно немного отдохнуть. И вроде как в этом нет ничего страшного, со всеми случается. Кому вообще захочется в эти серые дни выбираться из дома?

Леон старался принять эту версию, убедить себя в ней. Он вел расследование без нее и жил так, как раньше… старался жить. Но он сам себе напоминал заводную игрушку, способную выполнять лишь определенный набор действий. Заводом служила сила воли. Не было ее — не было и движения.

В глубине души он давно уже знал, что не выдержит, и все равно финал этого терпеливого фарса стал для него неожиданностью. Он сорвался в ночь, в уже начавшийся дождь, потому что вдруг понял, что иначе не сможет. Лидия, конечно же, пыталась его остановить, но он соврал ей что-то неубедительное; он уже и не помнил, что именно.

Ей такой ответ не понравился. Темнота и непогода не позволили ей следовать за ним, однако его телефон не умолкал всю дорогу. Леон выключил звук и ехал дальше. Он не сомневался, что с Лидией все будет в порядке, а даже если ей что-то понадобится, она позовет Диму — и он примчится к ней верным рыцарем.

Насчет Анны такой уверенности не было.

Он впервые ехал к ней без приглашения и предупреждения. Возможно, это было злоупотребление ее доверием: она показала ему, где живет, а такой чести наверняка удостаивались немногие. Ему следовало хранить этот секрет, а не использовать вот так беспечно.

Но все равно он приехал к ней — и оказался перед темным домом, наглухо запертым, закрытым и для него, и для всего мира. А погода между тем становилась все хуже: усилившийся дождь стал ледяным. С неба проливалась та пакость, которой предстояло постепенно нарасти на все вокруг сплошной ледяной коркой.

Леон прекрасно понимал, что ехать обратно в таких условиях будет самоубийством. Но не мог же он провести всю ночь здесь! Хотя… уж лучше в машине, чем на дороге. Он был всерьез настроен спать в автомобиле, оставаясь рядом с Анной хотя бы так, когда в домике наконец загорелся свет.

Минутой позже Анна все-таки открыла ему дверь. Ему хватило одного взгляда на нее, чтобы понять: он приехал не зря.

— Что ты здесь делаешь? — удивленно спросила она.

— К тебе приехал. Как ты?

Вопрос был чистой воды формальностью, Леон и так мог сказать, что дела у нее не очень. Она выглядела непривычно бледной, болезненной, а правую руку и вовсе держала на перевязи. Правда, Леон не видел ни бинтов, ни гипса, только ее обычные эластичные повязки. И все равно, он знал Анну, знал ее выносливость. Если она закрылась тут от мира, происходит нечто серьезное.

Она посторонилась, пропуская его внутрь.

— Дурацкая это манера — приезжать ко мне вот так, когда тебе вздумается, — проворчала она. — Мне не следовало бы это поощрять…

— Я не мог не приехать.

— Сомнительный аргумент!

— Мы ведь не врем друг другу, так? Вот и я тебе не вру.

Она и сама видела ледяной дождь, понимала, что теперь ехать по дороге, ведущей к ее дому, слишком опасно. Они оба знали, что Леону придется провести здесь ночь. Поэтому Анна без лишних споров повела его к подземному укрытию.

Пока снаружи бушевала стихия, в этом ее бункере было тепло и уютно, пахло выпечкой, гвоздикой и какими-то травами, которых Леон не знал. Анна, ни о чем не спрашивая, проводила его на кухню и дала ему плед. Не зря — до него только теперь дошло, как сильно он замерз, ожидая ответа у двери.

— Если уж вспомнил про честность, то хотя бы не говори, что ты здесь из-за расследования, — тяжело вздохнула Анна. — Если, конечно, у тебя не появились новости.

— Новостей нет, и расследование здесь ни при чем.

Они обсудили все, что могли. Им предстояло снова пересмотреть контакты Увашева и Селиванова, найти там повторяющиеся имена, прикинуть, кто из этих людей был способен на убийство. Но если учитывать, что убийца мог и не подходить к ним открыто, следить из теней, позволяя вести переговоры тому же Илье, стратегия была сомнительная.

— Что с тобой происходит? — тихо спросил Леон.

— Да нормально все… По крайней мере, в лечении я не нуждаюсь. Это придется просто перетерпеть.

Он догадывался, о чем речь. Ему и самому в прошлом доводилось переживать травмы — и растяжения, и переломы. Он знал, что такое ноющая боль в шрамах. А сейчас, когда он еще не мог нормально дышать, ему эти ноябрьские дни тоже давались тяжело.

Так что они не могли помочь друг другу, и все же им лучше было вместе. Анна, должно быть, тоже поняла это и не пыталась его прогнать. Они вместе прошли в гостиную, где работал электрический камин, настоящий она себе позволить не могла: глупо было бы прятаться под землей, а потом выдавать себя дымом.

Странно… Умом он понимал, что находится в подземном бункере и нет в этом ничего нормального. Но ему все равно было хорошо здесь как в самом уютном из домов. Гораздо лучше, чем в его собственной квартире рядом с Лидией! Пожалуй, «где» все-таки не так важно, как «с кем».

Анна устроилась в кресле, освободила руку из перевязи и попыталась укутать шерстяной тканью, но получалось у нее неловко. Леон не дал ей долго сражаться с повязкой, скоро он уже был рядом с ней.

— Тепло помогает? — поинтересовался он.

— Да. Я вот думаю — там соляные грелки есть, может, их положить…

— Сейчас все сделаем, сиди и не дергайся.

Ему действительно приятно было заботиться о ней. Это давало ему ту близость, на которую он вроде как не имел права, но если они здесь, сейчас, а весь мир завоевал ледяной дождь, то почему бы и нет? Леон не позволял себе лишнего, но и тех прикосновений, что сейчас были ему доступны, хватало.

Есть любовь страстная, а есть нежная, и одна не заменяет и не исключает другую, просто для каждой свое время. И если первую он знал, то вторую только начинал изучать.

Он видел, что тепло действительно помогает: Анна, до этого совсем замученная, заметно расслабилась.

— Видишь, я все-таки не зря приехал, — улыбнулся он, но тут же помрачнел: — А это точно не лечится?

— Точно, так что давай не будем развивать эту тему. Я сама не рада тому, что осенью и зимой приходится через такое проходить. Хотя тебе в ближайшее время будет еще хуже, так что это я должна тебе сочувствовать.

— С чего это мне будет хуже? — поразился Леон.

— Лидия ведь знает, что ты здесь?

— Не знает, но, думаю, догадается.

Он и сам знал, какой грандиозный скандал его ждет. Сначала — пехота в лице Димы и его нотаций, потом — тяжелая артиллерия, представленная его беременной женой. Иногда ему казалось, что отправиться на расстрел проще, чем вернуться в родной дом.

— Дима прав, — задумчиво признал Леон. — Я все-таки псих.

— Дима обычно прав во всем, что связано с мертвыми телами, с живыми у него как-то не очень. И ты не псих.

— Разве? Не ты ли сказала, что у серийных убийц нарушена способность устанавливать связь с окружающими?

— Способность к эмпатии, — уточнила Анна. — Да, есть такое. Это значит, что им тяжело чувствовать то, что чувствуют люди вокруг них, они не способны на любовь и дружбу. К чему ты это вспомнил?

— К тому, что тут как раз мой случай! Я даже не про наши терки с Лидией говорю — ладно, бывает. Если учитывать, что я ее в клубе подцепил, этого, может, и следовало ожидать. Но ребенок…

Он замолчал; ему не хотелось, чтобы Анна знала эту его сторону, и он уже жалел, что упомянул Лидию.

— А что с ребенком? — мягко поторопила его она.

— Да не люблю я его, вот что! Не люблю, понимаешь? Ты еще скажи после этого, что я не псих!

Вот что казалось Леону по-настоящему противоестественным. Он был не из тех, кто сидит и мечтает о детях чуть ли не со старшей школы. Но вместе с тем он был уверен, что, когда у него появятся дети, он будет обожать их. Разве это не та любовь по умолчанию, которая есть у каждого? То скрытое в крови чувство, которое не нужно развивать в себе, оно приходит само?

Оказалось, что нет. Он мог любить брата, мать, даже своего безумного папашу. Но мысль о том, что он станет отцом, никогда его не радовала. Он не забывал, что это навязанное отцовство, и, даже зная, что ребенок в этом не виноват, не мог преодолеть в себе неприязнь.

Разве это не то превращение в монстра, о котором Дима много лет предупреждал его?

Но Анна считала иначе:

— Ты не псих.

— Да ладно! Не пытайся меня оправдать, а?

— Я тебя и не оправдываю, говорю, что думаю. Даже материнский инстинкт имеет не такую абсолютную власть, как принято считать. А отцовский инстинкт и того сложнее. У кого-то он проявляется сразу после объявления новостей — о боже, я стану отцом, открывайте шампанское! Кто-то девять месяцев мечется, как ты, но, увидев младенца, успокаивается. Но некоторые — и это, если верить статистике, большинство — начинают испытывать настоящую любовь лишь через несколько лет, когда ребенок оформляется в уникального человечка. Здесь нет единой нормы для всех. Если мы говорим о каких-то обязанностях, то отец обязан заботиться о ребенке, обеспечивать ему должные условия для жизни. Но любовь? Не пытайся ты вытянуть ее из себя, просто расслабься.

Это было правильно, мудро даже, и тут Леону стоило бы согласиться с ней и ни о чем больше не говорить. Но здесь, рядом с ней, хотелось поступать не правильно, а честно.

— Дело не только в этом, — горько усмехнулся он. — Я не просто равнодушен к этому ребенку. Я, кажется, начинаю ненавидеть его.

— Поподробнее нельзя?

— Он держит меня, я обязан… Обязан что-то делать из-за него, жить определенным образом. Знаешь, еще недавно я был уверен, что подам на развод. Да, мы с Лидией накосячили, нам вообще не следовало сходиться, и жаль, что я понял это так поздно. Но, раз исправить ничего нельзя, нужно как-то жить дальше! Я хотел расстаться с ней, а теперь не могу. Из-за этого ребенка я ничего не могу… жить так, как хочу, расстаться с Лидией и…

И быть с тобой.

Вот что ему хотелось сказать, но он так и не решился, потому что не был уверен, что Анна правильно его поймет. Он и так уже многовато наболтал!

У нее было полное право ужасаться и вопить, что таких подонков земля носить не должна. Однако чайные глаза, направленные на него, были полны лишь сочувствия.

— Ты просто запутался, нет смысла говорить о ненависти. Тебя заставляют делать то, что противоречит твоей природе, и ты переносишь гнев на ребенка. Будет легче, когда он родится.

— А я не хочу, чтобы он рождался! Видишь? Доходит даже до такого!

От злости стало трудно дышать, и он откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. А секундой позже он почувствовал, как Анна касается его руки левой, здоровой рукой. Он посмотрел на нее и обнаружил, что она улыбается.

— Все образумится, вот честно, — сказала она. — Ты поймешь, что ребенок — не твоя цепь, а благо. Он не забирает у тебя свободу, только ты решаешь, как жить.

— Не знаю… мне кажется, что дальше будет только хуже.

Он не представлял, какое будущее ждет ребенка, если отец не любит его еще до рождения.

— Почему ты так решил?

— А кого я могу из него воспитать? — отозвался Леон. — Иногда мне даже кажется, что это не мой ребенок, — прикинь, до какого бреда доходит!

Анна перевела взгляд на искусственный огонь в камине. Она все еще не выглядела возмущенной, скорее опечаленной чем-то. Хотя понятно, чем — им!

— Насколько я помню, все маньяки-убийцы как раз начинали со злобных родителей, — фыркнул Леон.

— Не все, не утрируй. Это вовсе не обязательная черта.

— Да? О’кей, возьмем самый актуальный пример — того Холмса, о котором ты мне все время говоришь. Скажи мне, что у него были хорошие родители, и я от тебя отстану.

— Там… все сложно, — уклончиво ответила Анна.

— Значит, я угадал?

Он и сам не знал, зачем ему нужно было угадывать. В этом разговоре он словно превратился в прокурора, выступающего против самого себя.

Но иначе было нельзя. Леон еще никому не рассказывал о своей неприязни к этому ребенку. А ему нужно было рассказать, вытащить из себя это чувство, разобраться! Он только сейчас понял, что только Анне доверял настолько, что мог позволить себе такие откровения.

— Ну же, скажи, повлияли они на него или нет? — допытывался Леон.

— Считается, что повлияли.

— Я так и знал!

— Ничего ты не знал, — заметила Анна. — Заметь: считается! Никто тебе не скажет наверняка, что там было в середине девятнадцатого века, никто за ними пристально не следил. Все расспросы начались потом, когда Холмс уже был осужденным преступником, и любые сомнения трактовались не в его пользу.

— Что там говорят про дым без огня?

— Ты утрируешь, потому что тебе хочется утрировать. Что же касается Холмса, тогда еще Германа Маджетта, то тут нужно учитывать, что его родители были убежденными методистами. Эта болезненная религиозность сильно влияла на отношение к детям, способы воспитания, наказания. А если добавить то, что его отец, Леви Маджетт, вероятно, был алкоголиком, получается совсем уж кипучая смесь. Смотри сам: отец-алкаш, который впадает в ярость от малейшего чиха, холодная, отстраненная мать, не способная поддержать и защитить детей. Это печальная история — но это не твоя история. Ты не алкоголик, Лидия, при всех ее недостатках, все-таки не ведет себя как замороженная рыбина. У вас все будет иначе.

— Ты ведь не все мне говоришь о влиянии его родителей, да? Жалеешь меня?

Анна тяжело вздохнула:

— Зачем тебе это знать? Мазохизм какой-то, честное слово!

— Мне нужно знать, Аня. Ты сама сказала, что Холмс — редкое чудовище даже по меркам серийных убийц. Я хочу знать, какие ошибки его родителей к этому привели.

Их разговор был серьезным, тяжелым даже. Но Леон все равно чувствовал определенное удовольствие, обращаясь к ней так — она это немногим позволяла. Здесь, в этом доме, этой ночью, связь между ними не казалась уже такой запретной.

— Ходили слухи, что отец бил его, — неохотно признала Анна. — А в качестве наказания использовал голод и изоляцию. Уже построив свой отель, Холмс и сам часто морил своих жертв голодом, запирал их в комнатах с отличной звукоизоляцией до самой смерти. Но Леви Маджетт об этом не знал, он был уверен, что воспитывает хорошего сына. А Холмс сбегал от него в лес, где препарировал животных.

— О чем я и говорю!

— Ты и сам не знаешь, о чем говоришь. Вспомни, что это далекое прошлое. Все знания о Холмсе собирались после его ареста, многие — после его смерти. Он был признан первым серийным убийцей, поэтому высока вероятность, что его стремились подогнать под некий общий канон, только-только зарождавшийся. Плохие родители? Есть. Домашнее насилие? Есть. Жестокость к животным? Есть. Не человек, а пособие получается! Заметь, есть свидетельства, где родители Холмса описываются не такой уж злобной парой. Но даже если все худшее, что им приписывают, было правдой, не это сделало из него маньяка. Воспитание просто придает определенные особенности характеру, оно не меняет суть. В те временя религия имела очень большую власть, в том числе и не самые приятные ее направления. Жестокость к детям была относительна, это тебе не наши дни! Там телесные наказания никого не удивляли. Я не говорю, что это хорошо, просто через это прошло чуть ли не все поколение Холмса. Но замок для убийств и пыток построил только он.

— Я помню — врожденные черты и все такое… Но ты не забывай: у моего ребенка дед — серийный убийца. Как тебе такая наследственность?

— Как и у детей твоего брата, — парировала Анна. — И что, они уже начали щенков резать и белок заживо есть?

Тут Леону нечего было возразить: племянников он любил. Причем гораздо больше, чем этого ребенка, существующего пока только в теории! Любить их оказалось так легко… И если бы кто-то попробовал назвать их убийцами, Леон первым бы дал этому обвинителю лишний повод держать рот закрытым.

Анна мягко сжала пальцами его руку, стараясь подбодрить.

— Не смотри на чужое прошлое, — посоветовала она. — Оно у каждого уникально. Да, на Холмса, возможно, сильно повлияли родители. Но он был не единственным ребенком, и на других они почему-то так не повлияли. А мошенничеству его и вовсе никто не учил, ну и что с того? Каждый делает твой выбор сам, поэтому перестань беспокоиться о том, что еще не случилось, да и не факт, что случится. Смотри, уже поздно… Я постелю тебе в комнате для гостей. Ты удивишься, но она тут есть.

* * *

В опустевшем доме такими громкими кажутся голоса из-за стены. Счастливые голоса, или раздраженные, или спокойные. Обычные. Кого-то зовут обедать. Кто-то злится. Кто-то прощается. Но все это — жизнь, такая простая, доступная всем… а для нее — навсегда потерянная.

Полина Увашева никогда не замечала, какая в их доме хорошая слышимость. А ведь дом дорогой, новый! Как странно… У нее не было ни времени, ни желания замечать. Да и потом, они с Сергеем возвращались в свою квартиру поздно, когда дом уже затихал, они разговаривали и были заняты друг другом, все остальные их просто не интересовали.

Но теперь Сергей исчез, а с ним, кажется, исчезла и она.

Она не помнила первые дни после того, как ей сообщили о его смерти. Того времени просто не было.

Когда Сергей пропал, она не сидела без дела, не могла. Она передала управление компанией заместителям, а сама все силы отдала поиску. Ей тогда твердили всякий бред — про то, что он сбежал с молодой любовницей, что у него есть другая семья. Полина не слушала. Она верила ему, она знала его — и она должна была его найти!

Жаль только, что все это ни к чему не привело. Она не сдавалась, в те дни она спала в лучшем случае четыре часа в сутки, и все равно не справилась. Полина сама поехала на опознание тела, потому что никому не могла доверить такое. Она увидела, что это он, — и увидела все его страдания.

Дальше все было как в тумане. Она будто впала в ступор, ничего не говорила, не реагировала на вопросы. Решив, что с ней все будет в порядке, друзья отвезли ее домой и оставили одну. И вот там она кричала, плакала, кидалась на стены. Она не тосковала о своем муже, как полагалось благовоспитанной вдове, она выла, как животное, она с глухим отчаянием принимала то, что у нее отняли все.

Да, у нее оставалась фирма, деньги, друзья, связи. Но это, как оказалось, не все. Всем для нее был Сергей, без него остальное просто теряло смысл.

Когда она наконец опомнилась, она обнаружила, что лежит на полу в гостиной. Полина смутно помнила, что произошло до этого, и не понимала, что привело ее в себя. Пожалуй, просто отступила первая волна отчаяния, тупая и рвущая на части. От природы Полина была человеком действия, таким же независимым, как ее муж. Она не могла понять и простить, она не хотела жить дальше. Ей нужно было найти того, кто это сделал, и заставить его пройти через тот же ад, через который он провел Сергея.

Только это и придало ее жизни смысл. Она почувствовала, как у нее открылось второе дыхание. Убийцу она искала так же, как когда-то Сергея. Но если ее муж просто исчез, то в случае с убийцей у нее была зацепка: Селиванов.

Редкая крыса… Полина бы убила его сама, своими руками, если бы могла. Однако это уже сделали за нее, и теперь она проверяла все его контакты, искала след. Не сама, разумеется, она нанимала лучших профессионалов своего дела. Полина не жалела на это денег, они потеряли свое прежнее значение, как и все остальное.

Так она и вышла на Илью Закревского. Перед исчезновением он встречался с Селивановым, часто оставался с ним наедине, а потом перестал. Разве это не типичное поведение курьера или связного? Версию о том, что Закревский может быть убийцей, Полина отмела довольно быстро, недолго понаблюдав за ним. Нет, такой слизняк не мог справиться с Сергеем! Если его кто и убил, то настоящее чудовище, а не очередной золотой мальчик.

Дальше она оказалась перед выбором. Она могла долго следить за Закревским, поймать его, попытаться допросить. Но это отняло бы слишком много времени, а Полина и без того была на пределе. К тому же, если бы он заметил слежку, его папаша нашел бы способ защитить его. Поэтому Полина решила воспользоваться вторым способом и войти ва-банк: уничтожить Илью, заставить тех, на кого он работает, обратить на нее внимание, подойти поближе, раскрыть себя — и вот тогда она смогла бы отомстить за Сергея.

В этом деле у нее появился неожиданный союзник. Ренат Донауров был близким другом ее мужа — лучшим другом! Он знал их обоих со дня свадьбы. Когда Сергей пропал, Ренат взял на себя значительную часть организации поисков, и неудача ранила его не меньше, чем Полину. Когда же стало известно о том, что найден труп, Ренат сам пришел к ней и сказал, что хочет мести.

Полина никогда не занималась таким — не нанимала убийц! Они с Сергеем принципиально держались подальше от этой стороны бизнеса. Но теперь, когда его не стало, она не собиралась сдерживаться. Впрочем, недостаток опыта все равно мог бы помешать ей, если бы не содействие Рената. Это он нашел исполнителей, он договорился с ними — и дело было сделано.

Полина уже знала, что Закревский остался жив, но это ее нисколько не волновало. Мертвецом быть — и то лучше, чем оказаться в его положении! Поэтому она уверенно перешла ко второй части плана.

Она везде и всюду говорила, что она связана с этой аварией, но — только намеками. Полина внимательно следила за собой, она бы никогда не дала полиции нужных доказательств. Она ловила убийцу на живца — и живцом была она сама.

Вот только он не спешил мстить за своего дружка. То ли Закревский был не так важен для него, то ли он просто затаился. Но это ничего, нестрашно. Она теперь могла ждать, просто потому, что больше ей ничего не оставалось.

И вот теперь, когда она только собиралась уходить из дома, ее отвлек звонок с незнакомого номера. Это могло ничего не значить, ведь она по-прежнему вела бизнес, или значить очень много.

Полина ответила:

— Слушаю.

Она не изображала спокойствие, она и была спокойна. Никакие угрозы не могли вывести ее из себя, потому что ее жизнь попросту потеряла цену.

Однако угроз не последовало, к ней обратился незнакомый женский голос:

— Полина, здравствуйте. Меня зовут Анна Солари, и я знаю, кто убил вашего мужа.

Если бы прямо перед ней открылись врата ада, она и то была бы поражена меньше. Полина просто застыла на месте, не в силах вымолвить ни слова, а Анна между тем продолжала:

— То, что я вам расскажу, покажется вам странным, невероятным даже. Но, пожалуйста, дослушайте меня до конца, и тогда вы поймете, ради чего все это.

И она рассказала Полине об убийце по имени Генри Холмс, об отеле с камерами смерти и о том, что произошло с супругами Селивановыми. Поначалу это и правда было похоже на бред, и Полина слушала лишь потому, что еще не пришла в себя. Но постепенно она поняла, к чему клонит Анна, увидела параллели. Случаи и правда были похожи…

Она и без этого звонка подозревала, что за смертью Сергея стоит не простой человек. Даже наемный убийца не додумается до такой жестокости! Однако образ, который рисовала Анна, вполне подходил чудовищу, отнявшему у Полины мужа.

— Я знаю, что вы делаете, — закончила свой рассказ Анна. — Знаю, что вы бросаете вызов. Я вас не осуждаю, и это, может, даже сработало бы, если бы речь шла о простой войне конкурентов. Но тот, кто заказал убийство Сергея, привлек к этому особенное создание и уже был наказан за это.

— Вы считаете, что я не справлюсь?

— Не тем методом, который вы выбрали.

— Вы сказали, что вам известно имя убийцы Сергея, — напомнила Полина.

— Про имя я ничего не говорила, но в этом случае я хотела, чтобы вы поняли меня неправильно, потому что только это заставило бы вас дослушать до конца.

Тут она не ошиблась. Полина была раздражена, она не хотела тратить время на пустые разговоры, а о том, что она поступает неправильно, она уже наслушалась на допросах в полиции. Она не сомневалась, что в ближайшее время ее будут провоцировать, поэтому ей нужно было внимательней контролировать все свои беседы. Однако Анна сразу сумела задеть ее за живое.

— Вы, значит, тоже его ищете? — спросила Полина.

— Ищу, но не его. Его самого поймать не так просто, он слишком осторожен. Если он действительно похож на Холмса, у него есть всего одна уязвимость: «Замок». Видите, в чем слабая сторона вашего метода? Вы думаете, что он придет за вами, и тогда вы его поймаете — говоря условно, я не сомневаюсь, что у вас есть своя команда. Но подвох в том, что он не поедет к вам, он попытается похитить вас и увезти туда, где ему удобнее.

— Так он поступил с Сергеем?

— Боюсь, что да. Поэтому, пожалуйста, не рискуйте.

— Разве вам не положено сказать мне что-нибудь про закон?

— Про закон я говорить не буду, мне ближе и понятнее здравый смысл, — отозвалась Анна. — Я пытаюсь объяснить вам, почему ваша стратегия не сработает. Он найдет способ вас поймать — и вы только порадуете его. Разве этого хотел бы ваш муж?

И снова болезненный укол. Полина старалась не думать о том, чего хотел бы Сергей, ведь иначе ей пришлось бы признать, что она подводит его. Муж любил ее, она никогда в этом не сомневалась. Сергей умолял бы ее не делать этого, не ввязываться, отпустить его с миром и жить дальше.

Но она так просто не могла. Ни отпустить, ни жить.

— Не упоминайте моего мужа, — холодно велела Полина. — Чего вы от меня хотите?

— Просто отойдите в сторону, не касайтесь этой грязи. Убийцу вашего мужа ищут, причем не только полицейские, хотя и здесь вам повезло — вам достался не худший следователь.

— Да, я уже увидела, насколько она полезна!

— Она справится, а не она, так кто-то другой. Но не вы. Мне очень жаль.

— Я вас услышала.

— Это та самая фраза, которой люди дают понять, что им плевать на твое мнение, но хотят сохранить необходимую вежливость, — заметила Анна. — Вы можете совершить большую ошибку. Пожалуйста, не совершайте ее.

— Всего доброго.

Полина первой завершила звонок.

Анна была не совсем права: Полина не собиралась ее игнорировать. Она неплохо разбиралась в людях и чувствовала, что в рассуждениях ее неожиданной собеседницы, странных, почти безумных на первый взгляд, есть смысл.

Но отказываться от своей цели Полина все равно не собиралась. Жизнь ничем не отличается от бизнеса на самом-то деле, а в бизнесе они с Сергеем никогда не отступали перед трудностями. Ей просто нужно было сменить стратегию, подготовиться к тому, что ее попытаются не убить, а похитить.

А еще — предупредить Рената. Потому что он, похоже, считал себя неуязвимым, но это никого еще не доводило до добра.

* * *

— Он не ночевал дома. Поздравляю. Теперь ты счастлив? Гордишься собой?

Дмитрий не отвечал ей, просто не мог. Он прекрасно понимал, что Лидия не будет врать ему. Если она сказала, что Леон неожиданно собрался и уехал куда-то на ночь глядя, ничего ей не объясняя, так и есть. Но это же… невозможно!

Он был уверен, что на этот раз у него все под контролем. Он лично наблюдал за ними и видел, что Анна образумилась, она старалась лишний раз не приближаться к Леону, да и он вел себя сдержанно. Дмитрий начал доверять им!

А теперь случилось вот это… Он был уверен, что знает, куда и зачем поехал его брат. Одна мысль о том, что Леон так нагло, так откровенно изменяет Лидии, приводила Дмитрия в ярость. Он готов был ехать туда, за ним, но ледяной дождь остановил его. Может, это и к лучшему: он пока не мог гарантировать, что не сделает какую-нибудь глупость.

Дмитрий и мысли не допускал о том, что эти двое сейчас не вместе — в одной постели. Даже он изменил жене с Лидией — а уж от Леона и подавно не стоит ожидать супружеской верности! Что, молодые мужчина и женщина, оказавшись в одном доме, лягут спать в разных кроватях? Невозможно! Есть только одна причина, по которой Леон мог так резко бросить все и мчаться к ней: она позвала его. Эта стерва поняла, что имеет определенную власть над ним, и решила воспользоваться ею.

— Я все решу, — с трудом произнес он. Ему даже собственный голос не повиновался!

— Уж надеюсь, потому что я на грани развода! — выпалила Лидия. — А если я на грани развода, то и ты тоже, милый мой! Так или иначе, этот ребенок получит отца!

— Успокойся. Если я сказал, что разберусь, значит, разберусь.

Она бросила трубку, но он хотел, чтобы так было. Лидия со своей паникой только мешала ему. Да, он допустил это, он виноват перед ней. Но он же все исправит!

— Что-то случилось? — спросила Мила, опуская руки ему на плечи.

Он был уверен, что она не подслушивала этот разговор, но она знала, кто звонит. Она всегда тонко чувствовала, когда он расстроен или встревожен.

— Леон чудит, — коротко отозвался Дмитрий.

— Настолько, что ради этого стоило звонить тебе посреди ночи?

— Именно. Уже то, что он посреди ночи не с женой, — достаточная причина для этого.

— Уверена, он сможет все объяснить, — вздохнула Мила. — Иди в постель, на улице настоящий ад сейчас. Шею свернуть можно! Где бы Леон ни был, я надеюсь, что он под крышей.

Да уж, под крышей он… Только не под той крышей, где должен быть!

— Если он сам не свернет шею, я ему сверну! — пригрозил Дмитрий.

— Не нужно так, родной. Я знаю, что для тебя он навсегда останется младшим братом. Но и он, и Лидия уже не дети. Они должны научиться сами решать свои проблемы, не обращаясь к тебе. Это ведь их семья, их ребенок, все это не связано с тобой!

Вряд ли она подозревала, насколько далека от истины.

В постель он все же вернулся просто потому, что делать было нечего: дождь не выпустил бы его из дома. Но заснуть Дмитрий так и не смог. Он лежал в темноте, чувствуя рядом с собой тепло Милы, и думал о том, что делать дальше. Как вразумить Леона? Как остановить все это?

Раньше он мог помешать им с расследованием, просто не давать им больше информацию — и все, их игра в детективов закончилась бы. Но теперь у Анны была возможность получать данные напрямую от Инги, и он лишился единственного козыря. В чем-то Мила права: как просто было наказывать Леона в детстве! Запер в шкафу — и вопросов нет.

Но теперь-то его младший братишка не ребенок, а здоровенный дядька, который может вышвырнуть его через окно. У Дмитрия не было рычагов давления, кроме совести, однако сегодняшняя ночь наглядно показывала, что с совестью у Леона начались проблемы. Прямо как у их отца — и эта мысль пугала Дмитрия.

Значит, придется идти другим путем, и путем этим вполне могла стать Анна. Он уже пытался вразумить ее один раз, однако она не послушала. И что с того? Она должна быть умнее, чем Леон, она же женщина! Да и Дмитрию на этот раз следует быть с ней строже. Его память милосердно стирала острые углы их прошлого разговора, позволяя поверить, что повлиять на Анну все-таки можно.

Он продумывал этот разговор до утра, перебирая слова, фразы, аргументы. К моменту, когда ночь сменилась поздними ноябрьскими сумерками, он был готов ко всему. Ехать туда, в ее нору, он не собирался, он слишком хорошо помнил, какая паршивая дорога туда ведет. Поэтому он просто отправил ей сообщение: «Нам нужно поговорить наедине, без Леона. Срочно».

Она должна была знать, что ему нужно. Вот только согласится ли она? Или, может, притащит с собой Леона? Хотя нет, вряд ли, эта сумасшедшая слишком ценит свою независимость, чтобы просить его о помощи. В худшем случае она проигнорирует его сообщение, и все.

Однако это было бы слишком трусливо для Анны Солари. Она ответила быстро и по существу — прислала сообщение с адресом и временем. Вроде бы все сложилось так, как ему нужно, и все же Дмитрию почему-то было не по себе. Как будто это она вызвала его, а не он ее! Но он быстро справился с этим чувством и приехал на место встречи даже раньше, чем она.

Анна выбрала небольшое кафе, у которого было одно значительное преимущество: зал разделялся на отдельные кабинки, в которых можно было говорить о чем угодно, не опасаясь быть услышанными. Значит, она обо всем догадалась… Еще бы! Наверняка она получила это сообщение, лежа в одной постели с Леоном!

Мысль об измене младшего брата вернула ему нужную злость, и он снова был готов к этой встрече.

Она пришла вовремя. Он знал, что каждый раз она выглядит по-новому, поэтому даже не удивился. На этот раз Анна была скучающей светской львицей в дорогом кашемировом платье цвета топленого молока, с длинными каштановыми волосами, которые никак не могли быть ее собственными, но смотрелись вполне настоящими, с изысканной россыпью бриллиантов на руках: на кольцах левой руки и на перчатке, закрывающей правую. Она была под стать этому месту, дорогому и пафосному, однако ее странная, словно присвоенная незаконно красота еще больше раздражала Дмитрия. Она не имеет права меняться вот так, выглядеть как кто-то другой! Она же сумасшедшая, почему Леон не замечает этого?

Может, потому, что он и сам сумасшедший?

Анна опустилась на диванчик, сделала заказ, не открывая меню, и лишь после этого улыбнулась Дмитрию.

— Я знала, что ты позовешь, — только и сказала она. — Ты не прав.

— Да неужели?

— Ты придумал лишнего и про меня, и про него, ты сам себе задал вопросы и сам на них ответил. Я не буду оправдываться и становиться персонажем этой выдуманной истории.

— А не мешало бы!

— Дима, ты напрасно позвал сюда именно меня, — вздохнула Анна. — Тебе следовало бы поговорить с Леоном, но не о том, где он был ночью, а о его будущем. Ты творишь непонятно что.

Она не притворялась, она действительно не чувствовала себя виноватой!

— Я вижу, говорить с тобой вежливо бесполезно, — заметил Дмитрий. — Придется прибегнуть к методу, который я терпеть не могу.

— Это какому же?

— Угрозам и шантажу. Ужасный инструмент, правда?

Но она и бровью не повела, ее безупречный макияж оставался маской, надежно скрывавшей лицо, а глаза теплого чайного цвета умудрялись казаться ледяными.

— Ужасный, — согласилась Анна. — И совершенно недостойный тебя. Дима, не нужно. Остановись сейчас, пока еще не поздно. Тебе нечем повлиять на меня или мое отношение к Леону. Прими то, что ты зря беспокоишься, и смирись.

Как же она его злила! Теперь Дмитрий готов был пойти на принцип и довести дело до конца.

— Это не касается Леона, это касается тебя. Я не знаю, что именно может тебе навредить, но буду пробовать все. Твой телефон, который ты так бережешь, станет доступен всем.

— Это мелочно и подло, а телефон я сменю.

Он и сам понимал, что использует даже мелочи, но остановиться не мог — гнев нес его горной рекой. К тому же у него были аргументы и посерьезнее:

— Я раскрою это твое убежище, твою змеиную яму, где ты прячешься. Да, ты можешь бросить и ее, но это уже подороже, чем менять телефон.

— Да, это было бы дорого и неудобно. Прекрати, я серьезно.

— Или что? Используешь твои связи? Так они есть не у тебя одной! Я даже это оберну против тебя!

Он не собирался на самом деле устраивать травлю, он просто хотел увидеть хотя бы тень волнения, доказать самому себе, что на эту ведьму можно повлиять. Увы, Анна Солари смотрела на него как древнее божество, которому в жертву вместо девственницы принесли хомячка и пакетик чипсов.

— Дима, угомонись, последний раз прошу.

— Так давай, скажи, как ты заставишь меня угомониться!

— Сделаю то же, что и ты. Как говорится, с каждым на его языке.

— Ты будешь шантажировать меня? — расхохотался Дмитрий. — Ты — меня? Чем же?

— Тем, что Лидия беременна от тебя, а не от Леона.

Она сказала это спокойно, будто речь шла об общеизвестном факте — прогнозе погоды, например. Но Дмитрий, приготовившийся вновь посмеяться над ней, так и застыл с искаженным лицом. Он не мог отвести от нее глаз, он хотел сказать хоть что-то, чтобы нарушить это неловкое молчание, но из горла не вылетало ни звука. Анна, только что поразившая его, спокойно приняла у официанта чашку кофе, с улыбкой поблагодарила и сделала глоток.

Только тогда шок немного отпустил. Дмитрий еще не пришел в себя, ему казалось, что рядом с ним разорвалась бомба и его накрыло взрывной волной. Он не мог нормально мыслить — ведь перед ним только что легко, играючи раскрыли его главный секрет! Но он уже мог обратиться к ней:

— Как?!

— Как я узнала?

— Да!

— А я не знала, — подмигнула ему Анна. — Ты сам мне только что сказал.

— Что?..

Рано он поверил, что хуже уже не будет. Дмитрий бессильно откинулся на спинку мягкого диванчика, а Анна, делая паузы на кофе, пояснила:

— Вообще-то кое-какие подозрения у меня были. Когда я была в гостях у Леона и Лидии, я наблюдала за тобой и ней, видела, как ты смотришь на нее. Но само по себе это вообще ничего не значило. У меня просто появилось подозрение, в которое я и сама не очень-то верила. А сейчас, раз уж мы остались наедине, я решила проверить свою теорию. Я чуть разозлила тебя — это несложно, ты стабильно реагируешь на одни и те же триггеры. А говоря по-человечески, есть несколько тем, которые поджигают тебя как спичку, и я использовала их. Злость заставляет людей потерять бдительность. Когда я увидела, что ты бесишься, я решила сказать тебе якобы правду и посмотреть на твою реакцию. Поздравляю, ты сдал себя с потрохами. Но не вини себя: я и не догадывалась, что это так важно для тебя.

Он попался…

Попался так глупо!

Дмитрий не мог в это поверить. Он пришел сюда, чтобы усмирить ее, а вместо этого дал ей ключ, способный разрушить сразу две семьи.

— М-да, не такой уж ты хороший брат, как хотел казаться, — задумчиво продолжила Анна. — Мне бы сейчас позлорадствовать, а мне жаль Леона. Да и тебя тоже! Я допускала, что ты максимум ребенка ей заделал в пьяном угаре, а ты влюблен в нее! Плохо это. Только вякни при мне теперь про семейные ценности.

— Что ты будешь делать? — еле слышно спросил он.

— По-хорошему, надо бы сказать Леону…

— Он не должен знать!

— То есть он продолжит жить во лжи? Так не будет, Дима. Но мне все-таки кажется, что сказать ему должен ты, а не я, так будет правильнее.

— Я не могу этого сделать…

— Можешь и сделаешь, — отрезала она. — Давай договоримся так… У тебя десять дней. Думай, сочиняй сценарий, пиши речь. Потому что, если этого не сделаешь ты, через десять дней все расскажу ему я. А я, как ты уже мог понять, человек не слишком деликатный.

— Да ты просто хочешь увести его из семьи!

— Нет. Леон дорог мне, не скрою, но ты зря приписываешь мне фашистское коварство. Я не собиралась разводить его с Лидией. Однако теперь я вижу, что он обязан узнать правду. Дим, ты уже не выбираешь, да или нет. Ты выбираешь только когда и как. Удачи тебе — и не путайся больше у нас под ногами.

Она ушла, унося с собой знание, которого у нее никак не должно быть — у нее из всех людей! А Дмитрий остался за столиком один; он никогда еще не чувствовал себя таким идиотом.

Он пришел сюда с уверенностью, что спасет семью брата, но стало только хуже.

Глава 9. Клара Лавринг

Леон сомневался, что теперь в ней сразу признают совершеннолетнюю. Анна всегда выглядела молодо — особенности тонкой, подтянутой фигуры, которая одинакова и для взрослых женщин, которым очень повезло, и для девочек-подростков. Но теперь она и вовсе постаралась.

Ее макияж был агрессивным и, если называть вещи своими именами, глупым, однако глупым по-детски. Она выбелила кожу до бледного фарфорового оттенка, густо накрасила черным глаза и губы, убрала с лица любой намек на теплый цвет. Теперь она напоминала то ли очень женственного солиста рок-группы, то ли дерзкую панду. Наряд был под стать: узкие кожаные брюки, черный корсет, поверх него — свободная накидка-сетка и косуха. Ботинки тяжелые, с металлическими набойками, на лице — не меньше килограмма пирсинга всех видов и размеров. Да еще и волосы ярко-красные с черными концами, словно она неудачно наклонилась над ведром с краской.

Первую минуту он вообще не мог говорить, он просто рассматривал ее, как экзотического зверька в зоопарке. Наконец он выдал:

— Уау!

— Вот именно, — подмигнула ему Анна. — Уау — мое второе имя.

Он не мог сказать, что в восторге от этого образа трудного подростка, который ищет себя не в тех местах. Но способность менять не только внешность, но и возраст поражала.

— Ты понимаешь, что теперь я буду рядом с тобой смотреться как педофил? — полюбопытствовал Леон.

— Воображать себя ты можешь кем угодно, а роль у тебя та же, что и в клубе.

— Твой охранник?

— И водитель, — кивнула она. — Потому что мне еще только семнадцать с половиной, и, хотя мне уже подарили «Феррари», пока я гоняю только по ночным улицам, когда ментов поменьше.

— Слушай, ты уверена, что ради одной встречи тебе нужна такая продуманная история?

— Лишней не будет, потому что иначе он откажется с нами говорить.

— Мы могли бы рассказать о нем полиции…

— И расскажем, — заверила его Анна. — Но потом. Это тебе не сопляк-любитель, тут профессионал, он умеет молчать в полиции и ждать адвоката, для него это просто часть работы. А нам нужны ответы, причем быстро.

Леон был с ней полностью согласен. Потеряв Илью Закревского, они почти вернулись на стартовую черту. Но тут сработала другая версия — с бумслангом.

Торговца, который мог привезти в Россию редкую змею, не прекращали искать. Но пока усилия полиции не увенчались успехом. А вот личные связи, которые задействовала Анна, помогли куда больше.

Появились подозрения, что недавно Илью Закревского видели с Эдиком Захаровым — подпольным торговцем змеями. Эдик был специфической личностью, он не просто продавал змей, он восхищался ими, чуть ли не боготворил. Для него ядовитые гады были и произведением искусства, и природным чудом.

Никто не знал, ради чего они встречались, а Эдик, естественно, чеков не выдавал. Но сейчас, когда любой след был на вес золота, его стоило проверить. Тем более что Эдик только-только вернулся в Москву из очередной поездки, поймать его в столице было не так просто.

Они понимали, что у них будет всего одна попытка расспросить его. Эдик, несмотря на все свои странности, оброс внушительным числом покровителей, которые не позволили бы полиции ничего ему предъявить. Поэтому Анна договорилась о встрече сама, представившись клиенткой.

Леон повез ее на место сделки, как и полагалось водителю. Эдик встречал ее среди старых, ожидающих сноса складов, больше похожих на металлические бараки. Лет двадцать назад такие места были популярны, а сейчас им предстояло исчезнуть. Впрочем, не мгновенно, и таким, как Эдик, они подходили идеально.

— Говорить буду только я, — предупредила его Анна, когда они отходили от машины. — Ты стоишь рядом с суровым видом и молчишь.

— Почему это?

— Потому что он и так будет насторожен тем, что я привела с собой постороннего. Твоя задача — убедить его, что ты тупой и с трудом понимаешь человеческую речь.

— Ну, это я умею.

У Эдика охрана тоже была, но он считал, что имеет на это полное право, он же здесь хозяин. Хотя его выбор Леон, будучи другом, не одобрил бы: возле склада прогуливались четыре массивных шкафа с тупенькими глазками. Ставка на размер давно уже не работала, Леон, управлявший частной охраной, прекрасно знал, что умные, подготовленные люди куда надежнее.

Сам торговец змеями оказался существом мелким, невысоким и пухлым. Как бы иронично это ни звучало, он напоминал скорее грызуна, предназначенного на корм его подопечным. Хотя чувствовалось, что он за собой следит, даже в тренажерный зал ходит, но от природной одутловатости избавиться все равно не может.

Эдика это не сильно беспокоило, он был не из тех, кто переживает о своей внешности или том впечатлении, которое он производит на других. Его секрет был прост: он был увлечен идеей. В его взгляде, в быстрых движениях, в голосе чувствовался энтузиазм заядлого коллекционера, которому не терпелось показать благодарной публике свои сокровища.

На Леона он обратил меньше внимания, чем они опасались. Эдика интересовала только Анна, а она разглядывала его с капризным безразличием богатой наследницы, которая привыкла на всех смотреть сверху вниз.

— Вовремя ты меня поймала, — заметил Эдик. — Завтра опять уезжаю. Не терплю этот холод!

— Та же фигня, — хмыкнула Анна.

Правда, в ее случае эти слова имели совсем другой смысл. Когда дожди отступили, ей стало полегче. Но боли все равно не прошли до конца, и Леон то и дело бросал обеспокоенные взгляды на ее руку, скрытую под кожаными ремнями с металлическими заклепками. Не слишком ли сильно она перетянула? Надо бы быть аккуратнее!

Охрана Эдика осталась снаружи, и по выражению лиц этих дуболомов Леон без труда определил, что им не очень-то хочется заходить на склад. Попав туда, он мгновенно понял почему.

Просторный зал металлического ангара был заполнен большими стеклянными террариумами. Свет шел только от ламп, закрепленных над ними, поэтому на складе царил полумрак. Если какая-то из змей вдруг уползет, найти ее будет не так просто! Воздух был наполнен шипением, специфическим треском хвостовых погремушек, а главное, тяжелым запахом, который Леону напоминал о сырых подвалах и густой грязи болот. Толковой вентиляции тут не было, и запах десятков змей накапливался, сгущался и нарастал.

— Они ж все ядовитые, так? — все с тем же скучающим видом поинтересовалась Анна.

Она не боялась змей. Не потому, что была такой уж смелой, просто она была с младенчества убеждена, что папа уже купил ей бессмертие.

— Конечно.

— И клыки не вырваны?

— Я этого не делаю! — отозвался Эдик с таким видом, будто ему только что предложили сделать шляпку из коровьей лепешки. Похоже, он и правда был фанатом своего дела. — У меня только настоящее, только хардкор! За беззубыми червяками ко мне не ходят!

— Да уж надеюсь на это, — хмыкнула Анна. — Хочется верить, что фигню мне не порекомендуют.

Эдик подошел к террариуму, в котором была закреплена большая ветвистая коряга. Там, под светом лампы, свернулась кольцами элегантная ярко-зеленая змея. Когда Эдик приблизился, она приподнялась в явном беспокойстве, но бросаться на стекло не стала.

— Вот, рекомендую, если тебе реально что-то крутое нужно! — заявил он. — Зеленая мамба!

Похоже, его нисколько не смущало то, что молоденькая девушка собирается купить у него ядовитую змею. Значит, он проходил через это не раз, а может, просто жил в мире змей и не думал о том, что нормально или не очень в мире людей.

— Это как у Тарантино, что ли? — оживилась Анна.

— У него черная.

— Так а нах мне зеленая?

— Черную сделали мейнстримом, — поморщился Эдик. — Когда фильм вышел, все, как идиоты, бросились черных покупать!

Леон сильно сомневался, что покупка особо ядовитых африканских змей действительно стала таким уж массовым явлением.

— Черный — стильно, — заявила Анна.

— Так зеленая не хуже! Мамба есть мамба. Одной порции ее яда хватит на несколько человек.

— Не хочу я зеленую, не люблю этот цвет! Все, закрыли тему!

А бумсланг вроде как был зеленым, поэтому Леон уже не слишком понимал ее стратегию, но решил не влезать. Он наблюдал за всем, что его окружало, и думал о том, что Эдик не пытается скрыться, а значит, его кто-то прикрывает. Они правильно поступили, что пришли сюда до полиции, потому что после разговора с таким убежденным следователем, как Шипова, торговец змеями наверняка станет осторожен, а то и вовсе бежит из России. Змеи чаще убегают, чем нападают, и Эдик, похоже, был во всем похож на своих питомцев.

— Не нравятся зеленые — не вопрос, сейчас покажу красавца!

Эдик поспешил к другому ряду, и гости последовали за ним. Там среди зеленой листвы скрывалась действительно красивая змея, тут торговец не преувеличил. Ее гибкое тело сияло глянцевой черной чешуей, на которой особенно ярко смотрелись одинаковые белоснежные полоски, расположенные от головы до самого хвоста.

— Аспид, что ли? — небрежно осведомилась Анна.

Торговец посмотрел на нее грустными глазами профессора математики, при котором два на два попытались умножить столбиком.

— Это южнокитайский многополосный крайт!

— Действительно, все ж это знают! — закатила глаза Анна.

— Одна из самых ядовитых змей в мире, вот что нужно знать!

— Ну да, ниче такой… Но не знаю, не знаю… Оставим как план Б. Есть еще что посмотреть?

Многие змеи были землисто-коричневыми, серыми и зелеными. Природа создавала их для того, чтобы быть незаметными, а не чтобы радовать богатых малолеток. Но Эдик все равно не сдавался. Вряд ли ему было так уж важно впечатлить Анну. Нет, он хотел заставить ее восхищаться змеями, чтобы сбить ее вечный снобизм, заставляя признать, что нет на свете созданий красивее.

Леона несколько напрягал этот цирк. Почему она не упоминает бумсланга? Почему не выводит разговор на Илью? Это же напрасная трата времени! Ему отчаянно хотелось вмешаться, но он сдерживался, потому что Анна, похоже, знала, что делает.

Пока Эдик метался среди террариумов, Анна отошла в сторону и указала на стекло.

— О, а это что за толстяк?

Подойдя поближе, Леон увидел, что она рассматривает крупную черную змею, пригревшуюся на песке среди сухих листьев. Туловище рептилии и правда было широким по сравнению с головой.

Эдик бросил мимолетный взгляд на змею.

— Это тот еще ленивый засранец! Гадюкообразная смертельная змея, австралийский ленивец, так сказать. Может несколько дней валяться среди листьев и ждать, пока пища сама к нему подойдет! Прям как я, — рассмеялся торговец змеями. — Но оправдывает его то, что у него самая высокая скорость атаки среди австралийских змей. Короче, ждет долго, но уж как прыгнет — заказывай гроб! Как правило, часов шесть нужно, чтобы человек сыграл в ящик. Не самая высокая скорость, зато токсичность на максимуме, порой и противоядие не помогает.

— Она мне нравится!

— Серьезно? Крайт, значит, тебе — фигня, а это — норм? Да ладно, хочешь что-то яркое, у меня есть, вон, ботропс сидит, только-только привезли!

Он указал на ярко-желтую змею, чешуя которой была покрыта мельчайшими черными пятнышками, словно маком присыпана. Правда, самой яркой чертой было даже не это, а голова рептилии: с вытянутой острой частью морды, похожей на четко оформленный нос, и одинаковыми рядами острых наростов над глазами.

Такую змею и правда было сложно не заметить, но Анна отмахнулась от нее, как от дешевого сувенира.

— Желтый — это тот же зеленый, — заявила она. — А зеленый я не люблю. Хочу смертельную змею!

— Серьезно? Она же просто черная!

— Ну а я какая? — Анна указала на свой наряд.

— Ладно, допустим…

— И название у нее красивое — смертельная змея!

Эдик, услышав похвалу, мгновенно сменил гнев на милость:

— Это да! А в оригинале еще круче: death adder. Переводится как «добавляющий смерти», очень круто.

— Вот и решили!

Она всерьез собиралась купить змею? Вопросов у Леона накапливалось все больше.

Ему казалось, что террариумы стоят так плотно друг к другу, что для извлечения змеи потребуется целый ритуал. Однако Эдик не боялся собственного товара, он принес из дальней части зала небольшую переносную клетку, открыл люк в верхней части крышки и специальными металлическими щипцами ловко пересадил змею в ее временный дом.

Если змея и отличалась особо быстрой атакой, то сейчас это никак не проявилось. Леону пришлось принять переноску, а Эдик и Анна тем временем отошли к рабочему столу. Леону не нужно было бежать за ними, он и так все слышал. Даже забавно было наблюдать, как Анна снимает со спины небольшой рюкзачок и достает оттуда пухлые пачки банкнот.

— Хороший выбор, надо было сразу черную предлагать, — развеселился Эдик.

— Да без разницы, я когда вошла, еще сама не знала, что хочу черную. Но ваще, тут ниче так, не зря мне тебя рекомендовали. Кстати об этом… Ты слышал, что с Илюхой случилось? Жесть ваще!

Ах, вот как она решила на это выйти… Что ж, элегантно, как приземление пассажирского лайнера на автомобильное шоссе. Когда они пришли сюда, Эдик был насторожен, он не знал, кто перед ним. Но теперь, передав деньги и забрав змею, Анна стала его клиенткой.

— А что с ним случилось? — удивился Эдик. — Не было меня тут в эти дни!

— Так на машине он разбился! Гонял — и всмятку.

— П… ц. Я ему говорил не гонять! Неадекват…

— Все равно жалко, — вздохнула Анна. — И змею жалко, ты ему красивую подобрал. Только кто теперь за тем бумслангом смотреть будет?

Леон невольно затаил дыхание: вот теперь все и решится. Удивится Эдик, насторожится, соскочит?

Но нет, торговец змеями, уже убиравший деньги в верхнюю полку стола, и бровью не повел.

— Так бумсланг же не ему!

— Да ладно, ему! — настаивала Анна. — Я у него дома видела!

— Что, себе решил оставить? Ну и фиг с ним. А мне говорил, что для Макса.

— Какого еще Макса? Не знаю такого!

— Так и я не знаю, — пожал плечами Эдик.

— Ну и с чего ты взял, что это для Макса?

— Да потому что этот олень сам мне сказал! Он змей боялся, прикинь? Лох какой!

— Удод редкий, — с готовностью подтвердила Анна.

— Ну! Чего вообще сам пришел — непонятно. Но я ему начал объяснять, как за бумслангом ухаживать, а он такой: пофиг, это для Макса, он все знает. Илюху тогда так трясло, что он даже не въехал, что я без понятия, что там за Макс, он и сам не понимал, что болтает.

— Но ты все равно отдал ему змею?

— Конечно! Я ж им не мать родная и не жирная тетка-заводчица, которая «щеночков только в хорошие руки». Ты знаешь, сколько он за того бумсланга заплатил? Никто б не отказался! Говорил, что ему еще змеи понадобятся, просил гремучку привезти… Жаль, что разбился. Я надеялся, что он ко мне еще заглянет.

— Может, я еще загляну, — подмигнула ему Анна. — Ты даешь то, что надо. Свидимся!

— Ага, давай.

Он проводил их до машины — не столько из вежливости, сколько чтобы убедиться, что они уехали. Леон брезгливо поставил переноску на переднее сиденье рядом с собой, Анна устроилась на заднем. Змея в клетке начинала нервничать.

На этой встрече они узнали не так уж много — но больше, чем надеялись. Дальше будет действовать полиция, причем действовать с решительностью тарана. Но их это уже не касалось, им предстояло сделать почти невозможное: узнать, кто скрывается под не самым редким именем Макс.

* * *

Как ни странно, никакого Макса в числе знакомых Ильи Закревского не было. Анна ожидала, что получится скорее наоборот: им придется искать любителя бумслангов среди десятков вариантов. Но нет, рядом с Ильей ошивался кто угодно, только не Максимы.

— Может, Макс — это такой нетривиальный подход к Матвею? — усмехнулся Леон. — Матвей у нас в наличии есть, одна штука.

— Никогда не встречала Матвея, который отзывался бы на Макса, ты подгоняешь факты к удобной нам версии. Нужно искать.

— Мы можем ничего не найти: если это действительно убийца, он мог не появляться рядом с Закревским открыто.

— Возможно. Но если он похож на Холмса, он бы не таился в тени, он никого и ничего не боится. Ищем дальше.

В последнее время она все чаще оставалась с Леоном наедине, но это уже не радовало ее так, как раньше. На нее давила тайна, причем чужая! И Анна пока не решила, что с этой тайной делать.

Она до последнего не знала про всю эту историю с ребенком. Да она старательно гасила собственные догадки, потому что они казались ей бредом сумасшедшей! Дмитрий ведь святоша, он не просто болтает о семье, он верит собственным рассуждениям. Он не безгрешен, но поступить так он просто не мог!

А вот поступил — и это объясняло, почему Лидия, прожившая в браке с Леоном столько лет, забеременела именно сейчас. Дурацкая стратегия, но как есть. Анна не знала, как быть, сейчас ей остро не хватало тех самых знаний о самой обычной жизни, без которых она раньше прекрасно обходилась.

— Тебя что-то беспокоит, — заметил Леон. — Что случилось?

Его наблюдательность обычно льстила ей, потому что Анна чувствовала искреннюю заботу с его стороны. Но сейчас это было совсем некстати, ведь нервничать ей еще предстояло неделю, не меньше. Да и то она была не уверена, что у нее хватит решительности рассказать все Леону, если Дмитрий этого не сделает.

— Нормально все, — ответила она.

— Что, опять рука болит?

Отлично, он сам подсказал ей, как ответить честно и избежать подозрений!

— Немного. Не обращай внимания, это ерунда. Нам сейчас нужно искать нашего неуловимого Макса.

— Да не общался он с такими!

— Сейчас — нет, но мы ведь не знаем, что было раньше, — напомнила Анна. — Нужно поднимать старые связи. Сокурсники из университета, одноклассники, одногруппники в детском саду…

— Ты что, издеваешься?

— Нет, я вполне серьезно. Неизвестно, на каком этапе своей жизни Илья встретил этого человека и сколько они дружили до того, как все началось.

Им все равно больше нечего было делать. Как и ожидала Анна, полиция тоже вышла на Эдика Захарова. Теперь его задержали, но за него она как раз не волновалась: даже тех денег, что она ему заплатила, хватило бы на отличного адвоката. Гораздо больше ее беспокоила судьба змей: их могли передать в зоопарки, а могли и умертвить, если с документами что-то не в порядке.

Она уже жалела, что не выкупила того крайта.

У них сейчас было время, чтобы порыться в прошлом Ильи, и именно это предпочла Анна. Она чувствовала себя уже лучше, но из-за холодов быстро уставала, да и Леону безопаснее было не дышать морозным воздухом. Тепло ее дома подходило им обоим гораздо больше — из-за здоровья, конечно же. Анна убеждала себя, что дело только в этом.

Они старались не зря: скоро один Макс все же обнаружился.

Максим Кавелин был одногруппником Ильи на первом курсе университета. Правда, больше его имя нигде не мелькало, и казалось, что оно не может ничего значить. Подумаешь, появился один раз рядом, потом исчез, было бы о чем говорить! Но они продолжили искать, и не напрасно.

История оказалась темная. Илья учился в МГИМО — не столько по зову сердца, сколько потому, что это давало ему лучшие связи. Правда, из года в год он переползал кое-как, с самым низким проходным баллом из возможных. Хотя его это нисколько не смущало, да и почти половина его нынешней тусовки вышла оттуда. А вот Максим Кавелин был из другой породы, он поступил сам. Он был не из бедной семьи, но и не из богатой, у его родителей не хватило бы денег на платное обучение. Но Максим не зависел от них, он всего добился сам.

В университете он явно стал другом Закревского — на это указывало то, что они ездили в одни и те же страны одной группой друзей, найти подтверждающие это документы было несложно. Фотографий Максима они пока не обнаружили, толковых рассказов о нем — тоже. Однако Анна подозревала, что он был тем же, чем стал сейчас актер Матвей Рябцев: человеком «не их круга», достаточно привлекательным, забавным и умным, чтобы видеть его рядом с собой. Вероятнее всего, Максим тогда жил за счет своих богатых друзей, потому что позволить себе такую роскошную жизнь он просто не мог.

Но ему повезло не так, как Матвею. После окончания первого курса студенты решили отметить это достижение — на тот момент чуть ли не главное в их жизни. Они, с детства путешествовавшие, были пресыщены лазурными берегами и дорогими отелями. Они решили поступить неожиданно и отправились в Сибирь.

Они сняли небольшой туристический хутор, затерянный в лесах. В прошлом это была обычная деревенская хатка нехитрой планировки, которую осовременили, наполнили дарами цивилизации и пустили туристов, первыми из которых предстояло стать группе студентов. Не самый разумный выбор со стороны владельцев хутора, но, видимо, им заплатили достаточно, чтобы не отказывать.

Нет, первое время у компании все шло хорошо. Они жили там больше месяца, наслаждались природой, удивительным озером, расположенным неподалеку, чистым воздухом и теми развлечениями, о которых лучше лишний раз не говорить вслух. Но потом дошло до трагедии: ночью хутор загорелся, вспыхнул как спичка. Студенты на тот момент были далеко не трезвы, но выбраться все-таки сумели… Все, кроме Максима Кавелина.

Старый хутор восстанавливать не стали, в этом не было смысла. Компания получила страховку, студенты вернулись в Москву, тело Максима передали родителям для захоронения. История постепенно забылась, и теперь о ней напоминали разве что короткие статьи алтайских газет, бережно хранящиеся в архиве.

— Это было больше десяти лет назад, — указал Леон. — Не думаю, что речь шла именно о том Максе.

— Как знать, — задумчиво отозвалась Анна.

Она снова размышляла о Холмсе. До того, как он начал убивать, у него была другая жизнь — и он пытался, как мог, делать то, что и все. То, что от него ожидали! В семнадцать лет он женился на Кларе Лавринг, своей давней подруге, у них родился сын. Они были типичной семьей того времени, и, наблюдая за ними, никто и не подумал бы, во что однажды превратится Герман Маджетт.

Но потом он стал срываться, его агрессия рвалась наружу, и с юной женой он был не так любезен, как раньше. Клара Лавринг, можно сказать, легко отделалась: она ушла от будущего мистера Холмса живой. После нее мало кому так везло.

Что, если для убийцы пожар в лесном хуторе тоже был своеобразной чертой? В газетах не писали, как именно умер Максим, что там произошло. Наверное, это всем казалось очевидным: в пожаре сгорают, что же еще? Анна понимала, что за десять лет тело пришло в такое состояние, что нет смысла даже пытаться его осмотреть, это слишком сложно и рискованно. А вот остатки хутора никому не нужны, они наверняка так и стоят в лесу.

— Нам придется слетать туда, — решительно заявила она.

— Куда, на Алтай? — поразился Леон. — В ноябре?

— Да, ты прав, тебе лучше этого не делать, я справлюсь сама…

— Даже не начинай, — перебил ее он. — Дело не в моем состоянии, а в абсурдности самой идеи! Что ты надеешься там обнаружить?

— Пока не знаю. Скорее всего, ничего. Но это место было важным не только из-за Максима, Илья там был, многие его друзья — тоже… И, возможно, убийца. Я хочу посмотреть, что это за хутор.

А еще им нужно было на время отстраниться от расследования, не мелькать рядом с полицией. Если убийца заметил их, он наблюдает, и это плохо. Анна надеялась, что их отъезд собьет его с толку и, вернувшись, они смогут его отыскать.

* * *

Женщинам не место в бизнесе. Ренат Донауров всегда это знал и верил, что исключений не бывает. Полина Увашева была не худшей из представительниц своего пола, но она не была особенной. Она неплохо поддерживала своего мужа, однако теперь, когда его не стало, она должна была постепенно скатиться на дно. Она ведь отказалась от привычной женской роли: не родила детей, не посвятила себя семье. Ренат верил, что до добра это не доведет, просто из-за смерти Сергея все случилось раньше, чем он ожидал.

Поначалу она справлялась неплохо, она даже сумела найти человека, который был связан со смертью ее мужа. Да и план она придумала неплохой: убить Закревского, чтобы выманить того, кто за ним стоит. Хотя дальше всем занимался Ренат.

Еще несколько лет назад он бы и подумать не посмел о таком покушении. Убьешь этого сопляка — и понятно, какая отдача тебя замучает! Но теперь отец Ильи Закревского и сам был при смерти, мести со стороны его семьи можно было не опасаться, и единственным, кто мог отреагировать, был убийца.

Ну а потом у Полины типично по-женски начали сдавать нервы. Сегодняшним звонком она доказала это.

— Нужно изменить стратегию, — объявила она. — Человек, убивший Сережку, может оказаться не совсем таким, как мы ожидали.

— С чего ты взяла?

— Я поговорила с людьми, которые напрямую связаны с расследованием.

— Надеюсь, ты не наболтала им лишнего? — насторожился Ренат.

— Не больше, чем должна была. Но не в этом дело! Похоже, для того, чтобы убрать Сережу и этого ублюдка Селиванова, кто-то привлек серийного убийцу. Маньяка!

— Полина, ты себя слышишь вообще? Какого еще маньяка?

— Сумасшедшего, если судить по тому, что он сделал с Сережей!

Этого Ренат как раз не забыл. Сергей Увашев был его другом, лучшим, братом, пусть и не по крови. То, что с ним сделали, требовало отмщения, тут и сомневаться не приходилось. Приняв это решение один раз, Ренат не отступал от него, в отличие от Полины, и верил, что все под контролем.

Но она упорствовала:

— Мы ошиблись в главном прогнозе!

— Это каком же, погоды? — хохотнул Ренат. Предупреждения Полины нисколько не пугали его.

— Отнесись к этому серьезно! Мы ожидали, что он попытается нас убить или подошлет убийцу, через которого мы выйдем на него. Но будет иначе, он похитит нас или заманит туда, куда ему нужно!

— Кто наплел тебе этих небылиц?

— Ренат, послушай…

— И слушать не буду. У меня нет времени на сказки, мне нужно работать.

— Тебе сейчас лучше уехать, чтобы не попасть под удар, с остальным я справлюсь сама, — настаивала Полина.

Справится она, конечно… Женщинам не нужно в такое соваться.

— Уехать лучше тебе. Вспомни все, что ты мне сказала, и ты сама это поймешь. Ты мельтешишь, а это плохо, так ты можешь подставить нас обоих.

— Ренат!

— Хватит, я все сказал. Удачи тебе, Поля.

Она наконец-то поняла, что не сможет его переубедить, и больше не докучала Ренату, а он продолжил жить так, как и раньше. За свою безопасность он совершенно не беспокоился, хотя и знал, что ему вряд ли простят случившееся с Закревским. Это ничего не значит, пусть приходят за ним, он готов ко всему! Своей охране Ренат доверял, на него и раньше покушались, но не получилось даже у лучших.

Поэтому он не собирался становиться затворником и уж тем более покидать Россию. Ренат ездил на работу, как раньше, в тренажерный зал, по ресторанам, на отдых в загородные усадьбы. Он не был беспечен: все заведения принадлежали людям, которым он доверял, а удвоенная команда его охранников сопровождала его практически везде. Но в остальном он чувствовал себя уверенным и расслабленным. Если бы он постоянно думал о тех, кто хочет его убить, инфаркт отправил бы его в могилу раньше, чем любой наемный убийца! Поэтому Ренат наслаждался жизнью.

Суббота выдалась по-зимнему холодной, и ему отчаянно хотелось расслабиться после напряженной недели. Он не стал отказывать себе в этом и вместе с охраной отправился в роскошный банный комплекс. Ренат всегда верил, что ничто так не обновляет, как горячая банька, а в смену сезонов она и вовсе чудеса творит.

В парной он предпочитал оставаться один, хотя и про безопасность не забывал. Ренат отдыхал в маленькой сауне, войти в которую можно было только через проходную, большую, а там как раз отдыхали его охранники. Он позволял им такое, потому что хотел оставаться шефом, которого им искренне хочется защитить.

После парения веником он с удовольствием растянулся на деревянной лавке, вдыхая пропитанный запахом трав жар. Вот такой должна быть жизнь — а не постоянным бегом в колесе или паникой перед каждой тенью! Ренат даже позволил себе прикрыть глаза, хотя дремать не собирался, не было у него такой привычки. Он наслаждался тем, как горячий воздух обволакивает чувствительную после веника кожу, а облачка пара постепенно расплываются по сауне.

Правда, в какой-то момент у него даже закружилась голова от жара — ему показалось, что лавка под ним дрожит! Что ж, значит, нужно сбегать окунуться в бассейн, только и всего.

Но, открыв глаза, Ренат обнаружил, что все вокруг него укутано сплошным одеялом пара. Он такого в жизни не видел! Пар был настолько густым, что не позволял даже разглядеть маленькую сауну, которая, впрочем, уже не казалась такой маленькой.

— Это еще что? — нахмурился Ренат.

Он не был напуган, потому что все еще слышал отголоски смеха охранников — они были близко. Должно быть, в сауне сломалось оборудование, отсюда и пар. Бывает, просто не повезло.

Он собирался встать с лавки, выйти из сауны и рассказать обо всем администрации банного комплекса, но не смог. Первое же прикосновение его босых ног к полу отозвалось такой болью, что Ренат не сдержался, закричал. Он быстро поднял ноги, но было уже поздно: на ступнях остались алые пятна ожогов.

Присмотревшись внимательнее, Ренат обнаружил, что он сейчас находится совсем не в той сауне, где был раньше. Неизменной осталась только лавка, на которой он лежал — и все! Исчезли деревянные панели, потолок, бочка с раскаленными камнями. Хотя жара тут хватало — настолько влажного, что он обжигал не хуже кипятка, и Ренату становилось все сложнее дышать.

Стены, пол и потолок комнаты, в которую он попал, были обиты металлическими листами. Он словно оказался внутри сейфа! Металл накапливал жар и постепенно действовал как духовка. Воздуха, пригодного для дыхания, оставалось все меньше, у Рената кружилась голова, а скоро он почувствовал, как из обеих ноздрей начало сочиться что-то горячее — кровь. Сосуды не выдерживали и лопались, пока только мелкие, но он с немым ужасом понимал, что это лишь начало.

А хуже всего было то, что он слышал свою охрану! Они все еще были близко, болтали, смеялись… Они не искали его. Они даже не поняли, что он пропал!

— Эй! — крикнул Ренат. — Я здесь! Сюда, быстро! Ко мне…

Он не смог продолжить — закашлялся, когда горло обожгло паром. Он понятия не имел, что это за комната, у нее не могло быть никакого мирного назначения! Откуда нечто подобное в обычном банном комплексе? Ренат подозревал, что он не сможет и минуты выдержать на раскаленном полу, а за пару шагов ему придется заплатить сожженной кожей, пригоревшей к металлу. Да и куда идти? Здесь не было окон, дверей, ничего не было — ничего не просматривалось через густой пар.

— Помогите!

Бесполезно. Судя по хохоту, охранники даже не прислушивались, их ничего не настораживало. Но что это, акустическая иллюзия? Как такое возможно: он слышит их простые разговоры, а они не слышат его отчаянные крики?

Думать становилось все сложнее, жар постепенно брал свое. У Рената кружилась голова, он задыхался, мир плыл перед его глазами. Он пытался кричать — просто кричать, без слов, но не знал, получается ли у него. А смех, долетавший откуда-то издалека, только усиливал его мучения. Кто-то хотел сказать ему: вот оно, спасение, руку протяни!

И он действительно протянул руку — сам не зная зачем. Его сознание было мутным, он словно застрял в том странном состоянии, когда мозг еще не спит, но уже не бодрствует. Он засыпает, и может произойти что угодно.

Даже это простейшее движение усилило его головокружение. Ренат пошатнулся, попытался удержать равновесие, но тщетно, он уже был слишком слаб для этого. Он с немым отчаянием понял, что сейчас упадет с лавки, этого уже не избежать, а внизу его ждал раскаленный докрасна пол комнаты, которой не могло быть.

Глава 10. Герман Уэбстер Маджетт

Серьезных оснований подозревать Александра Гирса в чем-то пока не нашлось, и Инге нужно было действовать очень осторожно. Однако и остаться в стороне не могла, она нутром чуяла: это не тот случай, когда можно пройти мимо. Она начала собирать информацию о Гирсе, и не зря. Он оказался не только связан с Ильей Закревским, год назад он работал с Селивановым над строительством ночного клуба, и, что еще важнее, он входил в число собственников того самого развлекательного комплекса, где погиб Сергей Увашев.

Ей нужно было снова увидеться и поговорить с ним, но пока приходилось полагаться только на его добрую волю. К счастью, Гирс оказался неожиданно сговорчивым, и, когда она попросила о встрече, он пригласил ее в свое поместье.

Она читала о том, что Гирс — востребованный архитектор, но лишь теперь она поняла, что это значит на самом деле. А означало это деньги: очень, очень большие деньги. Александр Гирс не относился к тем сапожникам, которые сами остаются без сапог. На участке земли, который сам по себе стоил как полноценный аэродром из-за близости к Москве, он построил великолепную виллу, большую и светлую, но удивительным образом лишенную пафоса. К вилле примыкал роскошный сад, который даже в ноябре не утратил своего очарования. Дело близилось к зиме, каждое утро мир покрывала изморозь, а здесь до сих пор благоухали цветы! Причем Инга даже не знала, откуда они: это явно было что-то северное, устойчивое к холодам.

Гирс встретил ее лично. Он не пытался изобразить радушие, для которого не было оснований, но и не боялся Ингу. Он был здесь хозяином всего, чего ему бояться?

— У вас тут настоящий ботанический сад! — восхитилась Инга после приветствия.

— Хотите осмотреть его?

— Да, если вы не против.

Она всегда любила сады, парки и леса. Вилла нравилась ей, но не так, как это великолепие природы, словно перенесенное сюда прямиком из сказки. К тому же в саду было тихо и уютно, ничто не помешало бы им поговорить.

— Есть новости по делу Ильи? — поинтересовался Гирс. Он, естественно, считал, что визит Инги связан только с этим.

— Есть, — помрачнела она. — Увы, не те, которые мне хотелось бы вам сообщить.

Им удалось найти машину, спровоцировавшую аварию, но не водителя. Инга подозревала, что так будет: там явно был мастер своего дела, а не случайный алкоголик за рулем. Он, скорее всего, уже очень далеко от Москвы! Поэтому своей истинной задачей она видела не розыск этого подонка, а доказательство вины самых очевидных подозреваемых.

Вот только один из них пропал. Рената Донаурова никто не видел уже два дня. Его охранники утверждали, что это похищение и их босс ничего подобного не планировал. Однако Инга верила, что это всего лишь постановка. Должно быть, Донауров догадался, что на него выйти проще, чем на Полину Увашеву, и поспешил скрыться. А зря: Инга даже не считала его главным подозреваемым.

В любом случае его розыском занималась не она, просто эти новости позволяли ей оправдать визит сюда.

Гирс выслушал ее спокойно, словно для него все это не так уж много значило.

— Я благодарен вам за то, что вы не мучаете этим отца Ильи, — сказал он. — Ему сейчас нужен покой.

— Я понимаю, но, раз уж я не могу обратиться к нему, я обращаюсь к вам. Скажите, у Ильи были враги? Те, кто желал бы ему такой участи?

— Мне казалось, что имя человека, стоящего за покушением на Илью, уже известно всем.

— Ее вина еще не доказана, хотя я склонна с вами согласиться. Нам будет проще, если мы поймем, какой у Увашевой мог быть мотив. Зачем ей нападать на Илью?

Она все это время наблюдала за ним, надеясь, что Гирс выдаст себя хоть чем-то. Но нет, он был расслаблен, уверен в себе, расстроен тем, что случилось с его крестником — и не более. Он не собирался даже нервничать, о панике и речи не шло.

— Я, к моему величайшему сожалению, не слишком близко общался с Ильей, — признал он. — Я пытался понять это сам, разговаривал со своим сыном и его друзьями, Илья был из их компании. Они не знают этого наверняка, но предполагают, что может быть замешана женская ревность.

Такого ответа Инга никак не ожидала.

— Что, простите?

— Женская ревность, — невозмутимо повторил Гирс. — Друзья Ильи считают, что у него был роман с этой барышней еще при жизни ее мужа. Когда Увашева не стало, она решила, что теперь сможет встречаться с Ильей открыто. Но нужно понимать, что мы говорим о женщине сорока лет. Илья изначально не воспринимал эти отношения всерьез и отказал ей. Ну а дальше — вы знаете.

Версия была откровенно сомнительной. Полина Увашева не нравилась Инге, на допросах она вела себя высокомерно, если не сказать, нагло. И все же одно было очевидно: огромная, бесконечная любовь вдовы к покойному мужу. Сложно было представить, что Полина променяла бы его на сомнительную радость секса с Ильей Закревским.

Однако Гирс, похоже, поверил словам сына, да иначе и быть не могло.

— Рекомендую вам проверить эту версию, — сказал он. — Поведите допрос в таком направлении, и результат может вас удивить.

— Спасибо, я… Я это учту.

Ей было неловко — так, как профессионалу быть не должно. Момент хотелось побыстрее сгладить, и подходящая тема как раз была у нее перед глазами.

— У вас все-таки удивительный сад! Как вам удалось этого добиться?

Она не пыталась ему польстить. Когда Инга ехала сюда, у дорог она видела лишь голые лиственные деревья и пожухшие к зиме сосны. Но здесь красок пока хватало, и некоторым деревьям предстояло зеленеть даже в морозы.

Гирс похвалой не проникся:

— Не уверен, что могу вам ответить. Я не слежу за садом лично, этим занимаются нанятые люди, у них там какая-то своя система с использованием совершенно тошнотворных компостных ям, которые, к счастью, скрыты от посторонних глаз. Я даже бываю здесь редко — единственный недостаток ведения проектов в разных городах страны. Но мой сын любит этот сад не меньше вашего, он и его друзья часто бывают здесь.

— И Илья, значит, бывал?

— Разумеется. Мой дом всегда был открыт для крестника.

— Я бы хотела поговорить с вашим сыном об Илье, — призналась Инга. — И с его друзьями тоже, со всеми, кто хорошо знал Илью.

— Лучше поговорите с Увашевой, пользы будет больше. Я передам сыну вашу просьбу, но не думаю, что он согласится.

Она хотела сказать, что всегда может вызвать этих мажоров на допрос, но не решилась. Было в Александре Гирсе нечто такое, что заставляло очень внимательно подбирать слова, разговаривая с ним.

Она всегда-таки увидела Георгия Гирса и компанию в тот день, но издалека. Они, похоже, решили устроить позднюю шашлычную вечеринку и бесились у костра. Наблюдая за ними, Инга невольно подумала о том, как сдвинулось время. Когда ей было тридцать, у нее была успешная карьера и уверенность в том, что она делает. А эти ведут себя как подростки и не собираются меняться!

Хотя, может, дело не во времени? Дело в том, что жизнь попросту позволила им не взрослеть под крылом у родителей…

Она провела в вилле около часа, но это ни к чему не привело. Гирс рассказывал ей то, что она и так знала из других источников. Инга лишь получила подтверждение, что он не врет ей, и не больше. Ей все равно было неловко, и с каждым моментом становилось все хуже. Хозяин виллы был с ней вежлив, ей не к чему было придраться, Инга сама не смогла бы объяснить, чем именно это место угнетает ее.

Но свободно она могла вздохнуть лишь после того, как покинула райский сад.

* * *

Полет дался ему сложнее, чем он ожидал, но Леон не собирался говорить об этом. Он мог позволить слабость кому угодно, кроме себя, и мысль о том, что теперь он уязвим, раздражала его. Он не мог допустить, чтобы Анна отправилась бродить по этим лесам одна — не только из-за нее, из-за себя тоже. Для него это пока была лучшая возможность доказать себе, что то ранение не подкосило его навсегда и он еще многое может.

Начало этого путешествия его не порадовало. Дышать из ингалятора приходилось куда чаще, чем он ожидал. Это раздражало его, пульс ускорялся — и дышать приходилось снова. Анна ни разу не упрекнула его за это, и спасибо ей, но она не спускала с него глаз, готовая в любой момент вызвать врача.

А вот на земле ему стало легче, особенно после того, как они покинули здание аэропорта. Воздух Сибири был морозным, но очень чистым, и дышать им оказалось куда легче, чем воздухом Москвы. Они взяли напрокат машину, и за рулем была Анна, Леон в это время мог расслабиться и окончательно прийти в себя. Помогло: уже через час он чувствовал себя лучше, чем раньше.

— Я удивлена тем, что Дима не приехал в аэропорт, чтобы броситься тебе под ноги, — заметила Анна.

— Я тоже. А ведь я сказал ему, куда собираюсь! Но он какой-то странный в последнее время…

Иногда Леону казалось, что старший брат начал избегать его. Это, конечно же, было глупо: у Димы не нашлось бы ни одной причины так себя вести. Кроме разве что недовольства расследованием — но уже пора бы смириться!

Лидия успокаиваться не собиралась, у нее хватало времени, чтобы писать ему долгие письма, звонить и не оставлять в покое дома. Леону даже пришлось пригрозить, что он будет ночевать в гостинице, чтобы она наконец отстала. Хотя он подозревал, что это лишь затишье перед бурей: к его возвращению она наверняка придумает новый способ изводить его.

И что вот это — навсегда? Они с Лидией уже друг друга на дух не переносят, как выдержать еще лет восемнадцать воспитания ребенка? Леон подозревал, что на определенные перемены ему все же придется решиться.

Но это потом, все потом. Здесь, в окружении лесов, растянувшихся от неба до земли, он мог представить, что находится в другом мире, где его проблем просто не существует.

— Напомни мне еще раз, какой нам смысл тащиться туда, где убийца был десять лет назад, если вообще был? — полюбопытствовал Леон.

— Потому что окружение может определить то, как проявит себя природа серийного убийцы, — отозвалась Анна. — Проще говоря, само желание убивать — врожденное. Но очень многое может повлиять на него, заставить это желание утихнуть, чтобы проявиться позже, или, напротив, разбудить раньше.

— Странно слышать от тебя такое после того, как ты говорила, что детство не меняет убийц принципиально!

— А я и не о таких переменах говорю. Просто детство и юность становятся почвой для желания. Думаю, если бы была возможность заглянуть в детство Джека-потрошителя или Зодиака, там можно было бы найти немало любопытного.

— Ну да, у Холмса же нашли — фанатичных родителей и разрезанных на части зверюшек, — заметил Леон.

— Не только. О Холмсе говорили, что он до жути боялся смерти в раннем детстве. Его пугали похороны и сам вид покойников. Не знаю, правда это или нет, но если правда, то я не стала бы называть это страхом перед смертью.

— Чего же он тогда боялся? — удивился Леон.

— Самого себя. С этим страхом сталкиваются многие маньяки, наделенные остаточной способностью чувствовать, а у Холмса, судя по обилию жен, она была. Маленьким мальчиком он еще не понимал ту власть, которую смерть будет над ним иметь, но подсознательно чувствовал, что эта власть нерушима. Он бежал от нее, как от поводка, а она все равно его настигла.

Для Леона это было не так уж важно. По крайней мере, он не находил ни одной причины, по которой это должно было его волновать. Однако, когда он слушал голос Анны, спокойный, будто доносящийся откуда-то издалека, ему становилось не по себе.

— И как же она его настигла?

— Холмс, тогда еще Герман Маджетт, был очень умен для своих лет. А дети не слишком любят тех, кто откровенно умнее их. Это позже он научился очаровывать кого угодно, тогда ему было тяжело. Одноклассники, зная о его страхе перед покойниками, затащили его в один из кабинетов и толкнули на него скелет. Они хотели его испугать — и испугали, тут вопросов нет. Но рискну предположить, что именно в этот день он понял: в смерти нет ничего страшного. Теперь уже все проявления смерти зачаровывали его, и, думаю, эпоха со вскрытыми животными начала свой отсчет. Такому, как он, несложно было стать врачом, но точно не ради того, чтобы спасать людей.

Леон видел фотографии Генри Холмса. Он легко мог представить чернявого мальчишку, завороженно наблюдающего за похоронной процессией. Но ему всегда сложно было понять, как из детей вырастают не люди, а звери… И сложно убедить себя, что с ним этого не случилось.

— Если этот новый Холмс, которого мы ищем, прошел ту же дорогу, что и настоящий Холмс, хутор нам все равно ничем не поможет, — указал Леон. — Каким бы ни было развитие этого психопата, оно точно проходило не там, не в то лето.

— Как знать… Слушай, а ты в курсе, что в интернете есть такие простенькие сайты, на которых можно посмотреть погоду за любой день в истории метеонаблюдений?

Смена темы была настолько неожиданной, что Леон даже растерялся.

— Чего?

— Это вроде как игрушка. Вводи любую дату, нужный город — и пожалуйста, тебе покажут, что и как было в тот день. Хочешь — смотри, светило ли солнышко в день твоего рождения.

— Или с неба падали дохлые вороны, — хмыкнул Леон. — К чему это вообще?

— А к тому, что я посмотрела погоду в те недели, которые Илья и его команда провели на хуторе. За день до пожара прошел сильный дождь, все вокруг было мокрым. Я не говорю, что в таких условиях никак не мог вспыхнуть огонь — очень даже мог, все зависит от того, сколько горючих веществ натащили туда студентики. Но я видела фото пожарища в газетах — и там были одни угли. Для такого нужно очень, очень сильное пламя. А как оно загорелось в сыром лесу? И если оно и правда было таким, то почему не пострадали деревья?

— Ты считаешь, что это мог быть поджог? — поразился Леон. — Почему тогда его не расследовали?

— Я пока не хочу торопиться с выводами. Но если это был поджог в доме, где собрались дети богатых родителей, а умер всего один бедный, никому не нужный студент, понятно, почему его не расследовали. Вот зачем нам необходимо увидеть это место. Очень многое невозможно понять по рассказам и фотографиям.

Добраться до хутора оказалось даже сложнее, чем они ожидали. Дорога, которой много лет не пользовались, заросла, по ней теперь не каждая машина проехала бы. Им помогало лишь то, что морозы укрепили здешнюю грязь и не давали колесам увязнуть. Но ехать все равно приходилось раздражающе медленно, и к тому, что осталось от лесного домика, они добрались только к закату.

Определить, чем когда-то были эти угли, смогли бы немногие, по крайней мере, без подсказок. Огонь уничтожил все, под его влиянием рассыпалась даже каменная печь, Леон не представлял, что такое возможно. Земля прогорела так глубоко, что даже теперь, десять лет спустя, в центре пожарища не было ни одного деревца, ни травинки, ни намека на жизнь. Хутор напоминал скорее свалку, а не руины дома.

Хотя раньше здесь было неплохо. В том, что осталось, несложно было распознать удобную парковку, лавку, беседку, каменный мангал, да и домик вмещал немало гостей. Отдых тут проходил далеко не в наблюдениях за природой, студенты не просто отгородились от мира, они получили территорию, где не было никаких запретов.

И вот до чего их это довело.

Анна первой покинула машину, и Леон последовал за ней. У обоих были с собой перчатки — и резиновые, и матерчатые, с защитным покрытием. Хотя уберечься от грязи это вряд ли поможет: легкий пепел поднимался в воздух от прикосновения, оседал на одежде, на лице, так что, уезжая из леса, нужно было как-то привести себя в порядок. Но это все потом, сейчас важно было лишь пожарище.

Годы сделали свое дело: ветер и дожди разнесли пепел в разные стороны, кирпичи скрыла трава, уже сухая к зиме. Казалось, что смысла во всем этом нет. Леон разбирал завалы без особой надежды, просто потому, что они уже прилетели сюда, проделали огромный путь, и нужно было это как-то оправдать.

А вот Анна была искренне сосредоточена на деле. Она доставала что-то, очищала от грязи и сажи, относила в сторону и раскладывала на ровной площадке перед домом. Не понимая, что происходит, Леон отвлекся от собственных поисков и подошел к ней.

Предметы, заинтересовавшие ее, не были особенными: это были ручки, пружины, крупные болты, куски арматуры. То есть самый обычный мусор, который обычно оставлял после себя пожар, настолько бесполезный, что даже бродяги на него не зарились. Хотя откуда тут бродяги?

Но чем больше Анна работала, тем яснее он понимал, что именно ее насторожило. Всех этих мелочей здесь было слишком много! Леон видел фотографии дома, видел его планировку. Даже после восстановления деревянная хата не нуждалась в таком количестве фурнитуры. Что, здесь все было с ручками, крючками, на пружинах? Нет, обычный дом!

— Не понимаю… — нахмурился Леон.

— Вот и я не совсем, но это определенно не фрагменты детской кроватки. Ты на это посмотри!

Раскопав сажу и землю, она подняла два одинаковых металлических кола, опасно заостренных и далеко не безобидных даже после того, как их потрепала ржавчина. Анна отнесла их к остальным своим находкам и остановилась рядом с Леоном.

— Все это не нужно просто так, — указала она. — А знаешь, для чего нужно?

— Для чего же?

— Для тайных люков, сдвигающихся дверей и выскакивающих из стены ловушек.

— Как в отеле Холмса? — догадался Леон.

— Не один в один, потому что, глядя на этот хлам, я не берусь сказать, что именно из него собирали. Но что-то общее во всем этом есть.

— Да ну, не может быть… Наверняка есть другое объяснение, просто мы его не видим!

— Здесь погиб человек, — тихо напомнила Анна.

— Ты что, считаешь, что они для этого и пустили Максима в свою компанию? Чтобы получить жертву, за которую некому вступиться?

— Я не знаю… Может быть.

— Но это же было десять лет назад! Даже больше… Получается, нашему убийце, если он был с ними, среди них, тогда не было двадцати!

— И что? Это не младенческий возраст, в двадцать лет можно достичь многого, и не только хорошего.

— Но ведь Илья упоминал этого Макса как живого!

— Мы не знаем, что именно он имел в виду. То, что Максим Кавелин погиб здесь, — факт.

Леон не мог поверить в это, просто не мог. Он никогда не считал студентов невинными детишками — куда там! Но он не верил, что они создавали тут машины пыток, которые потом использовали на собственном однокурснике. В этом было что-то слишком глобальное, по-человечески неправильное.

— Нам нужно нечто большее, чем пара ржавых пружин, чтобы сделать выводы, — упрямо заявил он.

Анна могла бы разозлиться на него — Лидия бы точно разозлилась! Хотя Лидия, если задуматься, сюда бы и не потащилась.

А Анна просто вернулась к работе. В лесу уже сгущались сумерки, но ее это не смущало, как и холод. Она установила рядом с пожарищем фонарь, который они привезли с собой, и продолжила раскапывать слои сажи.

Леон помогал ей, потому что ему нечего было делать и это позволяло согреться. Он не ожидал ничего найти, но именно он и нашел. Странный вытянутый предмет на ощупь напоминал сухую ветку, он затерялся в грязи, и кто-то другой на месте Леона не заметил бы его, не понял, что это.

Он не обладал знаниями Димы, когда речь заходила о медицине, но и ему хватило опыта, чтобы распознать бедренную кость. А точнее, ее обломок, но и этого хватило, чтобы не сомневаться: кость человеческая.

— Аня… по-моему, я нашел кое-что поважнее пружинок.

Она подошла к нему, осмотрела осколок кости и тихо выругалась. Теперь они работали на этом участке вдвоем.

— Ничего не понимаю, — признал Леон. — В газетах вроде писали, что тело Максима передали родителям, оно не осталось здесь!

— Да, его останки извлекли, когда потушили пожар. О других погибших заявлено не было, о пропавших без вести — тоже.

И все-таки кто-то навсегда остался среди углей, потому что они находили все больше костей. До полного скелета тут было далеко, но Леон и не надеялся его найти. Погода и дикие животные сделали свое дело, десяти лет было более чем достаточно, чтобы уничтожить львиную долю улик. Лес уже погрузился в ночную темноту, когда они наконец прекратили работу, собрав больше двадцати костяных осколков.

— Что думаешь? — спросил Леон. Ему самому было тошно от всего этого.

— Думаю, что это была женщина.

— Но все женщины, которые приехали сюда, вернулись живыми!

— Это те, о которых было известно, — указала Анна. — Хутор — это не отель, где постояльцы регистрируются при въезде. За этот домик заплатили, взяли ключ — и все. Никто не скажет тебе, сколько человек здесь было.

— Бред какой-то… Что, вызываем полицию?

Анна ненадолго задумалась, потом покачала головой:

— Нет, не стоит.

— Ты серьезно?!

— Вполне. Если мы расскажем об этом полиции, поднимется шум, и убийца узнает обо всем. Пока же у нас есть преимущество: мы сузили список подозреваемых до тех, кто был в этом домике.

— Только мы не знаем, кто тут был!

— Но можем узнать. Поэтому вот ей, — Анна кивнула на кости, — придется подождать. Она ждала десять лет, несколько дней или даже недель ничего не изменят. Но тишина и молчание помогут нам найти убийцу, вот что важно! Ее убийцу в том числе.

Эта затея не слишком нравилась Леону. Погибшая девушка, кем бы она ни была, заслужила достойную могилу, от ее тела и так немного осталось. К тому же, если они бросят тут кости и их найдет кто-то другой, на месте пожара обнаружат их отпечатки, и они превратятся в подозреваемых — не слишком приятный исход!

И все же в главном Анна была права: они должны были думать о будущем, а не о прошлом.

— Что ты предлагаешь? — спросил Леон.

— Для начала нам нужно узнать, кому принадлежал этот хутор, кто занимался его восстановлением. Затем — уточнить полный список гостей этой вечеринки. Хорошо бы еще проверить всех девушек, пропавших без вести в тот период, но, боюсь, тут у нас вряд ли что-то выйдет, ведь мы даже не знаем, откуда она. Но это все равно огромный шаг вперед, Леон. Я давно подозревала, что он не новичок, Сергей Увашев был далеко не первой его жертвой. Теперь у нас хватает оснований полагать, что он охотится больше десяти лет. Это и так продлилось слишком долго, ты не находишь? Ну а о том, что мы нашли здесь, мир все равно узнает, просто позже. Завтра мы с тобой вернемся в Москву.

* * *

Это была непростая поездка, странная, выматывающая. И не только из-за того, что они нашли, хотя лесной домик вместо ответов подкинул им новые вопросы. Нет, гораздо важнее для Анны были сомнения: а правильно ли она поступила, позволив Леону сопровождать ее?

Она всегда ценила его силу, и она нуждалась в его поддержке: он обладал навыками и инстинктами, которых у нее не было, и они неплохо дополняли друг друга. Только с его помощью она могла противостоять таким противникам, как новое воплощение Холмса, напрямую. Но в то же время она видела, что природу не обманешь. Леону повезло, что он выжил, теперь ему нужен был покой, однако мирный отдых был для него настолько противоестественен, что удержать его в постели не смог бы никто.

Поэтому во время обратного полета она пыталась понять, правильно ли поступила и что должна сделать дальше. Поберечь его? Но это его унизит. Закончить все? Нельзя, когда они так близко! Теперь они были обязаны не только перед теми, кто уже погиб в Москве, но и перед неизвестной девушкой, которую не просто убили, ее забыли, вычеркнули из мира живых, словно и не было ее никогда. И вряд ли она единственная…

Да еще эта история с Димой и Лидией — с ней что делать? Анна не могла скрывать все это от Леона, но не могла и сказать ему. Ей казалось, что ее просто швырнули в водоворот человеческих отношений, о которых она почти ничего не знала. Она разбиралась в убийцах и других преступниках, не в этих подковерных интригах!

Она боялась, что Леон будет задавать ей вопросы, догадается о чем-то: он, пожалуй, был единственным человеком в мире, который научился угадывать ее мысли и чувства. Но тут его ранение неожиданно сработало на нее: обратный перелет утомил Леона еще больше, ведь между двумя рейсами он толком не отдыхал. Он всю дорогу или спал, или молча смотрел в окно, и она чувствовала, что ему плохо. Это задевало ее больше, чем она ожидала.

Она ведь не зря много лет избегала связей с людьми! Это такая слабость… Может, прав был Дима, считая, что им нельзя встречаться? Она все равно ничего толкового не даст Леону, только ослабит себя и его.

В аэропорту они расстались. Леон и сам признавал, что долго на ногах не продержится, только не в таком состоянии. Для него наверняка было унизительно чувствовать себя настолько слабым, и он торопил время, ожидая, когда все это закончится и его тело снова станет ловким и сильным. Пока же Анна проводила его до такси и не двигалась с места, пока машина не скрылась за поворотом.

Ей было одиноко, потому что в глубине души она уже знала: ей предстоит найти способ навсегда прекратить общение с ним.

Но эта задача была посложнее даже, чем расследование, и пока Анна решила сосредоточиться на результатах поездки. Она и не надеялась узнать, кем была несчастная девушка: они плотно упаковали найденные кости в пластик и оставили на хуторе, чтобы позже, когда все закончится, привести туда полицию и организовать достойные похороны. Забрать кости с собой на экспертизу было бы нереально, а на Алтае у Анны не было нужных связей.

Поэтому девушке предстояло остаться неизвестной, имя Максима Кавелина давало больше зацепок. О нем ли упомянул Илья? А если о нем, то почему он говорил так, будто Максим жив? Теперь Анне нужно было узнать все, что можно, о сгоревшем десять лет назад студенте.

Она терпеть не могла такси — они внушали ей чувство угрозы. Поэтому она перед полетом оставила свою машину на стоянке аэропорта и теперь могла забрать ее. План Анны был нехитрым: поехать домой, поискать информацию о Максиме самой, попросить о помощи старых знакомых. Она не думала, что может быть иначе, ей казалось, что все под контролем. Но, уже приближаясь к своему дому, она привычно проверила камеры наблюдения, и они показали, что у ворот стоит машина, которой там быть не должно.

Это было настолько странно, что Анна остановилась на обочине шоссе, не сворачивая на лесную дорогу. У нее все еще был шанс проехать мимо, не встречаться с незваными гостями, и сейчас ей предстояло решить, нужно ли это.

Ее дом был ее крепостью — в самом прямом смысле. После столкновения со смертью, скитаясь по приютам и больницам, Анна долгое время не могла спать спокойно. Она не доверяла взрослым, которые клялись, что защитят ее — один раз они уже подвели ее. Она боялась собственного сна, потому что ей казалось: однажды она откроет глаза, и окажется, что мирная жизнь ей просто приснилась, а на самом деле она все еще связана, она в том заброшенном здании, она не сумела сбежать — и сейчас монстр разорвет ее на части, как уже поступил с ее мамой.

Она запуталась, и ей казалось, что спасения нет нигде, да и не будет уже. Но с возрастом она поняла, что все не так уж безнадежно. Раз она никому не может доверять, ей нужно научиться контролировать все самой, только и всего. Приняв решение один раз, она больше не сомневалась в нем и разрабатывала новые пути управлять своей жизнью.

Дом был лучшей наградой за ее труды, именно таким, как она хотела, только там она впервые спала спокойно и проснулась без слез. Но это не значит, что она расслабилась. Подземный бункер был прекрасен не только тем, что он охранял ее, Анна могла следить за ним издалека, а при необходимости подготовила для себя пару путей к отступлению.

Вот и теперь она, пусть и пораженная неожиданным вторжением, не спешила с выводами. Анна через планшет просматривала изображения со всех камер, установленных и на участке, и в верхнем доме-обманке, и в бункере. Первой хорошей новостью было уже то, что они все еще работали.

Вторжение в ее дом не было похоже на ловушку, ну никак. До бункера вообще не добрались, да и в дом-обманку никто не входил, дверь оставалась запертой. Похоже, к ее дому приехала всего одна машина, а в ней — один человек, которого Анна прекрасно знала. Это тоже было рискованно, но после недолгих колебаний она все-таки свернула на лесную дорогу. Встреча могла стать важной для нее.

Когда ее автомобиль приблизился к забору, Полина Увашева вышла из машины, но осталась у дверцы, дожидаясь хозяйку дома. Анна припарковалась у дороги и направилась к гостье с таким видом, словно ничего необычного в этой встрече не было. Подумаешь, старые подруги пересеклись!

Полина выглядела плохо: бледная, замученная, с темными кругами под глазами, лучше любых слов говорящими о бессонных ночах. Но это не значит, что она сломалась, напротив, ее глаза горели решимостью, на которую не каждый способен.

— Давно ждете? — поинтересовалась Анна.

— Не слишком. Я знала, во сколько пребывает ваш рейс, прикинула, когда вы доберетесь сюда. Вы путешествуете под своим именем.

— Да уж, прокол с моей стороны…

— Учтите на будущее, — пожала плечами Полина. — Вам повезло, что я не хочу вас убить.

Тут она явно переоценивала свои возможности, но говорить об этом Анна не стала. Она спросила:

— Кстати об убийствах, вы не находите, что сейчас вам опасно путешествовать без охраны?

— Моя охрана близко, в придорожном кафе. Мне нужно было поговорить с вами наедине.

— Я знаю то кафе, оно не слишком близко. Они не доберутся сюда за секунду, а ровно столько и нужно, чтобы вас убить.

— Кто же меня убьет? Вы?

— Вы знаете кто.

— У моих людей все под контролем, — заверила ее Полина. — Это, заметьте, те же люди, что отыскали ваш дом.

Сомнительное достижение. Анна давно уже подозревала, что стала слишком заметной из-за всех этих расследований, частых визитов Леона и Дмитрия… сюда даже Лидия наведывалась! С этим нужно будет что-нибудь сделать, но позже, пока все внимание Анны было сосредоточено на собеседнице. Было в глазах Полины нечто такое, что одновременно пугало и завораживало ее.

— Так зачем вы здесь? — полюбопытствовала Анна.

— Странно видеть, что вы не возмущены.

— Возмущение — такое сомнительное занятие. Посмотрите на эти сосны! — Она обвела рукой лес вокруг своего дома. — Они не любят, когда понапрасну сотрясают воздух, так не будем же их беспокоить. Зайдете?

— Да, так будет лучше.

Дом-обманка никогда не был предназначен для жизни. Этот архитектурный уродец нравился Анне лишь тем, что отлично отвлекал внимание от ее главного убежища. В то же время внутри было все, что нужно, для встреч и переговоров.

Оказавшись там, Полина удивленно оглянулась по сторонам, потом усмехнулась:

— Что ж, похоже, моя победа была не такой очевидной, как мне казалось. Я бы ничего не добилась, пробравшись сюда, не так ли?

— Почему же ничего? — удивилась Анна. — Вы бы меня расстроили, а я не люблю расстраиваться.

На кухне, которая выглядела так, будто здесь прошла перестрелка, в шкафчиках хранились и чай, и кофе, и вся посуда. Анне было не впервой принимать гостей — правда, обычно они были желанными. Но она все равно вела себя так, будто они с Полиной договорились об этой встрече неделю назад, а потом каждый день созванивались.

Полина выглядела уставшей и печальной. Неожиданность ее визита, странный дом — все это могло лишь ненадолго вернуть ее к реальности. Мысли ее сейчас были далеко отсюда.

С ее стороны было очень опрометчиво расставаться с охраной, и Полина была слишком умна, чтобы не понимать этого. Но она все равно настояла, да еще и не позвала Анну в город, а дождалась ее здесь, где их точно не услышали бы посторонние. Все это наталкивало на определенные выводы.

Анне не пришлось задавать новых вопросов, Полина заговорила сама:

— Ренат пропал.

— Донауров? Тот самый, что помог вам организовать покушение на Илью?

— Покушение я отрицаю, но если бы за ним действительно стояла я, мне помог бы именно Ренат Донауров. А теперь его нет… Два дня назад он отправился на отдых и просто исчез. Полиция считает, что он сбежал, опасаясь обвинений в покушении на Закревского, но все, кто с ним знаком, понимают, что это бред. Ренат так не поступал, он был слишком гордым, чтобы тихо бежать, как крыса. Да и к чему ему организовывать побег от собственной охраны? Но его тело так и не нашли, следы нападения — тоже, поэтому полиция продолжает стоять на своем.

Началось! Внезапное исчезновение, никаких следов — все это было как раз в духе Холмса. А ведь Анна знала, что так будет!

— Я же предупреждала вас! — не сдержалась она. Путешествие утомило ее, и контролировать эмоции становилось все сложнее. — Неужели вы не передали ему?

— Передала — и, поверьте, ваше предупреждение я восприняла всерьез. Но, как видите, мы с ним оба остались… Каждый — по своим причинам. Ренат, как я говорила, был слишком горд, он никогда не убегал и верил, что справится с любым противником. Ну а я просто не могу сбежать.

Анна не была знакома с Ренатом Донауровым лично, но она знала такой тип людей. Умные, сильные и опытные, они обычно переживали столько бед, что закалялись, принимали бой, а не спасались бегством. Даже смерть для них была предпочтительнее, чем унижение! Хотя вряд ли Ренат собирался умирать. Скорее всего, после покушения на Закревского он был уверен, что за убийством его друга стоят зажравшиеся мажоры. А уж с ними он мог справиться!

Людям вроде Рената, несентиментальным, но честным даже в своей ненависти, было сложно представить, что где-то существуют чудовища вроде Генри Холмса и ему подобных.

— Как думаете, он мертв? — задумчиво спросила Полина. — Тела ведь действительно нет… Может, он еще жив, как Сергей после похищения?

— Вряд ли. Тот, кто это сделал, знает, что за ним тоже идет охота. Он не будет рисковать, оставляя своих жертв в живых. Сожалею.

— Я тоже… Я бы хотела, чтобы он остался жив. Это ведь я втянула его во все это!

— Думаю, это был его осознанный выбор, — покачала головой Анна. — Ну а вы что же? Неужели вы и после этого останетесь в Москве?

— Да… Теперь у меня даже больше причин для этого.

Гнев рвался наружу, и хотелось кричать, но пока Анна сдерживалась.

— Что это за причины?

— Главные теперь уже две — Сергей и Ренат. Еще и Ренат. Я рассказала ему обо всем, я привлекла его к этому. Тогда я была уверена, что с ним ничего не случится, но разве это меня оправдывает? Я не могу жить, зная, что урод, убивший их, разгуливает на свободе. Он не имеет права — и я не имею права. Вот и все. Думаю, он убил Рената первым, потому что считал его более опасным. Но это он зря… Ренат не хотел поймать его так, как я.

— Вы все еще хотите поймать его своими силами? После всего, что я вам сказала, и случившегося?

— Да, если получится. Но если нет, я готова помочь вам поймать его. Вы не справляетесь — и я не справляюсь. Возможно, вместе мы преуспеем.

— Вы не знаете, о чем говорите.

— Я все знаю.

В этот момент их взгляды снова встретились, и Анна наконец все поняла. Из них двоих заблуждалась действительно она. Полина Увашева признавала риск, догадывалась, какое будущее ее ждет. Она просто не боялась этого: ни боли, ни пыток, ни смерти.

Перед ней сидела красивая женщина, выглядящая гораздо моложе своих лет, хотя и истерзанная событиями последних дней, и признавала, что очень скоро для нее все может закончиться, принимая это с холодной отрешенностью. Полина не хотела умирать и уж точно не рвалась к этому. Но она готова была пожертвовать собой, если так будет нужно, причем готова не только осознанно, она приняла эту возможность всем своим существом, а на такое не каждый способен.

— Я не понимаю… — только и смогла прошептать Анна.

— Все очень просто.

Полина достала из строгой сумочки белую коробку и положила ее перед Анной. После этого гостья принялась пить чай, будто ничего особенного в их беседе и не было. Открыв коробку, Анна обнаружила смартфон с большим экраном. Вот только когда она его включила, на экране отобразилось не стандартное меню, а карта, на которой мигала красная точка. Не сразу, но Анна все-таки поняла, что эта точка указывает на ее дом.

— Понятнее не стало, — заметила она.

— После нашего с вами телефонного разговора я много думала, читала об этом Холмсе. Вы сказали, что нам нужно найти не его, а его «замок», «дворец» или что там у него… То место, где он уничтожает людей. Но этот тип умен, вряд ли он кого-то подпустит к своему убежищу. Зато мы знаем, что ему нужна я, и я достаточно ему насолила, чтобы меня не убивали на месте, а сделали мою смерть максимально мучительной. Он хочет притащить меня на свою территорию, это без вариантов. Поэтому я решилась вот на это.

Полина смотала с шеи изящный шелковый шарф, и Анна увидела большой белый квадрат лейкопластыря.

— Что это такое?

— Чип. Представляете? Я чипировала саму себя, как собаку — не думала, что до такого доживу! — невесело рассмеялась Полина. — Правда, этот чип особенный, он посложнее собачьих будет. Его не зря поместили именно в шею: благодаря этому он очень точно реагирует на мой пульс. При резком повышении пульса он выведет на смартфон предупреждение об опасности.

Больше она ничего не сказала, но Анна и так поняла систему. Если Полину решат похитить, она точно испугается — и смартфон сообщит об этом. А чип будет исправно посылать ее координаты, где бы она ни находилась. Как бы умен ни был убийца, вряд ли он готов к такому!

Вот только этот план был слишком бездушным, и Анна не могла его допустить. Она положила смартфон обратно в коробку и пододвинула ее к Полине.

— Вы рискуете своей жизнью. Я не буду в этом участвовать.

Но Полина к телефону не прикоснулась.

— И все же я прошу о помощи именно вас.

— Вы все еще под влиянием горя, — указала Анна. — Не думаю, что вы в полной мере понимаете, что вас ждет.

— Вы думаете, после исчезновения Рената я могу позволить себе наивность?

— Все мы верим, что бессмертны, и порой смерть разубеждает нас так быстро, что мы не успеваем удивиться.

— Анна, послушайте… Я ведь все равно это сделаю. Отказывая мне, вы не останавливаете меня. Вопрос только в том, сделаю я это с вашей помощью или попрошу кого-то другого. Я могу заплатить моим людям, чтобы они шли на сигнал в случае моего исчезновения. Но есть ли у меня какая-то гарантия, что они так поступят? Никакой, абсолютно! Скорее всего, они просто заберут деньги и свалят. Но вы — у вас есть личная заинтересованность, и вы будете искать меня, когда я пропаду.

Она сказала «когда», а не «если». Для Анны это много значило.

— Зачем вы это делаете? — спросила она.

— Потому что я не могу иначе.

— Это я уже слышала. Но что именно вы имеете в виду? Если сумеете мне объяснить, я, может, и помогу вам.

Полина не спешила с ответом. Она опустила голову, закрыла лицо руками, и в какой-то момент Анне показалось, что она плачет. Но нет, ее гостья просто собиралась с мыслями. Когда Полина снова посмотрела на свою собеседницу, ее взгляд был таким же ясным и решительным. Она полностью осознавала, что делает и что ее ждет, в этом сомнений нет.

— Анна, вы когда-нибудь любили?

— Это сложный вопрос.

— Нет, не сложный. То, что он для вас сложный, говорит лишь о том, что вам еще предстоит полюбить по-настоящему, пока вы только влюблялись. Есть разница! Поверьте мне, я знаю. Но понять эту разницу можно, лишь попробовав на вкус оба чувства. Я ведь тоже когда-то была наивной… Недолго. Я рано встретила Сережу. Сначала я, как и любая девочка, воспитанная на куклах и сказках, думала, что внешность — это не главное, все решает богатый внутренний мир, хотя принц, которого я ждала, был неизменно прекрасным. Потом жизнь меня потрепала, я повзрослела и почувствовала тот цинизм, которым отличаются все незрелые личности. Мол, я знаю мир, глубоких чувств в нем нет, есть только то, что покупается и продается. Нужно ловить удовольствия тела, искать мужчин покрасивее, тех, что хороши в постели, а потом расставаться с ними без сожалений. Я была настроена стать бизнес-леди, карьеристкой, а не домашней клушей. Но мы не выбираем, любить или нет. Все просто случается. Узнав, что такое настоящая любовь, я поняла, что она объединяет все, не бывает или-или.

Анна не перебивала ее, слушала внимательно, потому что слова Полины были для нее важнее, чем она готова была признать — по собственным причинам.

— Важно все, — продолжила Полина. — Нельзя любить только за внешность, всю жизнь в постели не проведешь. И тот самый хищник, которого ты обожала ночью, при свете дня окажется туповатым котиком, который гадит мимо лотка. Но нельзя и любить один лишь внутренний мир, позабыв обо всем остальном. «С лица воды не пить» — так, кажется, говорят? Нужно помнить, что эту мудрость придумали глубоко несчастные женщины, для которых секс был грехом. Так их воспитали. Но мы-то другие, мы — сегодняшние! Ничто не сравнится с простейшей и от этого неповторимой и чистой радостью смотреть на человека и любить его. Вот он просто есть — и тебе хорошо. Ему не обязательно быть писаным красавцем или нравиться всем. Он — твой, для тебя, тебя в нем ничто не раздражает и не бесит. Вот это и есть любовь, Анна. Понимание на всех уровнях. Я любила Сережу. Я просыпалась с ним — и была счастлива. Я говорила с ним — и он понимал меня. Я ложилась с ним в постель — и забывала обо всем. Вот как я жила! И с годами это не проходило. Мы полжизни провели вместе, а ничего не изменилось, пока его не отняли у меня. А теперь скажите мне: могу я после этого жить? Могу начать все сначала?

Анна знала правильный ответ, но просто не могла произнести его вслух, потому что это было бы слишком очевидной ложью.

— Я не знаю, — только и сумела сказать она.

— Думаю, уже знаете, но я все равно поясню. Я не могу! Я просыпалась со счастьем, а теперь буду просыпаться с горем. Я буду думать только о том, что было и было бы. Это страшная участь, Анна, осколки любви. Наверное, с ними можно жить, если твой человек оказался не твоим, если он ушел и бросил тебя. Ты живешь с порванной душой, но живешь же! Но что делать, если он умер такой чудовищной, мучительной смертью? Можно ли искать новое счастье, говорить о каком-то покое? Если он и есть, то только в знании, что подонок, сотворивший это, уничтожен.

— Ценой вашей жизни?

— Если нужно, — без тени сомнений ответила Полина. — Не поймите меня неправильно, я не хочу умирать. И я даю этот телефон вам, доверяю вам только с той надеждой, что вы меня спасете. Видите? Даже мы, смертники, уже мертвые внутри, все равно по-своему держимся за жизнь. Люди, которых интересуют только деньги, не помогут мне, но вы… Вы другая. Я сразу заподозрила это, а теперь вижу. Вы сможете.

— Я не хочу этой ответственности, — тихо сказала Анна.

— Мне жаль, что я вынуждена нагружать вас ею. Но я все равно это сделаю, меня никто не остановит. Если вы попытаетесь рассказать об этом полиции, я обойду и их! Уж будьте уверены. Я сделаю все, чтобы вывести вас или кого-то еще на этого ублюдка с его замком. Это все равно произойдет — датчик продолжит работать, даже если я буду мертва.

— Господи, Полина!

— Это возможно! — отрезала она. — Посмотрите на меня: я знаю, на что иду! Не на смерть, а на риск. Но вот еще что… Если я все-таки умру, не жалейте меня. Если бы я хотела спастись, я бы последовала вашему совету и уехала из России. Но моя главная задача — найти убежище этого подонка, все остальное вторично. Если он все же доберется до меня, как уже добрался до Рената, я хочу, чтобы хотя бы моя жертва не была напрасной, чтобы он заплатил за это, а мое тело было найдено и похоронено. Это моя единственная цель, моя мечта, моя религия, если угодно. Я своего добьюсь, потому что всегда добивалась. А теперь скажите, Анна… вы поможете мне?

Глава 11. Джулия Смайт

Анна выглядела абсолютно спокойной, расслабленной даже, будто ничего особенного не случилось. Но Леон слишком хорошо знал ее. То, что она каждые пару минут смотрела на белый смартфон, лежащий перед ней на столе, словно ожидала звонка, говорило ему о многом.

Ему катастрофически не нравился план Полины Увашевой, но он не решался обвинить Анну в том, что она согласилась помогать ей. Потому что он и сам не видел другого выхода: нет ни одного законного способа заставить Полину не делать этого, взять ее под стражу. Даже если бы они нашли причину посадить ее под замок, сколько бы это продлилось? Убийца никуда не спешил, он бы дождался, пока Полину выпустят. И раз она не хотела бежать и спасаться по доброй воле, как они могли решать что-то за нее?

Поэтому Анна поступила правильно. С этим смартфоном у них появлялся хоть какой-то шанс спасти Полину и поймать убийцу! Правда, пока он не спешил показываться. Прошло несколько дней с тех пор, как Полина отдала смартфон, она жила обычной жизнью, не сидела дома, однако никто и не собирался на нее нападать.

Но это ничего, они продолжали расследование и без нее.

— Девушки нет, — с сожалением признал Леон. — То есть будто и не было никогда. Если бы я сам не видел те кости, я бы решил, что мы ничего не находили!

Ему до сих пор было неловко из-за того, что он так откровенно показал свою слабость во время путешествия. Теперь ему хотелось это исправить, и он, едва отдохнув, приступил к работе.

Он прекрасно помнил, как искал пропавших девушек в деле Джека-потрошителя, и сейчас хотел пойти тем же путем. Вот только результата не было, они ничего не знали о той девушке… они даже предполагали, что это девушка, а не молодой парень. Ни возраста, ни города… чего можно добиться с такими вводными?

Правильно, ничего. Именно это он и получил.

В год пожара на лесном хуторе в городах и поселках рядом с ним никто не пропадал. В других городах — да, пропадали, десятками, сотнями, тысячами. Это печальная жатва каждого года. Как можно найти в стране, которая площадью может тягаться с Плутоном, одного-единственного человека? А что, если девушка еще и не из России была? Нет, тупик.

— С фирмой, которая занималась хутором, все ненамного лучше, — вздохнула Анна. — У нас тут змея, кусающая собственный хвост.

— В смысле?

— В смысле, замкнулся круг, вот в каком смысле! Этот псих, кем бы он ни был, так похож на Холмса, что мне становится не по себе. Еще чуть-чуть, и я в реинкарнацию поверю!

Компания, занимавшаяся восстановлением хутора, была чуть ли не однодневкой. Ее зарегистрировали зимой, весной она занималась ремонтом полусгнившего домика, летом туда приехали студенты — первые и единственные гости. Все! После пожара выяснилось, что на лесной домик была оформлена очень грамотная страховка, и компания в проигрыше не осталась. После того случая она ничем больше не занималась и была ликвидирована уже осенью.

— Мошенничество со страховкой — типичнейшее поведение Холмса, — поморщилась Анна. — Поначалу меня удивило: почему страховая компания, теряя такие деньги, не провела полноценное расследование? Ведь если бы оно было, кости бы наверняка нашли, да и всеми этими пружинами заинтересовались бы. Но потом я узнала, кто был директором той загадочной компании, и все стало на свои места.

— Кто же?

— Илья Закревский собственной персоной. Похоже, это был его первый бизнес-проект, причем, думаю, изначально с прицелом на махинацию. Он хотел впечатлить папочку — и впечатлил. Его отец ездил туда и до, и после пожара, сохранились записи об этом. Думаю, именно Закревский-старший надавил на страховую, и им проще было тихонько все выплатить и не нарываться.

Вот, значит, что она имела в виду под замкнутым кругом… Перед ними снова было имя Ильи Закревского — того самого, который теперь лежал в больнице и никому уже ничего не смог бы рассказать. Полина Увашева, рвущаяся к справедливости и мести, вряд ли подозревала, какого ценного свидетеля она их лишила!

— А был в той компании кто-нибудь из нынешней тусовки Закревского? — поинтересовался Леон.

— Да мне и самой этого хотелось бы, но нет. Покойный Максим Кавелин в число владельцев фирмы тоже не входил.

— Любопытно, но его история на этом все равно не заканчивается.

Он видел, что она расстроена тем, что ниточка с компанией ни к чему не привела, а точнее, снова привела к Илье. Но отчаиваться было рано, Леон тоже пришел не с пустыми руками: он не ограничился поисками неизвестной девушки, и ему повезло.

Он положил на столик перед ней фотографию. В такое время зал ресторана оставался полупустым, немногочисленные гости собирались в основном у окон, и им, устроившимся в дальнем уголке, никто не мешал.

Фотография была старой, сделанной еще в те времена, когда снимки сразу же распечатывали, потому что пленку друзьям не покажешь. На ней был запечатлен мальчишка лет четырнадцати, тощий, неуклюжий, как многие подростки, и не очень-то приветливый. Он щурился от солнца, прикрывал лицо рукой, и из-за этого, да еще из-за качества фото, его сложно было рассмотреть.

— Максим? — догадалась Анна.

— Он самый.

— Где ты взял этот снимок?

— В школе, в которой он учился. У них там есть нечто вроде Доски почета чуть ли не со дня основания. Туда вешают фото отличившихся учеников и преподавателей. Если учитывать, что со временем все это дело мнется и выцветает, сомнительная идея, но не мне их судить.

— Чем же отличился Максим, раз оказался на доске? Кроме того, что достаточно рано умер и таким образом могли почтить его память.

— Не его случай, — возразил Леон. — Если я правильно понял, когда его наградили, ему было именно столько лет, сколько на этом снимке. Он был отличником — преуспевал во всем, звездный ученик, никто не удивился, когда он без какого-либо блата поступил в МГИМО.

Он не стал говорить, на кого Максим этим похож. Анна понимала это получше, чем Леон.

— Но это еще не все занимательные факты о нашем загадочном Максе, — продолжил Леон. — Его отец был очень уважаемым врачом, хирургом. Мать — архитектором, хотя и не слишком примечательным. И что это означает? Ты понимаешь?

— Что в доме была соответствующая литература, а родители могли кое-чему его обучить, — кивнула Анна. — Да, это любопытное сочетание знаний.

— Медицина, архитектура, наверняка инженерное дело… плюс его способность заводить нужные связи, которая стала очевидной в МГИМО. Похоже, мы не так поняли то, что произошло с ним в лесном доме.

Они были уверены, что ту поездку срежиссировал убийца, чтобы избавиться от Максима на забаву своим друзьям. Но что, если именно Макс это придумал? Что, если ему хотелось исчезнуть как Максиму Кавелину — и стать кем-то совершенно другим? Новым человеком, без прошлого, без связей…

— Генри Холмс поступил точно так же, — заметила Анна. — Он перестал быть Маджеттом не потому, что ему имя не нравилось, а потому, что к тому моменту на него смотрели с подозрением. Как Герман Маджетт он уже засветился в нескольких маленьких городках. На него косились как на мошенника — и на предполагаемого убийцу маленьких детей.

— Он еще и детей убивал? Просто замечательно! Я только одного не пойму… Если вся эта афера с хутором была устроена ради условного перерождения Максима, то откуда там мертвая девушка?

— Думаю, из-за того, что мы изначально приписывали Кавелину — она была развлечением. Холмс убивал разных людей, особенно если это было ему выгодно. Но истинное удовольствие ему доставляли смерти женщин и детей.

— Прелесть, а не человек…

Сложно было сказать, что на самом деле произошло в лесном доме: они слишком мало знали, да и список гостей был странным. Почти все студенты, которые были там, давно жили за границей. Они словно бежали от своего друга Ильи! А из его нынешней тусовки никто не был свидетелем тех мрачных событий.

— Холмс любил женщин, — тихо сказала Анна, бросая очередной взгляд на белый смартфон. — Но любил так, как любят еду или развлечения, а не живое существо. Он был многоженцем — в те времена это была отдельная статья. Ради этих браков он рисковал, но ничего не мог с собой поделать. Его тянуло к женщинам, но далеко не каждая из них согласилась бы переспать с ним, если речи не шло о браке.

— Проститутки бы согласились, — отметил Леон. — Или в свободолюбивой Америке их не было?

— В свободолюбивой Америке их как раз хватало, хоть контейнерами грузи. Но проститутки всегда воспринимались как специфический вид женщин. Кого-то к ним тянуло — того же Джека-потрошителя, который их наказывал. Но Холмс не наказывал никого, ему просто хотелось секса с женщиной достаточно высокого уровня. Не аристократкой, конечно, однако уважаемой, обычной. Сначала он просто уходил от женщин, которые ему надоедали, потом нашел более кардинальный метод. Например, когда он открыл отель, он ловко манипулировал своими сотрудницами, использовал для получения страховки. Одну из них, Джулию Смайт, и вовсе увел от мужа.

— А муж не додумался ему за это челюсть сломать?

— Мужья бывают разные, — усмехнулась Анна. — Супруги Смайт оба работали в отеле, для них Холмс был нанимателем, человеком другого сорта. Всегда существовали люди, которые пресмыкаются перед богатством, считая, что оно поднимает своих обладателей над толпой. Возможно, мистер Смайт был из их числа, а может, просто не ценил свою семью. Узнав, что Джулия ему изменяет, он собрался и уехал, бросив в отеле и ее, и их общую двенадцатилетнюю дочь Перл. Как ты можешь догадаться, обе из этого отеля уже не вышли. Нет, Холмс не убил их сразу. Некоторое время он поддерживал иллюзии Джулии, она жила с ним и работала на него. Но под Рождество она ему надоела — возможно, в свете приближающегося праздника она захотела настоящей любви, которую Холмс не мог ей дать. Она и Перл просто исчезли. В то время он всем твердил, что Джулия уехала к родственникам. Компьютеров, понятное дело, не было, страна большая… В общем, ему поверили. Лишь несколько лет спустя, после ареста, Холмс признался, что убил Джулию и сделал очередной скелет на продажу. Такая вот цена за надежду на новую жизнь…

Слушая ее, Леон невольно думал о той девушке, кости которой теперь ждали захоронения на хуторе. Она, возможно, тоже приехала туда добровольно. Богатые молодые мужчины, все свободные — для многих это мечта. Ей казалось, что это ее звездный шанс, вряд ли она могла предположить, что ее ждет на самом деле. Никто бы не смог! Но, судя по тому, что кости были разделены, и вряд ли пожаром, ее участь была не из легких.

— Как вообще можно повестись на уговоры убийцы! — поморщился он.

— У него на лбу не написано «Убийца», если что. Серийные убийцы ни внешне, ни в общении не отличаются от обычных людей — за редким исключением. Они приспосабливаются, мимикрируют, учатся жить в обществе, даже если не понимают его. А некоторые и вовсе дьявольски обаятельны. Скорее всего, первый муж Джулии Смайт был типичным американским работягой: немногословный, грубоватый, любит выпить. Самый большой комплимент от него — это шлепок по заднице. Она прожила с ним больше двенадцати лет, а потом встретила Холмса: улыбчивого, обаятельного, умеющего говорить красиво. Даже в наши дни женщины на такое ведутся. А теперь вспомни, что Холмс был первым серийным убийцей в Америке. Первым! Для его современников, включая Джулию, убийца — это злобный грабитель банка, который открывает огонь по полиции и заложникам. А Холмс, элегантный, не таскающий с собой пистолет… ну какой он убийца? И зачем ему убивать Джулию, если у нее нет денег? Картину ты понял.

Прошло больше ста лет, серийные убийцы получили печальную известность, но, судя по судьбе девушки в лесном доме, многие вещи остались неизменными.

Теперь, когда они столько знали о Максиме Кавелине, он все больше подходил на роль Макса, упомянутого Ильей Эдику. Он не погиб там, он стал кем-то другим…

— Ты знаешь, я сомневаюсь, что он все-таки наш убийца, — признал Леон. — Что он даже может им быть! Ему же сейчас тридцать один год…

— Напоминаю: Холмсу было тридцать четыре. А теперь сделай поправку на время, учти все доступные информационные ресурсы, и тогда ты увидишь, что Кавелин даже задержался в развитии по сравнению с Холмсом. Я не говорю, что он работает один. Я даже не говорю, что убийца — это именно он, без вариантов. Но это может быть он, а значит, нам нужно допустить, что он пережил тот пожар, и попытаться понять, кем он стал.

— Тут у меня как раз есть одна идейка! Думаешь, я зря лишил школьную Доску почета центрального украшения? Посмотри на него — и скажи мне, на кого он похож.

Анна присмотрелась к фотографии внимательней. Леон ничего не подсказывал ей, он терпеливо ждал. Он никогда в ней не сомневался, поэтому и теперь верил, что она догадается сама.

Да, на снимке он был почти ребенком. Но при должном воображении можно было прикинуть, каким он мог вырасти, дорисовать нужные черты, сравнить его с тусовкой Ильи Закревского, которую они видели в ночном клубе.

И вот тогда становилось понятно, что этот мальчишка похож на Матвея Рябцева — актера, который на первый взгляд казался совершенно лишним в компании «золотых мальчиков».

* * *

К тому, что Леон неуправляем, она почти привыкла. Не научилась принимать его таким, какой он есть, — этого еще не хватало! Просто если раньше Лидии хотелось оставить его при себе, как самого выгодного мужа, то теперь ее планы сводились лишь к тому, чтобы ужалить его побольнее, отомстить ему за все, что он сделал и не сделал, и только потом бросить его.

Обычно в этом ей помогал Дмитрий, который, правда, не знал, что последним пунктом этого плана в любом случае станет развод. А теперь и он исчез! Вот что задевало Лидию больше всего.

Она прекрасно знала, что старший из братьев Аграновских влюблен в нее. Младший, зараза, сначала был увлечен ею, а теперь вот соскочил. Но Дмитрий — совсем другая история, он всегда тянулся к ней гораздо больше, чем Леон! Он не мог отвернуться от нее, не должен был…

Но вот — сюрприз. Жизнь непредсказуема. С недавних пор он не брал трубку и не отвечал на ее сообщения. И это при том, что Леон мог по нескольку ночей шататься непонятно где, приходить полуживым и заваливаться спать, не отвечая на ее вопросы! А внутри ее по-прежнему рос ребенок, которого Лидия считала гарантией кое-каких прав.

Она не собиралась отступать. Она и раньше была не из тех, кто отказывается от своих желаний, а ведь теперь она стала матерью! Любая ее борьба — это уже не эгоизм, а священный поход на благо малыша, вот так-то!

Поэтому она снова явилась в гости к Дмитрию — без сомнений и зазрений совести.

— Что-то ты к нам зачастила, — с натянутой улыбкой заметила Мила. — У тебя все в порядке?

Нет, у нее было не все в порядке! Но говорить об этом Миле Лидия не собиралась, они друг друга едва переносили. Не удивительно, что Дима изменил этой жирной клуше, странно, что он тянул так долго!

— Все хорошо, — соврала Лидия. — Просто я очень волнуюсь, это мой первый ребенок, а я уже не девочка…

— Глупостей не говори, ты еще достаточно молода, чтобы ни о чем не беспокоиться.

— Раньше таких называли старородящими!

— А еще раньше женщин сжигали на кострах, считая их ведьмами, — заметила Мила. — Это и называется развитием: мы уходим от веры в глупости. У тебя все в порядке, это я тебе как врач говорю.

Как будто кто-то интересовался ее мнением!

— Спасибо, — кивнула Лидия. — Мне нужно поговорить с ним о Леоне…

— Опять?

— Это важно, правда…

Она сделала вид, что собирается расплакаться, и это сработало: Мила мгновенно смягчилась.

— Да я ведь тебя не гоню, что ты, в самом деле! Подожди чуть-чуть, Дима скоро вернется.

Если бы Мила позвонила ему и предупредила, кто его ждет, он бы, скорее всего, уже купил билет в один конец в Уругвай. А то, что Дима действительно пришел минут через двадцать, лишь доказывало, что его жена ни о чем сообщать не стала — то ли из мстительности, то ли из женской солидарности.

Лидия не стала встречать его в коридоре, она дождалась его на кухне. Ей хотелось встретиться с ним наедине, без Милы, увидеть его глаза, понять, что он думает…

Первый результат был не таким уж плохим. Дмитрий разозлился на нее из-за этого визита, тут не поспоришь. Но он все равно любил ее! Она видела это, чувствовала кожей, улавливала так, как умеют только женщины.

У нее все еще была эта власть, а значит, ее победа вполне возможна.

— Опять? — устало спросил Дмитрий, садясь напротив нее.

Он не смотрел ей в глаза и казался скорее печальным, чем злым.

— Как же иначе, если ты ничего не сделал? Он опять с ней!

— Думаю, с ней и будет.

— Что?! — От возмущения Лидия даже повысила голос.

— Тихо ты!

— Я этого не допущу! Ты этого не допустишь!

— Там все запутано.

— Ничего не запутано, убери от него эту дворнягу, и он снова будет моим!

— Убрать ее будет не так просто. Лида, она знает про ребенка.

— В смысле? — смутилась Лидия. — Знает, что я беременна? Так это не секрет, я хочу, чтобы она знала!

— Она знает, от кого ты беременна.

А вот это уже было неожиданно. Шокирующе! Лидия считала этого ребенка своим оружием, своей личной магией. То, что Анна Солари знает правду, казалось ей чуть ли не нарушением закона природы. Невозможно!

— Откуда она может знать?

— Догадалась, — сдавленно произнес Дмитрий.

Но именно в этой неловкости Лидия и уловила истинный ответ.

— Ты что, рассказал ей?!

— Не специально! Она обманула меня, обвела вокруг пальца… Какая разница, как это произошло? Главное, она знает.

Разница на самом-то деле была. Лидия поверить не могла, что он так подвел ее! Она же доверяла ему… Потому что считала его своей собственностью, но разве это важно? А теперь по вине ее единственного союзника все рухнуло!

— Боже мой, — прошептала Лидия. Ей сейчас нужно было выглядеть несчастной, чтобы он осознал свою вину. — А Леон? Он знает?

— Не думаю. Анна считает, что я должен рассказать ему.

— Да она издевается!

— Вряд ли. Если посмотреть на ситуацию отвлеченно, она делает мне одолжение.

— А не надо ни на что смотреть отвлеченно! Это моя жизнь, понимаешь? Не одолжение тебе, а разрушение моей жизни!

— Не утрируй…

— Я беременна! — напомнила Лидия. — Ты серьезно думаешь, что в такой ситуации я могу хоть к чему-то отнестись легко, мол, так и надо?

— Мы что-нибудь придумаем…

— Уж надеюсь!

Перед ним она хотела быть беспомощной жертвой, брошенной женой и несчастной матерью, чтобы он не расслаблялся. На самом деле Лидия больше не верила ему, только не после этого прокола с Анной.

Теперь ей было еще важнее удержать Леона, чтобы показать этой стерве ее место. Лидия никому не собиралась уступать, а уж тем более Анне Солари!

Осталось только придумать, как сохранить семью, которая давно уже была ей не нужна, без ребенка.

* * *

Жизнь потеряла вкус, и цвет, и запах. Теперь она была похожа на немое кино: вроде бы картинка та же, но все какое-то неестественное, утрированное. То ли ускоренное, то ли замедленное. И во всем этом Полина была лишь персонажем.

Наблюдая за ней со стороны, можно было решить, что она уже оправилась после смерти мужа и для нее все стало прежним. Она приезжала в офис, уверенно вела дела фирмы, встречалась с партнерами, обедала в ресторане, ездила на фитнес. Она была типичной бизнес-леди, богатой вдовой, которая лишь выжидает положенный срок траура, чтобы завести себе молоденького любовника.

У них, наблюдающих со стороны, не было ни шанса понять, что она теперь ничего не чувствует. Совсем! Она пережидала день за днем, как живой мертвец. Она так привыкла в своему графику, что теперь ей было несложно придерживаться его. Точно так же старое цирковое животное заучивает трюки, которые потом повторяет до самой смерти, даже когда его отправили на покой в какой-нибудь провинциальный зверинец. Маленькая слепая лошадка пони все ходит и ходит по кругу…

Время не лечило ее, становилось только хуже. Она каждое утро просыпалась одна и думала о том, что так теперь будет всегда. И как глупо было со стороны Анны ожидать, что она смирится с этим, забудет и пойдет дальше! Нет Сергея — значит, ничего нет.

Хотя Анну Полина могла обвинить лишь в эмоциональной наивности. В остальном же она возлагала на эту девушку большие надежды. Если кто и справится с ее просьбой, то только она. Следовательница, которая вела дело Сергея, тоже была неплоха, но ей мешали шоры, которые она сама на себя навесила. Есть такие люди: природа дарит им то, о чем другие только мечтают, а они не решаются использовать весь свой потенциал, потому что «мало ли» и «как бы чего не вышло».

Но Анна Солари была другой, в ней Полина почувствовала нужную свободу, а свобода дает решимость. Девушка с янтарными глазами могла ей помочь. По крайней мере, на это Полина надеялась, потому что одна она уже не справлялась. Тело Рената так и не нашли… Как странно: мысль о том, что ее труп тоже никогда не обнаружат, пугала Полину больше, чем сама смерть. Она ведь должна покоиться рядом с Сергеем, иначе — никак!

— Полина Семеновна, вас проводить? — спросил охранник.

— Коля, ты с ума сошел? — вздохнула Полина. — Там же одни эти розовопудровые девочки, вы со своими громилами их всех распугаете! Стойте по периметру, смотрите за всеми, кто входит в здание, этого будет достаточно.

— Как скажете.

Она не изменила ни одну из своих привычек, чтобы убийца решил, что она расслабилась. Вот и теперь она приехала на массаж в знакомый СПА-салон. Место было тихое, все еще дышащее новизной, хотя с открытия прошел уже год, исключительно женское, и за это Полина тоже его ценила. Сережа ее часто ревновал, и она старалась не мучить его этим.

Ей уже не хотелось массажа. Ее тело словно онемело, оно было не способно ощущать удовольствие точно так же, как разум. Но она все равно приходила, лежала, чувствовала, как сильные руки массажистки пытаются принести хоть какое-то расслабление ее напряженным мышцам.

— Полина Сергеевна, сплошные узлы в плечах! — шутливо возмущалась массажистка. — Ну нельзя же так! Нельзя жить в постоянном стрессе!

— Иногда так просто получается.

— Ничего, все будет хорошо…

Нет, не будет. Но зачем говорить об этом людям, которые еще способны верить в лучшее?

После массажа ее спину покрыли теплым маслом, теперь Полине полагалось минут двадцать полежать, слушая музыку и наслаждаясь ароматами, а потом идти в душ. Все по заведенному порядку. Но если раньше, в счастливом прошлом, которое казалось ей ненастоящим, она обожала эти моменты, то теперь — нет. Она делала то, что нужно.

Полина не следила за временем, просто прикинула, что нужный срок уже, пожалуй, прошел. Она завернулась в длинный пушистый халат и направилась к двери в душевую.

Вот только там ее ждал не слишком приятный сюрприз, на двери висела табличка: «Замок сломан, пожалуйста, воспользуйтесь служебным выходом».

Просто замечательно! Полина понимала, что это мелочь, такое случается. Но неужели массажистка не могла предупредить ее об этом лично? Что это за письменные предупреждения в советском стиле? Впрочем, злиться не было причин: служебная дверь располагалась здесь же, рядом.

А ведь она никогда не замечала эту дверь, хотя на массаж приезжала далеко не первый раз! Ей всегда казалось, что стена возле душевой просто украшена большими декоративными панелями с изображением нежнейших орхидей. Умный ход: служебные помещения не должны отвлекать внимание клиентов, пусть думают, что порядок в салоне поддерживается чуть ли не волшебством, а всех этих людей со швабрами и тряпками не существует.

За дверью скрывался узкий коридор, оформленный в шоколадных и бежевых тонах, как и все коридоры СПА-салона. Он был не слишком длинным, почти сразу упирался в поворот, и Полина ни секунды не сомневалась, что именно там и находится душевая.

Однако долго эта уверенность не продержалась. Заглянув за угол, Полина обнаружила, что коридор не заканчивается — он просто меняется. Исчезали теплые тона и дорогое оформление, дальше ее ждал чуть ли не крысиный лаз: узкий тоннель с серой плиткой на полу и стенами, выкрашенными черной краской. Да еще и бесконечный! Полина не видела там ни одной двери, а темнота не позволяла оценить длину коридора.

— Что за дьявол? — нахмурилась Полина.

Естественно, идти туда она не собиралась. Она готова была вернуться, выйти через основную дверь, может, даже устроить скандал. Она платила салону огромные деньги, и ей никак не хотелось лазать по каким-то катакомбам в банном халате!

Но едва она обернулась, как дверь закрылась. Просто закрылась, хотя там никого не было! Полине стало не по себе, она поспешила обратно, но в этот момент в коридоре погас свет. Темнота, кромешная, густая, навалилась на нее почти ощутимым весом. Как будто кто-то нажал на кнопку — и выключил весь мир, как телевизор.

От неожиданности Полина оступилась, упала, и это лишь усилило чувство дезориентации в пространстве.

— Эй! — крикнула она. — Что за шутки? Включите свет! Я же здесь! Вы слышите меня?

Но ей никто не ответил, да и свет не вернулся. Верить, что это всего лишь шутка или ошибка нерадивого персонала, было все сложнее. Полина слишком хорошо помнила, в каком положении она находится и кто охотится за ней.

Даже так, поверить, что он может быть связан с этим, она не могла. Это же СПА-салон, дорогой, уважаемый, известный всем ее друзьям! Как убийца может быть связан с этим местом? Невозможно, неправильно!

И все же ей было страшно. Волнение нарастало, Полина знала, что ее пульс ускорился, и это вот-вот отразится на датчике, который она дала Анне. Пускай, пусть будет ложная тревога, лишь бы это все закончилось!

Она кое-как поднялась и, опираясь на стену, добралась до двери. Попытки открыть ее ни к чему не привели, здесь даже ручки не было! Полине только и оставалось, что колотить худенькими кулачками по непреклонно гладкой, холодной поверхности.

— Меня кто-нибудь слышит? Выпустите меня отсюда!

Теперь она уже жалела, что не позволила охране пойти с ней. Но тогда это казалось таким глупым, неуместным… Может, она допустила ту же ошибку, что и Ренат? Его ведь тоже непросто было застать врасплох, а убийца справился! Кто он вообще, человек или нет? Как он может вот так управлять всем миром?

Темнота стирала связь с реальностью, а без этого Полине легко было поверить, что ее преследует демон.

На ее крики так никто и не отозвался, однако новый звук в темноте все же появился. Это было глухое гудение, странное, слишком неровное, чтобы быть связанным с машиной. Оно шло волнами, но с каждой секундой становилось все громче. И Полине казалось, что доносится оно из стены рядом с ней.

Да, такого не могло быть… А что здесь вообще нормально? Что допустимо, что правильно? Если уж смотреть на это объективно, сама ловушка, в которую ее заманили, не может быть настоящей. Но ведь она же есть!

Все больше поддаваясь страху, она вспомнила Сергея. То, что случилось с ним, тоже казалось чудовищно неправильным. Это ли не лучшее указание на убийцу, которого она давно ждала? Ей не стоило верить, что его нападение будет обычным. Что войдут люди в масках и под дулом пистолета уведут ее куда-то? Нет, человек не мог так издеваться над Сережей, но чудовище могло, и оно снова действует по-своему.

Полина не знала, какую судьбу оно приготовило для нее, но не хотела даже выяснять. По-прежнему опираясь на стену, потому что иначе в темноте невозможно было двигаться быстро, она начала отдаляться от двери. Ее похититель наверняка ожидал, что она будет стоять здесь и ждать помощи — и напрасно! Она сама найдет выход, он ведь должен быть!

Она сказала Анне Солари правду: она готова была умереть, она просто не хотела этого. Вот и сейчас, в момент смертельной угрозы, Полина не сдавалась, она двигалась. Инстинкт самосохранения гнал ее вперед, не позволяя страху парализовать ее. Ее месть — это не смирение, это борьба. Поэтому ей нужно было продержаться здесь, если не сбежать, то хотя бы выжить. Анна наверняка получила сигнал, она ищет ее, она придет — очень скоро!

А гул между тем нарастал, он был совсем близко, и этот звук, незнакомый ей, непривычный, питал ужас в ее сердце сильнее, чем темнота. Полине казалось, что она попала в работающий двигатель: теперь треск, жужжание, шипение окружали ее повсюду. Она была слишком напугана, чтобы прислушаться и понять истинную природу этого звука, отделить его от того, что дорисовывало ее воображение. Да и какая разница? Ничего хорошего в нем быть не может, ей нужно уйти!

Но ей не дали уйти. Полина привыкла к тому, что под ногами у нее ровный пол, а вокруг нее — гладкие стены. Только это и позволяло ей быстро продвигаться по коридору. Однако, в очередной раз перемещая руку, она напоролась на что-то маленькое, выпуклое и мгновенно почувствовала боль. Казалось, что ей в ладонь вогнали раскаленную спицу, не меньше!

Она крикнула, одернула руку и обхватила ее второй рукой. Она ожидала, что сейчас нащупает жуткую сквозную рану, но нет. В ладони действительно что-то было, однако крошечное… и причиняющее ей боль, которую ей едва удавалось терпеть.

Теперь уже она боялась стен и старалась не касаться их. Полина надеялась, что это ее защитит, только вряд ли в этом темном лабиринте была хоть какая-то защита. Ей показалось, что в нее начали бросать камни — небольшие, но достаточно тяжелые для того, чтобы ранить ее. А потом последовали новые атаки: все то же чувство острых длинных спиц, протыкающих ее тело и оставляющих после себя пламя.

Они были везде: на ее руках, ногах, на шее, даже на лице. Отдельные уколы уже не чувствовались, боль сливалась воедино. Кто-то был совсем рядом, в этой темноте, он нападал на нее, колол, отстранялся, а Полина не могла даже коснуться его! Она была на его территории, и он видел во тьме. Чувство того, что это демон, нарастало, а боль ослабляла разум, мешая мыслить здраво, так, как раньше.

Она поддалась панике и попыталась бежать. Это было ошибкой, однако тут любое решение ни к чему бы не привело. Ее тело, скованное болью, онемевшее, едва подчинялось ей. Полина не знала, кричит она или нет, бежит или еле идет. Она боролась непонятно с чем, а может, даже развлекала нападавшего наивной попыткой спастись!

Она уже не помнила, откуда пришла и куда двигалась раньше. Она потерялась, и мир просто исчез. В этот момент страх и боль дошли до предела, а потом просто закончились.

Полина понимала, что это не может быть нормальным. Однако внезапная ясность ее сознания подсказала: это просто конец. Страх и боль нужны для спасения, они питают тело и разум, заставляя бороться за жизнь. Но когда становится понятно, что определенная черта уже пройдена, в них нет смысла.

Вот теперь она не боялась. Она принимала то, что произошло с ней, с холодной решимостью. Разве не она говорила Анне, что готова на все, лишь бы отомстить за Сергея? У нее был шанс спастись бегством, и она не приняла его, значит, ей нужно пройти этот путь до конца. Она понимала, что не справилась, да и не могла справиться. Но в эти минуты, поддаваясь слабости, она утешала себя тем, что переносила всю свою веру на Анну Солари. Она проиграла, однако это ничего, не страшно, не предел. Все было не зря, потому что Анна справится…

Но последняя ее мысль была связана не с Анной, нет. До того, как сознание Полины угасло, она почувствовала удивительный покой, сотканный из воспоминаний, и невольно подумала: «Сережа… спасибо. Это была чудесная жизнь».

Глава 12. Минни Уильямс

На первый взгляд Матвей Рябцев был идеальным подозреваемым, да и на второй — тоже. Его внешнее сходство с фотографией Максима Кавелина казалось Леону очевидным. Анна была не так уверена, и, хотя она не отрицала, что он похож на мальчика с фото, она сказала:

— Надо искать дальше.

Они искали — и находили. Беспокоить родителей Максима они не стали, для них сын, похоже, так и остался несчастной жертвой того пожара. У него было свое место на кладбище, мраморная плита и ухоженный цветник над могилой. О нем скорбели, его помнили, никто из его близких и мысли допустить не мог, что обожженное тело в гробу — это не он.

А вот у Матвея Рябцева было очень любопытное прошлое — точнее, прошлого у него почти не было. Во всех интервью он охотно признавался, что он сирота, талантливый мальчик из глубокой провинции, который всего добился сам. Правда, «всего» в его случае было не слишком впечатляющим. У него не было ни серьезных, ни запоминающихся ролей. Его имя оставалось на слуху скорее из-за скандалов и частого появления на светских вечеринках. Его сложно было назвать талантливым актером, но он был достаточно красив и обаятелен, чтобы нравиться людям.

В какой-то момент Леону показалось, что это даже слишком. Разве серийным убийцам не положено быть замкнутыми социопатами? Матвей жаждал внимания, он старался влезть в объектив всегда, даже когда снимали не его, и чаще всего у него это даже получалось. Он обладал талантом интернетовских котиков: любой гадости, сделанной им, умилялись, его любили просто за то, что он есть. Если это была маскировка, то гениальная. Но стоило ли ожидать меньшего от того, кто в скромные тридцать лет научился делать ловушки, больше подходящие для камеры пыток?

Им нужно было понаблюдать за ним, поговорить с ним, поэтому они пришли на съемочную площадку, где он работал. Это было несложно: иногда Леону казалось, что у Анны есть связи даже на Марсе, что несколько странно для той, кто живет в подземном бункере.

На этот раз Анна была типичной представительницей богемы: рваные джинсы, туфли на шпильке, в которых она двигалась так же уверенно, как и в кедах, рубашка и наброшенный поверх нее плащ. Волосы длинные, макияж несколько театральный — сочетание несочетаемого, которое здесь никого не удивляло.

— Я знаю режиссера, — пояснила она, наблюдая за Матвеем издалека. Тот уже который раз пытался умереть от вражеской пули, но получалось это так неубедительно, что не подошло бы даже для третьесортного сериала. — Когда Рябцев наконец сделает что-то путное и уйдет на перерыв, нас ему представят. Хотя я сильно сомневаюсь, что в этом есть смысл.

— Почему? — удивился Леон. Было несколько странно слышать это после того, как именно она предложила встречу с Матвеем.

— Потому что он бездарен.

— Э… Ну и что? По-моему, это как раз подтверждает нашу версию, а не опровергает ее! Он не актер, он просто притворяется актером, разве это не логично?

— Вовсе нет. Серийные убийцы такого уровня понимают всю значимость своей маскировки. Поэтому им важно, чтобы эта маскировка была безупречна. Они играют свои роли так, что кажутся более естественными, чем те, для кого это не роли. Будь идеальным — или не будь вообще. Если бы он не умел играть, он бы притворился кем угодно, только не актером, после пожара у него была свобода выбора. А Матвей Рябцев бездарен сам по себе.

Определенная доля истины в ее словах точно была. Матвей тратил слишком много времени на неудачные дубли, он злился, у него и правда ничего не получалось. Если добавить к этому все те долгие часы, которые он прожигал на вечеринках, становилось ясно: когда он успевает разрабатывать безупречные сценарии убийства?

— Ничего не понимаю, — нахмурился Леон, когда Матвей в очередной раз неловко плюхнулся в лужу. — Если он действительно просто актер, да еще и бездарный, как он попал в тусовку Ильи Закревского? Он там частый гость! Только потому, что он у них милашка? А не плевать ли? Смазливых актеров хватает, могли бы принять в свой круг кого-то побогаче и поизвестней.

Закревский постоянно таскал Матвея с собой. По крайней мере, так казалось, ведь почти на всех фотографиях с вечеринок они оказывались в одном кадре. Это объяснимо, если Матвей — темный гений, образ, который Илья и помог создать в лесном доме. А если нет?

Леон был озадачен, Анна осталась невозмутимой.

— Посмотри направо, и ты получишь ответ, — сказала она.

Режиссер, видя, что Матвей слишком зол, чтобы даже пытаться сделать что-то толковое, отослал его на перерыв. Актер отошел к столикам, на которые указала Анна, а там его уже ожидали.

Из-под навеса вышла молодая девушка, одетая слишком дорого, чтобы быть частью съемочной группы. Она, нисколько не стесняясь внимания окружающих, обняла Матвея, поцеловала его и зашептала что-то ему на ухо.

Присмотревшись к ней, Леон без труда узнал эти грубоватые, но легко запоминающиеся черты.

— Это что, Татьяна Котова?

— Собственной персоной. И не думаю, что это дружеская поддержка.

Отношения этих двоих ни у кого не вызывали сомнений, списать появление Татьяны на дружескую поддержку не получилось бы. Она ворковала с ним, а Матвей старательно подавлял злость и изображал романтичного возлюбленного. Правда, эта роль удавалась ему не лучше, чем все остальные. Но Татьяна не была таким строгим судьей, как режиссер, ее все устраивало.

— Теперь ты понимаешь, кто взял его за ручку и привел в общую компанию, — отметила Анна. — Без него, думаю, там вообще не было бы своего ручного актера. Да, иногда золотые дети подпускают к себе знаменитостей, чтобы привлечь побольше внимания. Но это не случай компании Ильи.

— Почему?

— Во-первых, самому Илье не нужно было это внимание по понятным причинам. Во-вторых, у него в компании мелькали такие джентльмены, как Петр Миуров или Георгий Гирс. Это, судя по поведению, самопровозглашенные альфа-самцы, которым не очень-то нужен лощеный красавчик под боком. Но Матвея всегда воспринимали как приставку к Татьяне и терпели.

А самого актера, похоже, нисколько не смущала позиция паразита при богатой наследнице. Его гордость была сделана из весьма гибкой материи: он гордился и пользовался тем, что других бы унижало. Но это еще не худший случай — его покровительница, по крайней мере, была молода и далеко не уродлива.

Татьяна была влюблена в него, это без сомнений. Он же, не любя, все равно оставался при ней не первый год. Похоже, их связь стала прочной и устраивала обоих. Если бы он действительно был убийцей, он бы так не поступил… или поступил бы?

— Ты вроде бы говорила, что Холмс тоже был не прочь пожить содержанцем, — задумчиво произнес Леон.

— Не так, как Рябцев. Холмс всегда оставался хозяином положения, для него это был важный пункт. Он не позволял женщинам содержать себя, он забирал то, что ему нужно, вот в чем ключевая разница. В его жизни, кстати, тоже была богатая наследница, но он поступил с ней совсем не так, как Матвей с Татьяной. Надеюсь, у Матвея с Татьяной до такого не дойдет никогда.

— Убил, что ли?

— Это понятно, иначе он не был бы серийным убийцей, — невесело усмехнулась Анна. — Но до этого он использовал ее, чтобы подготовить себе запасной аэродром. Ее звали Минни Уильямс, она мечтала стать актрисой, для того и приехала в Чикаго, но имела несчастье поселиться в отеле Холмса. Они познакомились, он без труда очаровал ее.

— Что, актерские амбиции быстро были забыты?

— Думаю, там не было особых амбиций. Было просто чувство одиночества, которое Минни пыталась заглушить тем, что на самом деле было ей чуждо. Но это так, предположение. Холмс приложил особые усилия, чтобы влюбить ее в себя, и не только потому, что она была симпатичной молодой девушкой. Тут нужно учитывать, что шел тысяча восемьсот девяносто третий год, бизнес Холмса был неплох, спасибо Чикагской ярмарке, но и к нему хватало вопросов — и деловых, и подозрительных, потому что люди-то пропадали, и не всегда это оставалось незамеченным. К тому же экономика то и дело потрескивала по швам. А Холмс, помимо прочего, обладал отличной интуицией, он почувствовал неладное, ему нужно было придумать себе путь отступления.

— И тут ему подвернулась богатая наследница?

— Очень удачно, да? У Минни Уильямс была неплохая недвижимость в Техасе и не было тех, кто мог бы за нее заступиться. Холмс держал ее при себе, обещал жениться, а больше ей ничего и не требовалось. Она его обожала, она была полностью уверена, что он не отступит от своего решения, они — семья, все остальное — условности. Даже когда он заставил ее оформить доверенность на недвижимость на подставное лицо, она ничего не заподозрила. Холмс довольно ловко все провернул при помощи тогда еще живого Бенджамина Питзела, и от Минни можно было избавляться. Но Холмс дождался, пока в гости прибудет сестра его предполагаемой невесты, Нанни Уильямс, единственная, кто мог оспорить его право на недвижимость. Он позволил Нанни написать их родственнице, что скоро они все вместе уезжают путешествовать по Европе, — и все. Больше сестер Уильямс никто не видел, а у Холмса появилась возможность бежать в Техас, как только что-то пойдет не так.

Леон снова перевел взгляд на влюбленную пару, ворковавшую возле столиков. По крайней мере, половина этой пары была влюбленной. Татьяна стала единственной аудиторией, на которую действовал актерский талант Матвея: она ему верила. Или заставляла себя верить, потому что ее гордость не позволила бы ей встречаться с мужчиной, который к ней равнодушен.

— Тебе не кажется, что Матвей пытается провернуть то же, что сделал Холмс? — поинтересовался Леон.

— Не получится.

— Почему ты так уверена? Я не говорю, что он хочет убить ее. Но, возможно, жениться, потом развестись — и отсудить все, что сможет.

— Говорю же, не получится. Главным преимуществом Холмса было то, что Минни Уильямс осталась одна, некому было ей помочь. А у Татьяны Котовой есть папа, который, если что-то пойдет не так, наделает из Рябцева колбасок для барбекю. Поэтому за ее жизнь и здоровье можно не опасаться.

— Ну так что, будем говорить с ним?

— Даже и не знаю, — засомневалась Анна. — Вроде как надо, раз мы все равно приехали. Но это настолько бесполезно, что мы рискуем напрасно потратить время.

— Думаю, полчаса у нас найдется.

— Может быть…

Принять решение они так и не успели: секундой позже в кармане пальто Анны залился сигналом тревоги белый смартфон. Звук оказался настолько резким и громким, что на него обернулась половина съемочной бригады.

Но для Леона и Анны это было уже не важно. Сообщение на экране показывало, что пульс Полины Увашевой, еще минуту назад спокойный, резко ускорился, она была чем-то напугана, сильно, а значит, счет уже мог идти на минуты…

* * *

Это был вопрос не доверия даже, а веры, чистой веры, для которой у Инги Шиповой не было никаких оснований. Леонид Аграновский ей не нравился, ее раздражал любой, кто лезет в дела полиции, даже бывший следователь. Стал бывшим? Вот и сиди в уголке, охраняй своих новых хозяев! К тому же у него не было никаких толковых доказательств, и нес он какой-то непонятный бред. Ей нужно было просто повесить трубку, а может, и взять его под арест на пару суток, чтобы прекратил эти свои детективные игры.

И все же Инга чувствовала: нельзя от этого отмахиваться, она может допустить самую большую ошибку в своей жизни.

Она не знала, чем сейчас заняты братья Аграновские. У нее не было времени следить за ними, и ей оставалось лишь уповать, что они образумились. Поэтому звонок Леонида застал ее врасплох. Инга была так удивлена, что не сразу даже поняла, что он пытается ей сказать: он говорил слишком быстро и явно на бегу.

Но потом она кое-как разобралась в этой странной истории с Полиной Увашевой, следящим устройством и ее попытками отомстить убийце своего мужа. Стратегия была сомнительная, дикая, но вместе с тем подходящая Полине. Она ведь не зря так высокомерно вела себя с полицией на допросах! Если допустить, что у нее был собственный план, все становится на свои места.

Правда, Инга так и не разобралась, ради чего Полина вживила себе следящее устройство. Но это можно было сделать позже, пока же Леониду срочно нужна была ее помощь. Судя по показаниям программы, которую оставила Полина, сейчас она была в небольшом СПА-салоне. Она была напугана, однако не выходила оттуда, а значит, что-то страшное происходило внутри.

Вот только что? Быстрая проверка показала, что никто из того СПА-салона даже не пытался вызвать полицию, там все было спокойно, работа продолжалась в обычном режиме. Леонид просил ее срочно выслать туда оперативников, оцепить здание со всех сторон, вызвать «Скорую». С ее стороны это было серьезным риском, ведь если бы он ошибся, ему и Анне ничего не было бы, они частные лица и могут развлекаться, как им угодно. А она — при исполнении! Если бы она напрасно нагнала народу в обычный СПА-салон, добром бы это не кончилось, вот потому речь и шла о вере.

А с другой стороны, в торговом центре она тоже сильно рисковала, устраивая обыск. Она тогда могла лишиться работы, если бы не помощь Анны Солари! Эта девица не нравилась Инге, но не нравилась именно как человек. Следовательница вынуждена была признать, что определенный талант у Анны есть. Ее связи, те самые, которые не дали Инге посадить ее за решетку, наверняка были плодом этого таланта.

Анна сейчас была с Леонидом, именно ей Полина доверила следящее устройство. Они спешили в СПА-салон, но их не пустили бы дальше порога, им действительно нужна была помощь полиции. Ну вот и что Инге оставалось? На одной чаше весов был грандиозный скандал, способный перечеркнуть всю ее жизнь, ведь у нее ничего не было, кроме карьеры. На другой — судьба Полины, если Леонид все-таки не ошибся.

Инга раздраженно зажмурилась, выругалась так громко, что ее наверняка было слышно и в соседних кабинетах, а потом начала действовать. Она согнала к этому салону всех, кого могла, попросила о помощи оперативников, позвонила врачам. Сама она, естественно, не могла остаться в стороне. Она должна была быть там, лично наблюдать, чем все закончится. Участвовать в этом, ведь закон — это она, а вовсе не Анна и Леонид!

Она приехала почти одновременно с ними, примерно через двадцать минут после звонка. Ее появление оказалось своевременным: в холле уже разразился скандал. Администраторы СПА-салона наотрез отказывались пускать в кабинеты посторонних, прикрываясь возможными судами с оскорбленными клиентами. Они считали, что это то ли ошибка, то ли произвол, ведь у них все в порядке!

Инга поспешила вмешаться:

— Хорошо, если у вас ничего не происходит и все в порядке, приведите сюда Полину Увашеву, больше нам ничего не нужно!

— Давно пора! — заявил мужчина в деловом костюме.

— А вы, собственно, кто? — нахмурилась следовательница.

— Телохранитель Полины Семеновны! Она должна была выйти минут десять назад, но эти вот, — он кивнул на администраторов, — позакрывали все двери и не пускают нас!

— Да не знаем мы, где Полина Семеновна! — со слезами на глазах отозвалась молоденькая девочка, стоящая за стойкой. — У нас там ее все ищут, мы не знаем, куда она пошла, но посторонних там точно нет, только наши люди! Должно быть, она ушла раньше, просто никто не заметил…

— Она не ушла, — тихо сказала Анна, сжимавшая обеими руками какой-то телефон. — Она все еще здесь.

— И вы говорите, что проблемы нет? — поразилась Инга. — Откройте двери, или мои люди их вышибут! Обыскать здесь все!

Администраторы больше не смели перечить, они готовы были спорить с частной охраной, но не со следовательницей. Оперативники получили ключи и приступили к поискам, а Инга тем временем подошла к Леониду и Анне.

Они с Анной Солари не были хорошими знакомыми, почти не общались, и все равно Инге казалось, что это непробиваемое существо — то ли в своей наглости, то ли в своем редком уме, а может, во всем сразу. Однако сейчас она увидела перед собой другую женщину, понятную и способную на слабость. У Анны заметно дрожали руки, она была белее мела, а ее горящий взгляд был прикован к экрану смартфона. Леонид, стоящий рядом, осторожно обнимал ее за плечи, пытаясь поддержать, но она, кажется, даже не замечала этого.

Инге нужно было отчитать их обоих, однако у нее просто язык не поворачивался. Она уже видела, что это не розыгрыш, хотя и не получила доказательств, что они правы.

— Вы же по телефону сказали, что эта штука подает сигнал тревоги, — напомнила Инга, указывая на телефон.

— Перестала минут пять назад, хотя место указывает то же, — отозвался Леонид.

— А тревога почему исчезла?

— Потому что пульс пропал, — ответила Анна, не глядя на следовательницу. — Но это может быть просто сбой программы.

Дмитрий Аграновский тоже не заставил себя долго ждать. Инга не вызывала его, однако его появление ее не удивило. У него свои пути получения информации! Но и ему не сказали ничего нового, потому что нечего было сказать.

Теперь в маленьком салоне собралось столько полицейских, что здание удалось осмотреть за пару минут. Вот только это ни к чему не привело. Полина Увашева просто исчезла, как и ее муж когда-то, как и Соня Селиванова. Что ж, теперь у Инги, по крайней мере, был человек, пропавший без вести, и ее вряд ли уволят, однако это служило слабым утешением.

Она не знала, что делать дальше, когда Леонид наконец отошел от Анны. Его, похоже, не устраивала версия о том, что Полина мистическим образом испарилась, хотя смартфон показывал, что она в здании. Он узнал у администраторов, в каком кабинете она была, и направился туда лично.

Оперативники сразу указали ему на табличку, закрепленную на двери в душевую. Табличка была сделана вполне профессионально: фирменным шрифтом, распечатана, заламинирована. Впрочем, администраторы от нее мгновенно открестились:

— Никакой замок у нас не ломался, вы что? Он просто заперт, вот ключ… Но ту душевую уже проверили, в нее и другая дверь ведет, из раздевалки. Там никого нет…

— Плевать на душевую, — прервал Леон. — Где служебная дверь?

— Здесь нет никакой служебной двери… У нас столько площади нет, чтобы везде служебные двери ставить!

Вот и все, что ему нужно было узнать. Он отошел от администраторов и начал простукивать стены. Оперативники мгновенно сообразили, что он делает, и присоединились к нему. И все же нужный участок стены нашел именно Леон: он остановился у белой панели с изображением орхидеи.

— Что там? — спросил он.

— Стена… — растерянно отозвалась администратор.

Вряд ли она притворялась, она и правда верила, что он указывает на обычную стену. Но Инга допускала, что она просто понятия не имеет, что происходит тут на самом деле. Это же двадцатилетняя девочка, вчерашняя студентка, кто станет доверять ей криминальные тайны?

Леон собирался пробить панель самостоятельно, но брат не позволил ему. И правильно: Инга знала, какое ранение он пережил, такая нагрузка была бы слишком опасной для него. Да и зачем идти на риск, когда рядом хватает сильных мужчин, способных помочь? К делу приступили оперативники, а Инга и остальные наблюдали за ними со стороны.

Избавиться от преграды оказалось не так просто, как казалось следовательнице. Панель была вовсе не гипсовой пустышкой, хотя и стены за ней не было. Расколов ее, оперативники обнаружили металлическую дверь.

Дверь! Настоящую, новую, из добротного металла. Ее никак нельзя было установить тут за пару дней, а уж тем более незаметно. То, как идеально она вписалась в стену, доказывало, что именно на этом месте она и была спроектирована.

— Ключи от нее! — крикнула Инга. — Быстро!

— Но у меня нет ключей, — растерялась администратор. — Я не знала про эту дверь, впервые ее вижу!

Один из оперативников, убиравших декоративную панель, прижался ухом к двери.

— Там, кажется, какой-то шум! — объявил он. — То ли движение, то ли нет… не знаю, но там не тихо!

Получается, Полина все еще жива? Или там скрывается убийца? Инга позабыла обо всем, теперь значение имела лишь эта дверь.

Вот только выломать металл быстро и просто не смог бы никто. Дверь была надежней, чем сейф в банке. Да во всем салоне двери были куда хуже! Проще было снести стену, чем что-то сделать с металлом.

Но им повезло: один из охранников Полины умел вскрывать замки. Он не стал говорить, где научился этому, а Инга была слишком взволнована, чтобы спросить. Ее сейчас не интересовали чужие мелкие грешки, она рвалась туда, вперед — она хотела спасти Полину во что бы то ни стало!

— Дорогущая штука, — напряженно заметил охранник. — Сто лет таких не видел. Эта дверь сама открывается и закрывается по компьютерной программе, если что.

— Нет у нас компьютерной программы, просто откройте!

Она, как и Анна Солари, хотела верить, что следящее устройство дало сбой, что все они ошиблись и Полина на самом деле жива. Дело было даже не в том, что она смогла бы опознать нападавшего. Это же жизнь, человеческая судьба, самая настоящая победа над тем психом, которому они противостоят!

Но чуда не случилось: они увидели Полину сразу, как только открылась дверь, и сомневаться в том, что она мертва, уже не приходилось. Она лежала на полу, лицом к выходу, словно надеясь, что за ней все-таки придут. Но ее тело застыло в последней судороге, а лицо… Инга едва узнала ее, она даже не сразу поверила, что это действительно она. Полина Увашева была красивой женщиной, моложавой и ухоженной. А в покойнице, лежащей на полу, и человек-то едва узнавался: ее лицо исказил сильнейший отек, глаза исчезли под опухшими веками, шея раздулась, рот с неравномерно увеличившимися, почти черными губами так и остался приоткрыт.

— Господи… — еле слышно прошептала Инга. — Что с ней случилось?!

Полина не была одета, она только и успела что завернуться в фирменный халат СПА-салона. Все указывало на то, что она встала со стола и пошла в душевую, а в итоге оказалась здесь. Ее убили, и все это произошло быстро, чуть ли не у них под носом. Они могли спасти ее — и не спасли!

Инга думала об этом, когда заметила, что халат на покойной чуть заметно шевельнулся. Несильно, так его мог бы сдвинуть ветер, но ветра здесь не было. Получается, она все еще дышит?!

— Она жива! — крикнула Инга. — Врачей сюда, быстро!

Она хотела броситься к Полине, проверить пульс, помочь ей, вести себя так, как и полагалось следователю. Но чья-то сильная рука перехватила ее за предплечье, не позволив и шагу сделать в коридор. По стальной хватке Инга предположила, что это Леонид или Дмитрий, и тем больше было ее удивление, когда, обернувшись, она увидела Анну.

Та все еще была смертельно бледна, ее колотила нервная дрожь. И все же ее взгляд был таким же собранным и ясным, как обычно. Сложно было сказать, какая грандиозная сила воли потребовалась ей, чтобы не сорваться. Ведь она не спасла ту, кто доверил ей свою жизнь! Однако Анна все равно сумела сдержаться, она даже не плакала.

— Нет, — просто сказала туда.

Инга попыталась вырваться:

— Пустите меня! Она дышит, я видела!

— Она не дышит. Она умерла, когда отключились показатели пульса, и было это слишком давно, чтобы спасти ее.

— Но я видела дыхание!

— Это не дыхание. Посмотрите вон туда.

Анна переключила свой телефон на режим фонарика и посветила в коридор. Лишь теперь, когда туда пробился луч бледного света, Инга обнаружила, что Полина была не одна в этой смертельной ловушке.

Она не могла толком рассмотреть, что это такое, скромного фонарика для этого не хватало. Она лишь видела движение на потолке, на стенах, на полу… и понимала, что она заметила раньше. Полина не дышала. Просто что-то пробралось под халат и теперь шевелилось там.

— Медленно и осторожно отходите назад, — велела Анна. Ее голос выдавал напряжение, она тоже боялась того, что они обнаружили. — После этого дверь нужно закрыть как можно быстрее.

— Но как же Полина Семеновна? — возмутился охранник.

— Полине Семеновне мы уже не поможем. Но кто-то может к ней присоединиться, если мы сунемся туда! Мы заберем ее тело просто позже, нужны эксперты, костюмы защиты… И действуйте быстрее, они заметили свет!

Никто не успел пройти в коридор, Инга была первой, кто направился туда, да и ее Анна перехватила на входе, поэтому дверь получилось закрыть быстро. Но до того, как это произошло, Инга успела уловить странный низкий гул. Существа, скрывавшиеся в коридоре, оживились, они и правда полетели на свет. Прежде чем дверь закрылась, одно из них все же перелетело в массажный зал и опустилось на лист искусственного цветка. Продвинуться дальше оно не успело: от него шарахнулись все, даже оперативники, а вот Анна Солари без сомнений подошла и перехватила его за крылья. Поймать его было несложно: это было самое большое насекомое, которое Инге доводилось видеть за свою жизнь.

В маленькой руке Анны оно смотрелось совсем уж огромным, длиной его крепкое, покрытое яркой броней тело легко сравнилось бы с одним из ее пальцев, а размер прозрачных крыльев был и того больше. Оно напоминало Инге осу, но лишь отдаленно. Из-за потрясающего размера насекомого она могла рассмотреть все: его изогнутые жвала, его огромные глаза, а главное, его жало — длиной почти в сантиметр, как показалось следовательнице.

Сначала насекомое замерло, словно позволяя себя изучить, а потом начало дергаться в отчаянных попытках освободиться. Оно казалось настолько жутким, инопланетным даже, что девочки-администраторы поспешили бежать прочь, одна из них и вовсе повалилась в обморок. И вот это была нормальная женская реакция! Инга кое-как держалась, однако и ее мучили рвотные позывы, когда она думала о том, сколько таких тварей осталось за железной дверью. Даже мужчины заметно нервничали, и только Анна была спокойна — или, по крайней мере, казалась спокойной. Она удерживала насекомое уверенно, со знанием дела, и вырваться оно не могло. Оглядевшись по сторонам, она обнаружила декоративную стеклянную банку, швырнула туда насекомое и быстро запечатала крышку. Насекомое тут же попыталось освободиться, и его удары по стеклу были пугающе громкими.

Анна все с тем же нечеловеческим спокойствием протянула банку Инге.

— Это вам понадобится.

— Что это такое? — спросила следовательница. Ее голос дрожал, но она ничего не могла с собой поделать.

— Японский шершень, если не ошибаюсь, — пояснила Анна. — А даже если ошибаюсь, то не сильно, это точно гигантский шершень. Но это же и орудие убийства. Будьте осторожны, открывая эту дверь, иначе будут новые жертвы.

* * *

Она сталкивалась со смертью не впервые. Анна видела смерть в разных проявлениях: быструю и медленную, предсказуемую и неожиданную, жестокую и мирную. Это не значит, что она полюбила смерть или начала воспринимать ее как должное. Она просто научилась отстраняться, потому что, выбирая такую профессию, она сразу знала, к чему это может привести. Если пропускать каждое горе через собственное сердце, это сердце просто не выдержит.

Отстраниться получалось не всегда. Она понимала, что план Полины Увашевой был самоубийственным по своей сути. Она говорила об этом, предупреждала, и не раз. Однако она видела, что Полину невозможно переубедить. Теперь случилось то, что и должно было случиться, вот только… смириться оказалось непросто. У Анны пока не получалось.

Они были так близко! Они опоздали на несколько минут… Но черта между обратимым и неизбежным и вовсе таится в одной секунде. Прокручивая этот день в памяти, Анна понимала, что они не допустили ошибку и ничего не могли сделать иначе. Они просто были слишком далеко, когда это случилось, обстоятельства работали против них. Некоторые вещи невозможно изменить, и остается только принять их, даже если это больно и трудно.

— Она умерла от анафилактического шока, — сообщил Леон. — Дима мне сказал. Это несколько странно, потому что у Полины никогда не было аллергии на ос или пчел.

Он не отходил от Анны с тех пор, как обнаружили тело Полины. Он почти не говорил с ней, потому что чувствовал: ей нужно молчание. Однако он всегда, каждую минуту, делал все, чтобы она не забывала — он рядом.

Анна была благодарна ему за это. Она справилась бы и без него, она была слишком сильна, чтобы сломаться. Но с ним было легче.

— Нет здесь ничего странного, — печально отозвалась она. — Японские шершни — это не пчелы и не осы, их укусы часто вызывают шок даже у тех, кто никогда не страдал аллергией. Но она все равно умерла бы, он все рассчитал верно. В яде шершней полно нейротоксина. Сколько их там нашли, больше сотни? Ей хватило бы и половины, чтобы умереть.

Это было жестокое убийство, одно из тех, до которых обычный человек не додумался бы. Укусы гигантских шершней были ядовиты и невероятно болезненны. Но была и еще одна причина использовать именно этих насекомых: укус одного шершня привлекает других. В темноте Полина наверняка придавила кого-то из них, разозлила, а дальше это было похоже на цепную реакцию.

То, что он устроил, было даже сложнее, чем смерть Артура Селиванова. Дело не в том, что японские шершни редкие — их как раз хватает, они за год умудряются убить больше человек, чем дикие звери, живущие на той же территории. Но поймать столько, доставить сюда, использовать для убийства… Это требует тонкого просчета и больших денег. Ну и конечно, невероятной жестокости, но иного от него ожидать и не приходится.

— Дима считает, что она не страдала перед смертью, — добавил Леон. — Он думает, что она потеряла сознание вскоре после первых укусов или у нее начались галлюцинации. Она не чувствовала того, что происходило.

Скорее всего, со стороны Дмитрия это было редкой попыткой поддержать их. Анна была благодарна ему за это, но о главном все равно не забывала. Полина пожертвовала собой, чтобы найти убийцу своего мужа, и теперь они не имели права остановиться, поддаваясь страху.

Анна взяла со своего стола планшет, открыла нужную страницу и протянула Леону. Они сейчас оба были в ее доме, укрытые от мира, и это одиночество, идеально разделенное на двоих, действительно помогало ей. Это большая роскошь, которую многие недооценивают: возможность передать свои мысли тому, кто их поймет.

— Что это? — спросил Леон.

— Прочитай.

Она не стала за ним следить, она смотрела только на огонь в электрическом камине. Анна думала о человеке, которого им предстояло найти. Ну а текст, который она передала Леону, она и без того знала почти наизусть.

Я родился с дьяволом во мне. Я не мог изменить того, что я убийца, как поэт не может заглушить в себе вдохновение. Я родился, а Великий Темный уже стоял у моей колыбели, чтобы стать моим покровителем с первого шага в этот мир. С тех пор он всегда был со мной.

— Ну и что я только что прочитал? — настороженно поинтересовался Леон.

— Часть откровений Холмса. После ареста он много чего наболтал, трепался до самой казни и пребывал в отличном расположении духа. Этот отрывок, эти слова многие эксперты уже тогда считали, как считают и сейчас, попыткой Холмса избежать смертной казни, выдавая себя за сумасшедшего сатаниста.

— Они считают… но не ты?

— Я не знаю, — вздохнула Анна. — Я вижу их логику и согласна с ней, это было вполне в духе Холмса: манипулировать людьми до последнего. Но иногда мне кажется, что это один из тех очень редких моментов, когда он был честен. Тому, чем он был, — не кем, а именно чем, — нужно объяснение. Почему не это?

— Потому что оно слишком мистическое.

— Может быть. А может, нормальное для него? Законы нашего мира для него — ничто. Даже у убийц есть какой-то предел жестокости, то, что они не сделают никогда. Но для Холмса предела не было. Убить женщину, которая его любит? Убить ребенка? Запросто. Это не вопрос закона, это вопрос человеческой природы. Как должно быть устроено сознание, способное породить такие схемы? Я уже много лет ищу ответ. Почему бы не этот?

— Может, и этот… но хотелось бы, чтобы нет.

Леон не смеялся над ней, не иронизировал. Она знала, что он поймет.

Он всегда понимал.

Анна могла скорбеть о Полине, но не могла сдаться. Минуты слабости, которые она вынуждена была себе позволить, истекли, и настало время подниматься на ноги. Он думает, что избавился от Полины, мешавшей ему, убрал ее и победил во всем? Он ошибается. Полина добилась своего.

— Моя теория была неверна, — признала Анна.

— Какая теория?

— О том, что у него, как у Холмса, есть «Замок», убежище, где он убивает и избавляется от трупов. Сам этот метод сравнения одного маньяка с другим — он ведь не всегда работает. Я никогда не говорила, что он идеален, просто он — все, что у нас есть, когда мы имеем дело с непредсказуемым уродом. Он действует по-другому, не так, как Холмс. У него нет единой крепости, зато хватает нор по всему городу… Как думаешь, ты сможешь договориться с Ингой? Нам понадобится помощь полиции, сами мы действовать не сможем.

— Думаю, да, — кивнул Леон. — Похоже, она сильно потрясена тем, что мы нашли в СПА-салоне, но поэтому она и доверяет тебе. Заметь — тебе, меня она как будто и не видит!

— Еще скажи, что обиделся на это, — усмехнулась Анна. — Нам неважно, кому она доверяет и кого считает своим другом. Важно, чтобы она вела себя как надо. Все места преступлений нужно еще раз осмотреть: кинотеатр, торговый центр, офис Селиванова. Теперь мы знаем, что искать. Пусть простукивают и просвечивают стены, снова привлекут собак — способов хватает. Нам нужно понять, как он использовал те здания.

— Ну а мы что будем делать? Нам метаться между всеми этими зданиями смысла нет.

Тут он был прав: вдвоем они бы ничего не добились, а оперативники справятся и без них. Это лишь в телевизионных детективах полиция способна разве что ходить туда-сюда с бумагами за спиной у главных героев. Анна не сомневалась, что эксперты обнаружат то, что надо, ведь подсказку они уже получили.

— А мы с тобой займемся архивами, документами и прочей скучной, но крайне полезной ерундой, — пояснила она.

— Зачем? Хочешь снова посмотреть, в кого мог перевоплотиться Максим Кавелин?

— О нет, Максиму придется подождать. Возможно, он стал кем-то другим, а возможно, покоится в своей могиле, и мы все неправильно поняли. Но дело в том, что для строительства таких ловушек, как лабиринт в СПА-салоне, одного Максима было бы недостаточно. Это тебе не деревенскую хату восстановить! В лесу на тебя смотрят только белки, в Москве — все кому не лень. Однако кто-то обошел внимание толпы и получил то, что ему нужно. Нам необходимо понять, кто и как мог это сделать.

— Теперь, когда Полина мертва, он может переключить свое внимание на нас, — заметил Леон, возвращая ей планшет.

Анна бросила мимолетный взгляд на строки, пережившие сотню лет. Да, этот не остановится, он будет убивать, потому что иначе не может, другой власти он уже не признает. Зачем ему прекращать, если пока у него все прекрасно получалось?

Ну ничего, череда обысков подрежет ему крылья. Анне было любопытно: что же он, впервые лишившийся защиты неизвестности, будет делать дальше?

Глава 13. Кэрри Питзел

Они ошиблись — если не в самом начале, то в середине пути так точно. Они зациклились на том, что убийца обязательно должен быть молодым, ровесником Ильи Закревского, что он — это Максим Кавелин. Но теперь, когда стало известно, кто на самом деле стоит за этим, многое представало перед ними в совершенно ином свете.

За всеми зданиями, так или иначе связанными с этой историей, таилась долгая цепочка документов, ведущая к разным именам, но лишь одно из них повторялось всегда, раз за разом, без исключений.

Александр Гирс.

Именно его архитектурное бюро спроектировало СПА-салон, в котором погибла Полина Увашева. Фирма-подрядчик, занимавшаяся строительством, тоже принадлежала ему, хотя доказать это было непросто. Он же создал кинотеатр и торговый центр — и стал одним из совладельцев. Ему принадлежала не главная доля в этом бизнесе, поэтому его не заметили раньше. И все же его влияние было достаточно велико, чтобы использовать здание не только по прямому назначению. Там они нашли самую сложную систему тайных коридоров, комнат и наблюдательных стекол.

Когда Леон думал обо всем, что узнал от Инги, ему становилось не по себе. Знали ли девушки, примерявшие белье в элитном бутике, что с той стороны зеркала кто-то наблюдает за ними? Знали ли гости, что тайные двери есть везде, даже в туалетах? Это ведь удобно: камер нет, и человек там остается один. Знали ли веселящиеся семьи с детьми, что где-то совсем рядом, в комнате с идеальной звукоизоляцией, умоляет о помощи какой-нибудь обреченный?

Именно так погиб Сергей Увашев. Его никуда не отвозили, это оказалось не нужно. Его похитили, когда он заехал в развлекательный комплекс на обед, и заперли в камере, расположенной под рестораном. Система вентиляции была устроена так хитро и грамотно, что свежий воздух поступал в камеру только с запахами еды. Именно это и свело Увашева с ума. Через пару недель голодания, когда он уже не мог мыслить здраво, этот запах приводил его в ярость. Его никто не избивал, и все травмы, обнаруженные на трупе, были нанесены им самим. Он в исступлении бросался на стены, ранил себя, а его измотанный организм уже не мог восстановиться. Это и ускорило его кончину. Правда, пока оставалось непонятным, зачем Гирс выставил его на всеобщее обозрение, но это следствию еще предстояло выяснить.

Быстро, но не менее страшно погибла Соня Селиванова. Дожидаясь приезда Инги, она прогуливалась по торговому центру, заходила в магазины. Она волновалась, но не была напугана, ей казалось, что, раз похититель отпустил ее, все теперь будет хорошо. Однако расслабилась она рано, и в одной из примерочных, в которую она зашла, перед ней вдруг распахнулось зеркало. Соню втащили в тайный коридор так быстро, что она и крикнуть не успела. Принтер и запас пластика тоже были в торговом центре — в просторном зале под парковкой. Похоже, оборудование только-только установили, и Соня стала его первой жертвой. Но вряд ли ей предстояло быть последней!

Узнав, что банный комплекс, в котором пропал Ренат Донауров, тоже проектировал Александр Гирс, Инга распорядилась осмотреть и его. Это было смелое решение с ее стороны, потому что за комплексом стояли очень серьезные люди, уверенные, что они ни в чем не виноваты и у полиции будут проблемы. Но их ждал неприятный сюрприз, а Ингу — очередной триумф, пусть и совсем не вызывающий радости. Под сауной обнаружилась тайная комната, полностью сделанная из металла. Подъемный механизм позволял опускать туда лавку из сауны, заменяя ее на новую. Несчастный гость, только что мирно наслаждавшийся отдыхом, вдруг оказывался внутри постепенно разогревающейся печи. Гирс и здесь не упустил возможность поиздеваться над своей жертвой: звукоизоляция в комнате была особенно сложной и дорогой. В этом не было практической необходимости, но, видимо, это было частью той эстетики смерти, которой придерживался архитектор. Жертва, медленно умирающая от жара, в свои последние минуты слышала голоса людей, развлекающихся наверху. А вот эти люди ничего не слышали; тем сильнее был шок для охранников Донаурова, когда они узнали, что с ним случилось.

— Самого Донаурова нашли? — спросила Анна.

Леон снова приехал в ее дом, чтобы рассказать обо всем, что узнал от Инги. На улице лили холодные дожди, и она чувствовала себя неважно. Но он, к своему стыду, был даже рад, что из-за ее состояния у него появилась причина побыть здесь. Ему нравился этот дом, потому что это был ее дом. В таких встречах чувствовалось особое доверие и даже, по-своему, интимность, которую не могли создать беседы в кафе.

Ему приятно было видеть ее такой: в простых джинсах и мягком свободном свитере, с распущенными волосами, из которых почти вымылся тоник и уже проглядывали серебристые нити. Как ни странно, эта седина не пугала, а завораживала его, и он бы хотел объяснить Анне, что не нужно это скрывать, но пока не находил правильных слов.

— Нет, — ответил Леон. — Зато нашли доказательства, что он погиб там. Само тело уже куда-то убрали, но на металле комнаты обнаружили фрагменты его кожи.

— Словом, улик против Гирса хватает?

— Да как тебе сказать… Улик хватает. Осталось только доказать, что они против Гирса.

Сам Александр Гирс был далек от паники, даже когда его заключили под стражу и предъявили обвинения. Он вел себя как лев, окруженный стаей гиен: он относился ко всем вокруг с холодным достоинством и презрением. Ну и конечно, на его защиту тут же слетелась стая адвокатов, убеждающих весь мир, что полиция опять схватила не того.

Надо признать, защищался он ловко. Доказать его личное присутствие на месте убийства было невозможно — на время всех преступлений у него было алиби. А со смертью Артура Селиванова его вообще никак не могли связать: офис, расположенный в старом здании, строил не Гирс. Что? Подкинуть змею мог кто угодно? Но уж точно не уважаемый архитектор!

— Он предъявил проекты тех зданий, в которых произошли убийства, и на этих проектах, естественно, нет никаких тайных лабиринтов, — указал Леон.

— Да уж понятно, что он подготовился. Кого он винит? Подрядчиков?

— Именно. Мол, они самовольно переделали его проекты и построили эту чертовщину. А подрядчики везде были разные, так что им будет несложно защищаться. Против него есть и другие улики: например, выяснилось, что в распоряжении Гирса очень много банковских счетов, не все из которых можно отследить. Но само по себе это не преступление, просто подозрительная деталь. Опять же, с такой армией адвокатов он сумел бы оправдаться, даже если бы у него в кармане обнаружили отрубленную человеческую руку. Мол, не моя, мне подкинули!

Леон старался не поддаваться злости, но и оставаться невозмутимым не мог. Он не встречался с Гирсом, однако видел его издалека. Этот тип точно знал, что происходит! В его взгляде чувствовалась уверенность в своих силах. На словах он поражался тому, какие чудовищные преступления произошли в его зданиях. Но ни в его глазах, ни в голосе не было и тени настоящего сожаления. Он просто хотел, чтобы его побыстрее выпустили, вот и все.

Во всем этом была горькая ирония… нет, издевка даже! Они поймали монстра, причем поймали ценой жизни Полины Увашевой. И что, он все равно уйдет, потому что законы важнее справедливости? Можно делать что угодно, если ты заранее обложился защитными бумажками и накопил денег на адвоката?

— Сколько еще полиция сможет его удерживать? — поинтересовалась Анна.

— Ну, сколько-то сможет, Инга и сама бесится, она до последнего не отступит. Но не слишком долго. У полиции были все основания задерживать его, да только теперь эти основания рассыпаются в пыль. Думаю, у нас в запасе неделя, не больше.

— Хорошо. Значит, за эту неделю нам нужно доказать, что Гирс должен остаться под замком. Я тут тоже, знаешь ли, без дела не сидела.

Она перешла к рабочему столу, на котором были аккуратно разложены стопки листов. Ситуация была тяжелой, разговор — серьезным, но даже так Леон невольно засмотрелся на нее в движении. Это было не к месту, и он тут же мысленно признал свою принадлежность к не слишком благородной касте озабоченных придурков… Хотя, может, и напрасно. Наблюдая за ней, он думал не о сексе, это скорее было эстетическое удовольствие, взгляд на прекрасное создание…

— Эстетическое удовольствие, — повторил он вслух.

— Что? — рассеянно переспросила Анна, в этот момент перебиравшая бумаги.

— Ты знаешь, я тут вдруг понял, что меня смущает один момент в истории с Гирсом.

— Всего один?

— Один — с точки зрения нашей правоты и его абсолютной виновности. Его алиби все еще проверяют, но многие его показания уже подтвердились. Он не был на местах преступлений.

Анна мгновенно догадалась, к чему он клонит:

— Тебя удивляет, что он, создавая такие зрелищные смерти, лишил себя возможности наблюдать за ними?

— Вроде того.

— Думаю, он работает не первый год. За это время у него появились помощники, которым он может доверять ровно настолько, чтобы не делать все самому.

— Но именно удовольствие от наблюдения…

— Тут ты прав, это ему наверняка нужно, — кивнула Анна. — На Сергея Увашева он насмотрелся сполна. Но, начиная с Увашева, привычный паттерн его поведения сбился. Раньше он никогда не выставлял тела своих жертв напоказ, а тут вдруг выставил — как минимум Увашева и Селиванова, с Соней не все однозначно, ее, возможно, мы нашли случайно. Полину и Донаурова он нам не отдавал, и все равно они были за Увашевым, а значит, за сбоем типичного поведения. Он готовил себе алиби, готовил путь к отступлению, Холмс поступал точно так же. Ключ кроется в том, почему он выставил тело Увашева в кинотеатре. Если мы вычислим это, мы поймем, почему Гирс не присутствовал на местах преступления лично. Пока, знаешь, его портрет нам очень подходит. Я зациклилась на том, что убийца молод, потому что Холмс был молод, мой собственный способ вести расследование меня подвел. Мне казалось, что именно в молодости есть нужная для таких преступлений жестокость. Но Гирс подходит на эту роль по-другому — у него есть нужный опыт. Да, ему шестьдесят три, однако это не значит, что он стал слабым или немощным. Ты его видел — он еще силен, и десять лет назад он был силен. Он может быть нашим убийцей… Вот это, кстати, тоже он.

Она показала Леону распечатку, сделанную на черно-белом принтере. Это была фотография, очень старая, один из тех постановочных портретов сомнительного качества, которые когда-то делали в каждом фотоателье. На снимке был изображен тощий студент, в котором едва ли узнавался сегодняшний царственный Александр Гирс.

— В советское время он был инженером-проектировщиком. То есть делал чертежи для архитектурных проектов…

— Аня, я знаю, кто такой инженер-проектировщик, — фыркнул Леон.

— Тогда знаешь ты и то, что этот человек очень тонко разбирается во всех областях строительства, знает, как работать с материалами, что и как делать — словом, знает достаточно, чтобы построить то, что мы видели в торговом центре. О том этапе его жизни известно очень мало, он не привлекал к себе внимание, жил себе и жил. Сохранились документы, что он женился рано, потом развелся, в наши времена, в отличие от девятнадцатого века, многоженцем быть сложнее. В период развала Союза Гирс пошел учиться на архитектора, видимо, ему захотелось большего. Сначала он поселился в Москве, но тут у него что-то не сложилось, и он начал кочевать по городам, не задерживаясь на одном месте дольше двух лет. При этом с его именем не было связано никаких скандалов, я два раза все проверила.

Но они оба знали, что это ничего не значит. Куцый бюрократический отпечаток его жизни вряд ли мог рассказать им, чем Александр Гирс занимался на самом деле.

— Ему было больше тридцати, когда он снова женился, у него родился сын — Георгий, один из тех мажорчиков, которые, как мухи, кружили вокруг Закревского, — продолжила Анна. — Да и то я это вычислила, потому что стала искать записи об этом сыне, откуда он вообще взялся, если жены у Гирса нет. Так вот, тогда была. Она родила, и семья сразу переехала. Видимо, это ее окончательно довело, и очень скоро они развелись. Она уехала в США, причем с сыном, так что справедливо можно предположить, что в тяжелые годы она была матерью-одиночкой, а Гошенька вернулся к папе, только когда у папы все стало хорошо.

— И когда же все стало хорошо?

— Чуть больше десяти лет назад.

Ей не нужно было объяснять, что это значит, Леон и сам понял.

— В год пожара на лесном хуторе?

— Чуть позже. Архитектурное бюро Александра Гирса было основано на следующий год после пожара и мигом получило клиентов, уважение, деньги и престиж.

— Чертовщина какая-то, — нахмурился Леон. — На тот момент Гирсу было больше пятидесяти лет. Что это за резкий старт? Почему он с этим своим чудо-талантом не поднялся раньше?

— Ты знаешь, на первый взгляд кажется, что да, бред. Но если присмотреться повнимательнее, картина прорисовывается довольно легко.

Они не могли сказать, когда начал убивать Александр Гирс, да и убивал ли он раньше, до того, как получил в свое распоряжение архитектурное бюро. Скорее всего, да, к пятидесяти годам он наверняка преодолел психологический барьер, отнял жизнь, именно это и позволило ему так легко влиться в бизнес, связанный не только со строительством.

— Наше предположение было верным, — отметила Анна. — Он маньяк и наемный убийца одновременно. Думаю, к этой схеме он шел много лет, но уж когда она была готова, она смотрелась полноценным деловым проектом. А что нужно деловому проекту?

— Инвесторы, — мрачно ответил Леон. Ему не нравилось, к чему движется эта история, но ведь иначе и быть не могло.

— Вот именно. И тут в игру вступает Илья Закревский. Его отец в бандитские времена поднялся, он был далеко не добрым самаритянином. Скорее всего, Гирсу каким-то образом стало известно о том, чем именно занимается и интересуется господин Закревский. Они к тому моменту вполне могли быть знакомы… да и были, Гирс заявил, что он крестный Ильи, хотя проверить это нам не удалось, никаких записей и свидетельств об этом нет. В любом случае я думаю, что тот хутор был своего рода презентацией.

— Но почему тогда фирма была оформлена на Илью, а не на Гирса?

— Потому что у Гирса не было своих денег на такие развлечения, как я вижу. Сначала он взял в долг у Ильи — немного, потому что этот мелкий мажорчик и не мог дать ему много. Но достаточно для того, чтобы переделать хутор так, как ему надо. У нас, увы, нет доказательств, что Гирс в это время был на Алтае, он, скорее всего, путешествовал на автомобиле. Но что Закревский-старший там побывал — это сто процентов.

Вот, значит, как… Они считали, что вся эта афера с хутором была организована для того, чтобы получить новое имя и новую жизнь для Максима Кавелина. Но несчастный Максим все-таки стал жертвой, как и девушка, остававшаяся пока неизвестной. На них Гирс продемонстрировал Закревскому, на что способны его здания-ловушки, почему в это нужно инвестировать.

Он своего добился: очень скоро у него появилось свое архитектурное бюро, а значит, новые возможности для убийств. Леон был согласен с Анной в том, что Сергей Увашев стал не первой жертвой. Сложно было даже предположить, сколько смертей на совести Гирса! Но они, все эти призраки, были безымянными: Гирс слишком хорошо заметал следы. Да что там, он и теперь мог выйти сухим из воды!

— Что намерена делать полиция? — спросила Анна.

— У Инги есть список зданий, построенных бюро Гирса за эти годы. Она хочет проверить их, хотя тут все непросто. Если место не связано с каким-нибудь преступлением, вроде как нет причин его обыскивать, и хозяева предсказуемо упрямятся. Но если Инге удастся найти еще несколько ловушек в проектах Гирса, освободиться ему станет куда сложнее. Жаль, конечно, что с Ильей Закревским уже не поговоришь! Думаю, этот пацан был вовлечен в бизнес с самого начала, и расколоть его было бы просто…

— Ну а его отец что?

— Недоступен, — вздохнул Леон. — У него действительно рак, тут Гирс не соврал. Закревский совсем плох, на прошлой неделе он отбыл в Израиль на лечение, хотя даже там врачи признают, что это скорее просто способ облегчить его участь до смерти.

— Да, печально… Ничего, как-нибудь пробьемся, нам нужно доказательство, напрямую связывающее Гирса хоть с одним из убийств, и этого будет достаточно. А пока вот, держи.

Она достала из полки стола небольшой черный браслет и протянула его Леону. На первый взгляд это был типичный фитнес-трекер: черная полоска прорезиненного пластика с небольшим экранчиком.

— Я такое не ношу, я не настолько фитоняшка, — хмыкнул Леон.

Но Анна уже застегивала такой же браслет на собственном запястье.

— Пока носить придется.

— Это ведь не фитнес-игрушка?

— Нет. Это датчик слежения — Полина показала нам, насколько он важен. Правда, следовать ее примеру и вживлять что-то под кожу я не хочу, это кажется мне лишним. Но для подстраховки он не помешает.

— Аня, даже не начинай, — нахмурился Леон. — Я не позволю ему забрать тебя!

Он сразу подумал именно об этом: что Гирс может каким-то образом организовать похищение Анны даже из тюрьмы. У него ведь и правда за столько лет появилась своя команда, он не отрезан от мира! Такой исход, не слишком, кстати, вероятный, пугал его куда больше, чем собственное похищение и смерть.

Анна осталась спокойна:

— Я не говорю, что это случится. Я тоже, знаешь ли, не планирую бродить по мрачным катакомбам. Но носить это устройство несложно, так что пусть будет. Давай сюда свой телефон, я закачаю нужную программу.

Возражать Леон не стал. Он все еще был уверен, что сможет защитить ее, однако возможность всегда знать, где находится Анна, казалась не такой уж плохой.

— Этот датчик, в отличие от того, которым пользовалась Полина, не реагирует на пульс, — признала она. — Зато он очень точно указывает на место, где находится. Помнишь, как мы метались по СПА-салону в поисках Полины? С этим датчиком такого не было бы, он бы сразу указал нам, за какой стеной она находится.

— Мне нужно что-то делать с этой штукой? Заряжать там, например…

— Ничего делать не надо, просто носи, и все. Браслет водонепроницаемый, снимать его вообще нет смысла.

— Как скажешь.

Вряд ли от этого браслета на самом деле могла быть хоть какая-то польза. Но если Анне так спокойней, то почему бы и нет? Чем скорее они найдут доказательство вины Гирса, достаточное для того, чтобы оставить его за решеткой навсегда, тем скорее все закончится.

* * *

— Слышь, ты! А ну-ка стой!

К Дмитрию давно уже никто не обращался в таком тоне. И уж тем более он не ожидал этого на парковке перед своей работой! К зданиям, так или иначе связанным с полицией, гопники на десять километров не приближались. Но кто еще был способен на такую наглость?

Оказалось, тот же гопник, но с деньгами. Обернувшись, Дмитрий без труда узнал приближающегося к нему молодого человека. Он уже видел его не раз, когда заходил в участок, чтобы поговорить с Ингой. К ней этот молодчик тоже являлся, да и не удивительно: она ведь арестовала его отца.

Георгию Гирсу, похоже, впервые пришлось отвлечься от мира бурных вечеринок и наркотических паров. Для него стало открытием, что папа, оказывается, не всесилен и в этой жизни бывают проблемы. Теперь он силился быть главным, мужчиной в доме, принять роль отца, как ему и полагалось. Вот только оказалось, что дорогих костюмов и блестящих золотом банковских карт достаточно лишь для юных содержанок в ночных клубах, остальных впечатлить куда сложнее.

Гирс-младший не был глуп, это чувствовалось. Взгляд серых глаз все же не был пустым и тупым взглядом гопника. Но в тридцать один год молодой человек не умел жить без отца. Возможно, поэтому Александр Гирс привлек к бизнесу не его, а более сообразительного Илью Закревского. А может, просто хотел оградить сына от преступного мира.

Дмитрий не боялся его. Он не обладал бесшабашной храбростью своего младшего брата, но тоже был не из пугливых. В день, когда он начнет шарахаться ото всяких богатых сынков, он себя уважать перестанет!

— Я могу вам чем-то помочь? — холодно поинтересовался он. — Я надеюсь, это никак не связано с расследованием, потому что я не собираюсь обсуждать дела полиции.

Георгий остановился в паре шагов от него, скрестив руки на груди. Наблюдая за ним, Дмитрий признал, что все-таки ошибся. Гирс-младший не гопник по сути своей, он ведет себя так лишь потому, что не привык разговаривать с людьми «не своего круга» и ему кажется, что именно такой стиль общения более привычен обладателям среднего достатка. Но за этим неловким хамством вполне мог скрываться ум, с которым приходилось считаться.

— Про расследование мы как раз поговорим, но не полицейское!

— Не уверен, что понимаю вас.

— Все ты понимаешь, не придуривайся!

— Если беседа пойдет в таком же тоне, она прекратится сейчас же, — отрезал Дмитрий. — Я не собираюсь терпеть это, так что будьте любезны обращаться нормально. Я, в конце концов, старше.

Самым забавным здесь было то, что разница в возрасте между ними была не так уж велика. Навскидку, лет семь — это ведь ни о чем! Но они все равно были людьми из разных миров, между которыми лежала целая жизнь. Дмитрий за свои годы успел стать профессионалом, мужем, отцом. Георгий прекрасно разбирался разве что в сигаретах и девицах легкого поведения. Но как иначе, если для отца он вряд ли был любимым сыном? Анна Солари упоминала, что серийные убийцы не способны на формирование настоящих эмоциональных связей, и она, скорее всего, была права.

— Ладно, как хотите! — Георгий демонстративно поднял руки вверх, словно капитулируя перед собеседником. — Хотите фарса — пусть будет фарс! Но уж правду вы отрицать не можете.

Дмитрий начинал терять терпение:

— Какую еще правду, я узнаю или нет?

Он устал на работе, вымотался от постоянного нервного напряжения, и меньше всего ему хотелось тратить время на сомнительные теории заговора.

— Я говорю о том, что вы сделали для этого расследования, — уверенно заявил Георгий. — Да уже то, что вы влезли в дела полиции, плохо! А в итоге вы, с этой вашей самодеятельностью, подставили моего отца, который с этим вообще никак не связан!

— Молодой человек, вы хоть представляете, с кем говорите? Я — судмедэксперт, «лезть в дела полиции» — моя работа.

— Я не о той работе говорю! Вы должны трупы резать, правильно? Вот этим бы и занимались, а расследования оставили другим. Но теперь вы вклинились, направили следствие не туда, а пострадал мой отец.

— Да никуда я не вклинивался!

Лишь теперь его собеседник понемногу начал терять уверенность.

— Но вы ведь Аграновский?

— Да, Аграновский Дмитрий, судмедэксперт!

— Мне неважно, кем вы работаете… Короче, больше не лезьте в расследование, вас предупредили!

Георгий поспешил уйти, не дожидаясь ответа. Чувствовалось, что он понятия не имел, как вести этот разговор дальше, и ему хотелось сохранить хотя бы видимость победы.

Дмитрия не волновали эти примитивные попытки запугивания, которые сработали бы разве что в детском саду. У него был другой повод для не самых приятных размышлений. Георгий знал только фамилию Аграновский, поэтому перепутал его и Леона. Получается, кто-то рассказал ему, с чьей помощью Инга вышла на его отца! Это не так сложно, даже в полиции, увы, появляются продажные крысы. Очень скоро даже этот мальчик-переросток разберется, что к чему, а уж Александр Гирс — и подавно.

Он поймет, что мешает ему не только Инга Шипова, вычислит, что именно Леон и Анна сыграли ключевую роль в его аресте, гораздо большую, чем следовательница. А значит, он сосредоточит все силы, что еще остались у него на свободе, чтобы убрать их, как он уже убрал мешавшую ему Полину Увашеву.

* * *

С утра шел дождь, мелкий, колючий, похожий на льдистую дымку, застывшую в воздухе. Из-за этого сложно было дышать, и Анне все же пришлось принять обезболивающее — а для нее это было крайней мерой. Но остаться дома она не могла, только не сегодня. Теперь длинное черное пальто с капюшоном надежно защищало ее от непогоды, а от пульсирующей боли в руке легко было отвлечься, ей сейчас было не до таких мелочей.

Леон стоял рядом с ней, она постоянно чувствовала легкое прикосновение его руки к своей. Анна знала, что это не случайное касание, он хотел, чтобы она не забывала: он близко, здесь. И она, не привыкшая к такой поддержке и защите, с удивлением понимала, как много может дать доверие.

Ей нельзя было привыкать к его близости, да она и не собиралась. Но сейчас, в этот момент, она была рада, что он пошел с ней.

Похороны были торжественными, очень дорогими, однако лишенными души. Многочисленные наследники, претендовавшие на имущество супругов Увашевых, старались доказать друг другу и всему миру, какие они хорошие родственники. И все же по-настоящему дороги Сергей и Полина были только друг другу.

Интересно, жалела ли Полина перед смертью, что так и не родила ему ребенка? Было ли это вообще добровольным решением? Если да, то наверняка жалела. Останься у них ребенок, сама Полина тоже стремилась бы не отомстить, а выжить.

Но какой теперь толк размышлять об этом? Закрытый гроб, украшенный венками белоснежных цветов, служил лучшим доказательством того, что все закончилось.

Похороны были организованы на западный манер: без священника, но со стульями, навесом и возможностью сказать последнюю речь до того, как над Полиной навсегда сомкнется земля.

— Вряд ли она сама хотела бы речей, — тихо заметил Леон.

— Ты знаешь, чего она хотела. И мы это обеспечим.

— Как будто у нас есть выбор!

Да, теперь уже, пожалуй, нет, хотя Анна никогда не льстила себя надеждой, что они смогут зайти в логово льва и остаться незамеченными. Она невольно коснулась браслета на своей руке, хотя вряд ли его можно было считать защитой.

Когда прощание было закончено, гости поспешили разойтись по машинам, чтобы там укрыться от пронизывающего сырого холода, для которого навес над стульями не был преградой. Анна опустила букет белых роз рядом с венками и повернулась к своему спутнику.

— Пройдемся? — предложила она. — Мне пока не хочется возвращаться в город.

— Как твоя рука? Может, тебе не стоит сейчас гулять?

— Ей все равно, где болеть.

От событий последних дней у Анны голова шла кругом. Она, кажется, никогда не была вовлечена в расследование так, как сейчас. Судьба Полины, опасность, зависшая над ней и Леоном, — все это давило на нее. Она не сомневалась в том, что рано или поздно найдет нужные доказательства против Гирса. Сложность была скорее в том, что у нее отняли «поздно»: или рано, или никогда, время работало против них, словно адвокаты Гирса подкупили самого Хроноса.

— Инга сейчас пытается вычислить возможных сообщников Гирса, — указал Леон.

— Не вычислит никогда в жизни.

— Почему ты так уверена в этом?

— Потому что он наверняка действовал как Холмс: нанимал людей, которые сами по себе были слабы, нерешительны, не имели значения. Они незаметны, а Инга будет проверять деловые контакты вроде Закревского. Но те, кто давал Гирсу деньги, и те, кто строил для него ловушки, — это совершенно разные люди.

— Она хочет еще раз допросить его сына, надавить на него. Есть шанс, что он знает что-то важное.

Анне и самой хотелось бы поверить в эту версию, такую приятную и выгодную для них. Вот они, простые ответы в лице Георгия Гирса! Но она никогда не позволяла себе такую слабость, как наивный оптимизм.

— На Георгия она только потратит время, ничего не добившись. Гирс не захотел бы вырастить из своего сына соперника, такие люди, как он, не признают равных и не создают их своими руками.

— Для нас в этом тоже есть плюсы, — не сдавался Леон. — Если он не держал при себе толковых помощников и ни с кем не делил управление этой своей сомнительной империей, меньше шанс, что на нас с тобой нападут, пока он за решеткой.

— В чем-то ты прав, планирование он не доверит никому. Но план можно составить и там, времени у него хватает. Кто-то из его адвокатов сумеет передать послание, так что расслабляться нам рано.

— Куда уж тут…

Все известные счета Гирса были арестованы, в его домах и офисе велись обыски, за зданиями, которые он построил, наблюдали. Однако Анна не сомневалась, что они нашли не все. Он слишком осторожен, он умен, у него свой туз в рукаве, причем не один.

Все это закончится, только когда Гирс умрет или будет полностью изолирован от мира, что более вероятно.

Как ни странно, серые ноябрьские пейзажи кладбища не угнетали ее, а успокаивали. Здесь был покой, которого не найти больше нигде. И хотя Анна не спешила разделить этот покой, он давал ей необходимую тишину, чтобы продумать свой следующий шаг.

— Знаешь, а ведь разумнее с его стороны было бы оставить нас в покое, — указал Леон.

— Ты так считаешь?

— Посуди сама: его сынок по тупости выдал Диме, что за нами могут охотиться. Получается, если с нами что-то случится, все укажут на Гирса.

— Ну и что? Сейчас подозрений тоже хватает, но они его не беспокоят. Да, его бизнесу был нанесен очень серьезный удар, но он не отступит. Такие, как он, не умеют отступать. Готова поспорить, убить нас для него важнее, чем сохранить свое архитектурное бюро.

— Ты снова сравниваешь его с Холмсом, а это не всегда верно.

— Но и не всегда неверно, — напомнила Анна. — Тех случаев, когда я была права, достаточно для опасений. Я сейчас говорю не о поступках, не о мотивах, а о самом поведении, об инстинктах. Существуют животные, которые будут преследовать раненую жертву, даже если рядом есть добыча попроще. Они иначе не могут, это не в их власти.

— Но ведь Гирс все-таки не просто серийный убийца, он наемник, бизнесмен… Должен же у него быть какой-то здравый смысл!

Леон понимал куда больше, чем другие ее знакомые, но и он порой слишком упрямо цеплялся за привычную картину мира. Ему тяжело было принять, что бывают люди, для которых все другое, включая приоритеты и ценности.

Это не раздражало Анну. Леон учил ее нормальной жизни, она его — жизни чудовищ.

— Я тебе рассказывала когда-нибудь, как погиб Бенджамин Питзел? — поинтересовалась она.

— Это который был шавкой Холмса?

— Именно.

— Ты упоминала, что Холмс его убил.

— Да, когда это стало выгодно. Холмс для Питзела был другом, божеством, покровителем. Питзел для Холмса — инструментом, которым нужно пользоваться, когда это возможно, и выкинуть, когда нужды в нем больше нет. Его не умиляла искренняя преданность, а дружбу он не понимал как явление. В то время Холмс уже лишился отеля, ему нужны были деньги — он лелеял мечту о новом убежище. Поэтому он решил вернуться к проверенному методу: мошенничеству со страховками. Но чтобы получить по-настоящему крупную сумму, нужно было повысить ставки, не предъявлять страховщикам изуродованный кадавр, а показать им сначала живого человека, а потом сделать его мертвым.

— И он использовал Питзела?

— С его согласия. Питзел знал о готовящейся афере, но, конечно же, был убежден, что останется жив. Мистер Холмс с ним так не поступит! Сценарий был сложным: Питзелу предстояло сыграть изобретателя, который страхует свою жизнь, а потом погибает во время взрыва, вызванного одним из его экспериментов. Питзел верил, что вместо него Холмс подложит обожженный труп, это ведь девятнадцатый век, не было еще способов раскрыть такой подвох. Полученные деньги разделили бы на три части: Холмсу, адвокату, помогавшему ему, и Питзелу с его семьей.

— Но Холмс не захотел делиться?

— Не с Питзелом так точно. Адвокат благоразумно соблюдал дистанцию, а Питзел был доверчив и не слишком умен. Поэтому страховщикам Холмс предъявил настоящий труп.

— Это все, конечно, печально, но зачем ты вообще рассказываешь мне о нем?

Ему и правда казалось, что эта история — лишняя на кладбище. Однако Анна не зря ее вспомнила, ей было важно, чтобы Леон понимал мышление того, за кем они охотятся, так же хорошо, как она.

— Потому что со смертью Питзела все не закончилось. Холмсу все же пришлось делиться с его вдовой и адвокатом, но он все равно получил на руки очень большую сумму, а заодно и избавился от подельника, который однажды мог потянуть его на дно. У него было все необходимое, чтобы снова отправиться в одиночное плавание. А вместо этого он сосредоточил свое внимание на Кэрри, вдове Питзела.

— Зачем? Просто чтобы отнять у нее деньги?

— Нет, не просто. Его злила сама мысль, что кто-то взял то, что хотел он. Его желания сложно понять, но, думаю, одним из них, и главным, было стремление управлять чужими жизнями. Холмс менял мир — в своем отеле, но не только. Лишившись отеля, он начал манипулировать своим окружением. Он убедил Кэрри отдать ему трех из своих пяти детей.

— Да ну, бред! — возмутился Леон. — Что за мать такая отдаст своих детей незнакомцу, да еще и убийце своего мужа?

— Ты не учитываешь целый ряд обстоятельств.

— Да я их даже не знаю!

— Вот и послушай. Во-первых, Холмс не был незнакомцем. Семья знала его много лет, Питзел боготворил его, и это обожание наверняка передалось жене хотя бы отчасти. Во-вторых, Кэрри считала, что ее муж жив. Холмс убедил ее, что Питзел просто уехал, чтобы афера выглядела правдоподобней, рано или поздно он вернется. В те времена женщине с пятью детьми, одной, было нелегко, и предложение Холмса казалось актом доброй воли. Ну а в-третьих, женщина, вышедшая замуж за Бена Питзела, нерешительного уголовника, по определению была далеко не профессором Гарварда. Она отдала Холмсу своих средних детей — с ней остались только младенец и старшая дочь-подросток. А вот дальше слушай внимательно, потому что именно из-за этого я и завела речь про судьбу семейства Питзел.

— Как будто до этого я тебя не слушал, — проворчал Леон.

— Отдав Питзелу детей, Кэрри отправилась путешествовать по стране — думаю, подсознательно она все-таки опасалась Холмса и старалась держаться от него подальше.

— Отлично — детей оставила, я сама слиняла!

— Она могла верить, что с детьми он ничего не сделает. У нормальных людей есть нерушимая вера в то, что детям вредить нельзя.

— Но он ведь сделал?..

— Да, — быстро ответила Анна. Ей не хотелось пускаться в подробности той расправы, которую Холмс устроил над детьми преданного ему Питзела. — Дети погибли, но не сразу. Сначала он таскал их с собой. Он преследовал Кэрри, пусть и не открыто, его маршрут всегда шел параллельно ее маршруту. В какой-то момент они даже жили в паре домов друг от друга, и это дарило Холмсу все то же чувство контроля. Не думаю, что он хоть в какой-то момент допускал возможность пощадить Кэрри, скорее, он просто выбирал наиболее выгодный ему способ расправы. Видишь? У него не было объективных причин преследовать Кэрри Питзел, она была не опасна для него, но он хотел это сделать. Он не мог продолжить собственную жизнь, не покончив с выбранной жертвой. И вот в этом, я считаю, Гирс похож на него. Да, возможно, с его стороны было бы разумнее оставить нас в покое — по крайней мере, на время. Но мы ему как кость поперек горла, он судит нас по своим меркам и понимает, что любое промедление даст нам шанс бежать из страны и скрыться навсегда. Думаю, он придет за нами скоро, и даже очень.

— Так Холмс убил Кэрри Питзел или нет?

Они прошлись по кладбищу и уже свернули к главной аллее, ведущей к воротам. Время покоя закончилось, настала пора вернуться к охоте. Но прежде Анна хотела, чтобы он знал всю историю.

— Нет, Кэрри Питзел дожила до весьма преклонных лет, она увидела почти треть двадцатого века. Холмса просто остановили раньше, до того, как он добрался до нее. Думаю, определенная черта допустимой жестокости есть не только у людей, но и у природы. Иногда она видит, что создала совсем уж извращенное существо.

— И не одно, — усмехнулся Леон.

— Да. Но тогда вступает в силу некое противодействие, и на пути хищника появляется охотник, равный ему по способностям. По крайней мере, частично. У Холмса был Фрэнк Гейер — полицейский, детектив, писатель и изобретатель. У Гирса, вполне возможно, это мы… Тем меньше у него причин оставлять нас в покое.

Она не знала, о чем он думает, чувствовала только, что он не боится. Анна неплохо знала Леона, однако не льстила себя надеждой, что читает его, как открытую книгу. Вот и в такие моменты, когда он замолкал и погружался в себя, она не могла не вспомнить о том, что его отец тоже был серийным убийцей.

Но это, конечно, ничего не значило.

Глава 14. Элизабет Холтон

Этот человек был непробиваемой стеной, причем глухой — без единого окна, через которое можно было бы разглядеть его душу. Он не злился, не пытался на нее давить, как те уголовники, к которым она привыкла, в нем даже не было высокомерия. Манеры Александра Гирса были безупречны, казалось, что он давно уже знает исход и просто ждет, когда его отпустят.

— Неужели вам нечего делать, кроме как тратить время на меня? — поинтересовался Гирс. — Как вариант, вы могли бы поискать настоящего убийцу, который, если вы не забыли, может быть причастен и к аварии с участием моего крестника. Как видите, на мою семью он тоже ополчился, я жертва, а не преступник.

— Нет никаких доказательств, что за всем этим стоит один человек. Недавно вы были убеждены, что покушение на вашего племянника организовала Полина Увашева, — напомнила Инга.

— Неужели? Не припомню такого.

— Вы отказываетесь от своих собственных слов?

— Не нужно приписывать моему подзащитному слова, которые ничем не подтверждены, — вклинился адвокат.

На этом допросе работы у него было немного. У Инги не было ни новых улик, ни подсказок. Она надеялась лишь на то, что возьмет Гирса измором, заставит его случайно оговориться, он ведь тоже не совершенен.

Хотя стратегия была откровенно слабой и больше напоминала отчаяние. Никогда еще Инга не чувствовала себя такой беспомощной. Хуже всего то, что она почти поверила в успех, а разочарование бьет куда больнее обычного поражения. Она, всегда уповавшая на силу закона, теперь столкнулась с ситуацией, когда его использовали против полиции.

Она не сомневалась, что, как только Гирса выпустят из-под стражи, он тут же исчезнет. А потом она может находить сколько угодно доказательств, в них просто не будет смысла.

— Зачем вам все это? — спросила она. — Такая жестокость, столько смертей… Каково это — жить с таким грузом на душе?

— Вы не обязаны на это отвечать, Александр Константинович, — поморщился адвокат. — Мы не на исповеди, давайте по существу!

Инга и сама понимала, что бесполезно спрашивать об этом. Она не претендовала на роль эксперта по серийным убийцам, как Анна Солари, но и она знала, что маньяки не способны на раскаяние и сострадание. Они просто не знают, что это такое! Поэтому она и сама не бралась сказать, чего пытается добиться этим вопросом, чего ожидает от Гирса. Что он внезапно осознает свою вину, разрыдается и во всем сознается? Да конечно!

Она не ожидала услышать ответ — и все же услышала.

— Я не буду говорить про жестокость и смерти, это действительно не моя тема, — указал Гирс, пристально глядя ей в глаза. — И все же иногда мы все совершаем поступки, которыми не гордимся.

— Поступки поступкам рознь!

— Да, но порой даже худшие из них на первый взгляд не так уж плохи. Пока не столкнешься с последствиями, не знаешь, что может случиться. А когда случается, уже слишком поздно.

Адвокат удивленно смотрел то на своего подзащитного, то на следовательницу, не зная, как реагировать. Инга тоже не до конца понимала, что тут происходит, на предыдущих допросах ничего подобного не было, но это был хоть какой-то сдвиг, и она не хотела останавливаться.

— Мне всегда казалось, что взрослые люди сами отвечают и за свою судьбу, и за свои поступки.

— Отвечать не значит предотвращать. Вот, например, ты думаешь, что сдал душу в аренду, а ты, оказывается, давно ее продал.

Он, похоже, просто издевается над ней! Конечно, как же иначе? Он просто заскучал в камере и придумал новый способ показать свое превосходство.

Глупо было надеяться, что в его словах вдруг мелькнет скрытое послание.

— Некоторыми душами даже дьявол побрезгует, — заметила Инга.

— Может быть. Но пока не окажешься в ситуации, когда больше нечего продавать, а продать что-то надо, все будет казаться совершенно иным.

— Вы всерьез считаете, что все с этим сталкиваются?

— Я считаю, что у каждого своя слабость, — туманно заявил Гирс. — Хуже всего, когда находятся люди, которые способны ее использовать.

Нет, это не насмешка, это угроза. До них Гирс раньше не опускался, но он, видно, почувствовал, что свобода уже очень близко. А раз так, разговоры его только развлекали, и Инга не собиралась ему подыгрывать.

— Благодарю вас, Александр Константинович, надеюсь, вы впредь будете более разговорчивы.

— Мне больше нечего сказать.

Она вышла из допросной первой и только в коридоре поняла, что ей холодно, хотя в отделении давно включили отопление и раньше она никогда не мерзла.

Слова Гирса не шли у нее из головы. Он как будто намекал ей на что-то! Вот только на что? Какую еще слабость он нашел? Инга многим пожертвовала, чтобы стать хорошей полицейской. Она жила одна, близких друзей у нее не было, она соблюдала безопасную дистанцию со всеми, и ее некем было шантажировать, нарушений за ней тоже не водилось.

Или, может, он указывал на физическую слабость? Но это глупо, слишком примитивно для такого человека, как Гирс. Для женщины она была в отличной форме. Да и потом, среди его жертв были сильные мужчины, и что, сильно им это помогло?

А может… может, он каким-то образом узнал о той истории? Нет, невозможно, он не мог! Но ведь Дмитрий Аграновский как-то выяснил правду, не зря же он раньше намекал ей, что ему все известно, хотя они больше не возвращались к тому разговору.

Инге было неспокойно в этот день, она вспоминала допрос Гирса, прослушивала запись, однако так и не обнаружила ничего нового. Чтобы отвлечься, она занялась документами, монотонной работой, и это, как всегда, помогло. Она решила, что в словах Гирса не было никакого скрытого смысла — или это был выстрел вслепую, надежда на то, что слабости действительно есть у всех.

Пусть старается, раз задергался, значит, какие-то доказательства его вины все же есть, их найдут!

Она засиделась на работе до вечера. Инга и сама не бралась сказать, как это получается. Должно быть, виной всему ранние закаты: вид за окном одинаковый что в четыре часа, что в восемь. Само время ее не волновало, но, пока шло это расследование, она не хотела рисковать понапрасну и дожидаться, пока улицы опустеют.

Поэтому она начала собираться, готовясь уйти. Она уже застегивала плащ, когда ее телефон трелью предупредил ее о новом сообщении. К своему удивлению, Инга обнаружила, что это фотография — без слов, да еще и с неизвестного номера. Она могла бы и вовсе не открывать ее, но следовательница не позволила себе такую беспечность.

Спустя пару секунд снимок загрузился, открылся на весь экран — и Инге показалось, что у нее земля уходит из-под ног. Она забыла, где находится, почему, кто она вообще такая. Ее немигающий взгляд был прикован к фотографии, которая была для нее воплощением худшего из кошмаров.

Прошлое, которое она так старательно пыталась скрыть, все-таки ее настигло.

* * *

Анне не слишком хотелось идти на эту встречу, но не идти было нельзя. Инга сейчас была в особо опасном положении: логично предположить, что именно от следовательницы, ведущей его дело, Гирс избавится прежде всего. Правда, несколько удивляло, что она связалась с Анной, а не, например, с Дмитрием, который был ей откровенно симпатичен, хотя она изо всех сил старалась изобразить обратное. Однако это можно было списать на то, что Дмитрий намекнул ей, что он вроде как знает темную тайну из ее прошлого. И хотя на самом деле никто из них не имел ни малейшего понятия об этой тайне, да и не интересовался ею, Инга была начеку. Анну же она считала понятным злом — неприятным, но, в общем-то, терпимым.

«Нам необходимо поговорить по делу, это срочно, нужен ваш совет», — было сказано в сообщении, полученном Анной. Дальше шел адрес небольшого круглосуточного ресторана, расположенного над ночным клубом. Не самое приятное место, однако находящееся недалеко от отделения, в котором работала Инга, так что этот выбор можно было понять. Быстрая проверка показала, что это здание не было связано с Гирсом, его построили задолго до того, как открылось бюро.

Нужно было ехать, потому что Анна сама дала следовательнице номер, который завела специально для таких разговоров. Хотя телефон в любом случае придется менять — его слишком многие знают, чтобы можно было говорить о каких-то секретах. Может, и переехать стоило бы… и порвать все контакты с Леоном… Но об этом можно будет подумать позже.

Она не стала предупреждать Леона, потому что ему отдых сейчас нужен был больше, чем ей. Он изводил себя, охраняя ее, а в его состоянии это было опасно. Да, от природы ему досталось великолепное здоровье, которое позволило ему пережить то, что другого убило бы на месте. Однако он злоупотреблял этим даром! Он оставался на ногах двадцать часов в сутки, работал над делом, ездил из города к дому Анны и обратно. Он никогда ни на что не жаловался, но болезненная бледность и частое дыхание через ингалятор выдавали его с головой. Поэтому Анна с огромным трудом заставила его поехать домой и отдохнуть. Он рвался остаться в бункере, но она не позволила: она слишком хорошо помнила, что дома его ждет беременная жена. У Анны, не понимавшей нормальную жизнь, были свои принципы, и от веры в то, что семьи нельзя рушить, она бы не отказалась.

Да и потом, она не видела в этой поездке ничего особенного. Инга договорилась о встрече в оживленном районе, Гирс сейчас под замком, ему сложно было бы спланировать нападение на них так быстро. Анна не считала, что он беспомощен или уже побежден — до этого еще далеко. Но руки у него связаны, и на каждый план придется тратить гораздо больше времени, чем раньше.

Поэтому она согласилась и уже в десять была в городе. Анна оставила машину на подземной парковке, миновала ночной клуб, где едва умещалась далеко не трезвая толпа, и поднялась в небольшой зал ресторана. Здесь было темно, душно от сигаретного дыма и не слишком уютно из-за ревущих ритмов, пробивающихся снизу. Хотя сюда вряд ли приходили за уютом: Анне хватило одного взгляда, чтобы определить — перед ней излюбленное место парочек, которые пересекаются ради одной ночи. Сейчас они выпьют по символическому бокалу вина и отправятся туда, где их никто не побеспокоит.

Среди всего этого Инга Шипова была совсем уж чужеродным элементом. Она даже сюда явилась в форме, и это обеспечило ряды пустых столиков рядом с ней и настороженные взгляды официанток.

Впрочем, Анну это беспокоило не больше, чем Ингу. Едва встретившись глазами со следовательницей, она поняла: что-то не так.

Это не простой разговор.

Это, возможно, происходит даже не по воле Инги.

В целом полицейская ей не слишком нравилась как человек. В ней была жесткость, пропитанная лицемерием. Чувствовалось, что для Инги не совсем естественно быть таким бесчувственным сухарем, но она по какой-то причине сама себя сковала правилами и верила, что весь мир должен поступать так же. Любое проявление свободы приводило ее в ярость, потому что в глубине души она сама хотела того же, а получить не могла. Именно поэтому они с Анной были чуть ли не естественными врагами. Однако они уважали ум и профессионализм друг друга, и этого было достаточно для перемирия.

Вот и теперь Анна ожидала увидеть перед собой мирную, спокойную следовательницу, как всегда презрительную, способную смотреть на нее свысока, даже если она просит помощи. Но Инга заметно нервничала, так сильно, что не могла этого скрыть. Она вертела в руках телефон, а при появлении Анны покраснела и отвела взгляд.

Анне захотелось развернуться и уйти, ей казалось, что она стоит прямо на медвежьем капкане, который вот-вот сомкнется на ней. Но вмешался холодный разум и заставил не дергаться. Она уже ошиблась, когда пришла сюда, не заподозрив неладное. Теперь ей нужно идти до конца, потому что бросить Ингу тоже нельзя. Может, позвать Леона? Нет, только не сейчас… Если за всем этим стоит Гирс, он наверняка хочет, чтобы она привела к нему Леона, чтобы все его враги оказались в одном месте.

Поэтому она спокойно, будто ничего особенного не случилось, пересекла зал и села за столик.

— Что произошло и как он это сделал? — с улыбкой поинтересовалась Анна. Любому, кто наблюдал за ней со стороны, показалось бы, что она просто ведет дружескую беседу и ни о чем не беспокоится.

— Мне очень жаль… — прошептала следовательница.

— По делу, сантименты оставь на потом. Что у него есть на тебя?

Ей нужно было понять его план как можно быстрее, только так Анна надеялась спасти их обеих.

Вместо ответа следовательница протянула ей свой мобильный телефон. На экране была открыта фотография: маленькая девочка лет семи-восьми, не больше, в школьной форме явно западного стиля, испуганная, связанная, запертая в каком-то подвале. Просто похищенный ребенок? Нет, это не было достаточно надежным поводком для упрямой следовательницы. Гирс знал, что у него будет всего одна попытка подчинить Ингу, если бы он ошибся, его дела стали бы только хуже, он должен был действовать наверняка.

— Рассказывай, — велела Анна, продолжая изучать снимок.

— Это моя дочь… Он похитил мою дочь! Мне очень жаль…

— Не это рассказывай, про сантименты я тебе уже говорила. Чего он от тебя хочет, когда он дал это тебе, что сказал сделать и при чем тут я.

Ей было тяжело оставаться спокойной, но она сдерживалась, не давала страху прорасти через ее душу. Опыт подсказывал: страх лучше оставить на потом, он ослабляет, злость куда надежней.

— Он не должен был знать о ней, никто не должен, — тихо ответила Инга. — Юля… она тут ни при чем, не связана со всем этим! Часов в восемь он прислал мне фото, дальше — письмо с инструкциями.

— Что за инструкции?

— Мне нужно было связаться с тобой и пригласить тебя на встречу. С Аграновским тоже… С младшим, с Леонидом…

При упоминании его имени страх все же кольнул ледяной иголкой, но Анна поспешила отстраниться от него.

— Ты вызвала сюда Леона?

— Нет, я не смогла… У него отключен телефон, я отправила сообщение, а оно так и осталось непрочитанным… Но я все равно следовала инструкциям, потому что у него Юля!

Отключенный телефон — это очень странно. Леон никогда не отключает телефон, а уж сейчас, когда все они в опасности, он ни за что бы так не поступил! Анна решила бы, что это связано с Гирсом, если бы в это же время сам Гирс не пытался до него добраться. Получается, отключенный телефон — это неожиданная техническая проблема, не более. Но все к лучшему! Значит, хотя бы Леон не попадется…

— Что еще тебе нужно было сделать? — спросила Анна.

— Это все. Я не знаю, что будет дальше, ради чего все это… Больше никаких инструкций у меня не было! Прости меня…

Что ж, Гирс умел находить слабые места и бить по ним. Если бы он просто взял в заложники какого-нибудь ребенка, Инга тоже была бы напугана, но она начала бы спасательную операцию, а не выполняла условия похитителя. Однако материнский инстинкт теперь правил бал, он мешал ей мыслить здраво и принимать неизбежные риски. Инга была просто не в состоянии понять, что правильно, а что — нет. Эта фотография закрыла от нее целый мир.

Вот только…

— Нет у него никакой Юли, — указала Анна. — Можешь выдыхать.

— Что? Но фото…

— Фотошоп, есть в мире такое диво.

— Это не может быть фотошоп, я в таком разбираюсь, — упорствовала Инга. — Слишком хорошо для фотошопа!

— Вот ты на мобильном телефоне сильно разглядишь, что хорошо, а что — не очень! Хотя скидку тебе могу дать: это качественная работа, не поделка на коленке. Но посмотри внимательно на ее глаза. Не как мать посмотри, а как профессионал!

Анна максимально увеличила фото и протянула телефон обратно Инге. Любой матери сложно было бы смотреть на испуганное, заплаканное лицо своего ребенка. Никому и в голову не пришло бы вот так увеличивать его, разбивать на пиксели, словно наслаждаясь этим ужасом. Но если все-таки заставить себя это сделать, можно многого добиться.

Тот, кто делал эту картинку, постарался. Скорее всего, он взял изображение ребенка, а то и не одно, и исказил черты, использовал грязь на лице и растрепанные волосы, недостаток света, мрачное окружение, чтобы создать зловещую атмосферу плена. Вот только в темных глазах девочки отражалось что-то светлое — похоже, ясное небо, наверняка дневной свет, которого в этом подвале быть не могло. Деталь была крошечной, несущественной на первый взгляд, пара пикселей, не больше. Но Анна не была матерью, и уж тем более матерью этого ребенка, поэтому она изначально искала на снимке подвох — и нашла его.

Инга тоже увидела несоответствие, однако ей пока сложно было принять его. Сердце наверняка уже шептало ей: а если все-таки она? С этим нужно было заканчивать, потому что выбраться они могли, только если следовательница будет мыслить здраво.

— Где сейчас Юля? — спросила Анна. — Ты пыталась ей позвонить?

— Нет… у меня нет ее телефона… — рассеянно отозвалась Инга.

— Как это?

— Долгая история.

— Хорошо, ты пыталась связаться с тем, кто присматривает за ней?

— Его телефона у меня тоже нет…

Ситуация становилась все более запутанной. Однако Анна ведь сразу почувствовала, что Инга что-то скрывает — что-то неприятное, важное для нее. Теперь занавес тайны понемногу приоткрывался, но как не вовремя!

— Где Юля сейчас должна быть? — допытывалась Анна.

— Во Франции…

— Твою ж… и ты решила, что Гирс успел ее похитить и привезти сюда так быстро, хотя у него у самого уже земля горит под ногами?

— Ты этого не поймешь! — зло посмотрела на нее следовательница. — У тебя детей нет!

— У тебя с ними, похоже, тоже не очень. Голову включи! Он не мог вытащить твою Юлю из Франции и привезти сюда так быстро, он за решеткой, за его подельниками следят!

— Мы не знаем о нем всего!

— Но мы знаем о нем достаточно.

— Пока есть хоть малейший шанс, что это Юля, я… — Инга запнулась, перевела взгляд на что-то, находящееся за спиной Анны, нахмурилась. — А он что тут делает? Его я не звала!

Поспешно обернувшись, Анна мгновенно поняла причину ее удивления: к ним направлялся Георгий Гирс собственной персоной. Не похоже, что он оказался здесь случайно и просто искал свободный столик. Нет, он шел именно к ним, и вид у него был мрачный и решительный.

Гирс-младший сел за их столик без приглашения и раздраженно посмотрел сначала на Анну, а потом на Ингу.

— Чего надо? — осведомился он. — Это кто такая? Я думал, тут не будет посторонних! Или вы, менты, просто боитесь брать взятки своими руками? Мол, я все передам этой курице, а вы типа не при делах? Да мне плевать, как это будет сделано, просто выпустите батю! Надумаете меня кинуть — будет плохо, предупреждаю сразу.

— Не понимаю, — только и смогла произнести Инга.

— Это че, прикол такой? — возмутился Георгий. — Я думал, мы договорились!

— О чем?

— Это развод? Со мной такие игры не пройдут!

— Да какие игры?

Инга, все еще потрясенная недавним страхом, никак не могла понять, что происходит. А вот Анна начинала догадываться, она видела, что задумал Александр Гирс. Сложная схема — он уже в том положении, когда приходится идти ва-банк.

— Можно посмотреть эту переписку? — спросила она.

— Зачем? — подозрительно покосился на нее Георгий. — Ты кто вообще?

— Не важно. Не доверяете мне — покажите Инге. Это же переписка с ней, так? Значит, она имеет право увидеть.

Георгий был смущен, но изо всех сил старался изобразить уверенность: ему хотелось быть достойным сыном своего отца. Выдержав для приличия паузу, он протянул телефон Инге с таким видом, будто это с самого начала было его решение.

Переписка шла в одном из мессенджеров. Номер и правда принадлежал Инге, но это мало что значило. Анна подозревала, что взломать такую программу даже проще, чем кажется. Для этого не нужно похищать телефон следовательницы, зачем? Достаточно, чтобы номер в чате казался таким же, как у нее. Ну а дальше — это просто текст. За ним нет ни лица, ни голоса, отправить его может кто угодно, но в последнее время именно такое общение стало самым привычным, ни к чему не обязывающим.

Текст, связанный с именем Инги, заверял Георгия, что вопрос с его отцом можно решить мирным путем. Да, это будет стоить немалых денег, но все лучше, чем суд и возможная конфискация! Георгий согласился, Инга назначила встречу, и вот они оба здесь.

— Я этого не писала! — разозлилась следовательница.

— Фигассе ты задний ход включила! — поразился Георгий. — А поздно, вот, у меня все сохранено!

— Но на моем телефоне этих сообщений нет!

— Так ты их удалила — невелик подвиг! Слушай, чего тебе надо? Больше денег?

Они продолжали пререкаться, но Анна их уже не слушала, она пыталась просчитать план Александра Гирса. Какая странная компания: она, Инга, его сын и, теоретически, еще Леон. Трое из четырех мешают ему. Но к чему здесь четвертый, зачем втягивать в это Георгия? Что, им предстояло умереть всем вместе? Или кому-то умереть, а кому-то — выжить?

Очень может быть! Все они считали, что его первой мишенью будет Инга. Но что, если как раз ее он убивать не собирался? Он увидел, что сможет манипулировать ею с помощью дочери. Да и потом, если бы умерла следовательница, занимающаяся его делом, ей на смену пришел бы тот, кто вел бы себя осторожнее, а доказательств его вины стало бы только больше. Не нужно убирать Ингу, нужно повлиять на нее, только и всего.

Другое дело — если умрет его сын. Родной сын, единственный ребенок! Гирс-старший уже делал акцент на том, что он жертва и его семья пострадала, когда Илья попал в аварию. Если теперь погибнет Георгий, да еще так, как предыдущие жертвы, адвокаты Александра вцепятся в это мертвой хваткой, будут давить на жалость. Никому ведь и в голову не придет, что отец способен убить сына, для большинства людей это настолько противоестественно, что они не заподозрят в таком других. Однако если допустить, что отец — психопат, не способный на любовь, то можно поверить, что и сын станет для него лишь ресурсом, который нужно грамотно использовать.

Холмс, если задуматься, поступал так же. Это потом, когда его стали считать первым серийным убийцей Америки, его имя обросло слухами и небылицами. Молва превратила его чуть ли не в сверхъестественное существо, воплощение самой Смерти. Считалось, что он убивал по первому же капризу.

Но на самом деле он был сдержан и расчетлив в своих убийствах, он не трогал тех, чья смерть могла привлечь к нему ненужное внимание. Приехав в Чикаго, он, окончивший медицинский университет, устроился в аптеку, которой заправляла Элизабет Холтон. Он был на хорошем счету и скоро накопил достаточно денег, чтобы выкупить и аптеку, и недвижимость напротив нее, дома, на основании которых он позже построил свой замок пыток.

И вот здесь слухи и сплетни набрали полную силу. Элизабет Холтон и ее мужа они сделали беспомощными стариками, а Холмса — безжалостным убийцей, который расправился с ними, чтобы получить то, что ему нужно. На самом же деле Холтонов он не убивал и аптеку выкупил вполне законно. Он прекрасно понимал, что ему не нужно пристальное внимание полиции, особенно сейчас, когда он начинает строить отель, полный тайных комнат и орудий пыток. Он умел держать свою ярость под контролем, и история с Холтонами это доказала. Даже если ему хотелось убить Элизабет Холтон, которая, вероятнее всего, была лишь немногим старше его, а вовсе не старухой, он сдержался. Холмс был умен и расчетлив, он не позволил бы одному капризу разрушить все его замыслы. Элизабет Холтон ушла с миром.

Теперь Александр Гирс готовился проделать нечто подобное. Из всех, кого он собрал здесь, ему выгоднее всего было оставить в живых Ингу Шипову. Но остальные, а это Анна и Георгий… им предстояло умереть, тут без вариантов.

Если, конечно, они позволят ему добиться своего.

— Нужно выбираться отсюда, — сказала Анна.

— Что? — возмутился Георгий. — Мать вашу, если это какой-то розыгрыш, то ни хрена не смешно!

— Это не розыгрыш. Похоже, твой отец — не убийца, а настоящий убийца собрал нас здесь, и понятно зачем.

Она не могла ничего объяснить ни ему, ни Инге, на это просто не было времени. Разговоры можно было отложить, сейчас важнее всего оказаться подальше от места, которое выбрал Гирс-старший.

Инга тоже поняла это:

— Что ты предлагаешь?

— Где твоя машина?

— На паркинге под клубом…

— Моя там же, но туда лучше не соваться.

В клубе полно народу, построил его не Гирс, так что вряд ли здесь есть тайные комнаты. А вот парковка — другое дело, она выглядит новой, недавно отремонтированной, и свидетелей там будет куда меньше.

— Моя машина на улице, у входа, — указал Георгий. Он, похоже, еще ничего не понимал, но чувствовал их искреннюю тревогу, передававшуюся и ему.

— Там же нельзя парковаться! — возмутилась Инга.

— Ну, оштрафуй меня за это!

— Его недисциплинированность нам на руку, — вмешалась Анна. — Думаю, мы сможем добраться до машины по боковой лестнице.

— Да без вариантов, я так сюда поднялся!

— Вот и отлично. Отделение полиции недалеко, нужно ехать туда, а уже там, когда мы будем в безопасности, я вам все объясню!

— Может, вызовем полицию? — предложила Инга.

— Не факт, что у нас есть время… Если на нас нападут напрямую, пострадают люди, в зале под нами неадекватная толпа!

— Я полицию ждать не буду, — мрачно указал Георгий. — Это точно подстава!

— Нет никакой подставы, но ждать и правда очень опасно, — признала Анна. Она опасалась, что при вызове полиции за ними приедут далеко не полицейские, однако сказать об этом следовательнице не могла. Сейчас, когда они не знали, кто на них нападет, разумнее было сохранять узкий круг тех, кому они могли доверять. Правда, Георгий вошел в этот круг лишь на правах потенциальной жертвы, но с этим придется смириться. — Нужно использовать фактор неожиданности, уходить сейчас, пока кажется, будто мы дожидаемся Леона. Ты ведь не сказала, что он не придет?

— Нет, — ответила Инга. — Я вообще не отсылала никаких сообщений, только выполняла инструкции…

— Тогда у нас есть и этот козырь. Будем пробовать!

План был простой, по-своему предсказуемый, но вместе с тем не лишенный шанса на успех. Гирс-старший наверняка подготовил западню на парковке, мог ли он ожидать, что они обо всем догадаются и покинут здание через выход на улицу?

Это им и предстояло проверить.

* * *

Леон прекрасно знал, как его тело реагирует на травму и необходимость восстановления после травмы. Дмитрий с детства называл это Великой Спячкой и в чем-то был прав. Никакие лекарства не помогали ему так, как сон. Вымотавшись, он мог отключиться в самом прямом смысле, как отключается компьютер, лишившись электричества. В такие моменты он проваливался в глубокий сон, нарушить который было очень сложно. Зато и пробуждение обычно приносило запас новых сил, в которых он особенно нуждался.

Теперь был как раз такой случай. Он вернулся домой, мысленно поблагодарил Лидию за то, что она не приставала к нему с вопросами, все еще изображая из себя обиженную, и заснул на диване. Проснулся Леон поздно, зато и чувствовал себя обновленным. Дышать снова было легко, мысли стали ясными, ему хотелось действия.

Любое действие было связано с Анной, и возвращаться к ней, туда, в бункер, уже стало чуть ли не привычкой. Правда, на этот раз он предпочел чуть задержаться, чтобы позавтракать: после сна тело требовало еды. Леон позволил себе эту паузу, недолгую и оправданную, а заодно и воспользовался возможностью проверить электронную почту: он ждал ответа на одно письмо.

Оказалось, что ждал он не зря: ему ответили в социальных сетях. Он уже не слишком надеялся на успех, и теперь оповещение о том, что его запрос был принят, заставило его позабыть обо всем на свете.

Александр Гирс не давал ему покоя. С подачи Анны Леон немало узнал о Холмсе, и ему сложно было поверить уже в то, что такое существо однажды жило на свете. Но что теперь появилось новое чудовище, такое же, а может, и хуже… Неправильно, невозможно это! Да и потом, было одно важное несовпадение, которое не могла объяснить даже Анна. Таким, как Холмс, можно было только родиться. А Александр Гирс, похоже, вышел на профессиональный уровень в зрелом возрасте. Он сдерживался так долго? Искал себя? Или никто ничего не замечал из-за его частых переездов?

Леону нужно было знать наверняка, поэтому он отыскал в социальных сетях его бывшую жену, Марину Гирс. Это было непросто: она сторонилась любого внимания, даже фотографий своих не размещала и, похоже, использовала этот сайт просто для поддержания контакта с друзьями, к которым Леон никак не относился. Ее страница казалась заброшенной, сложно было понять, бывала она там или нет. Но связаться с ней иными путями пока не получилось даже у полиции, ее надежно скрывал океан.

Так что Леон написал ей, решив, что он ничего не теряет. Он не стал пускаться в подробности, сообщил лишь, что он следователь, а ее бывший муж арестован по подозрению в убийстве конкурентов. Он просил Марину подтвердить, способен ли Александр на такое.

Он ожидал, что она напишет ему ответ, да и то в лучшем случае. Но она не спешила, и он почти отчаялся, решив, что она забросила эту страницу. А сегодня Марина отозвалась, она не просто согласилась поговорить с ним, она назначила время для видеозвонка.

Вот только Леон почти опоздал. Он не учел разницу во времени и с ужасом понял, что полтора часа из тех двух, которые Марина выбрала интервалом для их беседы, уже истекли. Возможно, она вообще его не дождалась, разозлилась, и все пропало, второй попытки она ему точно не даст! Поэтому Леон бросил все и занялся настройкой чата.

К его огромному облегчению, Марина ответила. Она, конечно, была недовольна задержкой — и все равно она была здесь. Это наталкивало на мысль, что бывший муж ей по-прежнему небезразличен. Тут одно из двух: или она все еще любила его и готовилась оправдать, или он чем-то так насолил ей, что теперь она ухватилась за возможность забить последний гвоздь в крышку его гроба.

«Видеочат, — потребовала она в сообщении. — Я хочу видеть, что вы — не он».

Мера предосторожности была несколько наивной: Леон вполне мог работать на Гирса. И все равно он согласился, ему нужно было вовлечь ее в эту беседу любой ценой.

Марина Гирс оказалась полной, неухоженной, но явно довольной жизнью женщиной. Это была не та неухоженность, которая появляется из-за бедности или болезней. Нет, скорее, Марина относилась к тем женщинам, которым надоедает следить за собой. Не хочется, и все, причин не находят, и так хорошо. Имеют право. Впрочем, даже сейчас можно было догадаться, что в молодости Марина была удивительно красива.

Она неплохо устроилась на новом месте, не бедствовала так точно. За спиной у нее просматривалась типичная американская гостиная с белыми стенами и стандартным набором мебели. Марина не ютилась в трейлере, ей достался дом среднего размера. Неплохой исход для женщины, которая бежала в чужую страну с полупустым чемоданом и маленьким ребенком! Хотя, возможно, ребенок ей и помог — у Георгия Гирса сейчас хватало возможностей отсылать деньги матери.

За окном, попавшим в объектив веб-камеры, шумел густой лес. Марина затерялась в провинции, в тихом городке и наслаждалась покоем. Она была далека от забот и хлопот в прошлом родной страны. American dream — или одно из ее проявлений.

— Значит, он кого-то убил? — со смешком поинтересовалась она. — Ради бизнеса, конечно! Ради наживы. Я знала, что однажды до такого дойдет.

— Вы можете рассказать о нем?

— О да, уж я расскажу!

В ее голосе звенела обида, которая служила лучшим намеком на честность рассказа.

Александр и Марина познакомились, когда им обоим уже было за тридцать. Но это не лишало их любовь искренности, потому что они были красивы и полны сил. По крайней мере, Марина была влюблена и верила, что возраст даст им те преимущества, которых нет у студентов, поможет избежать ненужных ссор и глупых споров. Говорят, что любовная лодка разбивается о быт, но с бытом у них было все в порядке. Они привыкли к самостоятельной жизни, умели зарабатывать, могли позволить собственное жилье. Что еще нужно?

— Но это мне было не нужно, — признала Марина. — У Александра Константиновича, его светлости, были совсем другие планы!

Она хотела типичную семью, среднестатистическую в лучшем смысле слова: папа, мама, два ребенка. В идеале — мальчик и девочка. Небольшая уютная квартирка. Дача и поездка на море раз в год. Встречи с друзьями по праздникам. Внуки и счастливая старость.

А Александр хотел денег и той жизни, которую они могли принести. Ему важно было именно богатство, роскошь, на меньшее он был не согласен. То, что для Марины было мечтой, ему не просто не нравилось, оно угнетало его. Он постоянно стремился к большему.

— Он быстро сообразил, что честным трудом ничего не добьется, и занялся какими-то махинациями.

— Что именно он делал? — насторожился Леон.

— Понятия не имею, но иногда он сутками не бывал дома. Я не знала толком, чем он занят, а он мне не говорил, потому что знал: я это не поддержу. Могла ли я догадаться, что он нарушает закон? Да, наверное, не дура же. Хотя, по-своему, дура! Мне так хотелось сохранить семью любой ценой, что я готова была закрыть глаза на что угодно. А он постоянно скакал по городам и делал вид, что это нормально, все так живут. Думаю, если бы не родился Гоша, ничего бы не закончилось.

— Вы ушли от него, когда родился сын?

Эта версия казалась Леону вполне логичной. Раньше Марина могла игнорировать подозрительное поведение мужа, а потом она стала матерью и захотела оградить ребенка от такой жизни. Разве нет? Что еще могло заставить ее бежать так далеко от России?

Но Марина лишь рассмеялась:

— Я от него ушла? Да это он меня бросил!

— Что вы имеете в виду?

— А что обычно имеют в виду под такими словами? Тут такая ситуация была, что и обычный мужчина бы не справился. Сашенька ни с чем справляться не собирался, чего он мне тогда наговорил — и вспоминать не хочу!

В этот момент со стороны, из части комнаты, не попавшей в объектив, послышался шум: будто что-то упало. Марина вздрогнула от неожиданности, но не испугалась. Похоже, она знала, что в доме не одна, и не была удивлена. Она отвернулась от камеры, нахмурилась:

— Гошенька, прекрати! Не трогай вазу, уже поздно, иди спать!

— Я вас не отвлекаю? — осторожно спросил Леон.

— Да нет, все в порядке, у меня тут сын просто… Я думала, он уже лег спать, пока я вас дожидалась, но он услышал, что я с кем-то говорю, и пришел посмотреть. Гошенька, иди в кроватку, мама сейчас придет!

Похоже, жизнь в США сложилась у Марины даже лучше, чем предполагал Леон, раз она родила еще одного ребенка. Да еще и недавно, судя по тому, как она с ним разговаривает! Но ведь ей, как и Гирсу, за шестьдесят… судьба и правда непредсказуема.

И она назвала его Гошенькой. Тоже Георгий? Два Георгия — как знак тоски по сыну, вернувшемуся к отцу? Или Гошенька — это уже от Григория?

Леона это никак не касалось, но любопытство одержало верх:

— У вас оба сына Георгии?

— Оба? — удивилась Марина. — Господь с вами, куда мне второго, этого бы вытянуть!

— Не уверен, что понимаю…

Она могла ему ответить — и она явно собиралась. Но ответ оказался не нужен, потому что лучшее объяснение появилось перед камерой. «Гошенька», к которому обращалась Марина, подошел ближе к компьютеру, посмотрел на экран и улыбнулся.

Он был высоким и таким же массивным, как мать, а то и больше. На вид ему было лет тридцать, и в его лице, добродушном и приветливом, без труда угадывались те неповторимые черты, которые создает синдром Дауна.

— Это… — начал Леон и не смог закончить, шок был настолько велик, что у него не было слов.

— Позвольте представить: Георгий Александрович Гирс! — язвительно произнесла Марина. Она, похоже, заметила удивление Леона и истолковала его неправильно, решив, что это связано с болезнью ее сына. Ей было невдомек, что происходит на другой стороне океана. — Он же — та самая причина, по которой его папаша нас бросил.

Во время беременности Марины супруги продолжали много путешествовать, к врачам она толком и не обращалась. Но ей казалось, что это не так уж важно, ведь она чувствовала себя прекрасно. Поэтому рождение ребенка с синдромом Дауна стало для них обоих полной неожиданностью.

Александр сразу же заявил, что ребенок не от него. Он вопил, что в его роду такого не было и все проблемы однозначно от Марины и ее семьи. Он оскорблял ее, а с другой стороны давили врачи, настоятельно рекомендовавшие сдать младенца в детский дом и «не губить жизнь».

Ей казалось, что мир вокруг нее просто рушится, и, когда вдруг появилась соломинка, за которую можно ухватиться, Марина не стала медлить. Ее бывшая одноклассница, много лет назад переехавшая в США, узнала о ее беде и предложила помочь. Она готова была поддержать Марину деньгами и убеждала, что к детям с синдромом Дауна здесь относятся не так, как в России.

Марина поверила ей. Она согласилась на развод, уехала и навсегда позабыла о прошлом.

— С тех пор он никогда больше не пытался связаться с нами, — заявила Марина. — На ребенка ему плевать! В этом весь он. Вы спрашиваете меня, мог ли он убить ради наживы? Еще как! Деньги для него всегда были превыше всего!

Леон слушал ее, не упускал ни одной детали, но мысли его все равно сейчас были не здесь. Те факты, которые он отбросил, потому что посчитал неважными, снова всплывали в памяти и соединялись друг с другом.

Похоже, они рано перечеркнули версию о том, что в лесном пожаре Максим Кавелин хотел переродиться. Их сбило с толку, что Георгия Гирса там не было… Потому что его вообще нигде не было! Но было имя, был ребенок, рожденный в положенный срок и связанный с Александром Гирсом. Никаких поддельных документов не нужно! Достаточно просто заявить, что свидетельство о рождении пропало, но вот он — отец, готов все подтвердить. Настоящий Георгий Гирс никак не мог их разоблачить, он был солнечным созданием, живущим в своей собственной вселенной. Да и к Марине никто не обращался, слишком уж надежно она замела следы.

Получается, Кавелин получил все, что хотел: связи, положение в обществе, а главное, деньги на то, чтобы воплощать свои замыслы! Леону пока сложно было понять, как все это связано с Александром Гирсом и Ильей Закревским, какую роль в этой истории сыграли они. Но он ведь не обязан во всем разбираться сам, есть Анна, она подскажет!

Ему нужно было как можно скорее все рассказать ей, поэтому он наспех попрощался с Мариной, поблагодарив ее, закрыл чат и потянулся к телефону.

А телефон оказался выключен. Состояние аппарата тут было ни при чем — Леон точно помнил, что еще вчера вечером в батарее оставалась половина заряда. Сам он и вовсе не подумал бы о том, чтобы остаться без связи добровольно.

— Лида! — крикнул он.

Она не заставила себя долго ждать. Леон даже допускал, что она подслушивала его разговор с Мариной, но это было не так важно, ей это все равно ничего не даст. Вид у Лидии был смиренный, как у несчастной мученицы, загнанной в угол домашним тираном.

— Что-то случилась, дорогой? — пролепетала она.

— Что с моим телефоном, не подскажешь?

— Я его отключила.

— Зачем?!

— Чтобы тебя никто не беспокоил! Ты вчера пришел такой уставший, что я решила: никто не должен будить тебя напрасными звонками. Я хотела, чтобы мой любимый отдохнул!

Она искусно изображала наивную дурочку, на которую грех даже голос повысить, и лишь ее глаза, хитрые, колючие, разрушали этот блаженный образ. Лидия прекрасно знала, что делает гадость, и хотела, чтобы он тоже понимал это. В последнее время у нее было не так много путей отомстить ему… Но как же не вовремя она решила проявить себя! Говорить с ней было бесполезно, она бы все равно ничего не поняла, да и не хотелось Леону тратить на нее драгоценное время.

Он включил телефон, и на экране тут же появились три оповещения.

Одно — послание от Инги Шиповой.

Второе — неотвеченный вызов от Анны.

Третье — предупреждение от программы, которую она установила на его телефон.

Программа сообщала, что следящий браслет Анны был отключен этой ночью.

Глава 15. Фрэнк Гейер

Инге всегда казалось: чтобы попасть в ад, нужно умереть. Правильный порядок только такой, иначе не бывает. Но теперь, оказавшись в аду, она поняла, что все условно.

Она потеряла голову, когда увидела ту фотографию. Ей достаточно было представить, что Юля в руках этого урода, что с ней может случиться то же, что с Соней Селивановой, или что похуже, и все, она ни о чем больше не могла думать. Инга всегда гордилась своей жесткостью, способностью выжигать в себе любые эмоции, оставаться неумолимой и нейтральной. Но оказалось, что она себя сильно переоценила: в ее душе были струны, которые она никак не могла защитить, и кто-то умело сыграл на них.

Она стала марионеткой в руках преступника, она сделала то, что ему нужно. Она, всю свою жизнь посвятившая работе в полиции! Она подставила себя — и Анну, вот что еще хуже! Если бы она сразу заметила, что фото не настоящее, то все пошло бы по-другому. Но нет, она повела себя совсем как одна из тех клуш, которых Инга всегда презирала.

Она помнила свою встречу с Анной, удивление, смешанное с облегчением, от того, что фотография — подделка, неожиданное появление Георгия Гирса, их побег из здания ресторана и ночного клуба. А вот дальше все было как в тумане, из которого Инга с огромным трудом вылавливала обрывки воспоминаний, отдельные картины, в которых она пыталась найти смысл.

Они выбрались из клуба, это Инга точно помнила. Когда они пробирались по лестнице, напрасно пытаясь различить подозрительные звуки за грохотом музыки из ночного клуба, она очень жалела, что оставила табельное оружие в сейфе. Но оно не понадобилось: никто на них не напал. Они выбрались, добежали до машины Гирса. Анна, кажется, пыталась кому-то дозвониться, когда они обе сели на заднее сиденье, и это отвлекло ее.

А вот дальше был только туман. По идее, они спаслись, им повезло, они добрались до машины, и это было самым сложным этапом. Разве нет? Но оказалось, что нет. Гирс сел за руль… или не сел? Инга, как ни старалась, не могла этого вспомнить. На нее будто навалилась неподъемная тяжесть, вдавившая ее в кресло, темнота, и все закончилось.

Очнулась она уже в аду. Наверное, она это заслужила.

Инга обнаружила, что лежит в темной комнате с низким потолком, не слишком большой, плохо освещенной — тьму рассеивала только одна тусклая лампочка. Холодный бетонный пол и кирпичные стены были выкрашены в черный цвет, и это создавало ощущение, что они сдвигаются и вот-вот раздавят тех, кто находится внутри. Но ад начинался не там, где не хватало света, а там, где лежали трупы.

Она почти сразу обнаружила рядом с собой мертвые тела, уже посеревшие, с мутными застывшими глазами. Инга не знала этих людей, но, очнувшись, она даже не думала о том, кто это, ей было все равно. Она шарахнулась от них с нескрываемым ужасом, а они не шелохнулись. Их страдания закончились, ее — только начинались.

Она боялась, что и вовсе оказалась здесь одна, но, оглядевшись по сторонам, обнаружила Анну Солари. Та пришла в себя раньше и теперь сидела на полу по-турецки, опустив руки на колени. Она казалась совершенно спокойной, она медитировала среди мертвых тел так, будто это было самым привычным для нее окружением. Во всем этом было нечто настолько неправильное, нереальное, что Инга начала сомневаться: не мерещится ли ей этот ад?

— Анна?.. — неуверенно позвала она.

— А, очнулась, — откликнулась Анна, не открывая глаз. — Я и сама только-только пришла в себя, не хотела тебя будить, потому что после той дряни, которой нас усыпили, не так-то легко проснуться.

— Что… что ты делаешь?

— Медитирую.

— Ты уверена, что сейчас лучшее время для этого?! — возмутилась Инга.

— Это необходимо. Из-за этой химии у меня жутко болит голова, а мне нужно спокойствие, чтобы вытащить нас отсюда. Да и куда спешить? Предполагается, что мы умрем здесь, так что свободного времени у нас хватает.

— Что ты несешь?!

— Не веришь мне — осмотрись сама.

Только на себя Инге и оставалось надеяться. Не обращая больше внимания на эту сумасшедшую, она обошла комнату и с ужасом убедилась, что Анна была права.

Здесь не было окон — и не было дверей! Поначалу Инга даже не поняла, как здесь оказались и они, и все эти тела. Но потом она обнаружила, что на потолке есть люк — единственный способ попасть в комнату или выбраться из нее.

Попадали сюда многие: даже сейчас рядом с ними лежало три мертвых тела. Но выбраться не удавалось никому. На это указывали царапины на кирпичных стенах и изодранные в кровь пальцы погибших. Похоже, эти несчастные провели здесь не один день, они рвались на свободу, метались, и некоторым, судя по кровавым разводам на потолке, даже удалось дотянуться до люка. А толку? Открыть его изнутри было невозможно, тот, кто сделал это, все продумал.

Инга почувствовала, как под ней подкашиваются ноги, и ей пришлось сесть на пол, иначе она просто упала бы. Здесь было жарко, душно — от запахов, о происхождении которых ей не хотелось даже думать. Она как будто уже оказалась в гробу! Следовательница, всегда считавшая себя сильной, превосходящей других женщин и даже некоторых мужчин, сейчас совершенно не знала, что делать.

Присмотревшись внимательнее к лицам погибших, она убедилась, что все они ей незнакомы — а вот одного знакомого лица как раз нигде не было! Это подарило Инге первую слабую надежду.

— Где Гирс? — спросила она.

Анна приоткрыла один глаз в удивлении.

— Ты разве не помнишь?

— Не помню что?

— Как он с другой стороны стекла наблюдал, как мы задыхаемся от газа в этой машине.

Надежда, только-только зародившаяся, была раздавлена.

— Что?..

— Это он, — пояснила Анна. — Он за всем стоит. Не его папаша, а он, удачно изображавший из себя тупое быдло. Что ж, его можно поздравить, тут он провел даже меня.

Инга не помнила, что было после того, как она села в машину, но Анне она верила. Получается, тот чат, который показал им Гирс, был такой же фальшивкой, как и фотография Юли. Они все это время считали, что они в относительной безопасности, потому что человек, придумывавший способы убийства, изолирован. Но вот он — совсем не тот, кого они подозревали! Он сумел заманить их в ловушку, обмануть даже Анну, которая, казалось, и вовсе была гостьей с другой планеты и видела людей насквозь.

В душе Инги расползалось непроницаемо черное отчаяние. Гирс представлялся ей непобедимым существом, а значит, и их смерть уже была вопросом решенным, не было смысла даже дергаться. Ну не может обычный человек в тридцать лет быть способным на такое! Как это иронично… Если бы Ингу просто похитили, связали, наставили на нее пистолет, она бы все равно боролась до последнего. Но здесь, в этой дыре, в этой каменной могиле, силы сами покидали ее тело.

Она перебралась поближе к стене и оперлась на нее спиной, продолжая наблюдать за Анной. А та по-прежнему мирно медитировала, не замечая ничего вокруг.

Гирс, скорее всего, наблюдал за ними. Такие, как он, всегда наблюдают, иначе проще было бы пустить им пулю в лоб, а не хоронить их заживо. Что ж, они были для него скучными жертвами! Они, казалось, впали в апатию сразу же после пробуждения и даже не собирались метаться по комнате, ломая пальцы о кирпичи.

— Это я во всем виновата, — тихо сказала Инга. — Я ему подыграла.

— Виновата, не спорю, но не только ты. Мне следовало быть внимательнее. Но я, глядя ему в глаза, до последнего не замечала, кто он. Так что обе хороши! Да и подготовиться мне нужно было лучше.

— То есть?

— С тех пор как умерла Полина Увашева, я знала, что могу оказаться на ее месте, — пояснила Анна. — Вот к этому и нужно было готовиться, и я пыталась, но слишком поверхностно, слишком просто. Видишь?

Она подняла вверх левую руку, однако Инга не увидела на ней ничего особенного.

— И что? Это просто рука!

— Вот именно, — кивнула Анна, снова опуская руку на колено. — А должна быть рука со следящим браслетом. После того как мы отключились, этот хорек наверняка обыскал нас: телефонов нет, браслета тоже нет. Мой звонок Леону успел пройти, но абонент, как водится, недоступен именно в самый сложный момент. Мы с тобой одни здесь.

— Тогда это очень печальный исход, — горько усмехнулась Инга. — Потому что от меня нет толку… наверное, никогда не было, просто я отказывалась замечать это.

— Слишком рано начинаешь ныть.

— Хочешь узнать, почему я не могу позвонить своей дочери, даже когда верю, что ее похитили?

— Не особо, но, думаю, ты все равно расскажешь.

После такого говорить было даже унизительно, а не говорить не получалось, потому что только это спасало Ингу от накатывающей волнами истерики. Она цеплялась за прошлое, ведь оно причиняло ей даже большую боль, чем настоящее. Именно боль отрезвляла ее.

Инга никому еще не рассказывала эту историю. Напротив, она делала все возможное, чтобы скрыть произошедшее, вот почему она испугалась, когда Дмитрий Аграновский намекнул, что все знает. Но теперь она хотела рассказать — вроде как исповедоваться человеку, совершенно не подходящему на роль исповедника. О том, что их, возможно, слышит убийца, она и вовсе предпочла забыть.

— У меня никогда не ладилось с мужчинами, веришь?

— Допускаю такую мысль без лишних сомнений, — отозвалась Анна.

— А ведь ты наверняка воображаешь не то, что было на самом деле…

— Я вообще ничего не воображаю, смысла не вижу, раз ты рассказываешь.

Многие предположили бы, что мужчины обходили Ингу стороной, как типичную канцелярскую крысу, — и были бы не правы. Это она не рассматривала отношения всерьез. Ей нравилось проводить вечера в приятной компании, нравилось делить с кем-то постель, и постоянные отношения были для нее лишь возможностью избежать нового поиска.

Вот только мужчины странные существа: порой они хотят не лучшее, а то, что им недоступно, как будто из принципа. Вот и Ингу, всегда боявшуюся брака, звали замуж чаще, чем ее подруг, которые только и мечтали что о кольце на безымянном пальце. Она сама толком не могла сказать, почему возможность создать семью ее так пугает, но после каждого нового предложения она разрывала отношения и больше не отвечала на звонки.

А потом ей повезло — или, по крайней мере, так ей показалось вначале. Она познакомилась с очень обеспеченным человеком, бизнесменом, который и сам большую часть времени проводил на работе. Он только что развелся и не спешил снова связывать себя узами брака. Они встречались только по ночам, и обоих это устраивало.

— Тут мне, наверное, полагается сказать, что потом я влюбилась в него! — заметила Инга. — По закону жанра — или кармы. Но я не влюбилась, я просто забеременела. Я не ожидала, что так будет, иногда это случается не по нашей воле, даже вопреки ей.

Об аборте Инга даже не думала, материнский инстинкт накрыл ее с головой. Она обожала этого ребенка с тех пор, как узнала о нем. Да и ее любовник был не против, у него тоже не было детей.

Инге казалось, что их будущее не так сложно угадать. Она родит, они смогут воспитать этого ребенка, даже не любя друг друга. Почему нет? Обычная ведь история!

Но оказалось, что у бизнесмена на наследницу другие планы.

— Когда Юлька только родилась, он сказал мне, что хочет забрать ее. Не украсть, а именно забрать — с моего позволения. Сначала я, естественно, психанула. Но он умел добиваться своего, причем не агрессией и наглостью. Он был очень терпеливым, мягким, он говорил со мной так, что я начинала ему верить. Тут кто угодно бы поверил!

Инга до сих пор не бралась сказать, прав он был или просто убедил ее, что прав. Но он умело сыграл на ее любви к ребенку, чтобы получить свое.

Он указал ей, что она карьеристка, всегда мечтавшая посвятить свою жизнь полиции. Что она совершенно не умеет готовить и в ее квартире больший бардак, чем у матерого холостяка. Что она терпит часы допросов, но взбесится от необходимости менять пеленки. Она не создана для материнства, это не вопрос любви — это вопрос характера. Она станет злой, вспыльчивой, будет срываться на ребенка.

Он неплохо изучил Ингу, и теперь ему не нужно было лгать. Он лишь выискивал те недостатки, о которых она и сама прекрасно знала, и указывал на них. Ей сложно было с ним спорить, она все больше терялась. В то же время он описывал ей ту сказочную жизнь мечты, которая будет у Юли в Европе. Собственный замок, сад, маленькая конюшня… Жизнь принцессы! Но все это возможно только без Инги, потому что ее он на свою территорию не пустит.

— Знаю, это прозвучит ужасно, но я отказалась от нее, — прошептала Инга. — Мне казалось, что она не простит меня, если я не позволю ей стать принцессой. А в итоге я не простила сама себя, но Юля была счастлива.

В этом Инга даже не сомневалась, потому что, не общаясь с дочерью, она все равно следила за ее жизнью. Отец действительно дал Юле все лучшее, и на каждой фотографии девочка выглядела неподдельно счастливой. У нее давно уже появилась новая мама, она не скучала по Инге — она, скорее всего, и вовсе не знала о ней.

И тем больше был шок Инги, когда она увидела ту фотографию на своем телефоне.

— Я не знаю, как он все выяснил…

— Это не так сложно, если постараться, — пожала плечами Анна. — Ты ведь рожала не в глухом лесу под кустом.

— Может, он хотел показать мне, что я не лучше его?

— Не думаю, что у него были такие благородные мотивы. Он хотел добраться до тебя — и он это сделал.

— Может быть… Но я-то это заслужила!

Почему нет? Разве отказ от собственной дочери — не прямой билет в такой вот ад? Инга не знала наверняка. Но она столько лет жила с этой скрытой болью, что такой исход казался по-своему предсказуемым. Она просто исчезнет для всего мира, у нее не будет даже могилы, которая однажды напомнила бы Юле о ее существовании.

А вот Анна была настроена куда решительнее:

— Не позволяй ему сломать себя, он только порадуется. Я не буду ничего говорить про твою историю с дочерью, потому что у меня нет права судить тебя. У меня нет детей, и я не знаю, что ты чувствуешь. Но я знаю, что ты должна выжить вместе со мной, и мы обе это сможем, а значит, все только начинается!

* * *

Дмитрий понятия не имел, что происходит. Ему казалось, что правильный путь сейчас всего один: отправиться к Александру Гирсу и заставить его дать ответы, неважно как. Дмитрий, строго следовавший правилам, никогда еще не вел себя так, но ведь и с людьми, подобными Гирсу, он раньше не сталкивался!

Однако Леон был непоколебим:

— Гирс здесь ни при чем, по крайней мере, этот Гирс. От него не будет толку.

Спорить с ним Дмитрий не решился, и это тоже было непривычно. Но его младший брат никогда не был таким! Леон, казалось, не поддавался страху, он был собран, спокоен и полностью лишен эмоций. Он соображал быстро и принимал решения без лишних сомнений. Вот только Дмитрий подозревал, что такое поведение — это не ясное небо, а затишье перед бурей. Он понятия не имел, что будет, если они не найдут Анну Солари — или найдут слишком поздно.

Леон связался с ним, чтобы привлечь к этому делу полицию. К тому моменту он уже знал, что накануне вечером Инга пригласила его и Анну на позднюю встречу. Он не смог ответить, потому что Лидия отключила его телефон, и в глубине души Дмитрий был благодарен ей за это. А вот Анна, похоже, поехала, ведь и она, и Инга просто исчезли.

Теперь полиция оцепила здание, в котором располагались ресторан и ночной клуб. В подземном паркинге нашли машины Анны и Инги, но их самих нигде не было. Сейчас шел долгий и трудный обыск, вот только Дмитрий опасался, что он ничего не даст: это здание не было построено Александром Гирсом, здесь просто не могло быть тайных коридоров!

Леон в обыске не участвовал, он оставался на улице. Дмитрий с удивлением обнаружил, что ему страшно приближаться к своему младшему брату, ему пришлось заставить себя подойти. Он злился на себя за это, но полностью выжечь в душе страх не мог.

— Наши уже добрались до камер, — сказал он. — Там ничего. То есть камеры-то есть, но все записи за последние сутки уничтожены. Никто из владельцев не может объяснить, почему так произошло.

— Иначе и быть не могло, — отозвался Леон, не глядя на брата.

— Ты… как вообще?

Это было глупо, но слова сорвались сами собой, и оправдываться Дмитрий не собирался.

— Я в порядке.

— В порядке? Серьезно?

Леон наконец перевел на него взгляд, и Дмитрий пожалел, что вообще вышел из здания. Именно такими он представлял себе глаза отца, когда тот сорвался и начал отнимать жизни: жуткими, ледяными, словно скрывающими за собой пустоту. Леон еще не сорвался, но уже был на грани.

— Я в порядке, потому что это нужно для работы, — только и сказал он. — Гирса ищут? Сына, я имею в виду.

Он уже рассказал Дмитрию о своем открытии. Поверить, что Георгий Гирс, молодой тусовщик, мажор и типичный прожигатель жизни, может стоять за всеми этими убийствами, было сложно, однако других подозреваемых у них все равно не было. К тому же сам Георгий исчез, никто не мог сказать, где он, и это лишь усиливало подозрения.

— Да, и скоро найдут, — кивнул Дмитрий. — Что там у тебя?

Он только сейчас заметил, что Леон вертит в руках темный кусок пластика.

— Следящий браслет. Анна использовала их, чтобы мы знали, кто где находится. В программе осталась история ее перемещений — от бункера сюда. Думаю, здесь она встретилась с Ингой — и здесь же он поймал их. Хотя, как сказали бы адвокаты, это просто домыслы.

Тут он был удручающе прав: пока у них не было ни одной причины для ареста Георгия Гирса. Но, глядя на брата, Дмитрий догадывался, что Леон сейчас думает совсем не об аресте.

Если Гирс обнаружил браслет на руке Анны и сломал его, их встреча не была даже похожа на дружескую. Мобильные телефоны тоже можно искать где-то поблизости, это наверняка. Но дальше, дальше-то что? Ни Гирса, ни его машину не могли обнаружить, а время истекало.

Возможно, Анна уже мертва, а может, умирает сейчас, как умирала Полина Увашева. Даже Дмитрию, который ее недолюбливал, было страшно об этом думать. А уж что чувствует Леон…

Но Леон прав, что не позволяет этому отвлекать себя. Нельзя отчаиваться, пока они не увидят мертвые тела.

— У тебя есть список всех зданий, построенных Гирсом? — спросил Леон, со злостью швыряя в мусорку браслет. Контраст между этим движением и его спокойным, почти сонным голосом поражал, давая лишь легкий намек на ту бурю, что сейчас бушевала в его душе.

В этот момент Дмитрий вдруг с предельной ясностью понял, что семью Леона и Лидии не удастся сохранить, да и сами попытки бессмысленны. Он не знал, почему эта мысль пришла именно сейчас, и отмахнулся от нее, у него были дела поважнее.

— Есть, — ответил он. Дмитрий открыл портфель и теперь пытался найти среди документов тонкий планшет. — Где-то в электронной почте точно есть, Инга мне присылала. Но зачем он тебе? Если ты думаешь, что он сократит время поиска, то зря, там десятки зданий, и не все они в Москве.

— Просто дай его мне.

Леон забрал у него планшет, а на своем смартфоне открыл карту города. Некоторое время он проверял что-то, вводил то один адрес, то другой. Дмитрий чувствовал: вопросы сейчас не нужны, когда придет время, брат сам все расскажет. Поэтому он ждал молча, хотя нетерпение сжигало его изнутри.

Его догадка оказалась верной: спустя целую вечность Леон снова обратился к нему:

— Браслет лежал у этого бордюра. Значит, машина была запаркована на этой стороне и поехала вперед.

— Не обязательно, он мог и развернуться… Он похитил двух женщин, одна из которых — сотрудник полиции. Не думаю, что двойная сплошная остановила бы его.

— Не остановила бы, — согласился Леон. — Но такие финты привлекли бы к нему ненужное внимание. Он знал, зачем сюда приехал, он готовился к тому, что сваливать придется быстро. Раз он припарковался не прямо возле двери, он был уверен, что они сами пойдут за ним, и лишь у машины он напал. Она была припаркована так, как удобно ему.

— Допустим. Но что нам это дает? Направляясь в ту сторону, можно много куда добраться.

— Это еще не все. Я больше чем уверен, что место для встречи выбрал он. Каковы шансы, что Инга знала про этот кабак?

Дмитрий окинул оценивающим взглядом здание клуба.

— Знать-то знала, но добровольно бы не пошла, местечко во всех отношениях злачное.

— Вот именно. Я пока не представляю, как Гирс сумел повлиять на Ингу, но это он заставил выманить сюда… ее.

Он не смог произнести имя Анны — и уже это свидетельствовало о многом. Но, справившись с собой, Леон продолжил говорить все так же ровно и безучастно:

— Этот адрес, эта дорога — само по себе это ничего не значит, и даже если сложить все вместе, значит не так уж много. Но в списке есть одно здание, до которого отсюда удобно добраться по этой дороге напрямую, и расположено оно не так уж далеко. Если бы я собирался убить их, я бы повез их именно туда.

Такие слова, да еще сказанные без тени чувств, пугали Дмитрия, они воплощали в себе его худшие страхи. Ему даже пришлось напомнить себе, что Леон не наслаждается этим, он делает то, что нужно, потому что больше некому.

Сейчас, когда полиция оказалась в тупике, его догадка была особенно важна. Дмитрий не представлял, живы ли еще Анна и Инга, но не сомневался, что долго они не протянут. Возможно, Гирс и планировал поиграть с ними, они достаточно разозлили его для этого. Однако скоро он узнает, что объявлен в розыск, и это заставит его поторопиться… он избавится от любых улик, начиная с живых свидетелей.

Леон развернул планшет к нему и указал на один из пунктов в центре списка:

— Вот куда ведет эта дорога, минут тридцать-сорок по пустой ночной трассе — и он на месте. Он не потащил бы их ночью в офисный центр или салон красоты. Но туда — легко, там ночь ему на руку. Они там, Дима. Она там. Я готов на это жизнь поставить.

* * *

Ей нужно было успокоиться. В ее положении такое желание казалось насмешкой, но Анна знала, что сможет. И медитировала она не столько ради того, чтобы побороть головную боль, сколько ради спокойствия. Ей нужно было отстраниться от всего, что на самом деле с ней произошло, и представить, что все это — теоретическая ситуация. Вроде как одна из тех задач, которые она составляла для учебников.

И от решения этой задачи не зависит ее жизнь.

Сложнее всего было подавить даже не страх перед смертью и не отвращение от мыслей о том, чем она сейчас дышит. Нет, решительнее других эмоций медитации сопротивлялся гнев на саму себя. Она должна была догадаться, что представляет собой Георгий Гирс на самом деле! Как — неважно, и то, что он ничем себя не выдал, ее не извиняет. Для нее это поражение гораздо более унизительно, чем для Инги. Она ведь должна быть специалистом, она всю свою жизнь изучала таких существ, как он! Хотя, может, весь секрет в том, что таких больше нет?

Мысли о том, кто он такой на самом деле, давили на нее. Все, что она знала о Генри Холмсе, смешивалось со знаниями о нем, и становилось только хуже. Но в конце концов Анне удалось взять себя в руки. Она бывала и в худших ситуациях, но справилась. Справилась, даже когда не должна была! Гирс напрасно решил, что победил ее. Она ведь жива — а он не знает, что одного лишь этого ей достаточно, чтобы не сдаваться. Да и потом, она не потеряла веру в Леона. Конечно, браслета больше нет, и теоретически Леон просто не сможет ее найти, даже если очень захочет. Но это ведь он — он упрямый, может, пытаясь обыскать весь земной шар, он доберется и до нее!

Однако, чтобы дождаться его, нужно было хоть что-то делать. Она не сомневалась, что Гирс наблюдает за ними. Если они ему наскучат, он пустит в эту комнатушку газ, и все будет кончено. Значит, придется поторопиться.

Анна поднялась на ноги, отряхнула джинсы от пыли и обошла комнату по кругу. Она уже делала это, когда только проснулась, но тогда у нее раскалывалась голова, она была зла, напугана, она толком не соображала. Теперь же она осматривала их клетку совсем другим взглядом.

Инга, все еще сидящая у стены, невесело усмехнулась:

— Это бесполезно, ты ведь понимаешь?

— Не факт.

— Еще какой факт! Мы просто сдохнем здесь, вот и все.

— Не самые подходящие слова для полицейского, — заметила Анна. — Я ведь гражданское лицо, тебе не полагается меня спасать?

— Ага, сейчас, только супергеройский плащ достану… Ой, нет, он в другой сумочке. Извини, спасения не будет.

Она сдавалась, это было видно. Но у Анны не было сил подбадривать еще и ее. Уныние — это не мелочь, от которой можно отмахнуться, это страшная вещь, избавить от него сложнее, чем спасти утопающего. Анне едва удавалось удерживаться на плаву самой, поэтому Инге оставалось лишь дожидаться спасения.

Изучив комнату, Анна с минуту постояла под люком, потом наклонилась над ближайшим телом. Не похоже, что люди, погибшие здесь, были богаты или влиятельны. Нет, скорее они напоминали часть той беззаботной толпы, что танцевала в ночном клубе. Получается, у Гирса не было причин убивать именно их, ему просто нужны были трупы, чтобы запугать своих настоящих врагов. И это делало его преступления еще страшнее, он в очередной раз доказал, что вряд ли имеет хоть какое-то представление о ценности человеческой жизни. А может, эти трое просто чем-то не угодили ему? Перешли дорогу перед его машиной? Не уступили ему последнюю бутылку пива в магазине? Этот псих обладал изобретательностью Генри Холмса — и возможностями олигарха. Опасное сочетание, которое уже привело к катастрофе.

— Ты говорила, что этот маньяк похож на того, другого… как там его? — напомнила о себе Инга.

— Доктор Холмс.

— Ага, я помню, что такая фамилия… На слуху. Ты говорила о нем, когда мы искали Полину.

— Да.

Она не отвлекалась на Ингу, однако ей несложно было отвечать. Анна не знала, слышит ли их Георгий или только наблюдает. Ее это не волновало, вряд ли что-то сейчас могло серьезно повлиять на их судьбу, кроме перемены его настроения.

— Ты до сих пор считаешь, что он похож на Холмса? — задумчиво поинтересовалась следовательница.

— Теперь я знаю это наверняка.

Тот же возраст, те же интересы, тот же извращенный гений… Да, он был для нее Холмсом, так Анне проще было убедить себя, что она понимает его, а значит, сможет обойти. Главное тут — не думать о том, что стало с жертвами Холмса.

— А тот маньяк, Холмс… его поймали?

— Да, и довольно рано. Ему было тридцать четыре года.

Вот теперь она надеялась, что Георгий их слышит. Пусть задумается!

— На чем он прокололся? — спросила Инга.

Бросив на нее мимолетный взгляд, Анна убедилась, что она действительно заинтересована, она ловит каждое слово. Значит, для нее еще не все потеряно, Инге просто нужна какая-то опора, способ побороть отчаяние и вернуть надежду. Вера в справедливость — неплохой вариант, пусть знает, что Холмс не ушел от наказания, он получил свое, а значит, и Георгию Гирсу рано праздновать победу.

Это было на пользу и работе Анны: Гирс должен считать, что они просто беседуют. Это, возможно, отвлечет его от того, чем она занята на самом деле.

— Холмс слишком долго ходил по краю. Он уже попадался на мошенничестве, однако о более серьезных его преступлениях в ту пору не подозревали. Позже его сокамерник, обманутый Холмсом, дал полиции наводку на его аферы со страхованием жизни. Холмса стали преследовать уже из-за убийства его подельника, причем и полиция, и частные детективы. Может, он бы и ушел в очередной раз безнаказанным, если бы это дело не досталось Фрэнку Гейеру. Это был полицейский, и очень хороший. Холмс допустил ошибку: он оказался в штате, где работал Гейер, и привлек его внимание. Каждому гению нужен свой соперник, правда? Холмса в очередной раз взяли за мошенничество, а Гейеру поручили расследовать это дело. Именно он нашел тела детей, отданных под опеку Холмса, а дальше, одно за другим, доказательства причастности Холмса к убийствам. Это уже было совсем другое преступление и, соответственно, наказание за него. Гейер же добился проверки имущества Холмса в Чикаго — и открыл для мира его отель с тайными лабиринтами и комнатами пыток. Правда, там Холмс, убегая, хорошо замел следы. Можно было догадаться, чем он занимался, но нельзя было это доказать. Очень похоже на одно знакомое нам дело, ты не находишь?

— Да уж, — вздохнула Инга. — Слишком похоже!

— Точное число жертв Холмса неизвестно до сих пор. Но тогда это было не так важно… Благодаря расследованию Гейера удалось доказать причастность Холмса к четырем убийствам: его друга, Бена Питзела, и трех его маленьких детей. Этого оказалось достаточно для смертного приговора, а смерть всего одна, за что бы ее ни присудили.

Продолжая говорить с ней, Анна снова обходила комнату по кругу, осторожно касаясь пальцами стен. Она то и дело чувствовала борозды, оставленные чьими-то отчаянными, дикими попытками освободиться, но ее интересовало не это. Анна обнаружила кое-что любопытное: три стены комнаты были теплыми, словно что-то прогревало их с той стороны, одна — холодной, как и должна быть стена.

Должно быть, именно за ней скрывалась дверь. А в том, что потайная дверь была, Анна уже не сомневалась. В комнате были следы борьбы, но не разложения, значит, после смерти несчастных жертв уносили отсюда. И вряд ли Гирс делал это через люк и систему веревок, это было бы слишком неудобно. Нет, подонок себя ценит, выход наверняка есть! Теперь Анна стояла у нужной стены и пыталась сообразить, как быть дальше.

— И что, Холмса действительно казнили? — поинтересовалась Инга. Ее голос звучал куда увереннее, чем раньше.

— Естественно. Шел девятнадцатый век, тогда это было в порядке вещей. В некоторых штатах США смертная казнь применяется до сих пор, а в прошлом это никого не удивляло. Казнили убийцу троих детей, какие могли быть вопросы?

— Как это… сделали?

— Через повешение. Вот тут судьба отыгралась на Холмсе — а если ты веришь в призраков, можешь считать, что это были они. Казнь через повешение бывает гуманной только в одном случае: когда тело падает достаточно резко, чтобы сломались шейные позвонки, тогда это быстрая смерть. А иначе заключенный умирает от удушья, что происходит быстро только в фильмах, в реальности же это долгий и мучительный процесс. Генри Холмс умирал больше пятнадцати минут. Несравнимо с тем, что он делал с людьми, но тоже карма.

Справедливость принимает разные формы, однако она все равно приходит. Анна не считала только такое ее проявление правильным, просто в истории Холмса это казалось логичным финалом. Он считал себя хозяином жизни, он пылал ярко, но и потух быстро.

Она надеялась, что Георгий Гирс слышал это, что примерил на себя… Хотя вряд ли. Такие, как он, верят, что они неуязвимы, пока не станет слишком поздно.

— Знаешь, мне кажется, что такие люди даже смерти не боятся, — заметила Инга.

— О нет, боятся, еще как! Больше всего они не хотят почувствовать то, что чувствовали их жертвы, у них на этом пунктик. Холмс, например, просил, чтобы после смерти его тело залили бетоном и закопали в два раза глубже, чем обычно. Он, продававший трупы своих жертв, боялся, что кто-то будет издеваться над его останками.

— И что, это бредовое желание выполнили?

— Выполнили. Видимо, твои коллеги из девятнадцатого века были очень жалостливыми, или им было любопытно посмотреть, что из этого получится. Кстати, совсем недавно, в прошлом году, его тело эксгумировали.

— Зачем? — поразилась Инга.

— Хотели проверить, правда ли там он, потому что пошли слухи, будто Холмс подкупил своих тюремщиков и сбежал, подсунув вместо себя кадавр. Но нет, в могиле все это время лежал он. Благодаря бетону тело прекрасно сохранилось, так что его все еще можно продать, только вот желающих купить нет.

Да, она хотела, чтобы Гирс слышал — и про сходство с убийцей из прошлого, и про его судьбу.

Каждый в итоге получает свое. То, что ты делаешь, вернется к тебе так или иначе. По-другому просто не бывает.

А его судьба, возможно, была ближе, чем ему казалось. Анна наконец добилась своего: в полумраке комнаты ей сложно было разглядеть стену, но пальцы ее правой руки, привыкшие к перчатке и особенно чуткие без нее, сумели нащупать щель между кирпичами.

Тайная дверь здесь действительно была.

Глава 16. Уильям Рэндольф Хёрст

В сером полусвете ноября это здание казалось древними руинами, заброшенным храмом языческого божества. Но такое впечатление создавали тяжелые дождевые облака, служившие ему фоном, темные стены да еще трубы, из которых валил черный дым. На самом же деле постройка была новой, однако Леону приходилось постоянно напоминать себе об этом.

Пару лет назад строительство мусороперерабатывающего завода подняло немало шума, причем благожелательного, а это редкость. Александра Гирса и других меценатов, выделивших на это деньги, все хвалили. Почему нет? Маленький заводик был экспериментальным образцом, он перерабатывал мусор без вреда для экологии, превращая его в чистую энергию. Сложнейшая система фильтров делала черный дым безвредным, и даже в самую сильную жару рядом с заводом не было никакого запаха.

Теперь-то Леон догадывался, какой «мусор» здесь уничтожали на самом деле и почему так важно было скрыть любые запахи. Хитро! Дом Александра Гирса, в котором жил и его псевдосын, давно обыскали, но не нашли там ничего подозрительного. Так это же естественно: зачем ему гадить там, где он живет? А вот завод мог стать лучшим инструментом, потому что найти там остатки тел было практически невозможно.

До завода можно было доехать от ночного клуба по прямой дороге. Леон и сам хотел бы ошибиться, но ему нужно было проверить именно эту, самую трудную и опасную версию. Еще одним доказательством его правоты служило то, что в этот день завод не работал, накануне немногочисленные работники получили неожиданный выходной. Да оно и понятно: Гирс наверняка готовился, все продумал. Система утилизации на заводе была новой, и, чтобы запустить конвейер, достаточно было одного человека. Вот только что сейчас на этом конвейере: живые тела или мертвые?

Леон не позволял себе такие мысли. У него хватало причин для самобичевания, начиная с того, что его телефон был отключен, когда она звонила ему и, возможно, хотела попросить о помощи! То, что это сделала Лидия, его не оправдывает. Он уже не маленький мальчик, объясняющий свои неудачи поступками других. Это был его телефон, его ответственность — его обязанность быть рядом с ней. Леону казалось, что даже если бы он обманулся, как Анна, поехал вместе с ней на встречу с Ингой и попал в ловушку, все было бы по-другому. Неважно как, но он нашел бы способ ее спасти.

Он и теперь спасет. Чтобы верить в это, достаточно не отвлекаться на всякие «если бы» и «может быть», а думать только о действиях, которые он может совершить. Первым из них был поиск Анны, теперь речь шла о штурме завода.

Здесь брат помог ему, сам бы он не справился даже с былыми связями. Дмитрий не был полицейским, но в полиции его уважали, к его мнению прислушивались. Способствовала тут и профессиональная солидарность: когда в беду попадает кто-то из своих, порой объединяются даже те, кто в иное время друг друга на дух не переносит. Вот и теперь Ингу они хотели спасти куда больше, чем Анну. Леон не обращал на это внимания, так даже проще, об Анне он позаботится сам.

— Нет доказательств, что Гирс внутри, — заметил Дмитрий. — Но кто-то внутри точно есть, завод работает.

— Он не Гирс.

— Твоя теория с Максимом Кавелиным еще не доказана.

Дмитрий ему не верил, но и это сейчас ничего не меняло. Главное для них — остановить сумасшедшего убийцу, а уж как его зовут — вопрос десятый.

Леон не собирался отсиживаться в стороне, он просто не мог себе этого позволить. Его не останавливало ни то, что он больше не работает в полиции, ни недавняя травма. Он должен был попасть туда и готов был свернуть шею любому, кто стал бы у него на пути. Должно быть, Дмитрий понял это: к Леону никто не подходил, его просто оставили в покое.

Он знал, что группа захвата не успеет, не сделает того, что нужно, это должен быть он. Анна сейчас внутри, иногда ему даже казалось, что он чувствует ее там, хотя Леон прекрасно знал, что так на него влияет нервное напряжение. Все, что происходило сейчас, напоминало ему последние секунды перед охотой, когда тело и разум на пределе и все чувства обострены.

Никогда ведь не знаешь, ты зверя или зверь тебя. Нужно быть готовым ко всему.

Это был один из тех редких случаев, когда его отец оказался прав. Уж в охоте-то он разбирался!

Леон все равно не бросился в здание первым, чтобы не путаться под ногами у оперативников. Сначала вошли они, им нужно было проверить, кто сейчас внутри, не окажут ли им сопротивление. Завод был небольшим, но отличался сложной планировкой, и оцепить его было не так просто. Лишь когда дали отмашку, внутрь поспешил и Леон.

Он не собирался тратить время на все эти коридоры, залы переработки и прочие слишком большие помещения, которые и так уже обыскивали. Благодаря Анне он многое знал о Генри Холмсе и верил, что Максим будет вести себя так же. А где был бы Холмс? Где был бы тот, кто жаждет постоянного контроля? Там, где он сможет управлять всем, разумеется.

У Холмса был тайный пульт, скрытый в его спальне. На заводе тоже был пульт управления, куда более очевидный. Правда, любая проверка посчитала бы, что это просто способ запустить конвейер, никому и в голову не пришло бы, что эти же кнопки, рычаги и переключатели способны отнять чью-то жизнь.

Леон не ошибся, Максим действительно был там. Нашли его и оперативники, вот только задержать не сумели — пока. У Максима не было заложников… кроме самого себя.

Он стоял у пульта управления, опустив одну руку на ряды кнопок. В другой руке он держал пистолет, прижатый теперь к его собственному виску. Он всем своим видом показывал, что готов к этому. Поэтому оперативники замерли напротив него, не зная, что делать дальше. Если бы они были уверены, что именно он похитил Ингу, нянчиться с ним не стали бы. Однако следователя пока не нашли, и группе захвата не хотелось брать на себя ответственность за жизнь богатого наследника.

Но Леон ни в чем не сомневался. Он смотрел на это существо — и будто видел его насквозь. Если его что и удивляло, так это то, что он не понял правду раньше. Все ведь было у них перед глазами! Максим не был похож на того мальчишку с фотографии лишь потому, что намеренно постарался себя изменить. Он выкрасил волосы в черный цвет, занялся спортом, и подростковая худоба сменилась рельефом мышц, он делал все, чтобы походить на своего предполагаемого отца. Однако серые глаза остались теми же, их он изменить не мог, и через эти глаза на Леона смотрело то, чего он не понимал.

Он уже сталкивался недавно с опасным серийным убийцей. Он тогда чуть с жизнью не расстался, такое не забывается! Леон прекрасно помнил полные ярости глаза того, кого они считали Джеком-потрошителем. Но Максим… он был другим. Его злость не была волнами, то накатывающими, то отступающими. Она жила в нем постоянно, поэтому он привык к ней, научился контролировать. Но избавляться от нее он не собирался — зачем? Она давала ему силы.

— Где они? — спросил Леон. Он был единственным, кто решился заговорить с Максимом, потому что только он не сомневался в своей правоте.

— Не понимаю, о чем вы, — отозвался тот. — Я сейчас вижу только рейдерский захват моей собственности.

— Да? И почему тогда мы тебя не убиваем?

— Чтобы не было расследования должностного преступления. Но я не позволю вам подставить меня! Что бы вы ни задумали, это не сработает. Я лучше убью себя, чем буду играть по вашим правилам!

Его актерские способности поражали. Он был так убедителен, что даже оперативники, неглупые и опытные люди, мгновенно верили ему.

Но не Леон, нет. Раньше — может быть. Сейчас — ни при каких условиях. Максим, сам того не зная, отнял у него самое дорогое… Леон только теперь понимал это! А значит, нет смысла сдерживаться, можно быть тем, кого всегда боялся увидеть в нем старший брат.

Но Дмитрия здесь не было, за ним наблюдал только Максим, и он был достаточно проницателен, чтобы почувствовать, насколько опасен его собеседник. Он-то был уверен, что его обнаружила полиция, те, кем он смог бы манипулировать. Он не ожидал встречи с человеком, который подобен ему, пусть и не во всем.

— Кто ты такой? — прошептал Максим, а потом, оправившись, снова заговорил уверенно: — Я требую вызвать моего адвоката! Тогда я сдам оружие и пойду на любые ваши условия.

— Где они? — повторил Леон, не обращая внимания на его попытки торговаться.

— Где кто? Или что? Работники завода? Мечты о светлом будущем? Трупы двух маленьких мышек, случайно попавших в конвейер? Я не в курсе!

Он пытался разозлить Леона, пробиться через его холодную уверенность. Напрасно. Он говорил с человеком, у которого в этот момент в жизни была только одна цель, все или ничего, а такие люди опаснее любого маньяка.

— Где они, Максим?

Это был его козырь. Если Максим подобен Холмсу, а в этом Леон не сомневался, ему важно управлять всем миром, верить, что он все знает и понимает. Леон хотел показать, что ему известно куда больше, чем кажется.

Ход оказался верным: рука Максима дрогнула и чуть заметно сдвинулась в сторону, к одной из кнопок. Получается, Анна и Инга все еще живы! И теперь Максим, почувствовав настоящую угрозу, захочет убить их, чтобы его точно ни в чем не обвинили.

Был и второй вариант, при котором эта кнопка просто уничтожала давно уже мертвые тела, но его Леон просто отмел, как бессмысленную фантазию.

— Я не Максим, меня зовут Георгий Гирс, вы что-то путаете! — заявил наконец он, однако Максим и сам понимал, что эта пауза, секундная, незаметная для многих, выдала его с головой.

Дальше Леон его уже не слушал. Решения приходили молниеносно, его разум действовал с точностью компьютерной программы. Сейчас он не чувствовал даже желания наказать Максима или отомстить ему, все сводилось к спасению.

Он сделал то, на что оперативники не решились: подался вперед, к Максиму. Леон просто не верил, что тот способен убить себя. Такие, как Кавелин, как Холмс, — они с легкостью обрекают на гибель других, но сами боятся такой участи. Анна не раз повторяла ему это, и теперь ее голос снова звучал в ее сознании.

Он уверенно перехватил руку изумленного Максима, заломил ее за спину, скрутил того, кто раньше казался ему чудовищем. В решающий момент его тело, еще не до конца восстановившееся, не подвело. Оно словно знало не хуже разума: для боли и слабости будет другое время, потом, не сейчас. Поэтому Леон действовал грамотно и быстро, но все же недостаточно быстро.

Максим ведь тоже не был обычным человеком. Как бы ни было велико его удивление, оно не делало его беспомощным. Он не сумел оказать активное сопротивление, однако успел нажать на ту кнопку, над которой держал пальцы. Казалось, что это ни к чему не привело, однако именно такая тишина и была страшнее всего. Значит, Максим запустил какой-то процесс в скрытых залах, невидимых для посторонних.

Леону нужно было это отменить. Вот только как? Пульт представлял собой сложную систему датчиков, экранов, кнопок… Здесь почти ничего не было подписано! Леон не представлял, какая часть этой системы действительно относится к заводу, а какая — к залам, о которых знал только Максим.

Тот наблюдал за ним с нескрываемым триумфом. Он словно и не замечал оперативников, удерживавших его в полусогнутом положении. Для него существовал только Леон — первый, кто играл с ним на равных.

Максим уступил ему, когда позволил себя схватить, не сумел обмануть предполагаемым самоубийством. Теперь он жаждал реванша и в момент, когда ему следовало бы молчать, подначивал соперника.

— Преступник ведь уже схвачен, чего вы пытаетесь добиться? Может ли оказаться, что вы ищете сущую мелочь, вроде мышек, случайно попавших на мой завод? Только это все напрасно, господин полицейский, или как там вас называть. Сюда никто не попадает случайно. А даже если бы две бедолаги-мышки забрели сюда, что толку? Вы могли бы выпустить их из клетки, но не спасти. Коридоры длинные, комнаты темные, дышать нечем. Это же мусорный завод! Здесь почти всегда мало воздуха, да и тот для людей. Для мышек — нет.

Он не сказал ничего такого, что могли использовать против него на суде, но при этом сказал достаточно. Пожалуй, даже слишком много…

Максим давил на эмоции, не понимая, что у Леона их сейчас просто нет. Было только чистое сознание, работавшее все с той же скоростью компьютера. Длинные коридоры, лабиринты — это Максим определенно любил, как и Холмс, ему нравилось мрачное переплетение тоннелей, создающее ощущение бесконечности. Он умудрился создать нечто подобное даже в маленьком здании СПА-салона, а на заводе ему и вовсе есть где развернуться.

Он не стал бы тут держать живое оружие вроде змей или шершней, слишком рискованно, если учесть, что в другие дни на заводе работают люди, не подозревающие о теневой стороне его бизнеса. Скорее всего, тут своя система, связанная с воздухом, как и намекнул Максим. Это же логично — и по-своему элементарно. Ему даже не нужно тратиться на ядовитые газы или устанавливать дополнительное оборудование, которое насторожило бы проверяющих. Нет, достаточно организовать все так, чтобы газ и дым, вырабатываемые заводом, пошли в нужном направлении.

Именно эту систему Максим и запустил. Леон не надеялся ее выключить, но кое-чего он своими попытками все же добился. Похоже, он, сам того не зная, открыл дверь клетки, где были заперты Анна и Инга. Это так разозлило Максима, что он в своих издевательствах выдал себя намеком.

Вот только вряд ли это означало спасение. Они вышли из клетки — но не из зоны поражения. Максим знал, что делает. Он видел, что завод захвачен, что он в опасности, а значит, ему нужно было уничтожить все улики… и не только улики.

Счет пошел на минуты — нет, даже на секунды! Бесполезно было надеяться, что Максим внезапно решит все рассказать, чтобы облегчить свою участь, а на допрос с пристрастием уже не оставалось времени. Леон мог полагаться лишь на свои силы, на удачу — и на то, что Анна даже там, далеко от него, каким-то чудом найдет способ дать ему подсказку.

* * *

Дверь нельзя было открыть изнутри. Анна надеялась, что ошиблась, что скрытый механизм все же есть. Ведь должен же был Гирс подстраховаться, правильно? Что, если бы дверь захлопнулась, когда он был внутри? Как бы он выбрался тогда? Поэтому она искала ту самую систему безопасности, которую сама и придумала.

Но системы не было, и Анна уже составляла новый план, когда дверь распахнулась сама собой, открывая им путь в узкий темный коридор. Это произошло настолько неожиданно, что поначалу Анна даже решила, будто ей мерещится — от усталости и отчаяния.

Однако Инга, все это время наблюдавшая за ней, дверь тоже увидела.

— Как тебе это удалось? — поразилась полицейская.

— В том-то и дело, что мне — никак. Она сама!

— Не думаю, что в этом месте что-то может происходить само…

Тут она была права: дверь, скорее всего, открыл Гирс. Но зачем? Ответ напрашивался сам собой: хотел поиздеваться над ними. Он увидел, что они далеки от паники, да еще и сами нашли выход. Ему неинтересны были жертвы, которые не бросались на стены, и, чтобы довести их до отчаяния, он решил позволить им скромный лучик надежды.

А если так, то, ступая в коридор, они лишь развлекали его. Им нужно было остаться в комнате — не чтобы выжить, нет, чтобы сохранить гордость. Однако пойти на это Анна не могла. Даже если все идет по сценарию Гирса, всегда есть шанс воспользоваться любой его ошибкой!

— Идем, — позвала она. — Мы здесь и так задержались.

Инга не стала отказываться. Похоже, за то время, что они провели взаперти, ее ужас отступил. Она не была спокойна, но она уже не готова была просто принять свою смерть.

Это к лучшему, потому что у Анны не хватило бы сил тащить ее на себе.

С первого шага за пределы комнаты она уловила странный шум, наполняющий коридоры. Сначала Анне показалось, что это просто шепот ветра, однако для ветра звук был слишком постоянным. Он не завывал, чтобы умолкнуть и начать сначала, он был таким монотонным, что к нему легко было привыкнуть и больше не замечать.

— Ты это слышишь? — тихо спросила Анна.

— Да, — кивнула Инга, державшаяся рядом с ней. — Похоже на звук включенной газовой плиты!

— Боюсь, «газовой» — слишком верное слово…

Все указывало на то, что в коридоры пустили газ. Вот почему Гирс открыл перед ними дверь! Он не боялся, что они убегут, и не давал им такую возможность. Он просто придумал для них новый способ казни.

Анна понятия не имела, что это за газ — вариантов хватало. Вряд ли он хотел усыпить их, он уже сделал это в машине, а потом позволил им проснуться. Если бы он собирался убить их быстро, он бы не отправил их в ту комнату. Получается, его замысел был сложнее, чем предполагала Анна, или что-то заставило его действовать решительнее.

Но что бы ни происходило сейчас с Гирсом, они об этом не знали. Они были заперты в лабиринте, и выхода Анна пока не видела.

Она знала, что очень скоро ловушка, подготовленная Гирсом, проявит себя, и не ошиблась. Полутемный коридор постепенно заволакивал мутный дым. Это не был свежий дым лесного костра — куда там! Дымовая завеса пропахла паленым пластиком и какой-то химией. Череда коридоров с немыслимыми поворотами и глухими стенами угнетала сама по себе. Теперь же, когда ее заполнял дым, она становилась еще опаснее. Они вынуждены были двигаться вслепую, опираясь на стены… И Анна невольно думала о том, как Гирс мог использовать это против них. Лезвия, торчащие из этих стен, осколки стекла, колючая проволока — нехитрый, но эффективный арсенал. Нельзя было предугадать, что могло прийти в его больную голову!

Инга, похоже, думала о том же.

— Он только забавляется этим! Мы его развлекаем… Мы уже проходили по этому коридору! — с трудом произнесла она после очередного приступа сухого, разрывающего горло кашля. — Я точно помню раскрошившийся кирпич на углу, мы ходим по кругу!

— Может быть. Тогда на этот раз мы пойдем в другую сторону. Здесь не могут быть только замкнутые петли, Гирс сам пользовался этими коридорами. Выход должен быть! Раз он пустил дым, он знает, что мы можем его найти!

— Ничего мы не можем! Я больше не хочу шататься здесь, я устала!

— Я тоже, но именно поэтому нам нужно двигаться.

Усталость накрыла их слишком быстро, это было ненормально даже в таких обстоятельствах. Анна не представляла, чем именно они дышат, но этой дряни оказалось достаточно, чтобы лишить их сил. Они становились сонными, безразличными ко всему — даже к своей судьбе. Глаза слезились от дыма, это окончательно ослепляло их; дышать было тяжело, кашель еще больше утомлял, отзываясь острой болью в горле.

У Анны все сильнее кружилась голова, и в какой-то момент ей показалось, что Инга права. Нет смысла мучить себя, устраивая тут спектакль для Гирса. Зачем дергаться, трепыхаться, как бабочка в паутине, если финал все равно один? Можно остановиться прямо сейчас, сесть вот здесь, в углу, где побольше света, сделать глубокий вдох — и позволить себе покой.

Вечный покой, если угодно. Все лучше, чем эти бесполезные метания.

Анне казалось, что ее разделили на две части. Одной частью был разум, который отчаянно не хотел умирать. Он напоминал ей о Леоне, которого она не могла подвести, о гордости, о том, что она не имеет права сдаваться после всего, что она пережила. Ей нужно было сражаться до конца, ведь ее еще могут спасти, но только если она будет двигаться, потому что в этом уголке никакие спасатели ее быстро не найдут, даже если они доберутся сюда. Им только и останется, что вынести из лабиринта ее остывший труп, когда дым наконец развеется!

Другой частью было тело, и тело было готово к смерти. Анне казалось, что кровь в ее венах уже остановилась, мышцы налились свинцовой тяжестью и отказывались подчиняться, она онемела, она устала. Она словно сопротивлялась сну после долгих бессонных ночей — пустое занятие. Ее движения постепенно замедлялись, она уже не просто опиралась о стену, ей приходилось приваливаться к ней, чтобы остава