Читать онлайн 1922 бесплатно

1922

11 апреля 1930

Отель Магнолия

Омаха, Небраска

Тем, кого это заинтересует:

Меня зовут Уилфред Лелэнд Джеймс, и это — мое признание. В июне 1922 года я убил свою жену, Арлетту Кристину Уинтерс Джеймс, и спрятал ее тело на дне старого колодца. Мой сын, Генри Фримен Джеймс, помог мне в этом преступлении, хотя в 14 лет он не нес ответственности; я втянул его в это, играя на его страхах и подавляя его вполне нормальные возражения в течение двух месяцев. Об этом я сожалею даже больше, чем о самом преступлении, по причинам, о которых пояснит этот документ.

Проблемой, которая привела к моему преступлению и проклятию, были сто акров хорошей земли в Хемингфорд Хоум, штата Небраска. Она досталась в наследство моей жене от Джона Генри Винтерса, ее отца. Я хотел добавить эту землю к нашей собственной ферме, которая в 1922 году насчитывала 80 акров. Моя жена, которой никогда не нравилось жить на ферме (или быть женой фермера), хотела продать ее за наличные деньги компании «Фаррингтон». Когда я спросил ее, действительно ли она хотела жить с подветренной стороны от свинобойни «Фаррингтон», она сказала мне, что мы можем продать ферму вместе с участком земли ее отца — ферму моего отца, и деда! Когда я спросил ее, что мы сделаем с деньгами без земли, она сказала, что мы могли бы переехать в Омаху, или даже Сент-Луис, и открыть магазин.

— Я никогда не буду жить в Омахе, — сказал я. — Города для идиотов.

Иронично, учитывая, где я теперь живу, но я недолго буду жить здесь; я знаю, это так же как знаю, что издает звуки, которые я слышу в стенах. И я знаю, где окажусь после того, как эта земная жизнь окончится. Интересно, может ли ад быть хуже, чем Омаха. Может, это и есть Омаха, но без милых загородных домов вокруг, только дымящаяся, воняющая серой пустота, полная потерянных душ вроде моей.

Мы ожесточенно спорили насчет этих ста акров в течение зимы и весны 1922 года. Генри оказался меж двух огней, но все же склонялся на мою сторону; внешне он больше был похож на мать, а на меня в своей любви к земледелию. Он был послушным парнем без высокомерия своей матери. Снова и снова он говорил ей, что не имел никакого желания жить в Омахе или любом городе, и поедет, только если мы с ней придем к соглашению, к которому мы так и не пришли.

Я думал обратиться в суд, чувствуя уверенность, что любой суд в стране поддержит мое право, как мужа в данном вопросе, решать об использовании и назначении этой земли. Все же что-то сдерживало меня. Это был не страх соседской болтовни, меня не заботили местные сплетни; это было что-то еще. Понимаете, я стал ненавидеть ее. Я стал желать ее смерти, и именно это сдерживало меня.

Я полагаю, что в каждом человеке есть другой человек, незнакомец, Заговорщик. И полагаю, что к марту 1922 года, когда небо округа Хемингфорда было белыми и каждое поле было в грязной снежной слякоти, Заговорщик, внутри фермера Уилфреда Джеймса уже вынес приговор моей жене и решил ее судьбу. К тому же это был смертный приговор. Библия говорит, что неблагодарный ребенок похож на зуб змеи, но ворчливая и неблагодарная жена намного острее его.

Я не чудовище; я попытался спасти ее от Заговорщика. Я сказал ей, что, если мы не могли прийти к согласию, она должна поехать к своей матери в Линкольн, который находится в шестидесяти милях западнее — хорошее расстояние для разлуки, которая является не совсем разводом, и все еще не означает распадения брачного союза.

— И оставить тебе землю моего отца, полагаю? — спросила она, и вскинула свою голову. Как я стал ненавидеть этот дерзкий взмах головы, словно это плохо выдрессированная пони, и это небольшое фырканье, которое всегда сопровождало его. — Этого никогда не произойдет, Уилф.

Я сказал ей, что могу выкупить у нее землю, если она настаивает. Это может занять время — восемь, может десять лет — но я заплачу ей каждый цент.

— Ожидание поступления грошей даже хуже чем ничего, — ответила она (с очередным фырканьем и вскидыванием головы). — Это знает каждая женщина. Компания «Фаррингтон» заплатит сразу, и их предложение щедрее, чем твое. И я никогда не буду жить в Линкольне. Это не город, а просто деревня, где церквей больше чем домов.

Понимаете мою ситуацию? Неужели вы не понимаете «положение», в которое она поставила меня? Разве я не могу рассчитывать, хотя бы на небольшое сочувствие с вашей стороны? Нет? Тогда выслушайте это.

В начале апреля того года — восемь лет назад в этот же день, насколько я помню — она пришла ко мне во всем блеске и великолепии. Она провела большую часть дня в салоне красоты в Мак-Куке, и ее волосы свисали вокруг щек жирными кудрями, которые напомнили мне о рулонах туалетной бумаги, которые можно найти в отелях и гостиницах. Она сказала, что у нее появилась идея. Она состояла в том, что мы должны продать сто акров и ферму «Фаррингтону» объединив их. Она полагала, что они выкупят все это только, чтобы получить долю ее отца, которая была рядом с железнодорожными путями (и вероятно, она была права).

— Затем, — сказала эта наглая мегера, — мы можем поделить деньги, развестись, и начать новые жизни порознь. Мы оба знаем, что именно этого ты хочешь.

Как будто она не хотела.

— Вот как, — сказал я (словно серьезно рассматривал эту идею). — И с кем же из нас останется сын?

— Со мной, разумеется, — сказала она, с удивлением. — Мальчику в четырнадцать лет необходимо быть со своей матерью.

Я начал «обрабатывать» Генри в тот же день, рассказав ему последний план его матери. Мы сидели в стоге сена. Я изобразил самое печальное лицо и говорил своим самым печальным голосом, обрисовывая картину того, на что будет походить его жизнь, если его матери удастся воплотить этот план: как у него не будет ни фермы, ни отца, как он окажется в гораздо большей школе, все его друзья (большинство с младенчества) останутся позади, как, однажды в той новой школе, он должен будет бороться за место среди незнакомцев, которые будут смеяться над ним и называть его деревенщиной. С другой стороны, сказал я, если мы сможем сохранить все участки земли, я убежден, что мы сможем выплатить наше долговое обязательство банку к 1925 году и счастливо жить без долгов, вдыхая сладкий воздух вместо того, чтобы наблюдать, как кишки свиней проплывают по нашей некогда чистой речке от восхода до заката.

— Ну и чего же ты хочешь? — Спросил я, обрисовав эту картину таким количеством деталей, каким только смог.

— Остаться с тобой здесь, пап, — сказал он. Слезы текли по его щекам. — Зачем ей быть такой… такой…

— Продолжай, — сказал я. — Правда не может быть ругательством, сынок.

— Такой сукой!

— Просто большинство женщин таковы, — сказал я. — Это неискоренимая часть их природы. Вопрос в том, что мы собираемся делать с этим.

Но Заговорщик внутри уже думал о старом колодце позади коровника, том, который мы использовали только для помоев, поскольку он был очень мелким и грязным — всего шесть метров в глубину и немногим больше чем водовод. Вопрос стоял только в том, как подтолкнуть его к этому. И мне удалось, конечно же, вы понимаете это; я мог убить свою жену, но должен был сохранить своего любимого сына. К чему владеть 180 акрами — или тысячей — если тебя не с кем разделить их и оставить в наследство?

Я сделал вид, что обдумываю безумный план Арлетт по превращению хорошей земли для посева в свинобойню. Я попросил, чтобы она дала мне время, чтобы свыкнуться с идеей. Она согласилась. И в течение следующих двух месяцев я обрабатывал Генри, заставляя его свыкнуться с совсем другой идеей. Это было не так уж сложно, как могло показаться; у него была внешность своей матери (женская слащавость, понимаете, что манила мужчин в жалящий улей), но не ее ужасное упорство. Достаточно было обрисовать картину того, на что его жизнь станет похожа в Омахе или Сент-Луисе. Я допускал возможность, что даже эти два переполненных муравейника не смогут удовлетворить ее; она могла решить, что только Чикаго ей подойдет.

— Тогда, — сказал я, — тебе придется ходить в школу с черномазыми.

Он охладел к своей матери; после нескольких попыток — все неловкие и неудачные — вернуть его привязанность, она ответила неприязнью. Я (или скорей Заговорщик) радовался этому. В начале июня я сказал ей, что после долгих размышлений решил, что никогда не позволю ей продать те сто акров без борьбы; что я скорее доведу всех нас до нищеты и разорения, если до этого дойдет.

Она была спокойна. Она решила обратиться за юридической консультацией (юристы, как мы знаем, помогают тем, кто им платит). Я это предвидел. И улыбнулся, узнав это! Поскольку она не могла заплатить за подобную консультацию. К тому времени у меня хранились все те немногие деньги, что мы имели. Генри даже отдал мне свою копилку, когда я попросил, так что она не могла украсть даже из этого источника, каким бы несерьезным он был. Разумеется, она пошла в офис компании «Фаррингтон» в Деленде, будучи абсолютно уверенной (как и я), что они извлекут достаточно пользы для себя, чтобы оплатить ее судебные издержки.

— Они оплатят, и она победит, — сказал я Генри в стоге сена, который стал нашим обычным местом для разговоров. Я не был полностью уверен в этом, но я уже принял свое решение, которое пока еще не называлось «планом».

— Но папа, это несправедливо! — закричал он. Сидя там в сене, он выглядел очень молодым, скорее лет на десять чем на четырнадцать.

— Жизнь всегда несправедлива, — сказал я. — Порой единственное что остается, это забрать то, что тебе принадлежит. Даже если кто-то пострадает. — Я сделал паузу, изучая его лицо. — Даже если кто-то умрет.

Он побелел.

— Папа!

— Если бы она ушла, — сказал я, — все стало бы как прежде. Все споры прекратились бы. Мы могли бы спокойно здесь жить. Я предложил ей все, что мог, чтобы заставить ее уйти, и она не захотела. Осталась только одна вещь, которую я могу сделать. Которую мы можем сделать.

— Но я люблю ее!

— Я тоже ее люблю, — сказал я. Как бы сложно вам не было поверить этому, но это была правда. Ненависть, которую я чувствовал к ней в том 1922 году, была сильней чувств мужчины к любой женщине, за исключением любви. И как не горько это признавать, Арлетт была страстной женщиной. Наши «брачные отношения» никогда не прекращались, хотя, как только начались споры о ста акрах, наши сексуальные ласки в темноте стали все больше походить на спаривание животных.

— Это не должно быть болезненным, — сказал я. — И когда это закончится… ну…

Я отвел его за коровник и показал ему колодец, где он разразился горькими слезами.

— Нет, Папа. Только не так. Что угодно, но не это.

Но, когда она вернулась из Деленда (Харлан Коттери, наш ближайший сосед, вез ее на большую часть пути на своем «Форде», высадив ее, за последние две мили), и Генри просил ее: «прекрати это, мы снова можем стать семьей», она вышла из себя, ударила его по губам, и сказала прекращать просить как собака.

— Твой отец заразил тебя своей робостью. Еще хуже, он заразил тебя своей жадностью.

Будто она была невинна в этом грехе!

— Адвокат уверяет меня, что я могу делать со своей землей все что пожелаю, и я собираюсь продать ее. Что касается вас двоих, вы можете сидеть здесь и вместе вдыхать запах жарящихся свиней, готовить самостоятельно себе еду и рыть себе свои ямы. Ты, мой сын, можешь пахать весь день и читать его скучные книги всю ночь. Они не сильно ему помогли, но может тебе повезет больше. Кто знает?

— Мама, это несправедливо!

Она посмотрела на своего сына, как женщина смотрит на незнакомца, который осмелился коснуться ее руки. И как мое сердце радовалось, когда я увидел, что он смотрел в ответ с такой же прохладой.

— Катись к черту, оба катитесь. Что касается меня, я еду в Омаху и открываю магазин одежды. Это мое понимание справедливости.

Этот разговор состоялся в пыльном палисаднике между домом и коровником, и понятие справедливости были последними словами. Она прошла через двор, поднимая пыль своей изящной городской обувью, вошла в дом, и хлопнула дверью. Генри повернулся, чтобы посмотреть на меня. В уголке его рта была кровь, а нижняя губа опухла. Ярость в его глазах была хладнокровной, слепой, какую испытывают только подростки. Эта ярость, которая не взвешивает обстоятельства. Он кивнул своей головой. Я кивнул в ответ, так же, серьезно, но внутри меня Заговорщик усмехался.

Эта пощечина была ее смертным приговором.

Два дня спустя, когда Генри пришел ко мне на новое поле кукурузы, я увидел, что он снова обмяк. Я не был встревожен или удивлен; годы между детством и взрослой жизнью — порывистые годы, и те, кто переживают их, мечутся как флюгеры, которые некоторые фермеры на Среднем Западе устанавливают на крышу своих зернохранилищ.

— Мы не можем, — сказал он. — Папа, она во грехе. И Шеннон говорит, что те, кто умирает во грехе, попадают в ад.

Чертова Методистская церковь и Методистское Молодежное Братство, подумал я… но Заговорщик только улыбнулся. В течение следующих десяти минут мы говорили о богословие среди зеленой кукурузы пока ранние летние облака — лучшие облака, те что медленно плывут над нами словно шхуны, таща свои тени как волны. Я объяснил ему, что, вместо того чтобы отправлять Арлетт в ад, мы отправим ее на Небеса.

— Для убитого мужчины или женщины, — сказал я, — смерть наступает в определенное не Богом время, а Человеком. У него… или нее… жизнь обрывается прежде, чем он… или она… может искупить грех, и потому, все проступки должны быть прощены. Если подумаешь об этом с этой позиции, каждый убийца это Врата в Рай.

— А что насчет нас, пап? Разве мы не попадем в ад?

Я указал на поля, гордый новым урожаем.

— Как ты можешь говорить так, когда видишь Эдем вокруг нас? Но она хочет изгнать нас отсюда, в точности, как ангел с пылающим мечом изгнал Адама и Еву из Эдема.

Он уставился на меня с тревогой. Расстроенный. Я очень не хотел расстраивать своего сына таким способом, и все же часть меня считала тогда, и полагаю до сих пор, что не я это сделал с ним, а она.

— И задумайся, — сказал я. — Если она поедет в Омаху, то выроет себе еще глубже яму в Преисподней. Если она возьмет тебя, то ты станешь городским мальчиком…

— Я никогда им не стану! — Выкрикнул он настолько громко, что вороны взлетели с ограды и закружили высоко в синем небе как обугленная бумага.

— Ты молод, и ты станешь, — сказал я. — Забудешь все это… изучишь городские обычаи… и начнешь рыть собственную яму.

Если бы он снова стал говорить, что у убийц не было шанса присоединиться к своим жертвам на Небесах, то вероятно я был бы озадачен. Но либо его познания в богословии не простирались настолько далеко, либо он не хотел обсуждать подобное. И существует ли ад, или мы создаем наш собственный на земле? Когда я задумываюсь о прошедших восьми годах своей жизни, я склоняюсь к последнему.

— Как? — спросил он. — Когда?

Я рассказал ему.

— А потом мы сможем продолжить здесь жить?

Я сказал, что сможем.

— И ей не будет больно?

— Нет, — сказал я. — Это будет быстро.

Он казался удовлетворенным. И все же, этого могло не случится, если бы не сама Арлетт.

Мы договорились на субботнюю ночь где-то в середине июня, который был столь же прекрасен как любой, из тех, что я могу припомнить. Арлетт иногда выпивала бокал вина летними вечерами, хотя редко больше. Для этого было серьезное основание. Она была из тех людей, которые никогда не могут выпить два бокала, не выпив четыре, затем шесть, а потом и всю бутылку. И еще одну бутылку, если есть. «Я должна быть очень осторожной, Уилф. Мне слишком это нравится. К счастью, у меня хорошая сила воли».

Той ночью мы сидели на веранде, глядя на последние лучи света над полями, слушая убаюкивающий рокот сверчков. Генри был в своей комнате. Он едва коснулся своего ужина, и пока мы с Арлетт сидели на веранде в наших креслах качалках с соответствующими подушками МАМА и ПАПА на сиденьях, мне показалось, что я услышал слабый звук, словно кого-то тошнило. Помню, я подумал, что, когда момент наступит, он будет не в состоянии довести дело до конца. Его мать проснется на следующее утро злой с похмелья, не осознавая, как близко она подошла к тому, чтобы больше никогда не увидеть очередной рассвет над Небраской. К тому же я перенес план на более раннюю дату. Может потому что я походил на одну из тех русских матрешек? Возможно. Может, каждый человек походит на нее. Внутри меня был Заговорщик, но в Заговорщике был Полный Надежд Человек. Тот парень умер где- то между 1922 и 1930 годом. Заговорщик, нанеся свой ущерб, исчез. Без его планов и амбиций, жизнь стала бессмысленной.

Я захватил с собой бутылку на веранду, но когда попытался наполнить ее пустой бокал, она накрыла его рукой.

— Тебе нет нужды спаивать меня, чтобы получить то, чего ты хочешь. Я также этого хочу. У меня зуд.

Она раздвинула ноги и положила руку на свою промежность, чтобы показать, где был зуд. В ней была Вульгарная Женщина — возможно, даже Проститутка — и вино всегда выпускало ее.

— В любом случае выпей еще бокал, — сказал я. — У нас есть что отпраздновать.

Она настороженно посмотрела на меня. Даже единственный бокал вина увлажнил ее глаза (словно часть ее оплакивала все вино, которое она хотела и не могла выпить), и в свете заката они выглядели оранжевыми, точно глаза тыквенного фонаря со свечой в нем.

— Не будет никакой судебной тяжбы, — сказал я ей, — и не будет развода. Если «Фаррингтон» может позволить себе заплатить нам как за мои восемьдесят акров, так и за сто акров твоего отца, наш спор окончен.

В первый и единственный раз в нашем беспокойном браке, она на самом деле разинула рот.

— Что ты сказал? Я не ослышалась? Не шути со мной, Уилф!

— Я не шучу, — сказал Заговорщик. Он говорил искренне. — Мы с Генри много раз обсуждали это…

— Вы были не разлей вода, это верно, — сказала она. Она убрала руку со своего стакана, и я воспользовался возможностью, чтобы наполнить его. — Постоянно в стоге сена или сидя на поленнице или ваши головы торчали вместе в поле. Я думала, что это было из-за Шеннон Коттери. Фырканье и взмах головой. Но мне показалось, что она выглядела также немного задумчивой. Она потягивала свой второй бокал вина. Два глотка из второго бокала и она все еще могла поставить бокал и лечь спать. Четыре и я смогу легко всучить ей бутылку. Не говоря уже о двух других, которые были у меня наготове.

— Нет, — сказал я. — Мы говорили не о Шеннон.

Хотя я видел, что Генри держал ее руку, пока они шли две мили до школы Хемингфорд Хоум.

— Мы говорили об Омахе. Мне кажется, он хочет поехать.

Это было не слишком правдоподобно, не после единственного бокала вина и двух глотков из другого. Она была подозрительна по своей природе, моя Арлетт всегда искала более глубокий мотив. И в этом случае он у меня конечно был.

— По крайней мере, чтобы присмотреться. И Омаха не, так далеко от Хемингфорда…

— Нет. Она не далеко. Как я и говорила вам обоим тысячу раз. Она потягивала свое вино, и вместо того, чтобы ставить бокал, как она делала прежде, она держала его. Оранжевый свет над западным горизонтом сгущался в потусторонний зелено-фиолетовый, который, казалось, горел в стакане.

— Будь это Сент-Луис, совсем другое дело.

— Я отбросила эту затею, — сказала она. Что конечно означало, что она исследовала возможность и сочла ее проблематичной. За моей спиной, конечно. Все это за моей спиной за исключением адвоката компании. И она сделала бы и это за моей спиной, если бы не хотела использовать в качестве дубинки для моего избиения.

— Как думаешь, они купят целиком участок? — Спросил я. — Все 180 акров?

— Откуда мне знать? — Медленный глоток. Второй бокал на половину опустел. Скажи я сейчас, что ей достаточно и попытайся я забрать его у нее, она отказалась бы отдавать.

— Ты знаешь, я не сомневаюсь, — сказал я. — Эти 180 акров походят на Сент-Луис. Ты провела исследование.

Она бросила на меня искоса проницательный взгляд… затем разразилась резким неприятным смехом.

— Может и знаю.

— Думаю нам стоит поискать дом в предместьях города, — сказал я. — Где есть, по крайней мере, участок или два, чтобы осмотреть.

— Где ты будешь весь день просиживать свою задницу в кресле качалке на крыльце, позволяя своей жене выполнять всю работу для разнообразия? Эй, наполни его. Если мы празднуем, так давай праздновать.

Я наполнил оба. Это вызвало только всплеск в моем, поскольку я отпил всего глоток.

— Полагаю, что мог бы подыскать работу в качестве механика. Автомобили и грузовики, но в основном сельскохозяйственная техника. Если я могу держать этот старый «Фармолл», на ходу — я, махнул своим бокалом в сторону темной громадины трактора, стоящего около сарая — то полагаю, что смогу справиться с чем угодно.

— И Генри уговорил тебя на это.

— Он убедил меня, что лучше попытаться стать счастливым в городе, чем остаться здесь в одиночестве, что точно обернется страданием.

— Мальчик проявил здравый смысл, а мужчина прислушался! Наконец то! Аллилуйя! — Она осушила свой бокал и протянула его за добавкой. Она схватила мою руку и наклонилась достаточно близко ко мне, чтобы ощутить запах кислого винограда в ее дыхании. — Сегодня вечером, ты можешь получить то, чего так хочешь, Уилф. — Она коснулась фиолетово- багровым языком середины верхней губы. — Эти грязные делишки.

— С нетерпением жду этого, — сказал я. Если у меня все получится, еще более грязное дело произойдет этой ночью в постели, которую мы делили на протяжении 15 лет.

— Давайте позовем Генри, — сказала она. Она начала нечленораздельно произносить свои слова. — Я хочу поздравить его с окончательным перемирием. (Я упомянул, что глагол, для выражения благодарности отсутствует в лексиконе моей жены? Наверное, нет. Возможно, сейчас это и не требуется.) Ее глаза, засияли, когда ее озарила идея. — Мы нальем ему бокал вина! Он достаточно взрослый! — Она толкнула меня локтем как один из стариков, которые сидят на скамейках возле здания суда, рассказывая друг другу грязные шутки. — Если мы слегка развяжем ему язык, мы сможем даже узнать, делал ли уже он что-нибудь с Шеннон Коттери… она шлюшка, но у нее красивые волосы, я заметила это.

— Выпей сначала еще бокал вина, — сказал Заговорщик.

Она выпила еще два, и бутылка опустела. (Первая.) К тому времени она пела «Авалон» своим лучшим менестрельским голосом, и закатывала свои глаза менестреля. Невыносимо было видеть это и еще невыносимей слышать.

Я пошел на кухню, чтобы взять еще одну бутылку вина, и рассудил, что пришло время позвать Генри. Хотя, как уже упомянул, я не питал больших надежд. Я мог сделать это, только если он согласится быть моим сообщником, и в сердце я полагал, что он не решится на это, когда кончатся разговоры, и настанет время действовать. Если так, мы просто отправим ее спать. Утром я скажу ей, что передумал о продаже земли своего отца.

Вошел Генри, и ничто в его бледном, горестном лице не предвещало успеха.

— Пап, не думаю, что я смогу, — прошептал он. — Это же мама.

— Не можешь, так не можешь, — сказал я, и в этом не было ничего от Заговорщика. Я смирился; будь что, будет. — В любом случае, она впервые за многие месяцы счастлива. Пьяная, но счастливая.

— Не просто подвыпившая? Она пьяная?

— Не удивляйся; только поступая по своему, она становится счастливой. Конечно, четырнадцать лет с ней достаточно долгий срок, чтобы объяснить тебе это.

Нахмурившись, он прислушался к звукам с веранды, где женщина, которая родила его, начала резкое, но дословное исполнение «Грязного МакГи». Генри хмурился от этой кабачной баллады, возможно из-за припева («Она была не прочь, помочь ему засунуть его / Для этого, был вновь готов Грязный МакГи»), но вероятнее из-за того, как нечленораздельно она произносила слова. Генри год назад дал клятву Методистскому Молодежному Братству, во время кемпинга под открытым небом в День труда. Я порядком наслаждался его шоком. Когда подростки не мечутся как флюгера при сильном ветре, они столь же жестки как пуритане.

— Она хочет, чтобы ты присоединился к нам и выпил бокал вина.

— Пап, ты же знаешь, я дал обет Богу, что никогда не буду пить.

— Ты должен выпить с ней. Она хочет отпраздновать. Мы все продаем и переезжаем в Омаху.

— Нет!

— Ладно… посмотрим. Это действительно твое дело, сынок. Выйди на веранду.

Его мать, пошатываясь, поднялась, когда увидела его, обхватила за талию, прижав свое тело слишком плотно к нему, и стала покрывать его лицо экстравагантными поцелуями. Неприятно пахнущими, судя по тому, как он гримасничал. Тем временем, Заговорщик наполнял ее стакан, который снова был пуст.

— Наконец то мы все вместе! Мои мужчины прозрели! — Она подняла свой бокал в тосте, и выплеснула добрую его часть на свою грудь. Засмеявшись, она подмигнула мне. — Если будешь хорошо себя вести, Уилф, сможешь позднее высосать его из ткани.

Генри растерянно смотрел на нее с отвращением, когда она шлепнулась обратно в свое кресло, задрав юбки, и засунув их между ногами. Она увидела его взгляд и засмеялась.

— Не стоит быть таким ханжой. Я видела тебя с Шеннон Коттери. Маленькая шлюшка, но у нее красивые волосы и миленький маленький лобок. — Она выпила залпом оставшуюся часть вина и рыгнула. — Если ты еще не потрогал его, ты идиот. Только тебе стоит быть осторожным. В четырнадцать лет, ты уже созрел, чтобы жениться. В четырнадцать, между ног, ты уже достаточно созрел, чтобы жениться на своей кузене. — Она посмеялась еще немного и протянула бокал. Я наполнил его из второй бутылки.

— Пап, ей достаточно, — сказал Генри, не одобрительно словно пастор. Над нами, первые звезды подмигивали на всем протяжении необъятной плоской пустоты, которую я любил всю свою жизнь.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Истина в вине, вот, что сказал Плиний Старший… в одной из тех книг, над которой твоя мать, всегда глумилась.

— Держит плуг весь день, нос в книге всю ночь, — сказала Арлетт. — Кроме тех случаев, когда у него есть кое-что еще во мне.

— Мама!

— Мама! — передразнила она, затем подняла бокал в направлении фермы Харлана Коттери, хотя она была слишком далеко от нас, чтобы увидеть огни. Мы, вряд ли увидели бы их, будь она даже на милю ближе, теперь, когда кукуруза была высоко. Когда лето приходит в Небраску, каждый сельский дом становится кораблем, плывущим в огромном зеленом океане. — Вон, Шеннон Коттери и ее совершенно юные груди, и если мой сын не знает цвета ее сосков, он болван.

Мой сын не ответил на это, но то, что я увидел на его мрачном лице, порадовало Заговорщика.

Она повернулась к Генри, схватила его руку, и пролила вино на его запястье. Игнорируя его легкое отвращение и изучая его лицо с внезапной суровостью, она сказала:

— Только смотри, когда вы ляжете с ней в поле или позади сарая, ни проткни ее. — Она сжала свободную руку в кулак, высунула средний палец, затем использовала его, чтобы очертить круг вокруг своей промежности: левое бедро, правое бедро, правая часть живота, пупок, левая часть живота и снова к левому бедру. — Исследуй все, что захочешь, и трись вокруг этого своим малышом, пока он не почувствует себя хорошо и не плюнет, но остерегайся укромного места, чтобы не оказаться запертым на всю свою жизнь, как твои мама с папой.

Он встал и вышел, так и ни обронив ни слова, и я не виню его. Даже для Арлетт, такое поведение было чересчур вульгарным. Должно быть, он видел перед своими глазами ее превращение из матери — сложной женщины, но порой нежной — в дурно пахнущую госпожу из публичного дома, инструктирующую неопытного молодого клиента. Все было достаточно плохо, но он был влюблен в девочку Коттери, и это все усугубляло. Очень молодые люди не могут не возвести свою первую любовь на пьедестал, и если кто-то приходит и плюет на их идеал… даже если это, оказывается, мать…

Я едва расслышал, как хлопнула его дверь. И слабое, но различимое рыдание.

— Ты задела его чувства, — сказал я.

Она высказала мнение, что чувства, как и справедливость, были также последним оплотом слабаков. Затем протянула бокал. Я наполнил его, зная, что утром она не вспомнит ничего из того, что сказала (при условии, что она все еще будет здесь, чтобы поприветствовать утро), и будет отрицать это — яростно — если я расскажу ей. Я видел ее в этом состоянии опьянения прежде, но очень давно.

Мы допили вторую бутылку (она допила), и половину третьей прежде, чем ее подбородок опустился на запятнанную вином грудь, и она начала храпеть. Проникая через сжатое горло, этот храп походил на рычание злой собаки.

Я обнял ее за плечи, просунул руку под ее подмышку, и поднял на ноги. Она бормотала протесты и слабо била по мне зловонной рукой.

— Оста меня в поко. Хочу спа…

— И будешь, — сказал я. — Но в своей постели, а не здесь на веранде.

Я повел ее — спотыкающуюся и похрапывающую, с одним глазом закрытым, а другим слегка приоткрытым — через гостиную. Дверь Генри открылась. Он стоял в проеме, лицо его не выражало никаких эмоций и выглядело значительно старше его лет. Он кивнул мне. Только один кивок головы, но он сказал мне все, что я должен был знать.

Я положил ее на кровать, снял обувь, и оставил ее там храпеть с распростертыми ногами и рукой, свисающей с матраца. Я вернулся в гостиную и обнаружил Генри, стоящего возле радио, которое Арлетт вынудила меня купить год назад.

— Она не может говорить подобные вещи о Шеннон, — прошептал он.

— Но она будет, — сказал я. — Такой ее создал Бог.

— И она не может увезти меня от Шеннон.

— Она сделает и это, — сказал я. — Если мы позволим ей.

— Неужели ты… пап, неужели ты не можешь нанять собственного адвоката?

— Ты считаешь какой-нибудь адвокат, услуги которого я мог бы себе позволить на те небольшие деньги, которые у меня есть в банке, сможет противостоять адвокатам «Фаррингтон», которых они натравят на нас? Они заправляет всем округом Хемингфорд; я же управляю только серпом, когда хочу скосить сено. Они хотят эти сто акров, а она хочет им отдать их. Это единственный выход, но ты должен помочь мне. Поможешь?

Долгое время он молчал. Он опустил свою голову, и я видел, как слезы капают из его глаз на вязанный коврик. Затем он прошептал:

— Да. Но если я должен буду смотреть на это… я не уверен, что смогу…

— Есть способ, как ты можешь мне помочь и при этом не смотреть. Сходи в сарай и принеси мешок из мешковины.

Он сделал, как я просил. Я пошел на кухню и взял ее самый острый нож для разделки мяса. Когда он вернулся с мешком и увидел его, лицо его побледнело.

— Обязательно должен быть он? Ты не можешь… подушкой…

— Это было бы слишком медленно и слишком болезненно, — сказал я. — Она бы боролась.

Он согласился, будто я убил десяток женщин перед своей женой и потому знал это. Но я не убивал. Я знал только то, что во всех моих полупланах — другими словами в моих мечтах об избавление от нее — я всегда видел нож, который теперь держал в руке. В общем, это будет нож. Нож или ничего.

Мы стояли там в свет керосиновой лампы — до 1928 года там не было электричества за исключением генераторов в Хемингфорд Хоум — глядя друг на друга, в абсолютной ночной тишине, которую нарушал только неприятный звук ее храпа. Однако был и третий присутствующий в той комнате: ее неутолимое желание, которое существовало отдельно от нее самой (я думал, что ощущал его тогда; спустя эти 8 лет я уверен в этом). Это нелепо, но призрак был там даже прежде, чем женщина, частью которой он был, умерла.

— Хорошо, пап. Мы сделаем это… мы отправим ее на Небеса. — Лицо Генри просияло от этой мысли. Каким отвратительным мне кажется это сейчас, особенно когда я думаю о том, как он кончил.

— Это будет быстро, — сказал я. Мужчина и мальчик, мигом перережут горло свинье, и я думал, что так оно и будет. Но был неправ.

Позвольте рассказать это быстро. Ночами, когда я не могу уснуть — а так часто бывает — я прокручиваю это в памяти раз за разом, каждый удар, кашель и каплю крови в изящной медлительности, так что позвольте рассказать это быстро.

Мы вошли в спальню, я впереди с ножом в руке, мой сын с мешком из мешковины. Мы вошли на цыпочках, но могли войти ударяя в музыкальные тарелки, не разбудив ее. Я жестом показал Генри, встать с правой стороны от меня, у ее головы. Теперь мы могли услышать будильник Биг-Бен, тикающий на ее тумбочке, так же как ее храп, и любопытная мысль пришла ко мне: мы походили на врачей, посещающих смертное ложе важного пациента. Но мне кажется, что врачи возле смертных лож, как правило, не дрожат от вины и страха.

Пожалуйста, пусть крови будет не слишком много, думал я. Пусть мешок спрячет ее. Еще лучше, позволь ему отказаться теперь, в последнюю минуту.

Но он не отказался. Может он думал, что я возненавижу его, сделай он это; может хотел отправить ее на Небеса; а может помнил этот непристойный средний палец, рисующий круг вокруг ее промежности. Не знаю. Одно я знаю точно, он прошептал, «Прощай, Мама «, и опустил мешок на ее голову.

Она фыркнула и попыталась вырваться. Я хотел протянуть руку под мешок, чтобы сделать свое дело, но он вынужден был сильнее надавить на него, чтобы удержать ее, и у меня не получилось. Я видел, что ее нос приобрел форму плавника акулы в мешковине. А также видел растущую панику на его лице, и знал, что долго он не продержится.

Я поставил колено на кровать, а руку положил ей на плечо. Затем я полоснул по горлу через мешковину. Она закричала, и начала всерьез брыкаться. Кровь хлынула через разрез в мешковине. Ее руки взметнулись и били воздух. Генри с визгом отскочил от кровати. Я попытался удержать ее. Она дергала мешок руками, и я полоснул по ним, порезав три пальца до кости. Она снова вскрикнула — звук был столь же тонкий и острый как, осколок льда — и рука откинулась, чтобы дергаться на покрывале. Я сделал еще один кровоточащий порез в мешковине, и еще один, и еще. Я сделал пять порезов, прежде, чем она оттолкнула меня не пораненной рукой, а затем разорвала мешок на лице. Она не смогла скинуть его целиком со своей головы — он застрял в волосах — поэтому он висел на ней как сетка для волос.

Я перерезал ее горло первыми двумя порезами достаточно глубоко, чтобы показался хрящ ее трахеи. Последними двумя я разрезал ее щеку и рот настолько глубоко, что у нее появилась усмешка клоуна. Она простиралась вплоть до ушей и обнажила зубы. Она издала гортанный, глухой рев, звук, который лев мог бы издать во время кормежки. Кровь из горла разлеталась по всему покрывалу вплоть до ее ног. Помню, я подумал, что она была похожа на вино, когда она держала свой бокал в последних лучах дневного света.

Она попыталась подняться с кровати. Вначале я был ошеломлен, затем пришел в бешенство. Она была проблемой для меня на протяжении всего нашего брака и даже сейчас в нашем кровавом разводе была проблемой. Но что еще я должен был ожидать?

— Папа, заставь ее остановится! — Пронзительно вопил Генри. — Заставь ее остановится, папа, Бога ради, заставь ее остановится!

Я вскочил на нее как страстный любовник и толкнул ее вниз на пропитанную кровью подушку. Снова гневное рычание донеслось из глубин ее изрезанного горла. Ее глаза выкатились из орбит, извергая поток слез. Я намотал на руку ее волосы, дернул голову назад, и резал горло снова и снова. Потом я сорвал покрывало, с моей стороны кровати, и обернул его вокруг ее головы, закрыв все кроме пульсирующей яремной вены. Мое лицо ловило эти брызги, и горячая кровь теперь капала с моего подбородка, носа, и бровей.

Позади меня вопли Генри прекратились. Я обернулся и увидел, что Бог сжалился над ним (если он не отвернулся, когда увидел, что мы сделали): он упал в обморок. Ее сопротивление начало слабеть. Наконец она неподвижно застыла… но я оставался верхом на ней, придавливая ее покрывалом, теперь пропитанным кровью. Я напомнил себе, что она никогда не сдавалась легко. И я оказался прав. Через тридцать секунд (металлические часы, заказанные по почте, отсчитали их), она предприняла еще одну попытку, на этот раз, изогнув спину настолько напряженно, что почти сбросила меня. Оседлай ее, Ковбой, подумал я. Или может сказал это вслух. Слава Богу, я не помню этого. Все остальное, но не это.

Она утихла. Я отсчитал еще тридцать секунд, затем еще тридцать, для гарантии. На полу зашевелился и застонал Генри. Он начал садится, затем передумал. Он отполз в самый дальний угол комнаты и свернулся клубком.

— Генри? — Сказал я.

Никакой реакции от очертания клубка в углу.

— Генри, она мертва. Она мертва, и мне нужна помощь.

По-прежнему ничего.

— Генри, уже слишком поздно отступать. Дело сделано. Если ты не хочешь отправиться в тюрьму, а своего отца отправить на электрический стул, тогда поднимайся на ноги и помоги мне.

Пошатываясь, он направился к кровати. Его волосы упали на глаза; они блестели через собранные в пучок потные локоны как глаза животного, скрывающегося в кустах. Он постоянно облизывал губы.

— Не наступай в кровь. Нам и так здесь убирать больше беспорядка, чем я хотел, но мы позаботимся об этом. Если не наследим по всему дому.

— Мне стоит посмотреть на нее? Пап, я должен посмотреть?

— Нет. Никто из нас не должен.

Мы завернули ее, сделав покрывало ее саваном. Как только это было сделано, я понял, что мы не могли так нести ее через дом; в моих полупланах и мечтах, я видел не более чем неброскую нить крови, портящую покрывало, в том месте, где перерезано горло (ее аккуратно перерезанное горло). Я не предвидел и даже не рассматривал действительность: белое покрывало было черновато-фиолетовым в тусклой комнате, источая кровь, словно пропитанная водой губка.

В шкафу было стеганое одеяло. Я не мог подавить краткую мысль, что подумала бы моя мать, увидь она, как я использую, этот сшитый с любовью свадебный подарок. Я положил его на пол. Мы опустили Арлетт на него и завернули.

— Быстрей, — сказал я. — Прежде, чем с него также начнет капать. Нет… постой… сходи за лампой.

Он ходил так долго, что я начал опасаться, не убежал ли он. Затем я увидел, что свет слегка подпрыгивая направлялся по короткому коридору мимо его спальни, к той что мы делили с Арлетт. Делили. Я видел, что слезы стекали с его бледного воскового лица.

— Поставь ее на тумбочку.

Он поставил лампу на книгу, которую я читал: «Мэйн-Стрит» Синклера Льюиса. Я никогда не дочитывал ее; ни разу не хватило терпения дочитать. При свете лампы я указал на брызги крови на полу, и лужу прямо возле кровати.

— Еще больше вытечет из одеяла, — сказал он. — Если бы я знал, сколько крови в ее…

Я стянул наволочку с моей подушки и нацепил ее на конец одеяла как носок на кровоточащую голень.

— Возьми ее за ноги, — сказал я. — Мы должны покончить с этой частью прямо сейчас. И не упади опять в обморок, Генри, поскольку я не могу сделать это в одиночку.

— Я хочу, чтобы это был сон, — сказал он, но все же нагнулся и обхватил руками одеяло снизу. — Пап, как думаешь, это может быть сон?

— Через год, когда все это будет позади, мы так и будем думать. — Часть меня, действительно верила в это. — Теперь, быстро. Прежде, чем наволочка начнет протекать. Или остальная часть одеяла.

Мы понесли ее по коридору, через гостиную, и через парадную дверь как мужчины, несущие мебель, обернутую тканью. Как только мы оказались на ступеньках веранды, я с облегчением вздохнул; кровь в палисаднике можно легко скрыть.

Генри был в порядке, пока мы не обошли угол коровника, и старый колодец не показался в поле зрения. Он был окружен деревянными колышками, чтобы никто случайно не наступил на деревянный люк, который накрывал его. Эти колышки выглядели мрачными и ужасными в звездном свете, и при виде их, Генри издал сдавленный крик.

— Это не могила для мамы…

Он успел сказать только это, а затем упал в обморок в куст сорняков, который вырос позади коровника. Внезапно я в одиночку держал весь вес моей убитой жены. Опустив гротескный сверток — упаковка теперь вся перекосилась и порезанная рука вывалилась, — я достаточно долго размышлял над тем, чтобы привести его в чувство. Я решил, что будет более милосердно, позволить ему лежать. Я отволок ее в сторону колодца, положил ее, и поднял деревянную крышку люка. Когда я прислонил его к двум колышкам, колодец выдохнул в мое лицо: зловоние застойной воды и гниющих сорняков. Я боролся со своим желудком и проиграл. Держась за два колышка, чтобы сохранить равновесие, я согнулся пополам, чтобы выблевать свой ужин и немного вина, которое выпил. Донеслось эхо всплеска, когда это ударилось об темную воду внизу. Этот всплеск, как и мысль «Оседлай ее, Ковбой», был постоянно в моей памяти на протяжении прошлых восьми лет. Я просыпаюсь среди ночи с эхом в своей голове и ощущением заноз от колышков впивающихся в ладони, когда я сжимаю их, цепляясь за свою дорогую жизнь.

Я отступил от колодца и споткнулся о сверток, в котором завернута Арлетт. Я упал. Порезанная рука была в дюймах от моих глаз. Я засунул ее обратно в одеяло, а затем похлопал по нему, словно успокаивая ее. Генри все еще лежал в сорняках, положив голову на руку. Он был похож на ребенка, отсыпавшегося после напряженного дня во время сбора урожая. Над головой, сияли тысячи и десятки тысяч звезд. Я видел созвездия — Орион, Кассиопею, Большую Медведицу — которые мой отец показывал мне. Вдалеке, залаял Рекс, пес Коттери, вначале один раз, затем еще. Помню, я подумал, что эта ночь никогда не закончится. Так оно и было. По сути, она никогда не заканчивалась.

Я поднял сверток на руки, и он дернулся.

Я замер, мое дыхание остановилось, несмотря на мое громоподобное сердце. Конечно, я не чувствовал этого, я сконцентрировался. Я ждал, что это повторится. Или может ее рука выползет из одеяла и попытается схватить мое запястье порезанными пальцами.

Не было ничего. Я вообразил себе это. Конечно, вообразил. И, я скинул ее в колодец. Я видел, что одеяло распуталось с конца, не обмотанного наволочкой, а затем раздался всплеск. Намного сильнее, чем вызвала моя рвота, но также донесся глухой хлюпающий удар. Я знал, что там было не глубоко, но надеялся, что этого хватит скрыть ее. Тот глухой удар дал мне понять, что это было не так.

Пронзительная сирена смеха раздалась позади меня, звук настолько близкий к безумию, что вызвал мурашки по всей коже от копчика до затылка. Генри очнулся и встал на ноги. Нет, намного хуже этого. Он скакал позади коровника, махая руками звездному небу, и смеясь.

— Мама на дне колодца и мне все равно! — пел он. — Мама на дне колодца и мне все равно, что мой хозяин уш-ееел!

Я достиг его в три шага и ударил настолько сильно, насколько только мог, оставляя кровавые отпечатки пальцев на пушистой щеке, которая еще не чувствовала лезвия бритвы.

— Заткнись! Твой голос разносится! Твой… вон, глупый мальчишка, ты снова разбудил эту чертову собаку.

Рекс гавкнул три раза. Потом все стихло. Мы стояли, я схватил Генри за плечи, задрал голову и прислушался. Пот стекал по затылку. Рекс гавкнул еще раз, затем замолк. Если кто- нибудь из Коттери проснулся, они решат, что он лаял на енота. По крайней мере, я надеялся на это.

— Ступай в дом, — сказал я. — Худшее закончено.

— Это так, пап? — Он торжественно смотрел на меня. — Это так?

— Да. Ты в порядке? Ты опять собираешься упасть в обморок?

— Я?

— Да.

— Я в порядке. Я просто… не знаю, почему я так смеялся. Я был растерян. Наверное, от того что я свободен. Все закончилось! — Смешок вырвался из него, и он хлопнул ладонью по своему рту как маленький мальчик, который неосторожно сказал ругательство перед своей бабушкой.

— Да, — сказал я. — Все закончено. Мы остаемся здесь. Твоя мать сбежала в Сент-Луис… или может в Чикаго… но мы остаемся здесь.

— Она…? — Его глаза рассеяно посмотрели на колодец и крышку, прислоненную к трем из колышков, которые были так мрачны в звездном свете.

— Да, Хэнк, она сбежала. — Его мать ненавидела слышать, как я называю его Хэнком, она говорила, что это было так заурядно, но теперь она ничего не могла с этим поделать. — Свалила и оставила нас горевать. И конечно мы сожалеем, но, тем не менее, работа по дому не будет ждать. Как и школа.

— И я по-прежнему могу… дружить с Шеннон.

— Конечно, — сказал я, и мысленно увидел, как средний палец Арлетт чертит свой похотливый круг вокруг промежности. — Конечно, можешь. Но если когда-нибудь ты почувствуешь желание признаться Шеннон…

Выражение ужаса появилось на его лице.

— Никогда!

— Так ты сейчас думаешь, и я этому рад. Но если однажды желание появится, помни: она сбежала от тебя.

— Конечно, она сбежала, — пробормотал он.

— Теперь иди в дом и достань оба ведра из кладовой. Лучше захвати еще несколько ведер для молока из амбара. Наполни их из кухонного насоса и разведи мыльную пену тем средством, которое она держит под сливом.

— Мне нагреть воду?

Я услышал, как моя мать сказала: Холодная вода для крови, Уилф. Помни это.

— Не нужно, — сказал я. — Я прийду, как только положу крышку на колодец.

Он начал отворачиваться, затем схватил мою руку. Его руки были ужасно холодными.

— Никто никогда не узнает! — Он прошептал это охрипшим голосом в мое лицо. — Никто никогда не узнает, что мы сделали!

— Никто и никогда, — сказал я, звуча гораздо смелее, чем чувствовал себя. Дела уже пошли не так, как надо, и я начал понимать, что действительность никогда не похожа на мечту.

— Она ведь не вернется?

— Что?

— Она не будет преследовать нас, так ведь? — Только он сказал изводить, сельское словечко, которое всегда заставляло Арлетт покачать головой и закатить глаза. Только теперь, восемь лет спустя, я осознал, насколько изводить походит на ненависть.

— Нет, — сказал я.

Но, я ошибался.

Я посмотрел в колодец, и хотя он был всего шесть метров в глубину, луна не отражалась в нем и все, что я увидел, было бледное пятно стеганого одеяла. Или может это была наволочка. Я опустил крышку на место, поправил ее немного, потом пошел обратно к дому. Я пытался следовать тем путем, по которому мы тащили нашу ужасную ношу, специально шаркая ногами, пытаясь затереть любые следы крови. Я сделаю это тщательней утром.

Я обнаружил нечто той ночью, что большинству людей никогда не доведется узнать: убийство это грех, убийство это проклятие (естественно, собственного разума и духа, даже если атеисты правы и нет никакой загробной жизни), но убийство это также работа. Мы вычищали спальню, пока не заныли наши спины, затем двинулись дальше по коридору, гостиной, и наконец, веранде. Каждый раз, когда мы думали, что все сделали, один из нас находил очередное пятно. Когда рассвет начал освещать небо на востоке, Генри на коленях вычищал трещины между досками в полу спальни, а я был внизу в гостиной, исследуя вязаный коврик Арлетт дюйм за дюймом, выискивая ту единственную каплю крови, которая могла выдать нас. На нем ни одной не оказалось — нам повезло в этом отношении — но капля размером с десятицентовик была рядом с ним. Она выглядела, как кровь из пореза от бритья. Я вытер ее, затем вернулся в нашу спальню, чтобы посмотреть, как держится Генри. Теперь он выглядел лучше, и я почувствовал облегчение. Думаю, что это было из-за появления дневного света, который кажется всегда, рассеивает худшие из наших кошмаров. Но когда Джордж, наш петух, издал свой первый крик за день, Генри подскочил. Затем он засмеялся. Это был маленький смешок, и с ним было все еще что-то не так, но это не так напугало меня, как его смех, когда он пришел в сознание между коровником и старым колодцем.

— Пап, я не смогу сегодня пойти в школу. Я так устал. И… мне кажется люди, заметят это по моему лицу. Особенно Шеннон.

Я даже не подумал о школе, что было еще одним признаком полупланирования. Полу- дерьмового-планирования. Я должен был отложить это, пока школа не уйдет на летние каникулы. Это означало бы просто подождать неделю.

— Ты можешь остаться дома до понедельника, потом скажешь учителю, что был грипп и ты не хотел заразить им остальную часть класса.

— Это не грипп, но я устал.

Я тоже.

Мы развернули чистую простыню из ее бельевого шкафа (очень многие вещи в этом доме были ее… но теперь уже нет), и сложили кровавое постельное белье на нее. Матрац, разумеется, был также кровавым, и нуждался в замене. Был другой, не столь хороший, в коровнике. Я связал постельное белье вместе, а Генри взял матрац. Мы вернулись к колодцу прямо перед тем, как солнце осветило горизонт. Небо было абсолютно ясным. Это будет хороший день для кукурузы.

— Пап, я не могу смотреть туда.

— Ты и не должен, — сказал я, и снова снял деревянную крышку. Я подумал, что стоило оставить его открытым с самого начала — думай наперед, сэкономишь силы, любил поговаривать мой собственный отец — и понял, что никогда не сделал бы этого. Не после того как почувствовал (или подумал что почувствовал), то последнее слепое подергивание.

Теперь я мог увидеть дно, и то, что я увидел, было ужасно. Приземлившись, она восседала на своих переломанных ногах. Наволочка порвалась, и лежала на ее коленях.

Стеганое одеяло и покрывало развязались и были раскинуты вокруг ее плеч как замысловатая дамская накидка. Мешок, покрывающий голову и сдерживающий ее волосы как сетка для волос, завершал картину: она выглядела так, словно была одета для ночного города.

Да! Ночь в городе! Именно поэтому я настолько счастлива! Именно поэтому я усмехаюсь от уха до уха! И ты заметил, насколько красна моя помада, Уилф? Я никогда не нанесла бы этот оттенок в церковь, не так ли? Нет, такую помаду, женщина наносит, когда хочет сделать ту противную вещь своему мужчине. Спускайся вниз, Уилф, почему нет? Не беспокойся о лестнице, просто прыгай! Покажи мне, как сильно ты хочешь меня! Ты сделал противную вещь со мной, теперь позволь мне отплатить тебе!

— Пап? — Генри стоял лицом к коровнику, сгорбив плечи, как мальчик, ожидающий избиения. — Все в порядке?

— Да. — Я бросил вниз связку белья, надеясь, что она приземлится на нее сверху и скроет эту ужасную вздернутую к верху усмешку, но по прихоти сквозняка вместо этого она упала на ее колени. Теперь казалось, что она сидела в неком причудливом и окровавленном облаке.

— Она прикрыта? Пап, она прикрыта?

Я схватил матрац и сбросил его. Он приземлился на краю грязной воды, а затем упал напротив круглой мощеной камнем стены, образовав небольшой навес над ней, наконец, скрывая ее запрокинутую вверх голову и кровавую усмешку.

— Теперь да. — Я опустил старую деревянную крышку обратно на место, понимая, что впереди было еще много работы: колодец необходимо будет засыпать. В любом случае это было давно пора сделать. Он был опасен, вот, почему я вбил круг колышков вокруг него. — Идем в дом и позавтракаем.

— Я не смогу съесть ни одного куска!

Но он смог. Мы оба смогли. Я приготовил яичницу, бекон, и картофель, и мы съели каждый кусочек. Тяжелая работа делает человека голодным. Все это знают.

Генри спал до вечера. Я бодрствовал. Некоторые из тех часов я провел за кухонным столом, выпивая чашку за чашкой черный кофе. Некоторые из них я потратил на прогулку по полю, доходя до конца одного ряда и возвращаясь по другому, слушая подобный звону мечей скрежет листьев в легком бризе. Когда наступает июнь и всходит кукуруза, это звучит, почти как разговор. Это беспокоит некоторых людей (и есть глупцы, которые говорят, что это звук растущей кукурузы), но я всегда находил этот тихий шелест успокаивающим. Он очищал мой разум. Теперь, сидя в этом городском гостиничном номере, я скучаю по нему. Городская жизнь не жизнь для фермера; для такого человека, подобная жизнь своего рода проклятие само по себе.

Исповедь, я считаю также тяжелой работой.

Я гулял, слушал кукурузу, пытаясь составить план, и наконец, у меня появился план. Я должен был его придумать и не только ради себя.

Было время не далее как 20 лет назад, когда мужчине в моем положении не стоило волноваться; в те дни, дела мужчины касались только его, особенно если он был уважаемым фермером: парнем, который платил свои налоги, ходил в церковь по воскресеньям, болел за бейсбольную команду «Звезды Хемингфорд», и голосовал за кандидатов от республиканской партии. Помню в те дни, все, что происходило на ферме, мы назвали «междусобойчиком». Те вещи, оставались незамеченными, не говоря уже о доносах. В те дни, жена считалась собственностью мужчины, и если она исчезала, то с концами.

Но те дни прошли, и даже если бы они не прошли… оставалась еще земля. Сто акров. Компания «Фаррингтон» хотела эти акры для своей проклятой свинобойни, и Арлетт заставила их поверить, что они получат их. Это означало опасность, а опасность означала, что больше недостаточно мечты и полуплана.

Вернувшись в полдень домой, я устал, но ясно мыслил и наконец, успокоился. Наши несколько коров ревели, их не подоили с утра. Я сделал эту ежедневную работу, затем отвел их на пастбище, где я позволю им остаться до заката, вместо того, чтобы отогнать их обратно для второго доения сразу после ужина. Им без разницы; коровы принимают, все как есть. Если бы Арлетт больше походила на одну из наших коров, размышлял я, она была бы еще живой и пилила бы меня из-за новой стиральной машины из почтового каталога. Вероятно, я также купил бы ее для нее. Она всегда могла уговорить меня. Кроме тех случаев, когда это касалось земли. Об этом ей стоило знать лучше. Земля это мужское дело.

Генри все еще спал. В последующие недели, он много спал, и я разрешал ему, хотя обычным летом я загрузил бы его дни работой, пока он свободен от школы. А он заполнял бы свои вечера либо посещая Коттери либо гуляя взад вперед по нашей грунтовой дороге с Шеннон, они держались бы за руки и наблюдали за восходом луны. Когда они не целовались, так и было. Я надеялся, что после того что мы сделали, не испортил такое сладкое времяпрепровождения для него, но полагал, что это не так. Что, я все испортил. И конечно я был прав.

Я выкинул эти мысли из головы, убеждая себя, что пока было достаточно того, что он спал. Я должен был еще раз сходить к колодцу, и будет лучше сделать это одному. Наша раздетая кровать, казалось, кричала об убийстве. Я подошел к шкафу и изучил ее одежду. У женщин ее так много, верно? Юбки и платья, блузки, свитеры и нижнее белье, некоторое из последнего, настолько замысловато и необычно, что мужчина порой даже не может сказать с какой стороны изнанка. Взять их все было бы ошибкой, поскольку грузовик все еще был припаркован у коровника, а «Форд Модэл Ти», стоял под вязом. Она ушла пешком и взяла только то, что могла унести. Почему она не взяла «Ти»? Потому что я услышал бы, как он заводится, и остановил бы ее. Это было достаточно правдоподобно. Итак… единственный чемодан.

Я упаковал его тем что, по моему мнению, будет необходимо женщине и без чего она не могла уехать. Я положил немного ее лучших драгоценностей и фотографию ее родителей в золотой рамке. Я подумал насчет туалетных принадлежностей в ванной, и решил оставить все за исключением флакона духов и расчески. На ее ночном столике лежала библия, данная ей пастором Хокинсом, но я никогда не видел, чтобы она читала ее, и потому оставил ее на месте. Но я взял бутылку с ее железосодержащими таблетками, которые она хранила для своих месячных.

Генри еще спал, но теперь ворочался из стороны в сторону, словно во власти дурных снов. Я поспешил покончить со своими делами так быстро, как только мог, желая оказаться в доме, когда он проснется. Я пошел вокруг коровника к колодцу, поставил чемодан, и снял занозистую старую крышку в третий раз. Слава богу, Генри не было со мной. Слава богу, он не видел то, что увидел я. Думаю, это свело бы его с ума. Это меня почти свело с ума.

Матрац сдвинулся в сторону. Моей первой мыслью было то, что она оттолкнула его прежде, чем попыталась подняться. Поскольку она была все еще жива. Она дышала. Или так мне показалось на первый взгляд. Затем, когда логическое мышление начало пробиваться через мой первоначальный шок — я начал спрашивать себя, какое дыхание могло заставить платье женщины вздыматься и опадать не только на груди, но и на всем протяжении от шеи до подола — ее челюсть начала двигаться, как будто она изо всех сил пыталась заговорить. Однако не слова появились из ее очень увеличенного рта, а крыса, которая пережевывала деликатес из ее языка. Вначале показался ее хвост. Затем нижняя челюсть широко зевнула, когда она попятилась, когти на ее задних лапах, впивались в подбородок для опоры.

Крыса шлепнулась на колени, и когда это произошло, огромный поток ее братьев и сестер хлынул из-под платья. У каждой было зажато в челюстях что-то белое — кусок ее юбки, или возможно ее трусики. Я бросил на них чемодан. Я не думал об этом — мой мозг кипел от отвращения и ужаса — просто сделал это. Он приземлился на ее ноги. Большинство грызунов — может и все — весьма ловко увернулись от него. Потом они устремились в круглую черную дыру, которую матрац (который они, должно быть, отодвинули своей общей массой) прикрывал, и мигом исчезли. Я достаточно хорошо знал, что это была за дыра; отверстие трубы, которая снабжала водой желоба в коровнике, пока уровень воды не опустился слишком низко и не сделал ее бесполезной.

Ее платье осело вокруг нее. Фальшивое дыхание остановилось. Но она уставилась на меня, и то, что казалось, усмешкой клоуна теперь было похоже на свирепый взгляд медузы Горгоны. Я видел, крысиные укусы на ее щеках, и одна из ее мочек исчезла.

— Боже милостивый, — прошептал я. — Арлетт, мне так жаль.

Твое извинение не принято, казалось, говорил ее свирепый взгляд. И когда они найдут меня вот так, с крысиными укусами на моем мертвом лице и обгрызанном нижнем белье под моим платьем, ты наверняка окажешься на электрическом стуле в Линкольне. И мое лицо будет последним, что ты увидишь. Ты будешь видеть меня, когда электричество поджарит твою печень и сожжет твое сердце, а я буду усмехаться.

Я опустил крышку и, пошатываясь, отошел к коровнику. Там мои ноги предали меня, и будь я на солнце, то наверняка, упал бы в обморок, как Генри прошлой ночью. Но я был в тени, и после того, как я просидел в течение пяти минут, свесив голову почти до колен, я начал снова приходить в себя. Крысы добрались до нее и что? Разве они не добираются до всех нас, в конце концов? Крысы и жуки? Рано или поздно даже самый крепкий гроб должен разрушиться и впустить живых питаться мертвыми. Это принцип мира, и не все ли равно? При остановке сердца и асфиксии мозга, наша душа или оказывается где-то в другом месте, или просто угасает. В любом случае, мы не должны там испытывать беспокойство, когда нашу плоть едят с наших костей.

Я двинулся к дому и достиг ступеней веранды прежде, чем мысль остановила меня: а что насчет подергивания? Что, если она была жива, когда я сбросил ее в колодец? Что, если она все еще была жива, парализованная, неспособная двигаться, как один из ее порезанных пальцев, когда крысы появились из трубы и начали свой набег? Что, если она чувствовала ту, что извивалась в ее удобно расширенном рту и начала…!

— Нет, — прошептал я. — Она не чувствовала это, потому что она не дергалась. Ни разу. Она была мертва, когда я скинул ее.

— Пап? — Позвал Генри сонным голосом. — Пап, это ты?

— Да.

— С кем ты разговариваешь?

— Ни с кем. Сам с собой.

Я вошел. Он сидел за кухонным столом в майке и трусах, выглядя ошеломленным и несчастным. Его взлохмаченные волосы, напомнили мне о проказнике, которым он некогда был, смеясь и гоняясь за курами вокруг палисадника со своим псом Бу (давно уже сдохшим к тому лету) следующим за ним по пятам.

— Хотел бы я, чтобы мы не делали этого, — сказал он, когда я сел напротив него.

— Что сделано, то сделано, и этого не исправить, — сказал я. — Сколько раз я говорил тебе это, сынок?

— Достаточно. — Он опустил голову на несколько минут, затем посмотрел на меня. Его глаза покраснели и были налиты кровью. — Нас схватят? Мы отправимся в тюрьму? Или…

— Нет. У меня есть план.

— У тебя был план, который не причинял ей боль! Посмотри, чем это обернулось!

Моя рука жаждала ударить его за это, поэтому я удерживал ее другой. Сейчас не время для встречных обвинений. Кроме того, он был прав. Все, что пошло не так, было моей ошибкой. За исключением крыс, подумал я. Они не моя ошибка. Но они были. Конечно, были. Если бы не я она была бы у печи, ставя туда ужин. Вероятно, снова и снова ругаясь из- за тех ста акров, да, но живой и здоровой, а не в колодце.

Крысы, вероятно уже вернулись, прошептал внутренний голос в моей голове. Поедая ее. Они закончат с хорошими частями, вкусными частями, деликатесами, а затем…

Генри перегнулся через стол, чтобы коснуться моих сплетенных рук. Я вздрогнул.

— Извини, — сказал он. — Мы замешены в этом вместе.

Я любил его за это.

— Мы будем в порядке, Хэнк; если будем сохранять спокойствие, мы будем в порядке. Теперь выслушай меня.

Он слушал. В какой-то момент он начал кивать. Когда я закончил, он задал мне один вопрос: когда мы будем засыпать колодец?

— Пока еще рано, — сказал я.

— Разве это не рискованно?

— Да, — сказал я.

Два дня спустя, когда я чинил часть изгороди в четверти мили от фермы, я увидел большое облако пыли, сгущающейся на нашей дороге от автомагистрали Омаха-Линкольн. Нас ожидал визит из мира, частью которого Арлетт так ужасно хотела стать. Я пошел назад к дому с моим молотком, засунутым в петлю на поясе и передником плотника вокруг талии, с длинным карманом, полным звенящих гвоздей. Генри не было в поле зрения. Возможно, он спустился к роднику, чтобы искупаться, а может, спал в своей комнате.

К тому времени, когда я добрался до палисадника и сел на колоде, я узнал автомобиль, тянущий за собой шлейф пыли: красный автофургон Лapca Олсена. Ларе был кузнецом в Хемингфорд Хоум и молочником. Также за дополнительную плату, он подрабатывал своего рода шофером, и именно эту функцию, он выполнял этим июньским днем. Грузовик, заехал в палисадник, повергнув Джорджа, нашего злого петуха, и его небольшой гарем куриц в бегство. Прежде, чем двигатель закончил кашлять до полной остановки, полный человек, обернутый в развивающуюся серую тряпку, вылез с пассажирской стороны. Он снял очки, обнажив большие (и смешные) белые круги вокруг его глаз.

— Уилфред Джеймс?

— К вашим услугам, — сказал я, вставая. Я чувствовал себя достаточно спокойным. Возможно, я бы так себе не чувствовал, выйди он из окружной машины со звездой на груди. — А вы…?

— Эндрю Лестер, — сказал он. — Адвокат.

Он протянул руку. Я помедлил задумавшись.

— Прежде, чем я пожму ее, скажите ка мне лучше, чей вы адвокат, мистер Лестер.

— В настоящее время я представляю интересы Животноводческой компании «Фаррингтон» в Чикаго, Омахе, и Де-Мойне.

Да, подумал я, не сомневаюсь. Но держу пари, что твоего имени нет даже на двери. Большие мальчики из Омахи не должны глотать пыль округа, чтобы оплачивать свой хлеб насущный, не так ли? Большие мальчики, закинув ноги на свои столы, попивают кофе и восхищаются симпатичными лодыжками своих секретарш.

— В этом случае, сэр, почему бы вам просто не продолжить и убрать эту руку? Без обид, — сказал я.

Он так и сделал, с улыбкой адвоката. Струящийся пот прорезал чистые линии по его пухлым щекам, а его волосы были спутаны и запутаны от поездки. Я прошел мимо него к Ларсу, который отбросил крыло над двигателем и возился с чем-то внутри. Он насвистывал и выглядел столь же счастливым как птица на проводе. Я завидовал ему. Я думал, что у меня с Генри, возможно, еще будет счастливый день — может, в каком-то ином мире — но этого не случится летом 1922 года. Или осенью.

Я пожал руку Лapca и спросил, как он.

— Довольно неплохо, — сказал он, — но сушит. Мне бы попить.

Я кивнул на восточную сторону дома.

— Ты знаешь, где это.

— Знаю, — сказал он, захлопывая крыло с металлическим грохотом, который повергнул куриц, которые потихоньку возвращались, снова в бегство. — Как всегда сладкая и холодная, полагаю?

— Как скажешь, — согласился я, думая: Но если ты утолишь жажду из того другого колодца, Ларе, не думаю, что ты вообще будешь беспокоиться о вкусе. — Попробуй и убедись.

Он двинулся вокруг теневой стороны дома, где внешний насос стоял под небольшим навесом. Мистер Лестер смотрел ему вслед, затем обернулся ко мне. Он развязал свою тряпку. Костюм под ней будет нуждаться в химчистке, когда он вернется в Линкольн, Омаху, Деленд, или где, он там повесит свою шляпу, когда не справится с поручением кампании «Фаррингтон».

— Не помешало бы и мне попить, мистер Джеймса.

— Как и мне. Прибивание ограды жаркая работенка. — Я оглядел его сверху донизу. — Разумеется, не столь жаркая как поездка в двадцать миль в грузовике Ларса.

Он отряхнул зад и улыбнулся своей улыбкой адвоката. На этот раз он испытывал легкое раскаяние. Я видел как его глаза, метались из стороны в сторону. Только, из-за того что ему приказали промчаться двадцать миль в сельскую местность жарким летним днем не делало этого коротышку более привлекательным.

— Моя задница уже никогда не станет прежней.

Ковш был прикован цепью сбоку небольшого укрытия. Ларе полностью накачал его, выпил до дна, дергая вниз и верх кадыком своей худой, загорелой шеи, затем наполнил его вновь и предложил Лестеру, который посмотрел на него с таким же сомнением, как я смотрел на его протянутую руку.

— Может, мы можем выпить его внутри, мистер Джеймс. Там было бы чуть прохладнее.

— Было бы, — согласился я, — но я не стану приглашать вас внутрь, как не стал пожимать вашу руку.

Ларе Олсен видел, как ветер поднялся и, не тратя впустую время, вернулся к своему грузовику. Но сперва он вручил ковшик Лестеру. Мой гость пил не большими глотками, как Ларе, а брезгливыми глоточками. Как адвокат, другими словами — но он не остановился, пока ковш не опустел, и это также походило на адвоката. Хлопнула дверь, и Генри вышел из дома в своем комбинезоне и босых ногах. Он бросил на нас взгляд, который казался совершенно незаинтересованным — хороший мальчик! — и затем пошел туда, куда любой настоящий сельский парень пошел бы: смотреть, как Ларе кудесничает над своим грузовиком, и, если повезет, научится чему-нибудь.

Я сел на поленницу, которую мы держали под навесом из брезента на этой стороне дома.

— Полагаю, что вы здесь по делу. Моей жены.

— Именно.

— Ну, вы уже попили, так что, лучше нам перейти к делу. У меня еще впереди работы на весь день, а уже три часа пополудни.

— От восхода до заката. Тяжелая фермерская жизнь. — Он вздохнул так, словно знал это.

— Это так, и трудная жена может сделать ее еще тяжелее. Полагаю, она послала вас, но не знаю, зачем — если это просто какие-то юридические документы, думаю, что представитель шерифа приехал бы и вручил их мне.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Ваша жена не посылала меня, мистер Джеймс. На самом деле, я приехал сюда, чтобы отыскать ее.

Это походило на спектакль, и это я должен был выглядеть озадаченным. Затем, усмехнуться, поскольку усмешка была следующей в ремарке.

— Это только доказывает это.

— Доказывает что?

— Когда я был мальчиком в Фордайсе, у нас был сосед — мерзкий старый развратник по имени Брэдли. Все звали его Папаша Брэдли.

— Мистер Джеймс…

— Мой отец должен был время от времени вести с ним дела, и иногда брал меня с собой. В те дни еще были повозки. Они в основном торговали зерном кукурузы, по крайней мере, весной, но порой они также обменивались инструментами. Тогда не было заказов по почте, и хороший инструмент мог перейти по рукам всего округа прежде, чем вернется домой.

— Мистер Джеймс, я с трудом понимаю pea…

— И каждый раз, когда мы отправлялись увидится с этим стариком, моя мама говорила мне затыкать уши, поскольку любое слово, которое срывалось с уст Папаши Брэдли, было руганью или чем-то непристойным. — Я начал наслаждаться его раздраженным видом. — Поэтому, естественно, я слушал все внимательнее. Я помню, что одно из любимых высказываний Папаши было «Никогда не взбирайся на кобылу без уздечки, потому что никогда не скажешь, в какую сторону сучка побежит».

— И как мне понимать это?

— Как думаете, в какую сторону моя сучка побежала, мистер Лестер?

— Вы хотите сказать, что ваша жена…?

— Сбежала, мистер Лестер. Удрала. Ушла не попрощавшись. Упорхнула среди ночи. Как заядлому читателю и человеку изучающий американский сленг, такие термины знакомы мне. Впрочем, Ларе, — и большинство других городских жителей — просто скажет, что «Она сбежала и бросила его», когда узнает об этом. Или его и сына, в данном случае. Я естественно думал, что она пойдет к своим дружкам любителям свиней в «Фаррингтон», и следующим, известием от нее, будет уведомление о том, что она продала землю своего отца.

— Как она и собиралась сделать.

— Так она уже все подписала? Поскольку полагаю, что мне стоит обратиться в суд, если она это сделала.

— Пока еще нет. Но когда она подпишет, я посоветовал бы вам не тратить деньги на судебный процесс, который вы, разумеется, проиграете.

Я встал. Один из ремней моего комбинезона упал с плеча, и я вернул его на место большим пальцем.

— Ну, раз она не здесь, это то, что юристы называют «спорный вопрос», разве не так? На вашем месте я поискал бы в Омахе. — Я улыбнулся. — Или в Сент-Луисе. Она всегда говорила о Святом Луи. Для меня это звучало так, словно она говорила как устала от нас, от меня и сына, которого она родила. Говорят хорошая уборка к плохому мусору. Чума на оба ваши дома. Это Шекспир, между прочим. Ромео и Джульетта. Пьеса о любви.

— Вы простите меня, но все это кажется очень странным для меня, мистер Джеймса. — Он достал шелковый носовой платок из кармана пиджака — уверен, у путешествующих адвокатов, вроде него множество карманов — и начал протирать им свое лицом. Его щеки теперь не просто покраснели, а были пунцово-красными. Вряд ли высокая дневная температура, вызвала этот цвет на его лице. — Очень странным, учитывая количество денег, которое мой клиент готов заплатить за ту часть имущества, которая граничит с рекой Хемингфорд и близка к Большой Западной железной дороге.

— Мне потребуется какое-то время свыкнуться с этим, но у меня есть преимущество перед вами.

— Да?

— Я знаю ее. Я уверен, что вы и ваши клиенты думали, что дело в шляпе, но Арлетт Джеймс… давайте просто скажем, что поймать ее на чем-то походит на попытку поймать желе на полу. Мы должны помнить, что Папаша Брэдли сказал, мистер Лестер. Да ведь этот мужик был деревенским гением.

— Могу я заглянуть в дом?

Я снова засмеялся, и на этот раз не вынужденно. У человека была злоба, я вызвал ее в нем, и нежелание возвращаться с пустыми руками было понятно. Он проехал двадцать миль в пыльном грузовике без дверей, ему предстояло еще двадцать ухабистых миль, прежде, чем он вернется в Хемингфорд Хоум (и без сомнений поездка на поезде после этого), у него была воспаленная задница, и люди, которые послали его сюда, не обрадуются его отчету, когда он наконец окончит это тяжелое путешествие. Бедняга!

— У меня к вам встречная просьба: можете спустить свои штаны, чтобы я мог осмотреть вашу мошонку?

— Я нахожу это оскорбительным.

— Я не виню вас. Думайте об этом как о… не сравнении, это не совсем корректно, а своего рода аллегории.

— Я не понимаю вас.

— Ну, у вас есть час до возвращения в город, чтобы обдумать это — два, если фургон Ларса заглохнет. И я могу заверить вас, мистер Лестер, что, если я позволю вам копаться в моем доме — моем частном владении, моем замке, моей мошонке — вы не найдете тело моей жены в шкафу, или… — В какой-то ужасный момент, я почти сказал или на дне колодца. Я почувствовал пот выступивший на лбу. — Или под кроватью.

— Я не говорил…

— Генри! — Позвал я. — Подойди сюда на минутку!

Генри шел с опущенной головой, волоча ногами по пыли. Он выглядел взволнованным, возможно даже виноватым, но это было нормальным.

— Да, сэр?

— Скажи этому человеку, где твоя мама.

— Я не знаю. Когда ты позвал меня, чтобы позавтракать в пятницу утром, она ушла. Собралась и ушла.

Лестер внимательно посмотрел на него.

— Сынок, это правда?

— Да, сэр.

— Только правда и ничего кроме правды, да поможет тебе Бог?

— Пап, я могу вернуться в дом? У меня школьные занятия, накопились за время болезни.

— Иди тогда, — сказал я, — но поспеши. Помни, твоя очередь доить.

— Да, сэр.

Шаркая, он поднялся по лестнице и зашел внутрь. Лестер смотрел ему в след, потом повернулся ко мне.

— Тут не все так, как кажется на первый взгляд.

— Вижу, вы не носите обручального кольца, мистер Лестер. Если наступит время, когда вы будете носить, как я, то вы узнаете, что в семьях всегда так. И вы узнаете еще кое-что: никогда не скажешь, в какую сторону побежит сучка.

Он встал.

— Мы еще не закончили.

— Закончили, — сказал я. Зная, что это было не так. Но если дела шли хорошо, мы были ближе к концу, чем до этого. Если.

Он двинулся через палисадник, затем вернулся. Он снова использовал свой шелковый носовой платок чтобы вытереть свое лицо, затем сказал:

— Если вы думаете, что те сто акров являются вашими только, потому, что вы запугали свою жену… отослали ее с вещами к тете в Де-Мойн или к сестре в Миннесоту…

— Проверьте Омаху, — сказал я, улыбаясь. — Или Святого Луи. Она презирала своих родственников, но была без ума от идеи жить в Святом Луи. Бог знает почему.

— Если думаете, что засадите там все и соберете урожай, вам стоит снова подумать. Та земля не ваша. Если вы зайдете так далеко и посадите там семена, вы увидите меня в суде.

— Я уверен, что вы получите весточку от нее, как только она осознает свое тяжелое положение. — Сказал я.

В действительности я хотел сказать; нет, она не моя… но также она и не ваша. Просто нужно отсидеться здесь. И все будет в порядке, поскольку она будет моей через семь лет, когда я обращусь в суд, чтобы ее объявили юридически мертвой. Я могу подождать. Семь лет, не чувствуя дерьма свиней, когда ветер дует с запада? Семь лет, не слыша крики умирающих свиней (как и крики умирающей женщины) или видя их кишки, плывущие вниз по ручью красному от крови? Как по мне так это семь превосходных лет.

— Удачного дня, мистер Лестер, и не поворачивайтесь лицом к солнцу. Оно становится довольно жестоким к концу дня, и будет светить прямо на ваше лицо.

Он сел в грузовик не ответив. Ларе помахал мне, и Лестер огрызнулся на него. Ларе бросил на него взгляд, который, мог означать перепалку, крики и все, что пожелаете, ведь до Хемингфорда еще двадцать миль.

Когда они исчезли из виду, оставив после себя только шлейф пыли, Генри вернулся на веранду.

— Пап, я все сделал правильно?

Я взял его за запястье, сжал его, и притворился, что не почувствовал как на мгновение плоть напряглась под моей рукой, словно ему пришлось сдерживаться чтобы не вырваться.

— Все правильно. Идеально.

— Мы засыпим колодец завтра?

Я тщательно обдумал это, ибо наши жизни могли зависеть от того, что я решу. Шериф Джонс был уже в годах и в фунтах. Он не был ленив, но было трудно заставить его перемещаться без уважительной причины. Лестер в конечном счете убедит Джонса приехать сюда, но вероятно не раньше чем заставит одного из выходцев финансово-юридического отдела компании «Фаррингтон» броситься названивать и напоминать шерифу, какая компания была крупнейшим налогоплательщиком в округе Хемингфорд (не упоминая соседние округа Клэй, Филмор, Йорк, и Сьюард). Тем не менее, подумал я, у нас было еще, по крайней мере, два дня.

— Не завтра, — сказал я. — Послезавтра.

— Почему, пап?

— Потому что окружной шериф будет здесь, а шериф Джонс стар, но не глуп. Засыпанный колодец может вызвать его подозрение насчет того, почему он засыпан так недавно. Но если он будет все еще заполнятся… и по уважительной причине…

— Какой причине? Расскажи мне!

— Скоро, — сказал я. — Скоро.

Весь следующий день мы ожидали увидеть, как пыль вздымается к нам по дороге, не за грузовиком Ларса Олсена, а за машиной окружного шерифа. Она не приехала. Однако пришла Шеннон Коттери, выглядя симпатичной в хлопковой блузке и клетчатой юбке, чтобы спросить, в порядке ли Генри, и если так, то сможет ли он поужинать с ней и ее родителями?

Генри сказал, что в порядке, и я наблюдал, как они идут по дороге, взявшись за руки, с очень плохим предчувствием. Он хранил ужасную тайну, а ужасные тайны тяжелы. Желание поделиться ими является самой естественной вещью в мире. И он любит девушку (или думал что любит, это одно и то же когда тебе лишь исполнится 15 лет). Ко всем неприятностям, он должен был лгать, а она могла распознать ложь. Говорят, что влюбленные глаза слепы, но это дурацкая аксиома. Порой они видят слишком многое.

Я пропалывал сорняки в саду (выдергивая больше гороха, чем сорняков), затем сидел на веранде, курил трубку и ждал его возвращения. Он появился незадолго до восхода луны. Его голова поникла, плечи ссутулились, и он скорей плелся, а не шел. Мне очень не хотелось видеть его таким, но я все еще был спокоен. Поделись он своей тайной — или даже ее частью — он не шел бы так. Поделись он своей тайной, вероятно, он вообще не вернулся бы.

— Ты рассказали ей то, что мы решили? — Спросил я его, когда он сел.

— То, что ты решил. Да.

— И она пообещала не говорить своей родне?

— Да.

— А она сдержит обещание?

Он вздохнул.

— Вероятно, да. Она любит их, и они любят ее. Полагаю, они увидят что-то в ее лице и выведают это из нее. И даже если они этого не сделают, то вероятно она расскажет шерифу. Если он вообще потрудится поговорить с Котерри.

— Лестер проследит, чтобы он поговорил. Он наорет на шерифа Джонса, потому что его боссы в Омахе наорут на него. Со всех сторон это идет, и где это остановится, никто не знает.

— Нам вообще не стоило этого делать. — Он задумался, затем со злостью повторил это шепотом.

Я ничего не сказал. Какое-то время и он тоже. Мы наблюдали за луной восходящей из- за полей кукурузы, красной и полной.

— Пап? Можно мне стакан пива?

Я посмотрел на него удивленно и не удивился. Затем пошел внутрь и налил нам по стакану пива. Я дал ему стакан и сказал:

— Запомни, больше этого не будет ни завтра, ни послезавтра.

— Нет. — Он отпил, сморщился, затем снова отпил. — Я не хотел врать Шен, пап. Это так грязно.

— Грязь отмывается.

— Не такая, — сказал он, и сделал еще один глоток. На этот раз он не сморщился.

Немного позже, после того, как луна стала серебристой, я отошел, чтобы воспользоваться уборной, и послушать как кукуруза и ночной ветерок рассказывают друг другу старые тайны земли. Когда я вернулся к веранде, Генри ушел. Его недопитый стакан пива стоял на перилах веранды. Затем я услышал его в коровнике, говорящем «Скоро, коровка. Скоро».

Я вышел посмотреть. Он обнял шею Элфис и поглаживал ее. Мне показалось, что он плакал. Я посмотрел некоторое время, но так ничего и не сказал. Вернувшись в дом, я разделся, и лег на кровать, где перерезал горло жены. Прошло много времени прежде, чем я уснул. И если вы не понимаете, почему — все причины, почему — то дальнейшее чтение этого бесполезно для вас.

Я назвал всех наших коров в честь незначительных греческих богинь, но Элфис, было или плохим выбором или иронической шуткой. В случае, если вы не помните историю того, как зло прибыло в наш печальный Старый Свет, позвольте мне напомнить вам: все плохое вылетело, когда Пандора уступила своему любопытству и открыла ящик, который оставили ей на хранение. Единственное, что там осталось, когда ей хватило ума, чтобы закрыть крышку, была Элфис, богиня надежды. Но тем летом 1922 года, никакой надежды не осталось у нашей Элфис. Она была старая и капризная, больше не давала достаточно молока, и мы оставили попытки получить то, немного что она имела; как только ты садился на табурет, она пыталась пнуть тебя. Мы должны были год назад пустить ее на мясо, но я отказался от стоимости предложенной Харланом Коттери, чтобы забить ее, а сам я был бесполезен при забое боровов… самооценка, с которой ты, читатель, должен теперь, конечно же, согласиться.

— И она будет жестковата, — говорила Арлетт (которая демонстрировала тайную привязанность к Элфис, возможно потому что она никогда не доила ее). — Лучше оставь ее в покое.

Но теперь мы могли использовать Эльфис — в колодце, раз уж это произошло — и ее смерть могла послужить цели, намного более полезной, чем несколько жилистых кусков мяса.

Спустя два дня после визита Лестера, мы с сыном продели веревку через кольцо в ее носу, и повели ее вокруг коровника. На полпути к колодцу, Генри остановился. Его глаза блестели от тревоги.

— Пап! Я чувствую ее запах!

— Тогда иди в дом, и возьми несколько ватных тампонов для носа. Они на ее комоде.

Хотя голова его была опущена, я видел косой взгляд, которым он стрельнул в меня, когда пошел. Это все твоя вина, говорил этот взгляд. Полностью твоя вина, поскольку ты не мог оставить ее в покое.

Все же я не сомневался, что он поможет мне сделать предстоящую работу. Независимо от того, что он теперь думал обо мне, в его мыслях была также девушка, и он не хотел, чтобы она узнала, что он сделал. Я втянул его в это, но она никогда не поймет этого.

Мы привели Элфис к крышке колодца, где она вполне резонно заартачилась. Мы пошли вокруг в противоположную сторону, держа поводок из веревок как ленты на танце Майского дерева, и силой затащили ее на прогнившую древесину. Крышка, треснула под ее весом… прогнулась… но держалась. Старая корова, стояла на ней, опустив голову, выглядя глупой и упрямой, как всегда, показывая зеленовато-желтые зубы.

— Что теперь? — Спросил Генри.

Я начал говорить, что не знаю, и в этот момент крышка колодца с грохотом и треском переломилась пополам. Мы вцепились в веревку, хотя на мгновение я подумал, что меня затянет в этот чертов колодец с двумя вывихнутыми руками. Затем веревка порвалась в кольце и вылетела обратно. Она порвалась с обеих сторон. Внизу, Элфис начала мычать в агонии, и барабанить своими копытами по каменным стенам колодца.

— Пап! — Закричал Генри. Его руки были сжаты в кулаках у рта, костяшки впились в верхнюю губу. — Заставь ее прекратить!

Элфис издала долгий, отзывающийся эхом стон. Ее копыта продолжали биться о камень.

Я взял Генри под руку и оттащил его, спотыкающегося, назад в дом. Я толкнул его на диван, заказанный по почте Арлетт, и приказал, чтобы он оставался там, пока я не вернусь за ним.

— И помни, все практически закончилось.

— Это никогда не закончится, — сказал он, и уткнулся лицом в диван. Он заткнул уши руками, даже при том, что Элфис нельзя было здесь услышать. Помимо Генри я тоже все еще слышал ее.

Я достал охотничье ружье с высокой полки в кладовой. Оно было только 22 калибра, но оно сделает свою работу. А если Харлан услышит выстрелы, доносящиеся через акры между его участком и моим? Это также соответствовало бы нашей истории. Если Генри сможет сохранять самообладание достаточно долго, чтобы рассказать что случилось.

Вот что я узнал в 1922 году: худшее всегда ждет впереди. Ты думаешь, что видел самое ужасное, то, что объединяет все твои кошмары в причудливый ужас, который действительно существует, и единственное утешением служит то, что хуже быть не может. А если и может, то твой разум помутнеет при виде этого, и ты больше не будешь ничего воспринимать. Но все хуже, твой разум не мутнеет, и ты все равно продолжаешь. Ты можешь понять, что вся радость в мире исчезла для тебя, что все твои поступки, отдаляют то, что ты так надеешься получить в пределах своей досягаемости, ты желаешь умереть, но ты продолжаешь. Ты осознаешь, что находишься в созданном тобою аду, но все равно продолжаешь. Поскольку больше ничего не остается.

Элфис приземлилась на тело моей жены, но усмехающееся лицо Арлетт было все еще отлично видно, все еще наклоненное в сторону освещенного солнцем мира, все еще глядя на меня. И крысы вернулись. Корова, упавшая в их мир, несомненно, заставила их отступить в трубу, о которой я уже не думал иначе как о Крысином бульваре, но затем они учуяли свежее мясо, и поспешили вернуться, чтобы заняться расследованием. Они уже грызли бедную старую Элфис, пока она мычала и лягалась (теперь уже слабее), а одна сидела на голове моей мертвой жены как жуткая корона. Она проделала отверстие в мешке и вытащила пучок волос своими ловкими когтями. Щеки Арлетт, некогда такие круглые и красивые, свисали клочьями.

Ничто не может быть хуже этого, подумал я. Без сомнений, я достиг пика ужаса.

Но да, худшее всегда ждет впереди. Когда я всмотрелся вниз, замерев от шока и отвращения, Элфис вновь лягнулась, и одно из ее копыт, попало по тому, что оставалось от лица Арлетт. От удара челюсть моей жены сломалась, и все ниже носа, перекосилось влево, словно на шарнире. Тем не менее, усмешка от уха до уха осталась. От того, что она больше не находилась параллельно ее глазам, она сделалась еще хуже. Словно она имела теперь два лица, чтобы преследовать меня вместо одного. Ее тело сместилось напротив матраца, заставляя его соскользнуть. Крыса на ее голове метнулась вниз за него. Элфис снова замычала. Я подумал, что, если бы сейчас вернулся Генри, и посмотрел в колодец, он убил бы меня за то, что я сделал его частью этого. И, вероятно, я заслужил убийства. Но это оставило бы его в одиночестве, а один, он будет беззащитен.

Часть крышки упала в колодец; часть ее все еще свисала. Я зарядил свое ружье, приставил его к плечу, и нацелился на Элфис, которая лежала со сломанной шеей и головой, задранной против каменной стены. Я выждал, когда мои руки стабилизируются, затем спустил курок.

Одного выстрела было достаточно.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что Генри заснул на кушетке. Я был слишком потрясен, чтобы считать это странным. В тот момент, он казался мне единственной действительно обнадеживающей вещью в мире: испачканный, но не настолько грязный, чтобы никогда больше не смог снова стать чистым. Я нагнулся и поцеловал его в щеку. Он простонал и отвернул голову. Я оставил его там и пошел в коровник за инструментами. Когда спустя три часа он присоединился ко мне, я вытащил сломанную и свисающую часть крышки колодца из отверстия и начал засыпать его.

— Я помогу, — сказал он безразличным и тоскливым голосом.

— Хорошо. Возьми грузовик и съезди к насыпи в Вэст Фэнс…

— Один? — Недоверие в его голосе было слабым, но я рад был услышать вообще хоть какую-нибудь эмоцию.

— Ты знаешь все передние передачи, и сможешь найти заднюю, верно?

— Да…

— Тогда все будет в порядке. У меня пока достаточно земли, чтобы продолжать, а когда вернешься, худшее будет позади.

Я ждал, что он опять скажет мне, что худшее никогда не закончится, но он не сказал. Я продолжил засыпать колодец. Я все еще видел макушку головы Арлетт и мешковину, с этим ужасным пучком, торчащим из нее. Там мог быть уже помет новорожденных крысенышей в колыбели бедер моей мертвой жены.

Я услышал, как грузовик один раз кашлянул, затем второй. Я надеялся, что заводная рукоятка, дернувшись назад, не сломает Генри руку.

Когда он в третий раз повернул заводную рукоятку, наш старый грузовик заревел и ожил. Он задержал искру, нажав на педаль газа раз или два, затем уехал. Он отсутствовал почти час, но когда вернулся, кузов грузовика был полон камней и почвы. Он подъехал к краю колодца и выключил двигатель. Он снял свою рубашку, и его блестящее потом туловище выглядело слишком тощим; я мог пересчитать его ребра. Я попытался вспомнить, когда в последний раз видел как он плотно ел, и вначале не смог. Потом понял, что это, должно быть, был завтрак на утро после того, как мы покончили с ней.

Я прослежу, чтобы он получил хороший обед сегодня вечером, подумал я. Позабочусь, чтобы мы оба получили. Никакой говядины, но в холодильнике есть свинина…

— Посмотри туда, — сказал он своим новым безразличным голосом, и указал.

Я увидел шлейф пыли, приближающийся к нам. Я заглянул в колодец. Пока еще не достаточно хорошо. Половина Элфис все еще торчала. Это было еще ничего, но угол запачканного кровью матраца также все еще торчал из грязи.

— Помоги мне, — сказал я.

— Пап, у нас достаточно времени? — Он казался лишь слегка заинтересованным.

— Я не знаю. Возможно. Не стой, помоги мне.

Дополнительная лопата стояла прислоненной к стороне коровника около расколотых остатков крышки колодца. Генри схватил ее, и мы начали сгребать грязь и камни из кузова грузовика с той скоростью, на которую только были способны.

Когда машина окружного шерифа с золотой звездой на двери и мигалкой на крыше, остановилась у колоды (еще раз обратив Джорджа и куриц в бегство), мы с Генри сидели без рубашек на ступенях веранды, и разделяли последнюю вещь, сделанную Арлетт Джеймс: кувшин лимонада. Шериф Джонс вышел, подтянул пояс, снял свой «Стетсон», зачесал назад поседевшие волосы, и вернул обратно шляпу вдоль линии, где заканчивалась белая кожа его лба и начиналась медная краснота. Он был один. Я воспринял это как хороший знак.

— Добрый день, джентльмены. — Он бросил взгляд на наши обнаженный торсы, грязные руки, и потные лица. — Тяжелый денек выдался?

Я сплюнул.

— Моя чертова ошибка.

— Правда?

— Одна из наших коров упала в старый колодец, — сказал Генри.

— Правда? — вновь спросил Джонс.

— Правда, — ответил я. — Хотите стакан лимонада, шериф? Арлетт сделала.

— Арлетт? Она решила вернуться?

— Нет, — сказал я. — Она взяла свою любимую одежду, но оставила лимонад. Попробуйте.

— Я попробую. Но сначала я должен воспользоваться вашей уборной. Когда мне стукнуло пятьдесят пять или около того, кажется, я должен мочиться на каждый куст. Это чертовски неудобно.

— Она рядом с дальним концом дома. Просто идите по дорожке и ищите полумесяц на двери.

Он рассмеялся, словно это была самая забавная шутка, которую он слышал за весь год, и пошел вокруг дома. Притормозит ли он, чтобы заглянуть в окна? Скорей всего, если он хорошо знал свое дело, а я слышал, что это так. По крайней мере, в молодости.

— Пап, — сказал Генри. Он говорил тихим голосом.

Я посмотрел на него.

— Если он узнает, у нас не останется другого выбора. Я могу солгать, но не могу больше убивать.

— Хорошо, — сказал я. Это было короткий разговор, но я часто обдумывал его за прошедшие восемь лет.

Шериф Джонс вернулся, застегивая свою ширинку.

— Сходи и принеси стакан шерифу, — сказал я Генри.

Генри пошел. Джонс закончил со своей ширинкой, снял шляпу, зачесал еще немного волосы назад, и вернул ее на место. Его значок блестел на утреннем солнце. Оружие на его бедре было большим, и хотя Джонс был слишком стар, чтобы участвовать в Первой мировой войне, кобура была похожа на собственность Американских экспедиционных войск. Возможно, она принадлежала его сыну. Его сын там погиб.

— Душистая уборная, — сказал он. — Всегда приятно в жаркий день.

— Арлетт имела привычку регулярно туда класть негашеную известь, — сказал я. — Постараюсь сохранить эту традицию, если она не вернется. Поднимайтесь на веранду, и мы посидим в тени.

— Тень звучит хорошо, но думаю я постою. Нужно растягивать позвоночник.

Я сидел в своем кресле на подушке Па. Он стоял рядом со мной, глядя вниз. Мне не нравилось находиться в этом положении, но я старался не обращать внимания. Генри вышел со стаканом. Шериф Джонс отпил лимонада, распробовал вкус, затем сделал большой глоток и причмокнул губами.

— Хорош, верно? Не слишком кислый, не слишком сладкий, то, что нужно. — Он засмеялся. — Правда, я похож на Златовласку? — Он допил остаток, но покачал головой, когда Генри предложил снова наполнить его стакан. — Ты хочешь чтобы я мочился у каждой ограды на обратной дороге к Хемингфорд Хоум? А затем всю дорогу до Хемингфорд Сити?

— Ваш офис переехал? — Спросил я. — Я думал, что вы были здесь в Хоум.

— Я и так тут, верно? День, когда они заставят меня переместить офис шерифа в административный центр, будет днем, когда я уволюсь, и пусть Нар Бердвелл делает что захочет. Нет, нет, это только судебное слушание в Сити. По сути, не более чем бумажная работа, но оно там. И вы знаете, как судья Криппс… или нет, полагаю, не знаете, будучи законопослушным гражданином. Он злой, а если человек появляется не вовремя, его характер становится еще хуже. Поэтому, даже если дело сведется к пустым разговорам, да поможет мне бог, и затем моей подписи на пачке юридической ахинеи, я должен поспешить со своими делами здесь, так ведь? И надеюсь чертов «Мэкси» не сломается на обратной дороге.

Я ничего не сказал на это. Он не говорил как человек, который спешил, но возможно таков был его метод.

Он снял шляпу и еще немного причесал волосы назад, но на этот раз он не вернул шляпу назад. Он серьезно посмотрел на меня, затем на Генри, затем вновь на меня.

— Полагаю, вы знаете, что я здесь не по собственной воле. Я считаю, что дела между мужчиной и его женой их личное дело. Это должно быть так, верно? Библия говорит, что мужчина — глава женщины, и если женщина должна научиться чему-то, она должна учиться дома у своего мужа. Книга Послания к коринфянам. Будь Библия моим единственным боссом, то я следовал бы ей, и жизнь была бы проще.

— Я удивлен, что мистер Лестер сейчас не с вами, — сказал я.

— О, он хотел приехать, но я пресек это. Он также хотел, чтобы я получил ордер на обыск, но я сказал ему, что не нуждаюсь в этом. Я сказал, что вы или позволите мне осмотреться, или не позволите. — Он пожал плечами. Его лицо было спокойным, но глаза были проницательными и постоянно в движении: осматривались и вглядывались, вглядывались и осматривались.

Когда Генри спросил меня о колодце, я сказал, мы понаблюдаем за ним и решим, насколько он сообразительный. Если он окажется сообразительным, то мы покажем ему сами. Мы не можем выглядеть так, словно у нас есть что скрывать. Если увидишь, что я щелкаю большим пальцем, сказал я ему, это означает, что по моему, нам стоит рискнуть. Но мы должны договориться, Хэнк. Если я не увижу, что ты щелкаешь, я буду держать рот на замке.

Я поднял свой стакан и допил остатки лимонада. Заметив, что Генри смотрит на меня, я щелкнул большим пальцем. Лишь слегка. Это, могло быть мышечной судорогой.

— О, чем, этот Лестер думает? — Спросил возмущенно Генри. — Что мы держим ее связанной в подвале? — Его руки остались по бокам, не двигаясь.

Шериф Джонс от души рассмеялся, его большой живот, задрожал за поясом.

— Я же не могу знать, что он думает? Меня это особо и не волнует. Адвокаты это блохи на шкуре человеческой натуры. Я могу сказать это, поскольку работал на них, а также против них, всю свою взрослую жизнь. Но… — острые глаза, уставились в мои. — Я бы не прочь осмотреться, только потому, что вы не позволили сделать это ему. Он довольно взбешен этим.

Генри почесал руку. Его большой палец дважды щелкнул, пока он делал это.

— Я не пустил его в дом, поскольку он мне не понравился, — сказал я. — Хотя если быть справедливым, думаю я бы невзлюбил и апостола Иоанна, выступай он здесь за команду «Фаррингтон Кол».

Шериф Джонс громко засмеялся над этим: Хо, хо, хо! Но глаза его не смеялись.

Я встал. Это было облегчением, быть на ногах. Стоя, я был на восемь или десять сантиметров выше Джонса.

— Вы можете осмотреть все, что вашей душе угодно.

— Благодарю. Это сделает мою жизнь намного проще, так ведь? Мне еще разбираться с судьей Криппс, по возвращению, и этого достаточно. Не придется выслушивать одну из юридических гончих «Фаррингтон», тявкающую на меня, если я смогу помочь им.

Мы вошли в дом, я впереди, а Генри шел последним. После нескольких приветственных замечаний о том, насколько опрятной была гостиная и насколько чистой была кухня, мы пошли по коридору. Шериф Джонс бегло заглянул в комнату Генри, а затем мы достигли главной достопримечательности. Я толкнул дверь в нашу спальню со странным чувством уверенности: кровь вернется. Она будет повсюду на полу, расплескана на стенах, и впитана в новый матрац. Шериф Джонс увидит. Затем он повернется ко мне, отцепит наручники, которые висели на его мясистом бедре напротив револьвера, и скажет: я арестовываю вас за убийство Арлетт Джеймс, так ведь?

Не было никакой крови и никакого запаха крови, потому что у комнаты было несколько дней, чтобы проветрится. Кровать была застелена, хотя не так, как стелила ее Арлетт; мой способ был скорее армейского стиля, хотя мои ноги спасли меня от войны, которая забрала сына шерифа. Нельзя идти убивать фрицев, если у тебя плоскостопие. Мужчины с плоскостопием могут убивать только жен.

— Милая комнатка, — заметил шериф Джонс. — Освещается ранним светом?

— Да, — сказал я. — И всегда остается прохладной во второй половине дня, даже летом, поскольку солнце с другой стороны. — Я подошел к шкафу и открыл его. То чувство уверенности вернулось, сильнее, чем когда-либо. Где стеганое одеяло? — скажет он. — То, что лежало в середине верхней полки?

Он, конечно, не сказал, но с готовностью подошел, когда я пригласил его. Его острые ярко-зеленые глаза, почти кошачьи — забегали туда, сюда, и повсюду.

— Куча шмоток, — сказал он.

— Ага, — согласился я, — Арлетт нравилась одежда, и ей нравились почтовые каталоги товаров. Но раз она взяла только один чемодан, — у нас всего два, и другой все еще там, видите его в дальнем углу? — я должен сказать, что она взяла только те, что ей больше всего нравились. И те, что были практичны, полагаю. У нее было две пары слаксов и пара синих джине, и они исчезли, даже при том, что она не любила штаны.

— Впрочем, штаны хороши для путешествия, так ведь? Для мужчины или женщины, штаны хороши для путешествия. И женщина могла выбрать их. Ну, если конечно она спешила.

— Полагаю, что так.

— Она взяла свои лучшие драгоценности и фотографию своих родителей, — сказал Генри позади нас. Я слегка вздрогнул; я почти забыл, что он был там.

— Забрала? Ну, полагаю, что она должна была забрать.

Он еще раз осмотрел одежду, затем закрыл дверцу шкафа.

— Хорошая комната, — сказал он, неспешно возвращаясь в коридор со своей ковбойской шляпой в руках. — Хороший дом. Женщина должна быть сумасшедшей, чтобы покинуть хорошую комнату и хороший дом вроде этого.

— Мама много говорила о городе, — сказал Генри, и вздохнул. — У нее была идея открыть какой-то магазин.

— Магазин? — Шериф Джонс посмотрел на него ярко-зелеными глазами кошки. — Ну и ну! Но на подобное требуются деньги, верно?

— У нее есть те акры ее отца, — сказал я.

— Да, да. — Стыдливо улыбнулся он, как будто забыл про те акры. — И может быть, это к лучшему. «Лучше, жить в пустоши, чем с сердитой женщиной с едким языком». Книга притчей Соломоновых. Ты рад, что она ушла, сынок?

— Нет, — сказал Генри, и слезы хлынули из его глаз. Я благословил каждую.

— Тише, тише, — сказал шериф Джонс. И после этого безразличного утешения, он наклонился, оперившись руками на свои пухлые колени, и заглянул под кровать. — Кажется, там женская пара обуви. Разношенная. Похоже удобная для ходьбы. Не убежала же она босой?

— Она носила парусиновые туфли, — сказал я. — Как раз те, что исчезли.

Они и исчезли. Выцветшие зеленые, те, что она называла своей обувью для работы в саду. Я запомнил их прежде, чем начать засыпать колодец.

— Эх! — сказал он. — Еще одна загадка решена. — Он потянул посеребренные часы из кармана своего жилета и сверился с ними. — Ну, мне пора выдвигаться. Время не стоит на месте.

Мы пошли обратно через дом, Генри, шел в конце, возможно для того, чтобы незаметно вытереть свои глаза. Мы пошли с шерифом к его седану «Максвелл» со звездой на двери. Я собирался спросить его, хочет ли он осмотреть колодец — я даже намеривался окликнуть его — когда он остановился и посмотрел на моего сына с пугающей добротой.

— Я останавливался у Коттери, — сказал он.

— Правда? — сказал Генри. — Останавливались?

— Говорю тебе, в эти дни я должен поливать практически каждый куст, но я всегда воспользуюсь уборной, если есть поблизости, только при условии что люди содержат ее в чистоте, и мне не придется волноваться об осах, пока я жду, когда из моего дружка вытечет немного жидкости. А Коттери опрятные люди. И у них симпатичная дочь. Примерно твоего возраста, верно?

— Да, сэр, — сказал Генри, поднимая голос чуть-чуть на сэр.

— Полагаю, ты запал на нее? А она на тебя, судя по тому, что сказала ее мать.

— Она так сказала? — Спросил Генри. Он казался удивленным, но и довольным также.

— Да. Миссис Коттери сказала, что ты волнуешься насчет своей мамы, и что Шеннон рассказала ей то, что ты сказал ей насчет этого. Я спросил ее, что же это было, а она ответила, что у нее нет права говорить об этом, но я могу спросить Шеннон. Так, я и поступил.

Генри посмотрел на свои ноги.

— Я сказал ей держать это в тайне.

— Ты же не собираешься винить ее за это? — Спросил шериф Джонс. — Я имею в виду, когда здоровый мужик вроде меня со звездой на груди спрашивает небольшую девушку вроде нее, о том, что она знает, немного сложновато хранить молчание, верно? Она просто вынуждена рассказать, так ведь?

— Не знаю, — сказал Генри, все еще глядя вниз. — Возможно.

Он выглядел не просто несчастным; он был подавлен. Даже при том, что пока все шло так, как мы рассчитывали.

— Шеннон сказала, что у твоих мамы и папы был здесь большой спор о продаже той сотни акров, и когда ты встал на сторону отца, миссис Джеймс довольно сильно тебя ударила.

— Да, — сказал Генри бесцветно. — Она слишком много выпила.

Шериф Джонс обернулся ко мне.

— Она была пьяна или просто навеселе?

— Нечто среднее между этим, — сказал я. — Будь она абсолютно пьяна, она отсыпалась бы всю ночь вместо того, чтобы встать, упаковать чемодан и скрыться как вор.

— Думал, что она вернется, как только протрезвеет?

— Да. Отсюда более чем шесть километров до нормальной асфальтированной дороги. Я был уверен, что она вернется. Кто-то, должно быть, проезжал мимо и подвез ее прежде, чем ее голова прояснилась. Возможно, это был водитель грузовика, едущий по автомагистрали Линкольн-Омаха.

— Да, да, я тоже это предположил. Уверен, что вы получите весточку от нее, когда она свяжется с мистером Лестером. Если она хочет стоять на своем, если она не передумает, ей понадобятся деньги, чтобы осуществить это.

Стало быть, он тоже понимал это.

Его глаза сузились.

— У нее вообще были какие-нибудь деньги, мистер Джеймс?

— Ну…

— Не стесняйтесь. Исповедь полезна для души. Католики придерживаются подобного, не так ли?

— Я держал коробку в своем комоде. Там было двести долларов, отложенных на оплату сборщикам урожая, когда они начнут работу в следующем месяце.

— И мистеру Коттери, — напомнил Генри. Шерифу Джонсу он сказал, — У мистера Коттери есть кукурузоуборочный комбайн. «Харрис Гигант». Почти новый. Он классный.

— Да, да, я видел его в палисаднике. Здоровый ублюдок, да? Простите мой польский. Деньги все исчезли из коробки?

Я кисло улыбнулся, только это не я улыбался; Заговорщик был главным с тех пор, как шериф Джонс остановился у колоды.

— Она оставила двадцатку. Очень щедро для нее. Но Харлан Коттери никогда и не просил больше двадцатки за использование его комбайна, так что все в порядке. А когда дело дойдет до сборщиков, полагаю, что в банке Штоппенхаузера дадут мне краткосрочную ссуду. Если конечно он не должен оказывать содействие компании «Фаррингтон». В любом случае, мой лучший работник прямо здесь.

Я попытался растрепать волосы Генри. Он смущенно уклонился.

— Ну, теперь у меня есть куча новостей, чтобы рассказать мистеру Лестеру, верно? Ему не понравиться ни одна из них, но если он столь же умен, как сам думает, то полагаю, что он узнает достаточно, чтобы ожидать ее в своем офисе, и довольно скоро. У людей есть привычка появляться, когда у них заканчивается наличка, так ведь?

— Сталкивался с этим, — сказал я. — Если мы закончили, шериф, мы с сыном лучше вернемся к работе. Этот бесполезный колодец стоило закопать три года назад. Моя старая корова…

— Элфис. — Генри говорил как во сне. — Ее звали Элфис.

— Элфис, — согласился я. — Она вышла из коровника и решила прогуляться по крышке, и та рухнула. Не повезло даже умереть самостоятельно. Мне пришлось пристрелить ее. Пойдемте к дальнему концу коровника, я покажу вам свою расплату за лень с ее проклятыми торчащими ногами. Мы собираемся похоронить ее прямо там, где она лежит, и с этого момента я собираюсь называть его старый колодец Уилфреда Глупца.

— Ну, я бы глянул, отчего нет? Это нечто, чтобы увидеть. Но мне еще спорить со старым злым судьей. В другой раз. — Кряхтя, он забрался в машину. — Спасибо за лимонад, и за то, что были столь любезны. Вы, могли быть намного менее любезны, учитывая, кто послал меня сюда.

— Все в порядке, — сказал я. — Все мы выполняем свою работу.

— И несем наши кресты. — Его острые глаза снова взяли на прицел Генри. — Сынок, мистер Лестер сказал мне, что ты что-то скрывал. Он был уверен в этом. И ты ведь скрывал?

— Да, сэр, — сказал Генри своим бесцветным и от этого таким страшным голосом. Будто все его эмоции улетели, как те вещи в ящике Пандоры, когда она открыла его. Но не было никакой Элфис для нас с Генри; наша Элфис умерла в колодце.

— Если он спросит меня, то я скажу ему, что он был неправ, — сказал шериф Джонс. — Адвокат компании не должен знать, что мать мальчика прикладывала к нему руку, пока была пьяна. — Покопавшись под своим сидением, он достал длинный S-образный инструмент, который я хорошо знал, и протянул его Генри. — Ты спасешь спину и плечо старику, сынок?

— Да, сэр, с радостью. — Генри взял заводную рукоятку и пошел к капоту «Максвелл».

— Следи за запястьем! — крикнул Джонс. — Она дергается как бык! Затем он повернулся ко мне. Любознательный блеск исчез из его глаз. Как и зеленый цвет. Они выглядели унылыми, серыми и жесткими, как озерная вода в облачный день. Это было лицо человека, который мог идти по железной дороге на волоске от своей жизни и не терять ни минуты на сон, идя по ней.

— Мистер Джеймс, — сказал он. — Я должен спросить вас кое-что. Как мужчина мужчину.

— Ладно, — сказал я. Попытавшись приготовиться к тому, что я был уверен, последует дальше: Есть ли другая корова в том колодце? Та, которую зовут Арлетт? Но я был неправ.

— Я могу пустить ее имя и описание по телеграфным проводам, если хотите. Она не уйдет дальше Омахи, не так ли? Только не со ста восьмидесятою долларами. И женщина, которая потратила большую часть своей жизни, занимаясь хозяйством, понятия не имеет о том, как скрыться. Ей не понравится в маленьких отелях на Ист-Сайде, где они дешевле всего. Я мог бы привести ее обратно. Даже за волосы, если хотите.

— Это щедрое предложение, но…

Унылые серые глаза изучали меня.

— Обдумайте это прежде, чем ответите. Порой с женщинами нужно общаться руками, если понимаете о чем я, и после этого они приходят в себя. Хорошая взбучка делает более покладистыми некоторых баб. Обдумайте это.

— Обдумаю.

Двигатель «Максвелл» ожил. Я протянул руку — ту, которой перерезал ее горло — но шериф Джонс не заметил. Он был занят, поддержанием искры в машине и регулированием дросселя.

Спустя две минуты он был не более чем уменьшающемся облаком пыли на фермерской дороге.

— Он даже не захотел взглянуть, — удивился Генри.

— Нет.

И это оказалось очень кстати.

Мы закапывали усердно и быстро, когда увидели, что он приехал, и сейчас не торчало ничего кроме одной из голеней Элфис. Копыто было приблизительно в метре от края колодца. Мухи облаком кружили над ним. Шериф удивился бы, и это нормально, но еще больше он удивился бы, когда грязь перед тем выступающим копытом начала пульсировать вверх и вниз.

Генри бросил свою лопату и схватил мою руку. День был жарок, но его рука была ледяной.

— Это она! — прошептал он. На его лице, казалось, не было ничего кроме глаз. — Она пытается выбраться!

— Хватит быть чертовым дурнем, — сказал я, но не мог отвести взгляд от того круга поднимающейся грязи. Это выглядело так, словно колодец был живым, и мы видели биение его скрытого сердца.

Затем грязь и галька, расступились в стороны, и появилась крыса. Глаза, черные как бусинки нефти, заморгали на солнце. Она была столь же велика как взрослая кошка. В ее усах был клочок запачканной кровью коричневой мешковины.

— Вот черт! — заорал Генри.

Что-то просвистело в дюймах мимо моего уха, а затем край лопаты Генри расколол голову крысы пополам, пока она была ослеплена.

— Она послала ее, — сказал Генри. Он усмехался. — Крысы теперь ее.

— Ничего подобного. Ты просто расстроен.

Он бросил лопату и пошел к куче камней, которой мы хотели завершить работу, как только колодец будет полностью засыпан. Там он сел и с интересом уставился на меня.

— Ты уверен? Ты точно уверен, что она не преследует нас? Люди говорят, что тот, кто убит, вернется, чтобы преследовать кого бы…

— Люди говорят многие вещи. Молния никогда не ударяет дважды в одно место, разбитое зеркало приносит неудачу семь лет, крик козодоя жалобного в полночь означает, что кто-то в семье умрет. — Я казался рациональным, но продолжал смотреть на мертвую крысу. И тот клочок запачканной кровью мешковины. От ее сетки для волос. Она все еще носила ее там, в темноте, только теперь в нем было отверстие с ее торчащими волосами. Это выглядит как последний крик моды среди мертвых женщин этим летом, подумал я.

— Когда я был ребенком, я действительно верил, что, если наступлю на трещину, я сломаю позвоночник своей матери, — сказал задумчиво Генри. — Вон, видишь?

Он отряхнул сзади штаны от пыли, и встал около меня.

— Я все же достал ее, я достал эту тварь, верно?

— Ты сделал это! — И поскольку мне не нравилась интонация его голоса — нет, нисколько — я похлопал его на спине.

Генри все еще усмехался.

— Если шериф вернется сюда, чтобы посмотреть, раз уж ты пригласил его, и увидит, что крысы вылезают из тоннеля наверх, у него могут появиться еще несколько вопросов, не считаешь?

Что-то в этой идее ужасно рассмешило Генри. Ему потребовалось четыре или пять минут, чтобы успокоится, и он до смерти напугал ворон с забора, который не пускал коров к кукурузе, но, в итоге он успокоился. К тому времени, когда мы покончили с нашей работой, был уже закат, и мы слышали сов, обменивающихся мнениями, когда они начали свою охоту перед восходом луны с чердака сарая. Камни сверху исчезнувшего колодца плотно лежали вместе, и не думаю, что еще какие-то крысы будут корчиться на поверхности. Мы не потрудились заменить сломанную крышку; не было никакой необходимости. Генри снова стал походить на самого себя, и я решил, что мы сможем нормально поспать ночью.

— Что скажешь насчет колбасы, бобов, и кукурузной лепешки? — Спросил я его.

— Можно я запущу генератор и включу «Хейрайд Пати» по радио?

— Да сэр, можете.

Он улыбнулся этому, своей старой добродушной улыбкой.

— Спасибо, пап.

Я приготовил достаточно для четырех работников, и мы все съели.

Спустя два часа, когда я глубоко сидел в своем кресле в гостиной и клевал носом над книгой Сайласа Марнера, Генри вышел из своей комнаты, одетый только в свои летние кальсоны. Он укоризненно посмотрел на меня.

— Мама всегда настаивала, чтобы я молился, ты знал это?

Я удивленно уставился на него.

— До сих пор? Нет. Я не знал.

— Да. Даже после когда она уже не смотрела на меня, если на мне не было штанов, поскольку как она говорила, я стал слишком взрослым, и это будет неправильным. Но теперь я не могу молиться, и никогда не смогу. Если я встану на колени, мне кажется, что Бог сразит меня насмерть.

— Если Он существует, — сказал я.

— Надеюсь, что нет. Это одиноко, но я надеюсь, что нет. Думаю, что все убийцы надеются, что нет. Ибо, если нет никакого Рая, нет никакого Ада.

— Сынок, это я убил ее.

— Нет, мы сделали это вместе.

Это было неверно — он был не более чем ребенок, и я обманул его — но это было верно для него, и я думал, что так будет всегда.

— Но ты не должен беспокоиться обо мне, пап. Я знаю, что ты думаешь, что я сбегу — возможно, с Шеннон. Или почувствую себя достаточно виноватым, чтобы поехать в Хемингфорд и признаться тому шерифу.

Конечно, эти мысли приходили мне в голову.

Генри покачал головой, медленно и настойчиво.

— Тот шериф… ты видел, как он смотрел на все? Ты видел его глаза?

— Да.

— Он попытается посадить нас обоих на электрический стул, вот что я думаю, и неважно, что мне не исполнится пятнадцать до августа. Он тоже будет там, смотреть на нас этим жестким взглядом, когда они привяжут нас и…

— Хватит, Хэнк. Достаточно.

Все же не достаточно; не для него.

— … и, нажмут выключатель. Я никогда не позволю этому случиться, если я могу помочь с этим. Те глаза не станут последней вещью, которую я увижу. — Он обдумал то, что он только что сказал. — Никогда, я имею в виду. Никогда не станут.

— Иди спать, Генри.

— Хэнк.

— Хэнк. Иди спать. Я люблю тебя.

Он улыбнулся.

— Я знаю, но я не очень заслуживаю этого.

Он поплелся назад прежде, чем я смог ответить.

И так спать, как говорит мистер Пепис. Мы спали, в то время как совы охотились, а Арлетт сидела в полной темноте с нижней частью своего разбитого копытом лица, повернутого в одну сторону. На следующий день взошло солнце, это был хороший день для кукурузы, и мы работали в поле.

Когда я пришел вспотевший и усталый, чтобы приготовить нам обед, на веранде стояла накрытая крышкой кастрюля. С одного края развивалась записка. В ней сообщалось:

Уилф, мы так сожалеем о твоей беде и поможем, как только сможем. Харлан передает, чтобы ты не волновался о платеже за комбайн этим летом. Пожалуйста, если получишь известие от жены, дай нам знать.

С любовью, Салли Коттери.

PS: Если Генри приедет навестить Шенн, я отошлю с ним черничный пирог.

Я с улыбкой засунул записку в передний карман своего комбинезона. Наша жизнь после Арлетт началась.


Если Бог вознаграждает нас на земле за добрые дела — Ветхий Завет предполагает, что это так, и пуритане, конечно, верят ему — тогда возможно, сатана вознаграждает нас за злые. Я не могу утверждать это наверняка, но могу сказать, что это было хорошее лето, с большим количеством жары и солнца для кукурузы и достаточным количеством дождей, чтобы сохранять наш акр овощного сада освеженным. В некоторые дни были гром и молния, но ни разу одного из тех наносящих вред урожаю ветров, которых так боятся фермеры на Среднем Западе. Харлан Коттери появлялся со своим Харрис Гигант, и тот ни разу не сломался. Я волновался, что компания «Фаррингтон» могла вмешаться в мой бизнес, но она не сделала этого. Я без проблем получил свою ссуду от банка, и полностью все выплатил к октябрю, поскольку в том году цены на зерно были заоблачные, а грузовые пошлины Большой Западной Дороги упали до предела. Если вы знаете свою историю, вы знаете, что две вещи — стоимость продукции и стоимость морской перевозки — поменялись местами в 1923 году, и остались таковыми с тех пор. Для фермеров в середине 1923 года, началась Великая Депрессия, когда Чикагская сельскохозяйственная биржа обвалилась следующим летом. Но лето 1922 года было столь же прекрасно, как любой фермер мог только надеяться. Только один инцидент омрачил его, имея отношение к другой из наших коровьих богинь, и об этом я вскоре поведаю вам.

Мистер Лестер приезжал дважды. Он попытался придраться к нам, но у него не было повода, и должно быть, он понимал это, поскольку выглядел он довольно измотанным тем июлем. Я предполагаю, что его боссы донимали его, и он только следовал указаниям. Или пытался. В первый раз, он задавал много вопросов, которые в действительности вообще были не вопросами, а инсинуациями. Полагал ли я, что моя жена попала в аварию? Могла попасть, но я так не думаю; или связалась бы она с ним, чтобы произвести наличный расчет за те сто акров или просто приползла назад на ферму с ее (метафорическим) хвостом между ногами. Или полагал ли я, что она столкнулась с каким-то подлецом на дороге? Подобные вещи ведь происходят, время от времени? И это, конечно, было бы удобно для меня, так ведь?

Во второй раз, когда он появился, выглядел он отчаянным, а также затравленным, и сразу выпалил: моя жена попала в аварию прямо тут на ферме? Вот, что произошло? Вот, почему она не объявилась ни живой, ни мертвой?

— Мистер Лестер, если вы спрашиваете меня, убил ли я свою жену, ответ нет.

— Ну, разумеется, вы так скажете, не так ли?

— Это ваш последний вопрос, сэр. Садитесь в грузовик, уезжайте, и не возвращайтесь сюда. Если вернетесь, я врежу вам топорищем.

— Вы отправитесь в тюрьму за нападение! — В тот день на нем был целлулоидный воротник, и он весь перекосился. Можно было почти испытать жалость к нему, когда он стоял там с воротником упирающимся в нижнюю часть его подбородка, с потом проделывающим борозды через пыль на его полном лице, дергающимися губами и выпученными глазами.

— Ничего подобного. Я предупредил вас убраться с моей собственности, это мое право, и я намереваюсь послать заказное письмо в вашу компанию, заявив о том же. Вернетесь вновь, и это будет уже незаконное вторжение, и я изобью вас. Учтите предупреждение, сэр. — Лapc Олсен, который снова подвез Лестера в своем красном фургоне, практически обхватил уши руками, чтобы лучше слышать.

Когда Лестер достиг пассажирской двери грузовика, он обернулся с вытянутой рукой и указывая пальцем, как адвокат со склонностью к театральности в зале суда.

— Я думаю, что вы убили ее! И рано или поздно, убийство раскроется!

Генри или Хэнк, как он теперь предпочитает чтобы его называли, вышел из коровника. Он сбросил вилами сено, и держал вилы у груди как винтовку.

— А я думаю, что вам лучше убраться отсюда прежде, чем вы начнете истекать кровью, — сказал он. Добрый и довольно робкий мальчик, которого я знал до лета 1922 года, никогда не стал бы говорить такое, но этот сказал, и Лестер понимал, что он имел в виду. Он залез внутрь и уселся, скрестив руки на груди.

— Возвращайся в любое время, Ларе, — сказал я дружелюбно, — но не подвози его, независимо от того сколько он предложит тебе за то, чтобы ты подвез его бесполезную задницу.

— Низачто, мистер Джеймс, — сказал Ларе, и они уехали.

Я повернулся к Генри.

— Ты проткнул бы его этими вилами?

— Да сэр. Заставил бы его повизжать. — Затем, без улыбки, он вернулся в коровник.

Но тем летом он не всегда был неулыбчивым, и Шеннон Коттери была причиной тому. Он часто виделся с ней (больше по ее инициативе, что было хорошо для любого из них; это я понял осенью). Она стала приходить в дом после обеда по вторникам и четвергам, в длинном платье и шляпке, с сумкой на руке заполненной вкусной едой. Она сказала, что знала, «что мужчины готовят» — словно ей было 30, а не 15 лет — и сказала, что намеревалась проследить, чтобы у нас было, по крайней мере, два приличных ужина в неделю. И хотя у меня была только одна из кастрюль ее матери для сравнения, я должен признать, что даже в 15 лет она была превосходной кухаркой. Мы с Генри просто бросали стейки в неглубокую сковороду на печи; у нее были приправы, которые делали мясо просто восхитительным. Она приносила свежие овощи в своей сумке, не только морковь и горох, но и экзотические (для нас) такие как спаржа и толстые зеленые бобы, которые она готовила с луком и беконом. Был даже десерт. Я могу закрыть глаза в этом убогом гостиничном номере и ощутить аромат ее печенья. Я могу увидеть, как она стоит на кухне, покачивая задом, когда разбивает яйца или взбивает сливки.

Щедрая, вот слово для Шеннон: на бедра, на грудь, на сердце. Она была нежна с Генри, и заботилась о нем. Это заставило меня заботиться о ней… только это слишком слабо сказано, Читатель. Я любил ее, и мы любили Генри. После тех обедов по вторникам и четвергам, я настаивал на том, чтобы помыть посуду и отправлял их на веранду. Иногда я слышал их шепчущихся друг с другом, и выглядывал, чтобы посмотреть, как они сидят бок о бок в плетеных креслах, глядя на западные поля и держась за руки как старая супружеская пара. В другое время я подсматривал как они целуются, и в этом не было ничего от старой супружеской пары. Была сладкая необходимость в тех поцелуях, которая уместна только у очень молодых, и я исчезал с моим изнывающим от страсти сердцем.

Однажды в жаркий вторник она пришла рано. Ее отец был на нашем северном поле, на своем комбайне, Генри, ехал с ним, небольшая команда индейцев из резервации Шошоун в Лайм Биске, шла позади… и за ними Старый Пирог, управляющий грузовиком для сбора урожая. Шеннон попросила ковш холодной воды, который я рад был предоставить. Она стояла там, на теневой стороне дома, выглядя невероятно неприветливо в объемном платье, которое покрывало ее от горла до голени и от плеча до манжета платья Квакера. Вид у нее был серьезный, возможно даже напуганный, и на мгновение я сам испугался. Он сказал ей, подумал я. Это оказалось не так. Разве что, в некотором смысле.

— Мистер Джеймс, Генри болен?

— Болен? Да, нет. Я бы сказал, здоров как конь. И ест как конь. Ты сама это видела. Хотя полагаю даже больному человеку, будет сложно отказаться от твоей стряпни, Шеннон.

Этим я заслужил улыбку, но она была тревожной.

— Этим летом он какой-то другой. Я всегда знала, о чем он думает, а теперь не могу. Он постоянно о чем-то размышляет.

— Размышляет? — Спросил я (слишком усердно).

— Вы не заметили этого?

— Нет, мэм. — Конечно, я заметил. — На мой взгляд, он такой как всегда. Но он очень сильно заботится о тебе, Шен. Возможно, он выглядит задумчивым из-за твоих чувств к нему.

Я думал, что за это получу искреннюю улыбку, но нет. Она коснулась моего запястья. Ее рука была холодна после ручки ковша.

— Я размышляла об этом, но… — Остальное она выпалила. — Мистер Джеймс, если он влюбился в кого-то еще, одну из девочек в школе, вы скажете мне, ведь так? Вы не попытаетесь… пожалеть мои чувства?

Я засмеялся над этим, и увидел, что ее симпатичное лицо вспыхнуло от облегчения.

— Шен, послушай меня. Поскольку я твой друг. Лето всегда трудолюбивое время, и с Арлетт, которая ушла, мы с Хэнком выматываемся сильнее, чем однорукие обойщики. Когда мы приходим ночью, мы едим — хорошо еще, если ты появишься — и затем читаем в течение часа. Иногда он говорит о том, как скучает по маме. После этого мы ложимся спать, и на следующий день мы встаем и повторяем все это снова. У него едва хватает времени ухаживать за тобой, не говоря уже о другой девочке.

— Он хорошо ухаживает за мной, — сказала она, и посмотрела туда, где комбайн ее отца двигался с пыхтением вдоль горизонта.

— Ну… это ведь хорошо?

— Я просто подумала… он такой тихий теперь… такой угрюмый… порой, он смотрит вдаль, и я должна окликнуть его по имени дважды или трижды прежде, чем он услышит меня и ответит. — Она сильно покраснела. — Даже его поцелуи кажутся иными. Я не знаю, как объяснить это, но они не такие. И если вы когда-нибудь расскажите ему, что я сказала это, я умру. Просто умру.

— Я никогда не расскажу, — сказал я. — Друзья не ябедничают на друзей.

— Наверное, я несу чепуху. И конечно он скучает по своей маме, я знаю это. Но многие девочки в школе симпатичнее меня… гораздо симпатичнее…

Я поднял ее подбородок вверх, чтобы она смотрела на меня.

— Шеннон Коттери, когда мой мальчик смотрит на тебя, он видит самую симпатичную девочку в мире. И он прав. Ведь будь я его возраста, то сам ухаживал бы за тобой.

— Спасибо, — сказала она. Слезы как крошечные алмазы стояли в уголках ее глаз.

— Единственное, о чем ты должна волноваться, это ставить его на место, если он перевозбудится. Ты же знаешь, мальчики могут довольно далеко зайти. И если я выйду за рамки, ты просто возьми и скажи мне это. Это нормально, если это между друзьями.

Затем она обняла меня, и я обнял ее в ответ. Хорошее сильное объятие, но возможно, более уместное для Шеннон, чем для меня. Поскольку Арлетт была между нами. Она была между мной и всеми остальными летом 1922 года, и то же самое было для Генри. Шеннон только что сказала мне об этом.

Однажды ночью в августе, собрав хороший урожай, заплатив бригаде Старого Пирога и отправив их назад в резервацию, я проснулся от звука мычания коровы. Я проспал время доения, подумал я, но нащупав карманные часы своего отца на столике возле кровати и всмотревшись в них, я увидел, что было четверть четвертого утра. Я приложил часы к уху, чтобы убедится, что они еще тикают, но взгляд из окна в безлунную темноту послужил бы той же цели. И это были не слегка некомфортные призывы коровы, которая хотела избавиться от своего молока. Это был звук животного испытывающего боль. Коровы иногда звучат так, когда телятся, но наши богини давно прошли эту стадию своих жизней.

Я встал, начал открывать дверь, затем вернулся к шкафу за ружьем. Я услышал Генри, храпящего за закрытой дверью своей комнаты, когда поспешил мимо с ружьем в одной руке и ботинками в другой. Я надеялся, что он не проснется и не захочет присоединиться ко мне в том, что могло оказаться опасным заданием. Лишь несколько волков, осталось к тому времени на равнинах, но Старый Пирог сказал мне, что летом там было несколько больных лисиц вдоль Платта и Медицин Крик. Это было тем, что Шошоун назвал бешенством, и бешеная тварь в сарае была наиболее вероятной причиной тех криков.

Как только я оказался снаружи дома, мучительное мычание стало очень громким, и почему-то глухим. Отражающимся. Точно корова в колодце, подумал я. Эта мысль охладила плоть моих рук и заставила меня крепче вцепиться в ружье.

К тому времени, когда я достиг дверей коровника и открыл правую дверцу, я услышал остальную часть коров, начинающих мычать в сочувствии, но те крики были спокойными вопросами по сравнению с отчаянным криком, который разбудил меня… а также разбудит Генри, если я не положу конец тому, что вызвало его. Дуговая угольная лампа, висела на крюке справа от двери — мы не использовали открытое пламя в коровнике без крайней необходимости, особенно в летний период, когда чердак был завален сеном и каждая кладовая для кукурузы заполнена до потолка.

Я нащупал кнопку на лампе и надавил ее. Выскочил блестящий круг сине-белого сияния. Сначала мои глаза были слишком ослеплены, чтобы разобрать что-либо; я мог только слышать те болезненные крики и глухие стуки копыт, пока одна из наших богинь пыталась сбежать от того, что причиняло ей боль. Это была Ахелоя. Когда мои глаза немного привыкли, я увидел, что она трясла головой из стороны в сторону, отступая пока задняя часть ее туловища не ударялась об стойло, третье справа, если идти по проходу, а затем вновь, покачиваясь, шла вперед. Другие коровы вводили себя в состояние исступленной паники.

Я тихо прокрался внутрь, а затем подбежал к стойлу с ружьем, зажатым под левой рукой. Распахнув дверь, я отступил назад. Ахелоя выглядела так словно «она та, кто отгоняет от себя причину боли», но сама Ахелоя мучилась от боли. Когда она наткнулась на проход, я увидел, что ее задние ноги запачканы кровью. Она встала на дыбы словно лошадь (я никогда не видел, чтобы корова делала это прежде), и когда она сделала это, я увидел, что огромная амбарная крыса цеплялась за один из сосков ее вымени. Вес вытянул розовый сосок в тугой длинный хрящ. Застыв от удивления (и ужаса), я думал о том, как, будучи ребенком, Генри порой растягивал розовую жевательную резинку из своего рта. Не делай этого, ругала его Арлетт. Никто не хочет смотреть на то, что ты жевал.

Я поднял ружье, затем опустил его. Как я мог стрелять, когда крыса раскачивается вперед и назад как живой вес на конце маятника?

Теперь уже в проходе, Ахелоя мычала и качала головой из стороны в сторону, словно это могло как-то помочь. Как только все четыре ноги вернулись на пол, крыса смогла стоять на замусоренной сеном вагонке. Она была похожа на некого странного уродливого щенка с бусинками запачканного кровью молока на своих усах. Я оглянулся в поисках чего-нибудь, чтобы ударить ее, но прежде, чем я смог схватить метлу, которую Генри оставил прислоненной к стойлу Фемонои, Ахелоя снова встала на дыбы и крыса свалилась на пол. Сначала я подумал, что она просто сорвалась, но потом увидел, что розовый и морщинистый сосок торчал из пасти крысы, как окурок сигары из плоти. Проклятая тварь оторвала один из сосков бедной Ахелои. Она склонила голову напротив одной из перекладин амбара и устало мычала на меня, словно говоря: я давала тебе молоко все эти годы и не создавала проблем, как некоторые, о которых я могла бы упомянуть, так, почему ты позволил произойти этому со мной? Кровь скапливалась под ее выменем. Даже при моем шоке и отвращении, я не думал, что она умрет от своей раны, но ее вид — и крыса, с ее безупречным соском в пасти — наполнили меня гневом.

Я все еще не стрелял в нее, отчасти потому что я опасался огня, но главным образом, потому что с угольной лампой в одной руке я боялся промахнуться. Вместо этого я опустил приклад ружья, надеясь убить эту незваную тварь, так же, как Генри убил оставшуюся в живых из колодца своей лопатой. Но Генри был парнем с быстрыми рефлексами, а я был мужчиной среднего возраста, который был пробужден из глубоко сна. Крыса легко уклонилась от меня и понеслась по центру прохода. Оторванный сосок подпрыгивал в пасти, и я понял, что крыса жевала его — теплый и без сомнения все еще полный молока — даже когда бежала. Я бросился в погоню, еще дважды шлепнув по ней, и оба раза промахнулся. Потом я увидел, куда она бежала: труба, ведущая в более не существующий колодец для домашнего скота. Конечно! Крысиный бульвар! С засыпанным колодцем, это был их единственный выход. Без него они были бы похоронены заживо. Похоронены вместе с ней.

Но конечно, подумал я, эта тварь слишком велика для трубы. Она, должно быть, пришла с внешней стороны, вероятно из гнезда в куче удобрения.

Она прыгнула в щель, и когда делала это, она вытянула свое тело самым невероятным способом. Я замахнулся прикладом по паразиту в последний раз и разбил его вдребезги о край трубы. По крысе я совсем не попал. Опустив угольную лампу к отверстию трубы, я мельком увидел ее лысый хвост, скользящий далеко в темноте, и услышал ее маленькие когти, царапающие по оцинкованному металлу. Затем она исчезла. Мое сердце колотилось достаточно сильно, чтобы белые точки появились перед глазами. Я сделал глубокий вздох, но с ним прибыл запах гниения и разложения, настолько сильный, что я отступил, зажав нос рукой. Потребность кричать была задушена потребностью блевать. С этим запахом в моих ноздрях я почти видел Арлетт на другом конце трубы, ее плоть, кишащую теперь жуками и личинками, превращаясь в жижу; ее лицо, начинающее стекать с черепа, усмешка губ, уступающая путь длительной усмешке костей, которые находятся по ней.

Я отползал назад от этой ужасной трубы на четвереньках, распыляя рвоту, сначала с левой стороны, а затем с правой, и когда мой ужин иссяк, я продолжал отрыгивать желчь. Через слезоточащие глаза я видел, что Ахелоя вернулась в свое стойло. Это хорошо. По крайней мере, мне не придется преследовать ее через поле кукурузы и продевать повод через кольцо в ее носу, чтобы привести обратно.

Вначале я хотел заделать трубу — я хотел сделать это первым делом — но когда мой желудок успокоился, ясное мышление вновь заявило о себе. Ахелоя была приоритетом. Она была хорошей дойной коровой. Что важнее, она была моей ответственностью. Я держал домашнюю аптечку в небольшом офисе сарая, где читал книги. Внутри я нашел большую банку антисептического бальзама «Роли». В углу была груда чистых тряпок. Я взял половину из них и вернулся к стойлу Ахелои. Закрыв дверь ее стойла, чтобы свести к минимуму риск быть пнутым копытом, я сел на табурет для доения. Думаю, что часть меня считала, что я заслуживал быть пнутым. Но старая добрая Ахелоя успокоилась, когда я погладил ее бок и прошептал, «Тише, коровка, тише», и хотя она дрожала, пока я намазывал бальзам на ее поврежденную часть, она стояла спокойно.

Когда я сделал все что мог, чтобы предотвратить инфекцию, я использовал тряпки, чтобы вытереть рвоту. Важно было проделать все хорошо, поскольку любой фермер скажет вам, что человеческая рвота привлекает хищников так же, как выгребная яма, которая не была, как следует закрыта. Разумеется, енотов и сурков, но в основном крыс. Крысы любят человеческие отбросы.

У меня осталось несколько тряпок в запасе, но они были кухонными обносками Арлетт и слишком тонкие для моей следующей работы. Я взял ручную косу с ее привязи, осветил мой путь к нашей поленнице, и отрубил рваный квадрат от тяжелого брезента, накрывавшего ее. Вернувшись в коровник, я наклонился и удерживал лампу близко к отверстию трубы, желая удостовериться что крыса (или другие; там, где была одна, несомненно, будут еще), не скрывалась, готовая защищать свою территорию, но оно было пустым, насколько я мог видеть, что составляло метр или около того. Не было никакого помета, и это не удивляло меня. Это был активный проход, теперь единственный их проход, и они не станут загрязнять его, пока могут сделать это снаружи.

Я сунул брезент в трубу. Он был жестким и громоздким, и в конце мне пришлось воспользоваться ручкой метлы, чтобы затолкать его до конца, но я справился.

— Ну вот, — сказал я. — Посмотрим, как вам это понравится. Поперхнетесь им.

Я вернулся и посмотрел на Ахелою. Она стояла спокойно, и нежно глянула на меня через плечо, когда я погладил ее. Я знал тогда, и знаю теперь, что она была обычной фермерской коровой, мало понимающей особенности мира природы, которые известны вам — но этот взгляд все еще вызывал слезы на мои глазах, и мне пришлось подавить рыдание. Я знаю, что ты сделал все что мог, говорил он. Я знаю, что это не твоя вина.

Но это была моя вина.

Я думал, что буду долго лежать с открытыми глазами, а когда засну, мне будет сниться крыса, несущаяся по замусоренной сеном вагонке к своему спасительному отверстию трубы с тем соском в пасти, но я заснул сразу, и мой сон был и лишенным сновидений и восстановительным. Я проснулся от утреннего света, заполняющего комнату и вонь от разлагающегося тела моей мертвой жены, пропитала мои руки, простынь, и наволочку. Я сел выпрямившись, задыхаясь, но, уже осознавая, что запах был иллюзией. Этот запах был моим дурным сном. У меня не было их ночью, но он прибыл с первыми утренними лучами, и широко открытыми глазами.

Я ожидал инфекцию от укуса крысы, несмотря на бальзам, но ее не было. Ахелоя умерла позднее в том году, но не от этого. Просто она больше ни разу не дала молока; ни одной капли. Я должен был забить ее, но у меня не хватило духу, чтобы сделать это. Она слишком сильно пострадала из-за меня.

На следующий день, я вручил Генри список продовольствия и сказал ему поехать на грузовике в Хоум и забрать его. Большая, ослепительная улыбка появилась на его лице.

— Грузовик? Я? Самостоятельно?

— Ты все еще знаешь все передние передачи? И все еще можешь найти заднюю?

— Черт возьми, конечно!

— Тогда я думаю, что ты готов. Возможно не для Омахи пока еще или даже Линкольна, но если ты поведешь его медленно, ты нормально доберешься до Хемингфорд Хоум.

— Спасибо! — Он обнял меня и поцеловал в щеку. На мгновение казалось, что мы снова были друзьями. Я даже позволяю себе немного верить этому, хотя в глубине души я знал лучше. Доказательства могут быть под землей, но правда была между нами, и всегда будет.

Я дал ему кожаный бумажник с деньгами.

— Он был твоего дедушки. Ты можешь также беречь его; в любом случае я собирался подарить тебе его на день рождения этой осенью. Там внутри деньги. Ты можешь оставить сдачу себе. — Я чуть не добавил, И не привози беспризорных собак, но вовремя остановился. Это было шутка его матери.

Он попытался поблагодарить меня снова, и не смог. Это было уже слишком.

— Остановись в кузнице Лapca Олсена по дороге назад и заправься топливом. Не забудь, что я сейчас сказал, или окажешься пешком, а не за рулем, когда вернешься домой.

— Я не забуду. И пап?

— Да.

Он пошаркал ногами, затем робко посмотрел на меня.

— Можно я остановлюсь у Коттери и попрошу, чтобы Шен поехала со мной?

— Нет, — сказал я, и его лицо поникло прежде, чем я добавил, — Ты спросишь Салли или Харлана, может ли Шен поехать. И обязательно скажешь им, что ты никогда не ездил в город прежде. Я полагаюсь на твою честность, сынок.

Как будто у кого-то из нас она осталась.

Я смотрел на ворота, пока наш старый грузовик не исчез в облаке собственной пыли. В горле стоял ком, который я не мог проглотить. У меня было глупое, но очень сильное предчувствие, что я никогда больше его не увижу. Полагаю, это то, что большинство родителей чувствуют, когда впервые видят, как их ребенок уезжает в одиночку, и осознают, что, если ребенок достаточно взрослый, чтобы быть посланным по поручениям без присмотра, он уже не совсем ребенок. Но я не мог тратить слишком много времени, погрязая в своих чувствах; мне предстояло сделать важную тяжелую работу, и я отослал Генри, чтобы мог самостоятельно ей заняться. Он увидел бы, что произошло с коровой, и вероятно догадался бы о том, что с ней будет, но я думал, что все еще могу немного смягчить это знание для него.

Сначала я проверил Ахелою, которая казалась вялой, но в остальном нормальной. Затем я проверил трубу. Она была все еще заткнутой, но я не тешил себя иллюзиями; это может занять время, но, в конечном счете, крысы прогрызут брезент. Я должен был добиться большего. Я взял пакет портлендского цемента за домашним колодцем и замесил в старом ведре. Вернувшись в сарай, ожидая пока он загустеет, я затолкал брезент еще глубже в трубу. Я задвинул его, по крайней мере, еще на полметра вглубь, и заполнил эти полметра цементом. К тому времени, когда Генри вернулся (и в прекрасном настроение; он действительно забрал Шеннон, и они пили молочный коктейль, купленный на сдачу), он затвердел. Я предполагал, что несколько из крыс, должно быть, отсутствовали, добывая продовольствие, но не сомневался, что замуровал большинство из них — включая ту, которая напала на бедную Ахелою — там в темноте. И там, в темноте, они сдохнут. Если не от удушья, то от голода, как только их отвратительная кладовая исчерпается.

Так я думал тогда.

В период между 1916 и 1922 годами, даже глупые фермеры Небраски процветали. Харлан Коттери, будучи далеко не глупым, процветал сильнее, чем большинство. Его ферма отражала это. Он добавил амбар и силосное хранилище в 1919 году, а в 1920 году он добавил глубокий колодец, который выкачивал невероятные шесть галлонов в минуту. Год спустя, он добавил водопровод (хотя он разумно оставил уборную на заднем дворе). Потом, три раза в неделю, он и его женщины могли наслаждаться тем, что было невероятной роскошью в глубинке: горячая ванна и душ, заполняемые не горшками воды, нагретой на кухонной печи, а от труб, которые вначале доставляли воду из колодца, а затем уносили ее к выгребной яме. Это был душ, который открыл тайну, которую хранила Шеннон Коттери, хотя кажется, я уже знал ее с того дня как она сказала, «Он хорошо ухаживает за мной» — разговоры в доме, тусклый голос, который был так непохож на нее, и взгляд обращенный не на меня, а вдаль на силуэты комбайна ее отца и сборщиков, плетущихся позади него.

Это было в конце сентября, вся кукуруза была уже собрана, но в саду еще многое осталось сделать. Однажды в субботу днем, в то время как Шеннон наслаждалась душем, ее мать зашла в задний зал с бельем после стирки, которое она сняла с веревки раньше, поскольку собирался дождь. Шеннон, вероятно, думала, что закрыла дверь ванной — большинство девушек предпочитают уединение в ванной, а у Шеннон Коттери была особая на то причина, когда лето 1922 года сменилось осенью — но вероятно щеколда соскочила, и дверь немного приоткрылась. Ее мать, случайно бросила туда взгляд, и хотя старая простыня, которая служила занавеской, была полностью натянута на своем U-образном карнизе, брызги делали ее прозрачной. Салли не было никакой потребности видеть саму девушку; она видела ее очертание, на этот раз без одного из ее объемных платьев в стиле квакер, чтобы скрыть его. Этого было достаточно. Девушка была на пятом месяце, или близка к этому; в любом случае, она вероятно уже не могла больше хранить свою тайну.

Два дня спустя, Генри приехал домой из школы (теперь он брал грузовик), выглядя испуганным и виноватым.

— Шен не была там уже два дня, — сказал он, — поэтому, я заехал к Коттери, чтобы спросить, в порядке ли она. Я думал, может она слегла с испанским гриппом. Они не впустили меня. Миссис Коттери только пожелала мне успехов, и сказала, что ее муж приедет, чтобы поговорить с тобой сегодня вечером, после того, как закончит с работой. Я спросил, могу ли я сделать еще что-нибудь, и она сказала, «Ты сделал достаточно, Генри».

Тогда я вспомнил, что говорила Шен. Генри закрыл лицо руками и сказал:

— Она беременна, пап, и они узнали. Я знаю это. Мы хотим пожениться, но я боюсь, что они не позволят нам.

— Не беспокойся насчет них, — сказал я. — Я не позволю тебе.

Он посмотрел на меня уязвленный, со слезящимися глазами.

— Почему нет?

Я подумал: Ты видел, во что это вылилось между твоей матерью и мной, и ты еще спрашиваешь? Но сказал следующее:

— Ей 15 лет, а тебе будет только через две недели.

— Но мы любим друг друга!

О, этот дурацкий крик. Этот крик сопляка. Мои руки были сжаты на штанинах моего комбинезона, и я должен был заставить себя разжать их и выпрямить. Злостью ничего не добиться. Парень нуждался в матери, чтобы обсуждать с ней подобные вещи, но его мать сидела в основании засыпанного колодца, без сомнения окруженная свитой мертвых крыс.

— Я знаю, что ты любишь, Генри…

— Хэнк! И другие женятся еще моложе!

Когда-то так и было; пока не начался новый век и границы закрылись. Но я не произнес этого. Я сказал, что у меня не было денег, чтобы дать им начало. Возможно к 25 годам, если урожай и цены останутся хорошими, но сейчас ничего не было. И с ребенком на руках…

— Хватит! — сказал он. — Не будь ты так чертовски зациклен на той сотне акров, было бы больше! Она отдала бы мне часть их! И она не говорила бы со мной таким образом!

Вначале я был слишком потрясен, чтобы сказать что-нибудь. Прошло около шести недель с тех пор как имя Арлетт — или даже неопределенное местоимение она — проскочило между нами.

Он смотрел на меня с вызовом. А затем, далеко внизу на нашем отрезке дороги, я увидел приближающегося Харлана Коттери. Я всегда считал его другом, но беременная дочь могла изменить подобные вещи.

— Нет, она не говорила бы с тобой подобным образом, — согласился я, и заставил себя смотреть ему прямо в глаза. — Она говорила бы с тобой хуже. И скорей всего смеялась бы. Если заглянешь себе в душу, сынок, ты поймешь это.

— Нет!

— Твоя мать назвала Шеннон маленькой шлюшкой, и сказала тебе держать свой член в штанах. Это был ее последний совет, и хотя он был столь же грубый и оскорбительный как большинство из того, что она говорила, тебе стоило следовать ему.

Гнев Генри ослабел.

— Это было лишь раз после того… после той ночи… когда мы… Шен не хотела, но я уговорил ее. И как только мы начали, ей очень это понравилось, как и мне. Как только мы начали, она попросила об этом. — Он сказал, это со странной, полубольной гордостью, затем устало покачал головой. — Теперь, эта сотня акров просто зарастает там сорняками, а я по уши в проблемах. Будь мама здесь, она помогла бы мне справиться с этим. Деньги решают все проблемы, вот как она говорила. — Генри кивнул на приближающееся облако пыли.

— Если не помнишь, насколько туго у твоей матери было с деньгами, то ты забываешь слишком быстро в угоду себе, — сказал я. — И если ты забыл, как она тогда ударила тебя по губам…

— Я не забыл, — сказал он угрюмо. Затем, добавил еще более угрюмо, — Я думал, ты поможешь мне.

— Попытаюсь. Прямо сейчас я хочу, чтобы ты исчез куда-нибудь. Когда отец Шеннон появится, ты будешь здесь, как красная тряпка перед быком. Позволь мне сначала узнать как у нас обстоят дела и может я позову тебя на веранду. — Я взял его за запястье. — Я собираюсь сделать все возможное для тебя, сынок.

Он вытащил свое запястье из моих рук.

— Уж лучше постарайся.

Он вошел в дом, и как раз перед тем, как Харлан остановился в своей новой машине («Нэш» столь же зеленый и мерцающий под слоем пыли как спина зеленой падальницы), я услышал, как хлопнула сеточная дверь.

«Нэш» попыхтел, выдал обратную вспышку, и заглох. Харлан вышел, снял свой пыльник, свернул его, и положил на сидение. Он носил пыльник, потому что был одет по случаю: белая рубашка, галстук-ленточка, хорошие воскресные штаны поддерживаемые поясом с серебряной пряжкой. Он затянул ее на штанах таким образом, чтобы они были чуть ниже его подтянутого небольшого живота. Он всегда был добр ко мне, и я всегда считал нас не просто друзьями, а хорошими друзьями, и все же в тот момент я его ненавидел. Не потому что он приехал, чтобы отчитать меня за моего сына; Бог знает, что сделал бы я, если бы наши положения поменялись наоборот. Нет, это был совершенно новый блестящий зеленый «Нэш». Это была серебряная пряжка пояса, сделанная в форме дельфина. Это был новый силос, окрашенный в ярко-красный цвет, и водопровод. Больше всего это была послушная жена с простым лицом, которую он оставил на своей ферме, без сомнения делающая ужин, несмотря на ее беспокойство. Жена, которая нежно отвечает на любые возможные проблемы: Как скажешь, так и будет, дорогой. Женщины, обратите внимание: такой жене никогда не стоит опасаться окончить свою жизнь пуская пузыри через перерезанное горло.

Он подошел к ступеням веранды. Я встал и протянул руку, ожидая, пожмет ли он ее или откажется. Возникла пауза, пока он раздумывал, но в итоге он быстро пожал ее, прежде чем дал волю эмоциям.

— У нас серьезная проблема, Уилф, — сказал он.

— Знаю. Генри только что рассказал мне. Лучше поздно, чем никогда.

— Лучше вообще никогда, — сказал он мрачно.

— Присядешь?

Он также задумался прежде, чем сесть на то, что всегда было креслом Арлетт. Я знал, что он не хотел сидеть — расстроенный человек, который сходит с ума, не чувствует себя хорошо в сидячем положении — но он все же сел.

— Хочешь чая со льдом? Лимонада нет, Арлетт была мастерицей по лимонаду, но…

Он спокойно махнул мне пухлой рукой. Пухлой, но твердой. Харлан был одним из самых богатых фермеров в округе Хемингфорд, но у него не было бригадира; когда наступало время сенокоса или сбора урожая, он сам был там с наемными работниками.

— Я хочу вернуться до заката. Я ни черта не вижу с этими фарами. У моей девочки есть булочка в ее духовке, и полагаю, ты знаешь, кто сделал эту проклятую кулинарию.

— Поможет, если скажу, что сожалею?

— Нет. — Его губы были плотно сжаты вместе, и я видел, что кровь пульсировала в венах с обеих сторон его шеи. — Я более рассержен, чем шершень, и что хуже, у меня нет никого, чтобы сорвать злость. Я не могу срываться на детях, поскольку они просто дети, хотя, не будь она ребенком, я нагнул бы Шеннон на свои колени и отшлепал ее за то, что не воздержалась и не была осторожна. Она была воспитана лучше, и чтила целомудренность.

Я хотел спросить его, подразумевал ли он, что Генри был неправильно воспитан. Но держал рот на замке вместо этого, и дал ему высказать все, что у него накипело по дороге сюда. Он продумал речь, и как только он выскажется, с ним станет легче вести дела.

— Я хотел обвинить Салли в том, что она не заметила положение девочки раньше, но при первой беременности это тяжело заметить, все знают, это… и, боже мой, ты же знаешь, какие платья носит Шен. Это ведь не обновка. Она носила эти бабушкины платья, с тех пор как ей исполнилось 12 лет и начала обзаводится своими…

Он протянул пухлые руки перед грудью. Я кивнул.

— И я хотел обвинить тебя, поскольку, кажется, ты пропустил тот разговор, который отцы обычно имеют с сыновьями.

Будто ты знаешь что-то о воспитании сыновей, подумал я.

— Насчет того что у него есть пистолет в штанах и он должен держать его на безопасном расстоянии. — Рыдание застряло в его горле, и он воскликнул, — Моя… маленькая… девочка… слишком молода, чтобы быть матерью!

Конечно, было за что винить меня, Харлан не знал об этом. Если бы я не поставил Генри в ситуацию, когда он отчаянно нуждался в любви женщины, Шеннон могла не оказаться в подобном затруднительном положении. Я также, мог бы спросить, оставил ли Харлан немного вины для себя, пока был занят обвинением остальных. Но я оставался спокойным. Спокойствие никогда не было типично для меня, но жизнь с Арлетт дала мне много практики.

— Только я и тебя не могу винить, потому что твоя жена сбежала этой весной, и естественно твое внимание ослабло на это время. В итоге, я вышел во двор и расколол чуть ли не половину поленьев прежде, чем приехал сюда, пытаясь немного успокоится, и это, должно быть, сработало. Я пожал твою руку, верно?

Самодовольство, которое я услышал в его голосе, вызвало у меня желание сказать: Разве это было изнасилование, полагаю, для этого все еще нужны двое. Но я просто сказал:

— Да, ты сделал это, — и остановился на этом.

— Ну, это подводит нас к тому, что ты собираешься с этим делать. Ты и этот парень, который сидел за моим столом и ел пищу, которую моя жена готовила для него.

Некий дьявол — существо, которое входит в человека, вероятно, когда уходит Заговорщик — заставил меня сказать:

— Генри хочет жениться на ней и дать ребенку имя.

— Это чертовски смешно, не хочу этого слышать. Я не буду говорить, что у Генри нет ночного горшка у окна, чтобы выбросить его — я знаю, что ты поступаешь справедливо, Уилф, или настолько справедливо, насколько можешь, но это лучшее, что я могу сказать. Это были удачные годы, и ты пока еще на шаг впереди банка. Но что ты собираешься делать, когда года станут снова скудными? А так всегда бывает. Будь у тебя наличные деньги от той сотни акров, все могло бы быть иначе — запас наличных на трудные времена, все это знают, — но с Арлетт, которая ушла, они там сидят, как старые бабы с запором на ночном горшке.

На мгновение часть меня попыталась рассмотреть, как обстояли бы дела, поддайся я Арлетт насчет той гребаной земли, как и во многих других вещах. Я жил бы среди вони, вот, как это было бы. Мне пришлось бы закопать старый ручей для коров, потому что коровы не будут пить из ручья, в котором есть кровь и плавают кишки свиней.

Верно. Но я жил бы, а не просто существовал, Арлетт жила бы со мной, и Генри не был бы угрюмым, замкнутым, трудным мальчиком, в которого он превратился. Мальчик, который доставил подруге детства кучу неприятностей.

— Ладно, что ты предлагаешь? — Спросил я. — Сомневаюсь, что ты совершил эту поездку без единой идеи в голове.

Казалось, что он не слышал меня. Он глядел через поля туда, где его новое хранилище для зерна стояло на горизонте. Его лицо было мрачным и печальным, но я зашел слишком далеко и написал слишком много, чтобы лгать; это выражение не слишком меня тронуло. 1922 был худшим годом в моей жизни, тот, за который я превратился в человека, которого больше не знал, и Харлан Коттери был просто очередным провалом на шатком и убогом участке дороги.

— Она умная, — сказал Харлан. — Миссис МакРиди в школе говорит, что Шен самая умная ученица, которую она учила за всю свою карьеру, а она преподает почти 40 лет. Она хороша в английском языке, и еще лучше в математике, что, по словам миссис МакРиди, редкость у девочек. Она может сделать триггерономию, Уилф. Знаешь, что? Сама миссис МакРиди не может сделать триггерономию.

Нет, этого я не знал, зато знал, как произносится это слово. Однако, чувствовал, что не подходящее время, чтобы исправлять произношение моего соседа.

— Салли хотела послать ее в педагогическое училище в Омахе. С 1918 года они принимают как мальчиков, так и девочек, хотя ни одна до сих пор не окончила учебу. — Он бросил на меня взгляд, который было сложно выдержать: смешанное отвращение и враждебность. — Женщины всегда хотят выйти замуж, понимаешь. И иметь детей. Присоединиться к Восточной Звезде и подметать чертов пол.

Он вздохнул.

— Шен могла стать первой. У нее есть способности, и есть мозги. Ты не знал этого, не так ли?

Нет, по правде я не знал. Я просто сделал предположение — одно из многих, как я теперь знаю, которое было неверным — что она была плодом фермерской жены, и не более.

— Она может даже преподавать в колледже. Мы планировали отправить ее в ту школу, как только ей исполнится семнадцать.

Салли планировала, ты имеешь в виду, подумал я. Оставь свои приемчики, такая безумная идея никогда не пришла бы в твою фермерскую башку.

— Шен была согласна, и деньги были отложены. Все было устроено. — Он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и я услышал скрип сухожилий на его шее. — Все еще в силе. Но сначала — почти сразу-же — она отправится в католическую школу для девочек Святой Евсевии в Омахе. Она еще не знает этого, но это произойдет. Салли предлагала отослать ее в Деленд, там живет ее сестра, или к моим тете и дяде в Лайм Биска, но я не доверю ни одному из этих людей, довести до конца то, что мы решили. К тому же, девочка, которая причинила подобные проблемы, не заслуживает отправки к людям, которых она знает и любит.

— Так что ты решил, Харл? Помимо отправки своей дочери в некий… я не знаю… приют?

Он ощетинился.

— Это не приют. Это чистое, безопасное, и трудолюбивое место. Так, мне сказали. Я навел справки, и все отзывы, которые я получаю, хорошие. Она будет занята делами, будет обучаться, и через четыре месяца у нее будет свой ребенок. Когда это произойдет, ребенок будет отдан на усыновление. Сестры из Святой Евсении позаботятся об этом. Потом она может вернуться домой, и через год или полтора, она может поступить в педагогический колледж, как и хочет Салли. И я, конечно. Мы с Салли.

— Каково мое участие в этом? Полагаю, что для меня тоже есть что-нибудь.

— Ты обиделся на меня, Уилф? Я знаю, что у тебя был тяжелый год, но все же не хочу, чтобы ты обижался на меня.

— Я не обижаюсь на тебя, но ты должен понимать, что ты не единственный, кто испытывает злость и стыд. Просто скажи мне, чего ты хочешь, и возможно мы сможем остаться друзьями.

Небольшая и необычайно прохладная улыбка, с которой он приветствовал это — простое подергивание губ и мгновенное появление ямочек в уголках его рта — сказало многое о том, как мало он рассчитывал на это.

— Я знаю, что ты не богат, но тебе все же стоит напрячься и разделить ответственность. Ее время в доме — сестры называют это, предродовым уходом — обойдется мне в триста долларов. Сестра Камилла назвала это пожертвованием, когда я говорил с ней по телефону, но я узнаю плату, когда слышу о ней.

— Если ты собираешься предложить мне разделить ее с тобой…

— Я знаю, что ты не можешь замахнуться на сто пятьдесят долларов, но тебе лучше быть в состоянии замахнуться на семьдесят пять, потому что во столько обойдется репетитор. Тот, что поможет ей идти в ногу с уроками.

— Я не могу сделать этого. Арлетт обчистила меня, когда ушла. — Но впервые я задался вопросом, могла ли она отложить немного. Та история о двух сотнях долларов, которые она, вроде как взяла, когда сбежала, была чистой ложью, но даже крошечные деньги помогут в этой ситуации. Я мысленно отметил проверить шкафы и коробки в кухне.

— Возьми еще одну краткосрочную ссуду в банке, — сказал он. — Я слышал, ты выплатил последнюю.

Конечно, он слышал. Подобные вещи, как предполагается, являются частными, но у людей вроде Харлана Коттери длинные уши. Я почувствовал новую волну неприязни к нему. Он одолжил мне свой комбайн и взял только двадцать долларов за его использование? Ну и что? Он просил это и многое другое, как будто его драгоценная дочь никогда не раздвигала ноги и не говорила, засовывай и окрась стенки.

— У меня были деньги с урожая, чтобы выплатить его, — сказал я. — Теперь их нет. У меня есть своя земля и свой дом, и это практически все.

— Ты найдешь способ, — сказал он. — Заложи дом, если нужно. Твоя доля, семьдесят пять долларов и по сравнению с наличием мальчика, меняющего пеленочки в возрасте 15 лет, я думаю, что ты дешево отделался.

Он встал. Я тоже.

— А если я не найду способа? Что тогда, Харл? Ты пошлешь шерифа?

Его губы скривились в презрении, которое превратило мою неприязнь к нему в ненависть. Это произошло в одно мгновение, и я все еще чувствую, эту ненависть сегодня, когда очень много других чувств были выжжены из моего сердца.

— Я никогда не обратился бы в суд из-за подобного. Но если ты не возьмешь свою долю ответственности, между нами все кончено. — Он покосился на исчезающий дневной свет. — Я уезжаю. Пора, если я хочу вернуться засветло. Мне не потребуются семьдесят пять долларов в течение нескольких недель, поэтому, у тебя есть время. И я не буду приезжать, напоминая тебе о возврате долга. Не вернешь, значит, не вернешь. Только не говори, что ты не можешь, поскольку я знаю лучше. Ты должен был позволить ей продать тот участок земли компании «Фаррингтон», Уилф. Если бы ты сделал это, она все еще была бы здесь, и у тебя было бы немного денег на руках. И моя дочь могла не оказаться в таком положении.

Мысленно я толкнул его с веранды и вскочил на его твердый круглый живот обеими ногами, когда он попытался встать. Потом я вытащил свою ручную косу из коровника и воткнул ему в глаз. В действительности, я стоял с одной стороны перил и наблюдал, как он тащился вниз по ступеням.

— Хочешь поговорить с Генри? — Спросил я. — Могу позвать его. Он чувствует себя паршиво из-за этого, как и я.

Харлан не остановился.

— Она была чиста, а твой парень развратил ее. Если ты притащишь его сюда, я могу избить его. Я могу не сдержаться.

Я задумался об этом. Генри был рослым, он был сильным, и возможно важнее всего, он знал об убийстве. Харл Коттери нет.

Ему не требовалась заводная ручка для «Нэш», только нажать на кнопку. Быть богатым было хорошо во всех отношениях.

— Семьдесят пять долларов, вот что мне нужно, чтобы покончить с этим делом, — выкрикнул он сквозь шум двигателя. Затем он объехал вокруг колоды для рубки мяса, заставив Джорджа и его свиту разлететься, и направился обратно на свою ферму с ее большим генератором и водопроводом.

Когда я обернулся, Генри стоял рядом со мной, выглядя бледным и разъяренным.

— Они не могут отослать ее вот так.

Стало быть, он подслушал. Не могу сказать, что был удивлен.

— Могут и отошлют, — сказал я. — И если ты попробуешь выкинуть что-нибудь глупое и своевольное, то только ухудшишь ситуацию.

— Мы можем убежать. Нас не поймают. Если нам сошло с рук… то, что мы сделали… то, полагаю, что мне может сойти с рук побег в Колорадо с моей девушкой.

— Ты не можешь, — сказал я, — потому что у тебя не будет денег. Деньги решают все, сказал он. Ну, а я вот что говорю: деньги не испортят все. Я знаю это, и Шеннон тоже. У нее есть ребенок, не для того чтобы потерять сейчас…

— Нет, если они заставят ее отдать его!

— Этого не изменить, у женщины особое отношение, когда у нее малыш в животе. Малыш делает их расчетливыми, мужчинам этого не понять. Я не потерял уважения к тебе или к ней только, от того что она собирается завести ребенка — вы двое не первые, и не последние, даже если мистеру Зазнайке пришла в голову такая идея, она просто собирается использовать то, что между ее ног в туалете. Но если ты попросишь, чтобы беременная девочка на пятом месяце убежала с тобой… и она согласится… я потеряю уважение к вам обоим.

— Что ты знаешь? — спросил он с бесконечным презрением. — Ты не мог даже перерезать горло, не устроив беспорядок из этого.

Я молчал. Он увидел это, и ушел.

Он отправился в школу на следующий день без возражений, даже при том, что его милой больше не было там. Вероятно потому, что я позволил ему взять грузовик. Парень использует любой предлог, чтобы проехаться на грузовике пока вождение в новинку. Но конечно новизна быстро проходит. Все утрачивает новизну, и обычно это не занимает много времени. Под ней чаще всего оказывается серость и потрепанность. Как прячущаяся крыса.

Как только он ушел, я пошел на кухню. Высыпал сахар, муку, и соль из их оловянных коробок и просеял их. Ничего. Я вошел в спальню и обыскал ее одежду. Ничего. Я посмотрел в ее обуви и ничего. Но каждый раз, когда я ничего не находил, я становился увереннее, в том что было что-то.

У меня была работа в саду, но вместо того, чтобы заняться ею, я пошел обратно к коровнику туда, где был старый колодец. Теперь на нем росли сорняки: просо и золотарник. Элфис была там, и Арлетт тоже. Арлетт с лицом, вскинутым в сторону. Арлетт с усмешкой клоуна. Арлетт в сетке для волос.

— Где они, упрямая ты сука? — Спросил я ее. — Где ты спрятала их?

Я попытался очистить разум, как советовал мне делать отец, когда я положил не на место инструмент или одну из моих немногих драгоценных книг. Вскоре я вернулся в дом, снова в спальню, снова к шкафу. На верхней полке были две шляпных коробки. В первой я нашел только шляпу — белую, которую она носила в церковь (когда она решалась сама пойти, что случалось раз в месяц). Шляпа в другой коробке была красной, и я никогда не видел, чтобы она носила ее. Мне она показалась шляпой шлюхи. Подвернутые атласом с внутренней стороны, свернутые в крошечные квадратики, не больше чем таблетки, были две двадцати долларовые купюры. Я говорю вам сейчас, сидя здесь в этом дешевом номере отеля и слушая крыс шмыгающих и носящихся в стенах (да, мои старые друзья здесь), что эти две двадцати долларовые купюры были печатью на моем проклятии.

Поскольку их было недостаточно. Вы понимаете это, так ведь? Конечно, понимаете. Не нужно быть экспертом в триггерономии, чтобы знать, что нужно добавить 35 к 40, чтобы получить 75. Не слишком то и много, не так ли? Но в те дни ты мог два месяца покупать хорошие продукты на тридцать пять долларов, или прикупить хороший инвентарь в кузнице Лapca Олсена. Ты мог купить билет на поезд до Сакраменто… и порой мне жаль, что я так не сделал.

35.

И порой когда я лежу ночью в кровати, я фактически могу видеть это число. Оно вспыхивает красным, как предупреждение не пересекать дорогу, когда прибывает поезд. В любом случае я попытался пересечь, и поезд переехал меня. Если у каждого из нас есть внутри Заговорщик, то у каждого из нас также есть Сумасшедший. И теми ночами, когда я не мог спать, потому что вспыхивающее число не позволяло мне заснуть, мой Сумасшедший говорил, что это был заговор: что Коттери, Штоппенхаузер, и мошенники из «Фаррингтон» были в этом вместе. Конечно, я знаю лучше (по крайней мере, в дневное время). У Коттери и мистера Адвоката Лестера, вероятно, был позднее разговор со Штоппенхаузером — после того, как я сделал то, что сделал — но он был, конечно, вначале невинный; Штоппенхаузер фактически пытался выручить меня… и естественно сделать небольшой бизнес для «Хоум Бэнк энд Траст». Но когда Харлан или Лестер — или оба — увидели возможность, они воспользовались ей. Заговорщик выбыл из заговора: как вам это нравится? Но тогда меня это почти не волновало, потому что к тому времени я потерял своего сына, но знаете, кого я действительно обвиняю?

Арлетт.

Да.

Поскольку это она, оставила те две купюры в своей красной шлюшьей шляпке, чтобы я нашел. И видите, насколько чертовски умна она была? Поскольку это не сорок долларов прикончили меня; это были деньги между ними и теми что Коттери потребовал для репетитора своей беременной дочери; которые он так хотел, чтобы она могла изучить латынь и не отстать в своей триггерономии.

35, 35, 35.

Я думал о деньгах, которые он хотел на репетитора всю оставшуюся неделю, и в выходные, также. Иногда я доставал те две купюры — я развернул их, но складки все еще остались — и изучал их. В воскресенье вечером я принял решение. Я сказал Генри, что он должен будет взять «Модэл Тн» в школу в понедельник; я должен был поехать в Хемингфорд Хоум и поговорить в банке с мистером Штоппенхаузером насчет краткосрочной ссуды. Маленькой. Всего тридцать пять долларов.

— Зачем? — Генри сидел у окна и угрюмо смотрел на темнеющее западное поле.

Я сказал ему. Я думал, что начнется очередной спор о Шеннон, и в некотором смысле, я хотел этого. Он ничего не сказал о ней за всю неделю, хотя я знал, что Шен уехала. Мерт Донован рассказал мне, когда приехал за семенами кукурузы.

— Уехала в какую-то необычную школу в Омахе, — сказал он. — Ну, больше возможностей для нее, вот, что я думаю. Если они собираются голосовать, им лучше учится. Хотя, — добавил он, подумав, — моя делает то, что я говорю ей. Ей же лучше, если она знает, что для нее хорошо.

Если я знал, что она уехала, Генри также знал, и вероятно раньше меня — школьники обожают сплетни. Но он ничего не сказал. Наверное, я пытался дать ему повод выговорить все обиды и взаимные обвинения. Это было неприятно, но в долгосрочной перспективе это могло быть полезным. Ни одной ране на лбу или в мозгу позади лба нельзя позволять гноиться. Если это произойдет, то инфекция может распространиться.

Но он только проворчал на новости, поэтому я решил подтолкнуть немного сильнее.

— Мы разделим долг, — сказал я. — Это не более тридцати восьми долларов, если мы выплатим ссуду к Рождеству. Это по девятнадцать долларов. Я возьму твою долю из твоих карманных денег.

Конечно, я ожидал что, это вызовет волну гнева… но это вызвало только очередное угрюмое хмыканье. Он даже не спорил о необходимости взять «Модэл Ти» в школу, хотя сказал, что другие дети смеялись над ней, называя ее «Большой какашкой Хэнка».

— Сынок?

— Что.

— Ты в порядке?

Он повернулся ко мне и улыбнулся — по крайней мере, его губы дернулись.

— Все хорошо. Удачи завтра в банке, пап. Я иду спать.

Когда он встал, я сказал:

— Ты поцелуешь меня перед сном?

Он поцеловал мою щеку. В последний раз.

Он взял «Ти» в школу, а я поехал на грузовике в Хемингфорд Хоум, где мистер Штоппенхаузер проводил меня в свой офис после всего лишь пятиминутного ожидания. Я объяснил, что мне нужно, но не стал говорить, для чего мне это, просто по личным причинам. Я думал, что для такой пустяковой суммы, я не должен быть более конкретными, и оказался прав. Но когда я закончил, он сложил руки на своей учетной книге на рабочем столе и посмотрел на меня почти с отеческой строгостью. В углу настенные часы «Регулятор» тихо отстукивали время. С улицы, значительно громче, доносился шум двигателя. Он затих, наступила тишина, а затем еще один двигатель завелся. Был ли это мой сын, вначале подъехавший на «Модэл Ти», а затем угнавший мой грузовик? Я не мог знать наверняка, но решил, что так и было.

— Уилф, — сказал мистер Штоппенхаузер, — у тебя было немного времени, чтобы прийти в себя после ухода жены — извини, что начинаю обсуждение болезненной темы, но это кажется уместным, и кроме того, офис банкира немного похож на исповедальню — поэтому я собираюсь говорить с тобой, как строгий дядюшка. Что вполне соответствует тем местам, откуда родом мой отец и мать.

Я слышал это прежде, как и большинство посетителей этого офиса, и покорно улыбнулся в знак согласия.

— Выдаст ли «Хоум Бэнк энд Траст» тебе ссуду в тридцать пять долларов? Будь уверен.

Мне хочется подойти к этому по-мужски и заключить сделку из своего собственного бумажника, кроме того я никогда не ношу больше чем, нужно, чтобы заплатить за обед в «Роскошном Посетителе» и чистку обуви в парикмахерской. Слишком много денег постоянное искушение, даже для старого проныры вроде меня, и к тому же, бизнес есть бизнес. Но! — Он поднял палец. — Ты не нуждаешься в тридцати пяти долларах.

— К сожалению нуждаюсь. — Я задался вопросом, знал ли он почему. Он мог; он был действительно хитрым старым пронырой. Но им был и Харл Коттери, и Харл был также пристыжен старым пронырой той осенью.

— Нет; не нужно. Тебе требуется семьсот пятьдесят долларов, вот, что тебе нужно, и ты можешь получить их сегодня. Либо на счет банка, либо наличными в кармане, мне все равно. Ты выплатил ипотеку за свой участок 3 года назад. Это четко и ясно. Стало быть, нет абсолютно никакой причины, почему ты не должен развернуться и взять еще одну ипотеку. Так поступают все время, мой мальчик, и лучшие люди. Ты удивился бы некоторым бумагам, которые у нас есть. Все лучшие люди. Да сэр.

— Я очень благодарю вас, мистер Штоппенхаузер, но я так не думаю. Та ипотека походила на серое облако над моей головой все время, пока была в силе, и…

— Уилф, в этом то и суть! — Палец снова поднялся. На этот раз он качался взад вперед, как маятник «Регулятора». — Так думают лихие и самоуверенные ковбои! Эти парни, берут ипотеку и затем чувствуют, что всегда будут под солнцем, а заканчивают тем, что не выполняют своих обязательств и теряют свою ценную собственность! Парни вроде тебя, которые несут эти деньги как тяжелую ношу в мрачный день, это те парни, которые всегда платят! И ты хочешь мне сказать, что нет усовершенствований, которые ты мог бы сделать? Крышу починить? Чуть больше домашнего скота? — Он бросил на меня хитрый и плутоватый взгляд. — Возможно даже водопровод, как твой сосед по дороге? Такие вещи окупают сами себя, понимаешь. Ты мог бы покончить с усовершенствованиями, которые намного перевешивают стоимость ипотеки. Соотношение цены и качества, Уилф! Соотношение цены и качества!

Я обдумал это и наконец сказал:

— Это очень заманчиво, сэр. Не стану врать…

— Не надо. Офис банкира, это исповедальня, с очень небольшой разницей. Лучшие люди в этом округе сидели на этом стуле, Уилф. Самые лучшее.

— Но я пришел только за краткосрочной ссудой, которую вы любезно предоставили и это новое предложение необходимо немного обдумать. — Новая идея пришла мне в голову, и была на удивление приятной. — И я должен обсудить это со своим сыном, Генри-Хэнком, как теперь ему больше нравится зваться. Он достиг возраста, когда с ним нужно советоваться, поскольку то, что я имею, станет когда-нибудь его.

— Понятно, абсолютно понятно. Но это верное решение, поверь мне. — Он встал на ноги и протянул руку. Я протянул свою и пожал ее. — Ты пришел сюда, чтобы купить рыбу, Уилф. Я предлагаю продать тебе полюс. Гораздо лучшее предложение.

— Спасибо. — И, покидая банк, я подумал: я обсужу это со своим сыном. Это была хорошая мысль. Теплая мысль в сердце, которое было холодным в течение многих месяцев.

Разум забавная штука, не правда ли? Озабоченный неожиданным предложением мистера Штоппенхаузера о кредите, я не заметил, что машина, в которую я сел, была подменена той, которую Генри взял в школу. Я не уверен, что заметил бы сразу же, будь у меня менее сложные вопросы в голове. В конце концов, они обе были знакомы мне; они обе были мои. Я понял только, когда наклонился взять заводную рукоятку и увидел свернутый листок бумаги, прижатый камнем на сидении водителя.

Мгновение я просто стоял там наполовину внутри «Ти», одна рука на кузове, другая под сидением, где мы держали рукоятку. Вероятно, я знал, почему Генри покинул школу и сделал этот обмен, даже прежде, чем я взял его записку из-под камня и развернул ее. Грузовик более надежен для длительной поездки. Поездки в Омаху, к примеру.

Пап, я взял грузовик. Полагаю, ты знаешь, куда я еду. Оставь меня в покое. Я знаю, что ты можешь послать шерифа Джонса, чтобы вернуть меня, но если ты это сделаешь, я все расскажу. Ты можешь подумать, что я передумаю, поскольку я «всего лишь ребенок», НО Я НЕ РЕБЕНОК. Без Шен меня ничего не волнует. Я люблю тебя пап, даже не знаю почему, так как все что мы сделали, принесло мне одни страдания.

Твой Любящий Сын,

Генри «Хэнк» Джеймс

Я поехал обратно на ферму в оцепенении. Думаю, что некоторые люди махали мне. Я, думаю даже Салли Коттери, которая присматривала за придорожной стойкой овощей Коттери, помахала мне и вероятно, я помахал в ответ, но не помню этого. Впервые, с тех пор как шериф Джонс приехал на ферму, задавая свои веселые, не требующие ответов вопросы и глядя на все своими холодными любопытными глазами, электрический стул стал походить на реальную возможность для меня, настолько реальную, что я почти чувствовал пряжки на коже, как кожаные ремни затянуты на моих запястьях и выше моих локтей.

Его поймают, неважно буду ли я держать рот на замке или нет. Это казалось мне неизбежным. У него не было денег, даже шести центов, чтобы заполнить бензобак грузовика, поэтому, он пойдет пешком задолго до того, как доберется даже до Элкхорна. Если ему удастся украсть немного бензина, то его схватят, когда он приблизится к месту, где она теперь жила (Генри, в роли заключенного; в его тупую башку никогда не приходила мысль, что она могла быть добровольной гостьей). Конечно же, Харлан дал описание сестрам Камилл — описание Генри. Даже если он не рассматривал мерзкой, возможность оскорбленного деревенского парня, появляющегося в месте заточения его возлюбленной, сестра Камилла рассмотрела. За свою работу она, конечно, уже имела дела с оскорбленными деревенскими парнями.

Моя единственная надежда состояла в том, что, при разговоре с властями, Генри будет хранить молчание достаточно долго, чтобы понять, что он был заманен в ловушку собственными дурацкими романтичными понятиями, а не моим вмешательством. Надежда на то, что подросток придет в себя, походит на рискованную ставку на ипподроме, но что еще мне оставалось делать?

Когда я въехал в палисадник, дикая мысль пришла мне в голову: не глуши «Ти», упакуй сумку, и сваливай в Колорадо. Идея жила не более двух секунд. У меня были деньги, семьдесят пять долларов, но «Ти» заглохнет задолго до того, как я пересеку государственную границу в Джулсберге. И это было не главное; если бы это было так, то я всегда мог съездить в Линкольн и затем обменять «Ти» и шестьдесят из моих долларов на надежный автомобиль. Нет, это было место. Родные земли. Мои родные земли. Я убил свою жену, чтобы сохранить их, и я не собирался оставлять их теперь, потому что моему глупому и незрелому сообщнику пришла в голову идея отправиться на романтические поиски. Если я покину ферму, то это будет не Колорадо; это будет тюрьмы штата. И я окажусь там в цепях.

Это был понедельник. Никаких вестей во вторник или в среду. Шериф Джонс не приезжал, чтобы сказать мне, что Генри был подобран, путешествуя автостопом на автостраде Линкольн-Омаха, и Харл Коттери не приезжал, чтобы сказать мне (с пуританским удовлетворением, без сомнения), что полиция Омахи арестовала Генри по требованию сестры Камиллы, и в настоящее время он сидел в тюрьме, рассказывая дикие истории о ножах, мешках и колодцах. Все было тихо на ферме. Я работал в саду, собирал урожай, чинил забор, доил коров, кормил цыплят — и делал все это в оцепенении. Часть меня, и не малая часть, полагала, что все это был долгий и ужасно запутанный сон, от которой я проснусь с Арлетт, храпящей около меня и звука Генри рубящего дрова для утреннего огня.

Затем, в четверг, миссис МакРиди — богатая и представительная вдова, которая преподавала научные предметы в школе Хемингфорда — приехала на своей собственной «Модэл Ти», чтобы спросить меня, в порядке ли Генри.

— Повсюду… кишечная эпидемия, — сказала она. — Я подумала, вдруг он подхватил ее. Он уехал очень неожиданно.

— Он болен это верно, — сказал я, — но это любовный вирус, а не кишечный. Он сбежал, миссис МакРиди. — Неожиданные слезы, жгучие и горячие, появились в моих глазах. Я достал носовой платок из переднего кармана комбинезона, но некоторые из них стекли по щекам прежде, чем я вытер их.

Когда зрение вновь прояснилось, я увидел, что миссис МакРиди, которая желала добра каждому ребенку, даже трудным, сама с трудом сдерживала слезы. Должно быть, она все время знала, от какого вируса страдал Генри.

— Он вернется, мистер Джеймс. Не волнуйтесь. Я видела это прежде, и ожидаю увидеть это еще раз или два прежде, чем выйду на пенсию, хотя это время не так далеко, как было раньше. — Она понизила свой голос, словно боялась, что петух Джордж или кто-то из его крылатого гарема мог оказаться шпионом. — Тот, кого вам стоит остерегаться, это ее отец. Он сложный и непреклонный человек. Не плохой человек, но сложный.

— Знаю, — сказал я. — И полагаю, что вы знаете, где сейчас его дочь.

Она опустила глаза. Этого ответа было достаточно.

— Спасибо что заехали, миссис МакРиди. Могу я попросить, чтобы вы сохранили это при себе?

— Конечно… но дети уже шепчутся.

Да. Они будут.

— У вас есть телефонная связь, мистер Джеймс? — Она поискала взглядом телефонные провода. — Вижу, что нет. Неважно. Если я услышу что-нибудь, то приеду и расскажу вам.

— Вы имеете в виду, если услышите что-нибудь до Харлана Коттери или шерифа Джонса.

— Бог позаботиться о вашем сыне. И о Шеннон, также. Знаете, они действительно были прекрасной парой; все так говорили. Иногда фрукты созревают слишком рано, и мороз убивает их. Такой позор. Такой печальный, печальный позор.

Она пожала мне руку — мужским твердым пожатием — и затем уехала на своей колымаге. Не думаю, что она поняла, что в конце говорила о Шеннон и моем сыне в прошедшем времени.

В пятницу приехал шериф Джонс, на машине с золотой звездой на двери. И он был не один. Следом за ним был мой грузовик. Мое сердце подпрыгнуло при виде этого, затем вновь упало, когда я увидел, кто был за рулем: Лapc Олсен.

Я попытался спокойно выждать, пока Джонс пройдет свой Ритуал Прибытия: подтягивание пояса, вытирание лба (даже при том, что день был прохладным и пасмурным), причесывание волос. Я не смог этого сделать.

— Он в порядке? Вы нашли его?

— Нет, не могу сказать, что мы это сделали. — Он поднялся на ступени веранды. — Линейный обходчик к востоку от Лайм Биска нашел грузовик, но никаких признаков парня. Мы могли быть лучше осведомлены о его здравие, сообщи вы об этом, когда это произошло. Не так ли?

— Я надеялся, что он сам вернется, — сказал я тупо. — Он поехал в Омаху. Не знаю, как много я должен вам рассказывать, шериф…

Ларе Олсен бродил в радиусе слышимости, чуть ли не хлопая ушами.

— Иди назад к своему автомобилю, Олсен, — сказал Джонс. — Это личный разговор.

Ларе, кроткая душа, поспешил уйти без возражений. Джонс повернулся ко мне. Он был гораздо менее веселым, чем во время своего предыдущего визита, а также обошелся без бессмысленной болтовни.

— Я уже знаю достаточно, так ведь? Что твой паренек обрюхатил дочь Харла Коттери и вероятно помчался в Омаху. Он отогнал грузовик от дороги в поле высокой травы, когда понял, что бензобак сухой. Это было умно. Он такой умный в вас? Или Арлетт?

Я ничего не сказал, но он подсказал мне идею. Совсем маленькую, но она может пригодиться.

— Я скажу вам одну вещь, которую он сделал, и мы будем благодарить его за это, — сказал Джонс. — Может, даже спасем его от тюрьмы. Он вырвал всю траву из-под грузовика прежде, чем продолжил свой веселый путь. Таким образом, выхлоп не поджег ее, понимаете. Начнись большой пожар в прерии, который сжег бы несколько тысяч акров, суд мог бы слегка обидеться, согласитесь? Даже если преступнику было только пятнадцать лет?

— Ну, этого не случилось, шериф — он правильно поступил — так, зачем вы продолжаете об этом? — Конечно, я знал ответ. Шерифу Джонсу плевать на таких как Эндрю Лестер, поверенных адвокатов, но он был хорошим другом Харла. Они оба были членами недавно сформированного «Элкс Лодж», и у Харла были проблемы из-за моего сына.

— Слегка на взводе? — Он снова вытер лоб, затем передвинул свой Стетсон. — Ну, я тоже был бы на взводе, будь это мой сын. И знаете что? Будь это мой сын, и Харл Коттери был моим соседом — моим хорошим соседом — я бы просто добежал до него и сказал: «Харл? Знаешь что? Я думаю, что мой сын хочет попытаться увидеться с твоей дочерью. Хочешь попросить кого-нибудь приглядеть за ним?» Но вы не сделали и этого, не так ли?

Идея, которую он дал мне, выглядела лучше и лучше, и почти созрела.

— Он не появился у нее, верно?

— Пока нет, возможно, он все еще ищет ее.

— Не думаю, что он убежал, чтобы увидеть Шеннон, — сказал я.

— Зачем же тогда? У них лучше мороженое там в Омахе? Поскольку именно туда он направлялся, уверен на все сто.

— Полагаю, он отправился на поиски своей матери. Мне кажется, что она могла связаться с ним.

Это остановило его на добрых десять секунд, достаточно долго для вытирания лба и зачесывания волос. Затем он сказал:

— Каким образом?

— Подозреваю, что это было письмо. — В бакалейной лавке Хемингфорд Хоум, было также почтовое отделение, куда поступала вся почта до востребования. — Они могли передать его ему, когда он зашел за конфетами или пачкой арахиса, как он часто делает на обратном пути из школы. Я не знаю наверняка, шериф, не больше чем знаю, почему вы приехали сюда с таким видом, словно я совершил какое-то преступление. Я не тот, от кого она залетела.

— Вы должны прекратить так говорить о хорошей девочке!

— Может да, а может, нет, но это было столь же неожиданным для меня, как и для Коттери, и теперь мой сын исчез. Они, по крайней мере, знают, где их дочь.

Снова он был озадачен. Затем он вынул небольшой блокнот из заднего кармана и кратко записал что-то в нем. Убрав его обратно, он спросил:

— Вы не знаете наверняка, что ваша жена связалась с сыном, хотя это то, что вы говорите мне? Это всего лишь догадка?

— Я знаю, что он много говорил о матери после того, как она ушла, но потом прекратил. И я знаю, что он не появился в том месте, куда Харлан и его жена засадили Шеннон. — И по поводу этого я был столь же удивлен как шериф Джонс… но крайне благодарен. — Свяжите эти два факта, и что вы получите?

— Не знаю, — сказал Джонс, нахмурившись. — Я действительно не знаю. Я думал, что выясню это, но я ошибался и прежде, верно? Да, и ошибусь снова. «Мы все грешны», вот, что сказано в библии. Но, боже мой, дети усложняют мне жизнь. Если свяжетесь со своим сыном, Уилфред, передайте ему чтобы тащил свою тощую задницу домой и держался подальше от Шеннон Коттери, если он знает, где она. Она не захочет его видеть, гарантирую вам это. Хорошие новости в том, что прерии не загорелись, и мы не можем арестовать его за кражу грузовика своего отца.

— Нет, — сказал я мрачно, — вы никогда не заставите меня выдвинуть обвинение за это.

— Но, — он поднял палец, который напомнил мне о мистере Штоппенхаузере в банке, — три дня назад, в Лайм Биска — неподалеку от того места, где обходчик нашел ваш грузовик — кто-то ограбил бакалею и бензоколонку на окраине города. Ту, что с девочкой в синем чепчике на крыше. Взял двадцать три доллара. Я получил рапорт. Это был молодой парень, одетый в старую ковбойскую одежду, с банданой натянутой на рот, и широкополой шляпой опущенной низко на глаза. Мать владельца стояла за прилавком, и парень угрожал ей каким- то инструментом. Она решила, что это, был лом или рычаг, но кто знает? Ей скоро стукнет восемьдесят и она полуслепая.

Пришло мое время, замолчать. Я был поражен. Наконец я сказал:

— Генри уехал из школы, шериф, и насколько я помню, на нем была фланелевая рубашка и вельветовые брюки в тот день. Он не взял ничего из своей одежды, и в любом случае у него нет никакой ковбойской одежды, если вы имеете в виду сапоги и все такое. К тому же у него нет широкополой шляпы.

— Может, он украл и эти вещи?

— Если вы не знаете ничего больше кроме того что уже сказали, вы должны остановиться. Я знаю, что вы дружите с Харланом…

— Сейчас, это не имеет никакого отношения к этому.

Это имело значение и мы оба знали это, но не было никакой причины развивать эту тему. Может мои восемьдесят акров и не идут ни в какое сравнение с четырьмя сотнями Харлана Коттери, но я все еще был землевладельцем и налогоплательщиком, и я не собирался терпеть запугивание. Это была моя четкая позиция, и шериф Джонс понял это.

— Мой сын не грабитель, и он не угрожает женщинам. Он так не поступает и не был так воспитан.

По крайней мере, до недавнего времени, прошептал внутренний голос.

— Вероятно, просто бродяга, в поисках легких денег, — сказал Джонс. — Но я чувствовал, что должен был поднять эту тему, и так и сделал. И мы не знаем, что люди могут сказать, так ведь? Слухи распространяются. Болтают ведь все? Слово не воробей. Тема закрыта, насколько я могу судить, пусть окружной шериф Лайм беспокойство о том, что происходит в Лайм Биске, это мой девиз, но учтите, что полиция Омахи следит за местом, где находится Шеннон Коттери. На случай если ваш сын выйдет на связь, понимаете.

Он зачесал назад волосы, затем в последний раз поправил шляпу.

— Может он самостоятельно вернется, никто не пострадает, и мы сможем списать все это как, не знаю, безнадежный долг.

— Прекрасно. Только не называйте его плохим сыном, если не готовы назвать Шеннон Коттери плохой дочерью.

По тому, как раздувались его ноздри, я предположил, что ему это сильно не понравилось, но он не ответил на это. Вот, что он сказал:

— Если он вернется и скажет, что видел свою мать, дадите мне знать, хорошо? У нас она числится без вести пропавшей. Глупо, я знаю, но закон есть закон.

— Конечно, я сделаю это.

Он кивнул и пошел к своей машине. Ларе сел за руль. Джонс прогнал его — шериф был тем человеком, который сам водил. Я думал о молодом парне, который ограбил магазин, и попытался убедить себя, что мой Генри никогда не сделал бы подобного, и даже будь он вынужден сделать это, он был не достаточно хитрым, чтобы надеть одежду, которую украл из чьего-то сарая или ночлежки. Но Генри был теперь другим, а убийцы учатся хитрости, не так ли? Это умение выживания. Я думал это возможно…

Но нет. Я не буду так это рассказывать. Это слишком слабо. Это мое признание, мое последнее слово обо всем, и если я не могу рассказать правду, всю правду, и ничего кроме правды, то к чему это? Что хорошего в этом?

Это был он. Это был Генри. Я видел по глазам шерифа Джонса, что он поднял тему этого дорожного ограбления, только потому, что я не стал пресмыкаться перед ним, как он ожидал, но я поверил этому. Поскольку я знал больше чем шериф Джонс. После помощи своему отцу в убийстве своей матери, что стоит своровать какую-нибудь новую одежду и помахать ломом перед лицом старой бабули? Нет так уж много. И если он попробовал это раз, то попробует это вновь, как только те двадцать три доллара закончатся. Вероятно, в Омахе. Где они схватят его. И затем все это может всплыть. Почти наверняка всплывет.

Я поднялся на веранду, сел, и опустил лицо на руки.

Шли дни. Я не знаю сколько, только то, что они были дождливые. Когда начинается осенний дождь, работа вне дома должна ждать, и у меня не было достаточного количества домашнего скота или хозяйственных построек, чтобы заполнить часы внутренней работой по дому. Я попытался читать, но слова, казалось, не складывались вместе, хотя время от времени некоторые из них, казалось, выпрыгивали со страниц и кричали. Убийство. Вина. Предательство. Подобные этим слова.

Днями я сидел на веранде с книгой на коленях, укутавшись в овчинное пальто от влажности и холода, наблюдая за дождевой водой стекающей с навеса. Ночами я не спал до самого утра, слушая дождь на крыше. Это походило на робкие пальцы, стучащие по двери. Я провел слишком много времени, думая об Арлетт в колодце с Элфис. Я начал предполагать, что она была все еще… не живой (я был в состоянии стресса, но не безумия), но каким-то образом осведомленной. Каким-то образом наблюдая за событиями из своей кустарной могилы, и с удовольствием.

Тебе нравится, как все обернулось, Уилф? Спросила бы она, если могла бы (и, в моем воображении, спрашивала). Это стоило того? Что скажешь?

Однажды ночью спустя приблизительно неделю после визита шерифа Джонса, пока я сидел, пытаясь читать «Дом о Семи Фронтонах», Арлетт подкралась сзади, протянулась с одной стороны моей головы, и коснулась моей переносицы холодным, влажным пальцем.

Я уронил книгу на плетеный ковер гостиной, закричал, и вскочил на ноги. Когда я сделал это, холодный кончик пальца опустился к уголку моего рта. Затем прикоснулся ко мне снова, к макушке, где волосы становились тонкими. На этот раз я засмеялся — неуверенным, сердитым смехом — и наклонился, чтобы поднять книгу. Когда я сделал это, палец коснулся в третий раз, на этот раз шеи на затылке, словно моя покойная жена говорила, я все же привлекла твоя внимание, Уилф? Я отступил подальше так, чтобы четвертый тычок не попал мне в глаз и посмотрел вверх. Потолок наверху выцвел и протекал. Штукатурка еще не начала вздуваться, но если дождь продолжится, то это произойдет. Она может даже размякнуть и опасть кусками. Протечка была над моим особым местом для чтения. Конечно, именно там. Остальная часть потолка выглядела хорошо, по крайней мере, пока.

Я подумал о высказывании Штоппенхаузера: «Вы хотите сказать мне, что нет усовершенствований, которые вы могли сделать? Крышу, починить?» И тот хитрый взгляд. Словно он знал. Словно они с Арлетт были заодно.

Не пускай такие мысли в голову, сказал я себе. Мало тебе того, что ты продолжаешь думать о ней, там внизу. Все же интересно, черви уже добрались до ее глаз? Жуки съели ее острый язык или, по крайней мере, притупили его?

Я подошел к столу в дальнем углу комнаты, взял бутылку, которая стояла там, и налил большую порцию виски. Рука дрожала, но лишь слегка. Я выпил ее в два глотка. Я знал, что плохо превращать употребление выпивки в привычку, но не каждую ночь, человек чувствует, как его мертвая жена касается его носа. И выпивка заставила меня почувствовать себя лучше. Лучше контролировать себя. Я не должен брать ипотеку на семьсот пятьдесят долларов, чтобы починить крышу, я мог залатать ее досками, когда дождь прекратится. Но это был бы уродливый ремонт, который заставил бы это место быть похожим на то, что моя мать назвала бы лачугой. И это не самое важное. Ремонт протечки занял бы только день или два. Я должен работать, чтобы продержаться в течение зимы. Тяжелый труд вытеснит мысли об Арлетт на ее троне из грязи, Арлетт в сетке для волос из мешковины. Я нуждался в планах по улучшению жилищных условий, которые вымотают меня настолько, что я буду сразу засыпать, а не лежать, там слушая дождь и задаваясь вопросом, был ли Генри под ним, возможно кашляя от гриппа. Иногда работа единственный выход, единственный ответ.

На следующий день я поехал в город на грузовике и сделал то, что думал никогда не пришлось бы, не будь я должен был занимать тридцать пять долларов: Я взял ипотеку на семьсот пятьдесят долларов. В конце концов, все мы пойманы в ловушку нашего собственного сознания. Я верю в это. В конце концов, мы все пойманы.

В Омахе на той же неделе, юноша, в широкополой шляпе, зашел в ломбард на Додж-Стрит и купил никелированный пистолет 32 калибра. Он заплатил пяти долларовыми банкнотами, которые без сомнений вручила ему под угрозой полуслепая старуха, которая вела бизнес под знаком девочки в синем чепчике. На следующий день, молодой человек, носящий плоскую кепку на голове и красную бандану на рту и носу, вошел в отделение Первого Сельскохозяйственного Банка Омахи, направил пистолет на симпатичную молодую кассиршу по имени Рода Пенмарк, и потребовал все деньги из кассы. Она передала приблизительно двести долларов, в основном грязными банкнотами по одному и пяти долларам, теми, что фермеры носят свернутыми в нагрудных карманах своих комбинезонов.

Когда он вышел, засовывая одной рукой деньги в штаны (очевидно нервничая, он уронил несколько банкнот на пол), полный охранник — отставной полицейский — сказал:

— Сынок, тебе не стоит этого делать.

Юноша выстрелил из своего 32 калибра в воздух. Несколько человек закричали.

— Я не хочу стрелять в вас, — сказал молодой человек из-за своей банданы, — но выстрелю если придется. Отступите к стойке, сэр, и оставайтесь там, если не хотите проблем. Мой друг приглядывает за дверью снаружи.

Юноша выбежал, срывая бандану с лица. Охранник выждал примерно минуту, затем вышел с поднятыми руками (у него не было оружия), на случай если у него действительно был друг. Конечно, не было. У Хэнка Джеймса не было друзей в Омахе за исключением одного, с его ребенком растущим в ее животе.

Я взял двести долларов из своих ипотечных денег наличными и оставил остальные в банке мистера Штоппенхаузера. Я отправился за покупками в скобяную лавку, склад лесоматериалов, и бакалейную лавку, где Генри, мог, получить письмо от своей матери… будь она все еще жива, чтобы написать его. Я ехал из города в дождь, который перешел в хлещущий дождь к тому времени, когда я вернулся домой. Я разгрузил купленную древесину и черепицу, покормил и подоил коров, затем разобрал продукты, в основном галантерейные, которые кончались без Арлетт, отнеся их на кухню. Покончив с этой рутинной работой, я поставил воду в деревянную печь, чтобы нагреть ее для ванны и снял свою промокшую одежду. Вытащив пачку денег из правого переднего кармана помятого комбинезона, я пересчитал их, и понял, что все еще имел просто пугающие сто шестьдесят долларов. Зачем я взял так много наличных? Потому что мой разум был уже в другом месте. В каком другом месте? Конечно с Арлетт и Генри. Не считая Генри и Арлетт, в те дождливые дни я практически ни о чем и не думал.

Я знал, что это была плохая идея иметь так много наличных денег при себе. Их стоило вернуть в банк, где они могли принести немного процентов (хотя не достаточно, чтобы сравниться с процентом по ссуде), пока я думал о том, как лучше всего вложить их. Но до тех пор, я должен положить их куда-нибудь в надежное место.

Коробка с красной шлюшьей шляпкой пришла мне на ум. Там она прятала свои собственные деньги, и они были там в сохранности уже бог знает сколько времени. Их было слишком много в моей пачке, чтобы засунуть их под тесьму, поэтому, я решил, что просто положу их в саму шляпку. Они просто побудут там, пока я не найду повод вернуться в город.

Я вошел в спальню, совершенно голую, и открыл дверь шкафа. Я отодвинул в сторону коробку с ее белой церковной шляпкой, затем потянулся за другой. Я задвинул ее до конца задней полки, и мне пришлось встать на цыпочки, чтобы достать ее. Вокруг нее была эластичная веревка. Я засунул палец под нее, чтобы потянуть ее вверх, на мгновение почувствовав, что шляпная коробка была слишком тяжелой — словно внутри лежал кирпич вместо шляпы — а потом появилось странное ощущение холода, будто мою руку облили ледяной водой. Мгновение спустя холод превратился в жар. Боль была настолько сильной, что парализовала все мускулы в моей руке. Я отринул назад, ревя от удивления и боли и роняя повсюду деньги. Мой палец все еще цеплялся за веревку, и шляпная коробка вылетела наружу. Сверху сидела амбарная крыса, которая выглядела слишком знакомой.

Вы можете сказать мне, «Уилф, одна крыса похожа на другую», и обычно вы оказались бы правы, но я узнал эту; разве не я видел, как она убегала от меня с соском коровы, выступающим из ее пасти как бычок сигары?

Шляпная коробка выпала из моей окровавленной руки, и крыса упала на пол. Будь у меня время на обдумывание, она бы вновь убежала, но сознательное мышление сменилось болью, удивлением, и ужасом, полагаю, практически любой человек испытывает это, когда видит, как кровь льется из части его тела, которое было цело всего за секунды до этого. Я даже не помнил, что был голым как в день, когда родился, просто опустил правую ногу на крысу. Я услышал, как хрустнули ее кости, и почувствовал мякоть ее кишок. Кровь и раздавленный кишечник, прыснули из-под ее хвоста и окатили мою левую лодыжку теплотой. Она попыталось извернуться и укусить меня снова; я видел, как ее большие передние зубы скрежетали, но не могли достать до меня. Не, в том положении, когда я держал ногу на ней. Что, я и делал. Я надавил сильнее, держа раненную руку перед грудью, чувствуя теплую кровь через толстую кожу, которая выступила там. Крыса поизвивалась и шлепнулась навзничь. Ее хвост вначале хлестал мою лодыжку, затем обернулся вокруг нее словно уж. Кровь хлынула из ее пасти. Черные глаза выпучились словно мрамор.

Я долго стоял там с ногой на умирающей крысе. Она была полностью раздавлена внутри, ее внутренности превратились в кашу и, тем не менее, она хлестала хвостом и пыталась укусить. Наконец она перестала дергаться. Я стоял на ней еще минуту, желая удостовериться, что она не притворялась опоссумом (крыса, играющая в опоссума ха!), и когда убедился, что она мертва, я похромал на кухню, оставляя кровавые следы и смутно думая о предупреждении оракула Пелия, остерегаться человека, одетого в одну сандалию. Но я не был Джейсоном; я был фермером, полуобезумевшим от боли и удивления, фермером, который не хотел запачкать место своего ночлега кровью.

Когда я держал руку под насосом и остужал ее холодной водой, я слышал, как кто-то говорил, «Ничего, ничего, ничего». Это был я, я знал это, но звучало по-старчески. Голос того, кто был доведен до нищеты.

Я могу вспомнить остальную часть той ночи, но она походит на просмотр старых фотографий в ветхом альбоме. Крыса прокусила кожу между моим левым большим пальцем и указательным пальцем — ужасный укус, но в некотором смысле, удачный. Если бы она ухватилась за палец, который я просунул под ту эластичную веревку, то могла откусить весь палец. Я понял это, когда вернулся в спальню и подобрал своего противника за хвост (используя правую руку; левая была слишком неуклюжей и болезненной, чтобы согнуть). Она была как минимум в полметра длиной и килограмма под три весом.

Я слышу, как вы говорите, что это была не та крыса, которая убежала в трубу. Может и так. Но это была она, говорю вам, что это она. Не было никаких особых примет — ни белого пятна на мехе ни удобно запоминающегося порванного уха — но я знал, что это было та, что напала на Ахелою. Так же, как знал, что она не случайно там сидела.

Я отнес ее за хвост на кухню и швырнул в ведро с золой. Я выкинул его в нашу выгребную яму. Я был голым под проливным дождем, но едва осознавал это. Все, о чем я думал, была моя левая рука, пульсирующая болью, столь интенсивной, что угрожала стереть все мысли.

Я взял дождевик с крюка в прихожей (только с ним я мог справиться), натянул его, и опять вышел, на этот раз в коровник. Я намазал раненную руку бальзамом «Роли». Он препятствовал заражению вымени Ахелои, и мог сделать то же самое для моей руки. Я направился к выходу, затем вспомнил, как крыса избежала меня в прошлый раз. Труба! Я подошел к ней и наклонился, ожидая увидеть, что цемент прогрызен или полностью исчез, но он был не поврежден. Естественно. Даже трех килограммовые крысы с огромными зубами не могут прогрызть бетон. Даже то, что подобная мысль пришла мне в голову, отражает мое состояние. На мгновение я, казалось, увидел себя будто снаружи: мужчина, голый за исключением расстегнутого дождевика, его волосы на теле полностью слиплись от крови до паха, его раненая левая рука блестит под толстым подобным соплям слоем бальзама для коров, глаза выпучены из глазниц. Как выпучились у крысы, когда я наступил на нее.

Это была не та же самая крыса, сказал я себе. Та, что укусила Ахелою, либо лежит мертвая в трубе либо на коленях Арлетт.

Но я знал, что это была она. Я знал это тогда, и знаю это сейчас.

Это было она.

Вернувшись в спальню, я опустился на колени и поднял запачканные кровью деньги. Это была медленная работа только одной рукой. Один раз я ударил раненую руку о край кровати и взвыл от боли. Я видел, как свежая кровь окрасила бальзам, превратив его в розовый. Я положил деньги на комод, даже не потрудившись накрывать их книгой или одной из чертовых декоративных тарелок Арлетт. Я не мог даже вспомнить, почему казалось настолько важным спрятать деньги в первую очередь. Красную шляпную коробку я пнул в шкаф, а затем захлопнул дверь. Она могла оставаться там до конца времен, мне до этого нет дела.

Любой, кто когда-либо имел ферму или работал на ней, скажет вам, что несчастные случаи являются обычным делом, и меры предосторожности должны быть приняты. У меня был большой рулон бинта в шкафчике возле кухонного насоса — шкафчике, который Арлетт всегда называла «шкафчиком боли». Я начал доставать рулон, но потом большой котел, испускающий пар на печи, попался мне на глаза. Вода, которую я поставил для ванны, когда был еще цел и когда такая чудовищная боль которая, казалось, поглощала меня, была только гипотетической. Мне пришло в голову, что горячая мыльная вода могла быть очень кстати для моей руки. Рана не могла причинить боль еще хуже, рассуждал я, а погружение в воду очистит ее. Я был неправ в обоих случаях, но откуда мне было знать? Спустя все эти годы, это все еще выглядит разумной идеей. Мне кажется, что это, могло даже сработать, будь я укушен обычной крысой.

Я использовал здоровую правую руку, чтобы налить ковш горячей воды в таз (идея наклонить котел, и вылить из него не рассматривалась), затем добавил кусок хозяйственного коричневого мыла Арлетт. Последний кусок, как оказалось; есть очень много товаров, о которых человек забывает, когда не привык к их использованию. Я добавил тряпку, затем пошел в спальню, опять опустился на колени, и начал вытирать кровь и кишки. Все время помня (разумеется), как в прошлый раз оттирал кровь от пола в этой проклятой спальне. В то время, по крайней мере, Генри был со мной, чтобы разделить ужас. Выполнять это в одиночку, испытывая боль, было ужасной работой. Моя тень дергалась и мелькала на стене, заставляя меня думать о Квазимодо в «Соборе Парижской Богоматери» Гюго.

Почти закончив работу, я остановился и поднял голову, дыхание замерло, глаза широко распахнулись, мое сердце, казалось, стучало в укушенной левой руке. Я услышал, снующий звук, и он, казалось, доносился отовсюду. Звук бегущих крыс. В тот момент я был уверен в этом. Крысы из колодца. Ее верные придворные. Они нашли другой выход. Та, что сидела сверху красной шляпной коробки, была только первой и самой смелой. Они проникли в дом, они были в стенах, и скоро они выйдут и сокрушат меня. Она должна отомстить. Я услышу ее смех, когда они разорвут меня на куски.

Ветер задувал достаточно сильно, чтобы сотрясать дом и завывать вдоль карниза. Снующий звук казалось, усилился, затем постепенно исчез, когда ветер стих. Облегчение, которое наполнило меня, было столь сильным, что притупило боль (по крайней мере, в течение нескольких секунд). Это были не крысы; это был мокрый снег. С наступлением темноты, температура упала, и дождь стал полутвердым. Я вернулся к вычищению остатков.

Когда я закончил, я вылил кровавую воду через перила веранды, затем вернулся в коровник, чтобы заново покрыть бальзамом руку. С полностью очищенной раной, я увидел, что кожа между моим большим и указательным пальцем была порвана в трех разрезах, которые были похожи на полосы сержантских погонов. Мой левый большой палец криво висел, словно зубы крысы разорвали некий важный кабель между ним и остальной частью левой руки. Я применил бальзам для коров и затем поплелся обратно в дом, размышляя, Он причиняет боль, но как минимум он стерилизует. Ахелоя была в порядке; я также буду в порядке. Все отлично. Я попытался вообразить защиту своего тела, мобилизующуюся и прибывающую на место укуса как крошечные пожарные в красных шляпах и длинных пальто.

Внизу «шкафчика боли», завернутый в рванный кусок шелка, который, возможно, некогда был частью женской комбинации, я нашел пузырек таблеток из аптеки Хемингфорд Хоум. На этикетке вручную аккуратными заглавными буквами было написано «АРЛЕТТ ДЖЕЙМС, Принимать одну или две таблетки на ночь от ежемесячной боли». Я принял три, с большим глотком виски. Я не знаю, что было в тех таблетках — морфий, предполагаю — но они сделали свое дело. Боль была все еще там, но она, казалось, принадлежало Уилфреду Джеймсу, в настоящее время существующему на каком-то другом уровне реальности. Моя голова кружилась; потолок начал плавно вращаться надо мной; образ крошечных пожарных, прибывающих, чтобы потушить пламя инфекции прежде, чем оно могло усилиться, становился более четким. Ветер усиливался, и в моем полусонном мозгу, постоянный глухой стук мокрого снега по дому походил на крыс сильнее чем когда-либо, но я то лучше знал. Кажется, я даже сказал вслух: «Мне лучше знать, Арлетт, тебе не обмануть меня».

Когда сознание стало ускользать, и я начал погружаться в сон, я осознал, что должно быть засну навсегда: эта комбинация шока, выпивки, и морфия могла завершить мою жизнь. Меня обнаружат в холодном доме, с сине-серой кожей и раненой рукой на моем животе. Идея не испугала меня; напротив, она успокоила меня.

Пока я спал, дождь со снегом превратился в снег.

Когда я проснулся на рассвете следующего утра, дом был холодный, как могила, и моя рука распухла вдвое по сравнению с обычным размером. Плоть вокруг укуса была пепельно серой, но первые три пальца стали бледно розовыми, и будут красными к концу дня. Касание любой части той руки за исключением мизинца вызывало мучительную боль. Тем не менее, я обернул ее так плотно, как смог, и это уменьшило пульсирование. Я развел огонь в кухонной печи — одной рукой, это была долгая работа, но я справился — и затем встал поближе, пытаясь согреться. Целиком за исключением укушенной руки; та часть меня уже была теплой. Теплой и пульсирующей, как перчатка с крысой, скрывающейся в ней.

К полудню меня лихорадило, и моя рука раздулась так плотно в бинтах, что я вынужден был ослабить их. Даже это действие, заставило меня вскрикнуть. Мне необходимо лечение, но снег валил сильнее чем когда-либо, и я не в состоянии добраться до Коттери, не говоря уже о Хемингфорд Хоум. Даже если бы день был ясным, светлым и сухим, как мне удастся завести заводной ручкой грузовик или «Ти» только одной рукой? Я сидел на кухне, подкармливая печь, пока она не ревела как дракон, истекая потом и дрожа от холода, держа забинтованную руку у своей груди, и вспоминания как доброжелательная миссис МакРиди рассматривала мой загроможденный, не особенно процветающий палисадник. «У вас есть телефонная связь, мистер Джеймсе? Вижу, что нет».

Нет. Не было. Я был один на ферме, которую сам запустил, без средств для вызова помощи. Я видел, что плоть начала краснеть за пределами бинтов: на запястье, полном вен, которые несли яд по всему моему телу. Пожарные потерпели неудачу. Я думал перерезать запястье жгутом — убийство моей левой руки, ради спасения остальной части меня — и даже ампутации ее топором, которым мы обычно рубили поленья и обезглавливали случайной курицы. Обе идеи казались совершенно оправданными, но также они выглядели слишком трудоемкими. В конце концов, я не сделал ничего, только поковылял обратно к «шкафчику боли» за очередными таблетками Арлетт. Я принял еще три, на этот раз с холодной водой — мое горло горело — и затем вернулся на свое место у огня. Я умру от укуса. Я был уверен в этом и смирился с этим. Смерть от укусов и инфекций была столь же распространена как грязь на равнинах. Если боль станет сильнее, чем я смогу вынести, то я проглочу все остающиеся таблетки от боли сразу. Единственное, что мешало мне сделать это прямо сейчас, — кроме страха смерти, который, думаю, охватывает всех нас, в большей или меньшей степени — была возможность того, что кто-то может приехать: Харлан, или шериф Джонс, или доброжелательная миссис МакРиди. Было даже возможно, что поверенный Лестер мог объявиться с очередными угрозами насчет тех, богом проклятых ста акров.

Но больше всего я надеялся на то, что Генри мог вернуться. Все же, он не сделал этого.

Зато пришла Арлетт.

Вы, возможно, задавались вопросом, откуда я знаю об оружие Генри, купленным в ломбарде на Доддж-Стрит, и ограблении банка на Джефферсон-Сквер. Если вы сделали это, вы, вероятно, сказали себе, «Ну, между 1922 и 1930 годами много времени; достаточно чтобы заполнить многие детали в библиотеке, хранящей старые номера Омаха Уорлд-Геральд».

Конечно, я обращался к газетам. И написал людям, которые встретили моего сына и его беременную подругу на их коротком, роковом пути из Небраски в Неваду. Большинство из тех людей ответили на письмо, достаточно чтобы снабдить деталями. Такая любознательная работа имеет смысл, и без сомнения удовлетворит вас. Но те исследования проходили несколько лет спустя, после того, как я покинул ферму, и только подтвердили то, что я уже знал.

Уже? Спрашиваете вы, и я отвечу просто: Да. Уже. И я узнал это не после того, как это произошло, но, по крайней мере, часть этого прежде, чем это произошло. Последнюю часть этого.

Как? Ответ прост. Моя покойная жена сказала мне.

Вы конечно не поверите. Я понимаю это. Любой здравомыслящий человек поступит так. Все, что я могу сделать, повторить, что это мое признание, мои последние слова на земле, и я ничего не добавил в него, из того что не знаю наверняка.

* * *

Я проснулся от дремоты перед печью следующей ночью (или следующей после нее; с появлением лихорадки я потерял счет времени), и услышал шорох, опять снующие звуки. Сначала я предположил, что это возобновился мокрый снег, но когда я встал, чтобы оторвать кусок хлеба от буханки на кухонном столе, я увидел тонкую оранжевую полосу заката на горизонте и Венеру, светящуюся в небе. Буря закончилась, но снующие звуки были громче, чем когда-либо. Однако они были не от стен, а с заднего крыльца.

Дверная защелка начала перемещаться. Сначала она только дрожала, как будто рука, пытающаяся двигать ее, была слишком слаба, чтобы снять ее полностью. Движение прекратилось, и я просто решил, что не видел его, — что это была галлюцинация рожденная лихорадкой, — когда она слетела с небольшим треском, и дверь распахнулась от холодного порыва ветра. На крыльце стояла моя жена. Она все еще носила свою сетку для волос из мешковины, теперь испещренную снегом; должно быть, это было медленное и болезненное путешествие от того, что должно было быть ее последним местом упокоения. Ее лицо тронуло разложение, нижняя часть перекосилась в одну сторону, ее усмешка была шире, чем когда-либо. Это была осознанная усмешка, а почему нет? Мертвые все понимают.

Она была окружена своими верными придворными. Именно они, каким-то образом вытащили ее из колодца. Именно они, поддерживали ее. Без них она была бы не больше, чем призраком, злорадным, но беспомощным. Но они оживили ее. Она была их королевой; она была также их марионеткой. Она вошла в кухню, двигаясь ужасной бесхребетной походкой, которая не имела никакого отношения к ходьбе. Крысы сновали вокруг нее, некоторые глядя на нее с любовью, некоторые на меня с ненавистью. Она, пошатываясь, обошла всю кухню, совершая обход того, что было ее владением, пока комья грязи падали с юбки ее платья (не было никаких признаков стеганого одеяла или покрывала), а ее голова подпрыгивала и шаталась на перерезанном горле. Один раз она полностью откинулась назад к своим лопаткам, прежде чем дернулась снова вперед с глухим и мясистым звуком.

Когда она наконец повернула свои мутные глаза на меня, я отступил в угол, где стоял деревянный ящик, теперь почти пустой.

— Оставь меня в покое, — прошептал я. — Ты даже не здесь. Ты в колодце, и не можешь выйти, даже если ты не мертва.

Она издала булькающий звук — он звучал так, словно кто-то подавился густым соусом — и продолжала подходить, достаточно реальная, чтобы отбрасывать тень. И я чувствовал запах ее разлагающейся плоти, эта женщина, которая иногда засовывала свой язык в мой рот в момент страсти. Она была тут. Она была реальной. Также была ее королевская свита. Я чувствовал, как они снуют взад и вперед по моим ногам и щекочут мои лодыжки своими усами, когда нюхают основания моих домашних штанов.

Мои пятки ударились об ящик, и когда я попытался отклониться подальше от приближающегося трупа, я потерял равновесие и сел на него. Я ударился опухшей и зараженной рукой, но едва ли почувствовал боль. Она склонилась надо мной, и ее лицо… свисало. Плоть отделилась от костей, и ее лицо свисало как лицо, изображенное на воздушном детском шарике. Крыса забралась по ящику, шлепнулась на мой живот, пробежала по моей груди, и понюхала мой подбородок. Я чувствовал, как другие суетятся у меня под согнутыми коленями. Но они не кусали меня. Конкретно эта цель была уже выполнена.

Она нагнулась ближе. Вонь от нее была невыносимой, и ее загнутая кверху усмешка от уха до уха… я вижу ее сейчас, пока пишу. Я приказал себе умереть, но мое сердце продолжало колотиться. Ее свисающее лицо скользило рядом с моим. Я чувствовал, как моя щетина на бороде срывала крошечные кусочки ее кожи; слышал как ее сломанная челюсть, скрипит как обледенелая ветка. Затем ее холодные губы прижались к моему пылающему от лихорадки уху, и она начала шептать тайны, которые могла знать только мертвая женщина. Я завопил. Я обещал убить себя и занять ее место в аду, если только она остановится. Но она не сделала этого. Она не стала бы. Мертвые не останавливаются.

Вот, что я сейчас знаю.

Сбежав из Первого Сельскохозяйственного Банка с двумя сотнями долларами, запиханными в карманы (или скорее ста пятьюдесятью долларов; часть упала на пол, помните), Генри исчез на некоторое время. Он «залег на дно», на жаргоне преступников. Я говорю об этом с определенной гордостью. Я думал, что он будет схвачен почти сразу же после того, как попадет в город, но он доказал мою неправоту. Он был влюблен, в отчаяние, все еще переживал вину и ужас от преступления, которое мы с ним совершили… но, несмотря на эти отвлечения (эту заразу), мой сын продемонстрировал храбрость и ум, даже определенное печальное благородство. Мысль о последнем делает все хуже. Она все еще наполняет меня меланхолией за его потраченную впустую жизнь (три потраченных впустую жизни; я не должен забывать бедную беременную Шеннон Коттери), и стыд за погибель, к которой я привел его, как теленка с веревкой вокруг шеи.

Арлетт показала мне лачугу, где он затаился, и велосипед, спрятанный позади нее — велосипед был первой вещью, которую он купил на своими сворованные деньги. Я, не мог тогда точно сказать вам, где было его укрытие, но годы спустя, я определил его местонахождение и даже посетил его; просто неприметная постройка на обочине дороги с выцветшей рекламой Королевской Короны Колы нарисованной на стене. Она была в нескольких милях за пределами западной окраины Омахи и в пределах видимости от Города Мальчиков, который начал функционировать год назад. Одна комната, единственное незастекленное окно, и без печи. Он покрыл велосипед сеном и сорняками и строил свои планы. Потом, приблизительно через неделю после ограбления Первого Сельскохозяйственного Банка — к тому времени интерес полиции к очень незначительному грабежу утих — он начал совершать велосипедные поездки в Омаху.

Глупый парень отправился бы сразу к католическому приюту Святой Евсевии и попал бы в ловушку к полицейским Омахи (поскольку шериф Джонс не сомневался, что он объявится), но Генри Фримен Джеймс был умнее. Он разузнал местоположение приюта, но не приближался к нему. Вместо этого он искал ближайшую кондитерскую и стойку для продажи газировки. Он справедливо полагал, что девочки будут часто посещать их всякий раз, когда смогут (что было всякий раз, когда их поведение заслуживало свободный день, и у них было немного денег в их сумках), и хотя девочки Святой Евсевии были не обязаны носить форму, их было достаточно легко отличить по неряшливыми платьями, опущенным глазам, и поведению поочередно, кокетливому и капризному. Эти с большими животами и без обручальных колец были особенно заметны.

Глупый парень попытался бы завязать разговор с одной из этих несчастных дочерей Евы тут же у стойки для продажи газировки, тем самым привлекая внимание. Генри занял позицию снаружи, у выхода из переулка, проходящего между кондитерской и галантерейной лавкой рядом с ней, сидя на ящике и читая газету, с велосипедом прислоненном к стене рядом с ним. Он ждал девушку, немного более смелую, чем одну из тех, что довольны простым потягиванием своих молочных коктейлей и затем спешащих обратно к сестрам. Это означало девочку, которая курила. На его третий день в переулке, такая девушка появилась.

Я нашел ее позднее, и поговорил с нею. Не требовалось большого расследования. Я уверен, что Омаха походила на огромный город для Генри и Шеннон, но в 1922 году она была лишь немного крупнее, чем средний городок на Среднем Западе с городскими претензиями. Виктория Холлетт, ныне респектабельная замужняя женщина с тремя детьми, но осенью 1922 года, она была Викторией Стивенсон: молодой, любопытной, непослушной, на шестом месяце беременности, и обожающей сладкий махорочный табак. Она была достаточно счастлива взять одну от Генри, когда он предложил ей пачку.

— Возьми еще несколько про запас, — предложил он.

Она засмеялась.

— Я должна быть в отчаянии, чтобы сделать это! Сестры обыскивают наши сумки и выворачивают наши карманы наизнанку, когда мы возвращаемся. Мне продеться сжевать три пластинки «Блэк Джека» только, чтобы избавиться от запаха этого окурка из моего дыхания. — Она погладила выпуклый животик с озорством и вызовом. — У меня проблемка, как ты, наверное, заметил. Плохая девочка! И мой милый сбежал. Плохой мальчик, но мир это не волнует! Поэтому придурок засадил меня в тюрьму с пингвинами для охраны…

— Я не понимаю тебя.

— Блин! Мой папа придурок! А пингвинами мы называем сестер! — Она засмеялась. — Ты прям сельский простофиля! Еще какой! В любом случае, тюрьма, где я отбываю срок, называется…

— Святая Евсевия.

— Теперь ты догоняешь, Джексон. — Она выдохнула дым свой сигареты, сузив глаза. — Послушай, держу пари, что знаю, кто ты — дружок Шен Коттери.

— Возьми с полки пирожок, — сказал Хэнк.

— Ну, я бы не подходила ближе двух кварталов к нашему приюту, это мой совет. У полицейских есть твое описание. — Она весело засмеялась. — Твое и полдюжины других тоскующих придурков, но среди них ты один такой зеленоглазый мужлан, и только одна симпатичная девушка вроде Шеннон. Она настоящая красотка! Мяу!

— Как думаешь, почему я здесь, а не там?

— Я подыграю — почему ты здесь?

— Я хочу войти в контакт, но не хочу попасться, осуществляя это. Я дам тебе два доллара, если передашь ей записку.

Глаза Виктории округлились.

— Приятель, за два бакса, я пронесу под мышкой горн и передам сообщение к Гарсии — поскольку я на мели. Давай ее сюда!

— И еще два, если будешь держать об этом рот на замке. Сейчас и потом.

— За это тебе нет нужды платить дополнительно, — сказала она. — Я люблю делать бизнес на этих благочестивых лицемерных сучках. С какой стати они бьют по руке, если ты пытаешься взять дополнительную булочку на обед! Это похоже на Гулливера среди лилипутов!

Он дал ей записку, и Виктория отдала ее Шеннон. Она была в ее небольшой сумке, когда полиция наконец настигла ее с Генри в Элко, штате Невада, и я видел ее полицейскую фотографию. Но Арлетт рассказала мне, что в ней написано значительно раньше, и практически дословно.

Я буду ждать позади приюта с полуночи до рассвета, каждую ночь в течение двух недель, говорилось в записке. Если ты не появишься, то я пойму, что между нами все кончено, вернусь в Хемингфорд и больше никогда не побеспокою тебя, даже притом, что буду любить тебя всегда. Мы молоды, но мы могли бы солгать о нашем возрасте и начать хорошую жизнь в другом месте (Калифорния). У меня есть немного денег, и я знаю, как достать еще. Виктория знает, как найти меня, если захочешь отправить мне записку, но только один раз. Больше будет не безопасно.

Полагаю, что Харлан и Салли Коттери видели эту записку. Если так, они видели, что мой сын поставил свою подпись в сердечке. Интересно, именно это убедило Шеннон. Интересно, нуждалась ли она вообще в убеждении. Возможно, больше всего на земле она хотела сохранить (и узаконить), ребенка, которого уже полюбила. Этот вопрос Арлетт своим ужасным шепотом, никогда не поднимала. Вероятно, ей было все равно.

Генри возвращался в переулок каждый день после той встречи. Я уверен, что он знал, что полицейские могли прибыть вместо Виктории, но полагал, что у него не было выбора. На третий день его дежурства она пришла.

— Шен написала ответ сразу же, но я не могла прийти раньше, — сказала она. — Один косячок обнаружили в той дыре, которую у них хватает наглости называть музыкальной комнатой, и пингвины стали очень агрессивны с тех пор.

Генри протянул руку для записки, которую Виктория передала в обмен на сладкий махорочный табак. Было только четыре слова: Завтра днем. Два часа.

Генри обнял Викторию и поцеловал ее. Она смущенно засмеялась, сверкая глазами.

— Черт возьми! Некоторым девчонкам достается все.

Им, несомненно, достается. Но если учесть, что Виктория оказалась с мужем, тремя детьми, и хорошим домом на Мэйпл-Стрит в лучшей части Омахи, а Шеннон Коттери не пережила тот проклятый год… кому из них скажите, повезло?

У меня есть немного денег, и я знаю, как достать еще, писал Генри, и он сделал это. Спустя несколько часов после целования дерзкой Виктории (которая взяла записку для Шеннон, в которой он сообщал, что будет там с колокольчиками на спине), молодой человек с плоской кепкой, натянутой низко на лоб и цветной банданой на рту и носу, ограбил Первый Национальный банк Омахи. На этот раз грабитель получил восемь сотен долларов, что было прекрасным трофеем. Но охранник был моложе и с большим энтузиазмом относился к своим обязанностям, что было не так уж хорошо. Вору пришлось выстрелить ему в бедро, чтобы сбежать, и хотя Чарльз Гринер выжил, инфекция началась (я мог только посочувствовать), и он потерял ногу. Когда я встретился с ним в доме его родителей весной 1925 года, Гринер философски отнесся к этому.

— Мне вообще повезло выжить, — сказал он. — К тому времени, когда они наложили жгут на мою ногу, я лежал в чертовой луже крови примерно в шесть сантиметров глубиной. Держу пари, что потребовалась целая коробка порошка, чтобы убрать тот беспорядок.

Когда я попытался принести извинения за моего сына, он отмахнулся.

— Мне не стоило приближаться к нему. Кепка был надвинута низко, и бандана натянута высоко, но я хорошо видел его глаза. Мне стоило понять, что он не собирался останавливаться, пока его не подстрелят, и у меня не было шанса достать оружие. Это читалось в его глазах. Но я сам был молод. Теперь я старше. В том возрасте, до которого у вашего сына не было никого шанса добраться. Я сожалею о вашей потере.

После того дела у Генри было более чем достаточно денег, чтобы купить машину — хорошую, спортивную — но он знал лучше. (Когда пишу это, я снова чувствую гордость: слабую, но бесспорную.) Парень вроде него, который только неделю или две назад начал бриться, размахивающий достаточным количеством налички, чтобы купить почти новый «Олдс»? Это наверняка победило Джона Jloy в нем.

И так вместо того, чтобы купить машину, он украл ее. Не спортивную машину; он остановил выбор на хорошем, неприметном двухместном «Форде». Это была машина на которой он припарковался позади Святой Евсевии, и это была та, в которую Шеннон забралась, после того как прокралась из своей комнаты, спустилась вниз с саквояжем в руке, извиваясь через окно туалета, смежного с кухней. У них было время, чтобы обменяться единственным поцелуем — Арлетт не говорила этого, но у меня все еще есть свое воображение — и затем Генри направил «Форд» на запад. К рассвету они были на автомагистрали Омаха- Линкольн. Они, должно быть, проехали близко от его старого дома — и ее — примерно в три часа пополудни. Они, возможно, посмотрели в том направлении, но сомневаюсь, что Генри притормозил; он не хотел останавливаться на ночь в месте, где их могли узнать.

Их жизнь в роли беглецов началась.

Арлетт шептала больше о той жизни, чем я хотел знать, и у меня не хватает духа, чтобы написать больше чем голые детали здесь. Если хотите узнать больше, напишите публичной библиотеке Омахи. За плату они пошлют вам сделанные на гектографе копии историй, имеющих отношение к Влюбленным Бандитам, как они стали известны (и так называли себя). Вы можете даже найти истории в местных газетах, если не живете в Омахе; окончание рассказа сочли достаточно душераздирающим, чтобы обеспечить национальное освещение.

Симпатичный Хэнк и Милая Шеннон, как назвала их «Уорлд-Геральд». На фотографиях они выглядели невероятно молодыми. (И конечно были ими.) Я не хотел смотреть на те фотографии, но сделал это. Есть больше одного способа, быть укушенным крысами, не так ли?

Угнанная машина проткнула шину на окраине Небраски. Двое мужчин подъехали, пока Генри устанавливал запаску. Каждый достал дробовик из петли, пришитой под их пальто — который называли бандитским фраком во времена Дикого Запада — и направили их на влюбленных беглецов. У Генри не было шансов достать собственное оружие; оно было в кармане пальто, и если бы он попытался, то почти наверняка был бы убит. Так, грабитель был ограблен. Генри и Шеннон шли взявшись за руки к дому ближайшего фермера под холодным осенним небом, и когда фермер вышел за дверь, чтобы спросить, чем он мог помочь, Генри направил оружие на грудь мужчины и сказал, что хотел бы его машину и все наличные деньги.

Девушка с ним, рассказал репортер фермер, стояла на веранде и отводила взгляд. Фермер сказал, что ему показалось, что она плакала. Он сказал, что почувствовал жалость к ней, поскольку она была на грани родов, выглядела как старуха, которая жила со своими детьми в башмаке, и путешествовала с молодым головорезом, которого ожидал плохой конец.

Она пыталась остановить его? Спросил репортер. Попыталась отговорить его от этого?

Нет, сказал фермер. Просто стояла спиной, как будто считала, что если она не видела этого, то ничего не происходило. Старый фермерский драндулет «Рео» был найден около железнодорожного депо Мак-Кука, с запиской на сидении: «Вот ваша машина, мы вышлем деньги, которые украли, когда сможем. Нам пришлось забрать это у вас, поскольку мы были в затруднительной ситуации. С уважением, Влюбленные Бандиты». Чьей идеей было это имя? Вероятно, Шеннон; записка написана ее почерком. Они использовали его, лишь потому, что не хотели оставлять свои имена, но так легенды и создаются.

День или два спустя, было ограбление в крошечном пограничном банке Арапахо, что в штате Колорадо. Вор, одетый в плоскую низко надвинутую кепку и цветную, высоко поднятую бандану — был один. Он получил меньше сотни баксов и уехал на «Хапмобиле», о краже которого сообщили в Мак-Куке. На следующий день, в «Первом Банке» Шайенн Уэллс (который был единственным банком Шайенн Уэллс), к молодому человеку присоединилась молодая женщина. Она замаскировала лицо собственной цветной банданой, но невозможно было скрыть ее беременное состояние. Они убежали с четырьмя сотнями баксов и умчались из города на запад. Засаду устроили по дороге в Денвер, но Генри поступил разумно и остался удачливым. Они свернули на юг вскоре после границы Шайенн Уэллс, выбирая маршрут вдоль троп для рогатого скота и грунтовых дорог.

Неделю спустя, молодая пара, назвавшаяся Гарри и Сьюзен Фримен, села в поезд до Сан-Франциско в Колорадо-Спрингс. Почему они внезапно вышли в Гранд-Джанкшен, я не знаю, и Арлетт не говорила — заметили нечто подозрительное, полагаю. Все, что я знаю, это то, что они ограбили там банк, и еще один в Огден, штат Юта. Возможно это их версия накопления денег на новую жизнь. И в Огдене, когда человек попытался остановить Генри снаружи банка, Генри выстрелил ему в грудь. Во всяком случае, мужчина сцепился с Генри, и Шеннон столкнула его вниз с гранитных ступеней. Они ушли. Мужчина, в которого стрелял Генри, умер в больнице спустя два дня. Влюбленные Бандиты стали убийцами. В штате Юта осужденных убийц вешали.

К тому времени близился День благодарения, хотя с какой стороны я не знаю. Полиция к западу от Скалистых гор имела их описание и была начеку. Я был укушен крысой, скрывавшейся в шкафу — мне так кажется — или должен быть укушенным. Арлетт сказала мне, что они были мертвы, но они еще не были; не когда она и ее королевский двор навещали меня, это произошло. Она или лгала или пророчила. По мне так одно и тоже.

Их предпоследней остановкой был Дит, штат Невада. Это был чрезвычайно холодный день в конце ноября или в начале декабря, небо было белым и только начинало выплевывать снег. Они просто хотели яйца и кофе в единственной закусочной города, но их удача почти иссякла. Продавец был из Элкхорна, штат Небраска, и хотя он не был дома в свои годы, его мать все еще высылала ему номера «Уорлд-Геральд» в больших пачках. Он получил такую пачку за несколько дней до этого, и он узнал Влюбленных Бандитов из Омахи, сидящих в одной из кабинок.

Вместо того чтобы позвонить в полицию (или охранникам из соседнего медного рудника, что было бы быстрее и эффективней), он решил провести гражданский арест. Он взял старый ржавый ковбойский револьвер из-под прилавка, направил на них, и сказал им — в лучших западных традициях — поднять свои руки. Генри не сделал этого. Он выскользнул из кабинки и пошел к парню, говоря:

— Не делай этого, приятель, мы не доставим тебе неприятностей, только заплатим и пойдем.

Продавец спустил курок, и старый револьвер дал осечку. Генри взял его из руки, открыл обойму, посмотрел на цилиндр, и засмеялся.

— Хорошие новости! — сказал он Шеннон. — Эти пули были в нем слишком долго, они зеленые.

Он положил два доллара на столик — за их еду — и затем сделал ужасную ошибку. По сей день я считаю, что все закончилось бы ужасно для них независимо от того как, и все же мне жаль, что я не мог окликнуть его сквозь годы: «Не клади все еще заряженное оружие. Не делай этого, сынок! Зеленые или нет, положи эти пули в свой карман!» Но только мертвых можно позвать сквозь время; я знаю это теперь, и из личного опыта.

Пока они уходили (взявшись за руки, шептала Арлетт в мое воспаленное ухо), продавец схватил тот старый револьвер со стола, сжав его обеими руками, и снова нажал на курок. На этот раз он выстрелил, и хотя он, вероятно, думал, что целился в Генри, пуля попала Шеннон Коттери в поясницу. Она вскрикнула и, споткнувшись, вылетела из двери в метель. Генри подхватил ее прежде, чем она упала, и помог ей залезть в их последний украденный автомобиль, еще один «Форд». Продавец попытался выстрелить в него через окно, и в этот момент старое оружие взорвалось в его руках. Часть металла выбила его левый глаз. Я никогда не сожалел. Я не столь снисходителен как Чарльз Гринер.

У тяжело раненной — возможно уже умирающей — Шеннон начались схватки, пока Генри ехал через уплотняющийся снег в Элко, тридцать миль на юго-запад, возможно думая, что он мог найти там доктора. Я не знаю, был ли там доктор или нет, но конечно был полицейский участок, и продавец позвонил им с остатками своего глазного яблока, все еще сохнущего на его щеке. Двое местных полицейских и четыре патрульных штата Невада ждали Генри и Шеннон на окраине города, но Генри и Шеннон так и не увидели их. Это в тридцати милях между Дит и Элко, а Генри проехал только двадцать восемь из них.

Только за городской чертой (но все еще за пределами окраины деревни), последняя удача покинула Генри. С кричащей Шеннон и зажимая ей живот, поскольку она залила кровью все сидение, он, должно быть, ехал быстро, слишком быстро. Или возможно он просто попал в выбоину на дороге. Независимо, что это было, «Форд» занесло в кювет, и он заглох. Они сидели в той одинокой пустыне, пока усиливающийся ветер заметал все вокруг них снегом, и о чем думал Генри? О том, что мы с ним сделали в Небраске, привело его, и девушку которую он любил, к тому месту в Неваде. Арлетт не говорила мне этого, но ей и не требовалось. Я знал.

Он заметил очертание здания через снегопад, и вытащил Шеннон из машины. Ей удалось сделать несколько шагов по ветру, больше она не смогла. Девушка, которая могла сделать триггерономию и могла стать первой выпускницей педагогического училища в Омахе, положила голову на плечо юноши и сказала:

— Я не могу идти дальше, дорогой, опусти меня на землю.

— А как же ребенок? — спросил он ее.

— Ребенок мертв, и я тоже хочу умереть, — ответила она. — Я не могу вытерпеть боль. Она ужасна. Я люблю тебя, дорогой, но опусти меня на землю.

Вместо этого, он понес ее к тому призрачному зданию, которое оказалось лачугой, не сильно отличающейся от лачуги вблизи Города Мальчиков, того с выцветшей бутылкой Королевской Короны Колы нарисованной на стене. Там была печь, но не было дров. Он вышел и насобирал несколько щепок древесины прежде, чем снег покрыл их, и когда он возвратился внутрь, Шеннон была без сознания. Генри растопил печь, а после положил ее голову на свои колени. Шеннон Коттери умерла перед небольшим огнем, который он сжег дотла, а затем остался только Генри, сидящий на убогой койке лачуги, где дюжина грязных ковбоев лежала до него, чаще пьяная, чем трезвая. Он сидел там и гладил волосы Шеннон, в то время как ветер завывал снаружи, и жестяная крыша лачуги дрожала.

Все это Арлетт рассказала мне в день, когда эти два обреченных ребенка были все еще живы. Все эти вещи, она рассказывала мне пока крысы сновали вокруг меня, и ее вонь заполняла мой нос, а моя зараженная, опухшая рука пылала как огонь.

Я просил ее убить меня, перерезать мое горло, как я перерезал ее, и она не сделала этого.

Это была ее месть.

Должно быть прошло два дня, когда мой гость добрался до фермы, или даже три, но я так не думаю. Я думаю, что только один. Сомневаюсь, что продержался бы два или три дня без помощи. Я перестал есть и почти не пил. Однако, мне удалось встать с кровати и доковылять до двери, когда по ней раздался стук. Часть меня думала, что это мог быть Генри, потому что часть меня еще смела надеяться, что визит Арлетт был иллюзией, порожденной бредом… и даже если она была реальна, что она солгала.

Это был шериф Джонс. Мои колени подкосились, когда я увидел его, и я стал заваливаться вперед. Не поймай он меня, я бы рухнул на веранду. Я попытался рассказать ему о Генри и Шеннон — что Шеннон застрелят, что они окажутся в лачуге на окраине Элко, что он, шериф Джонс, должен вызвать кого-нибудь и остановить это прежде, чем это произойдет. Все, что вышло, было невнятным бормотанием, но он уловил имена.

— Все верно, он убежал с ней, — сказал Джонс. — Но если Харл приезжал и рассказал вам это, почему он уехал, оставив вас вот так? Что укусило вас?

— Крыса, — сумел выдавить я.

Он обхватил меня рукой меня и почти понес меня вниз по ступеням веранды до своей машины. Петух Джордж лежал замороженный на земле возле поленницы, а коровы мычали. Когда я в последний раз кормил их? Я не мог вспомнить.

— Шериф, вы должны…

Но он прервал меня. Он считал, что я бредил, а почему нет? Он чувствовал жар лихорадки от меня, и видел, что она пылала на моем лице. Это, должно быть, походило на перенос печки.

— Вам необходимо поберечь свои силы. И вы должны быть благодарны Арлетт, потому что я никогда не приехал бы сюда, если бы не она.

— Мертва, — выдавил я.

— Да. Все верно, она мертва.

Итак, я сказал ему, что убил ее, и ох, какое облегчение. Замурованная труба в моей голове волшебным образом открылась, и больной призрак, который был пойман там в ловушку наконец вырвался.

Он скинул меня в свою машину как пакет с едой.

— Мы поговорим об Арлетт, но сейчас я отвезу вас к Ангелам Милосердия, и буду благодарен вам, если вас не стошнит в моей машине.

Когда он выехал из палисадника, оставив мертвого петуха и мычащих коров позади (и крыс! не забудьте их! Ха!), я попытался снова сказать ему, что было еще не слишком поздно для Генри и Шеннон, что их еще можно спасти. Я услышал себя говорящим про события, которые еще только могут произойти, словно я был Духом Рождества из рассказов Диккенса. Потом я упал в обморок. Когда я очнулся, было второе декабря, и газеты сообщали, «ВЛЮБЛЕННЫЕ БАНДИТЫ СНОВА УСКОЛЬЗНУЛИ ОТ ПОЛИЦИИ ЭЛКО». Они не ускользнули, но никто еще не знал этого. Кроме Арлетт, конечно. И меня.

Доктор счел, что гангрена не затронула мое предплечье, и рискнул моей жизнью, ампутировав только мою левую руку. Это было азартной игрой, которую он выиграл. Спустя пять дней после перевозки в центральную больницу Ангелов Милосердия в Хемингфорд шерифом Джонсом, я лежал бледный и похожий на призрака на больничной койке, на одиннадцать килограмм легче и без левой руки, но живой.

Джонс приехал повидать меня, его лицо было мрачным. Я ожидал, что он скажет мне, что он арестовывает меня за убийство жены, а затем прицепит наручниками мою оставшуюся руку к поручню больничной койки. Но этого так и не случилось. Вместо этого он сказал мне, насколько сожалеет о моей утрате. Моей утрате! Что этот идиот знал об утрате?

Почему я сижу в этом убогом гостиничном номере (но не один!) вместо того, чтобы лежать в могиле убийцы? Я скажу вам в двух словах: моя мать.

Как и у шерифа Джонса, у нее была привычка сдабривать свои разговоры риторическими вопросами. Он использовал этот прием все время за годы службы в правоохранительных органах — он задавал свои глупые вопросы, затем наблюдал у человека, с которым он говорил любую виноватую реакцию: вздрагивание, хмурый взгляд, блуждающие глаза. У моей матери была просто такая привычка разговаривать, которую она переняла у своей матери, которая была англичанкой, и передала ее мне. Я утратил даже слабый британский акцент, который возможно когда-то имел, но никогда не терял способность моей матери превращать высказывания в вопросы. Тебе лучше зайти, верно? Сказала бы она. Или: отец опять забыл свой обед; Ты должен отнести его ему, так ведь? Даже наблюдения о погоде стали выражаться вопросами: Очередной дождливый день, не так ли?

Хотя у меня был жар и сильная слабость, когда шериф Джонс вошел в дверь в тот последний день ноября, я не находился в бреду. Я ясно помню нашу беседу, как мужчина или женщина могут помнить образы из особо яркого кошмара.

— Вы должны быть благодарны Арлетт, потому что я никогда не приехал бы сюда, если бы не она, — сказал он.

— Мертва, — ответил я.

— Все верно, она мертва.

— Я убил ее, разве нет? — сказал я затем, как научился говорить на коленях моей матери.

Шериф Джонс воспринял риторический прием моей матери (и его собственный, не забывайте) как реальный вопрос. Несколько лет спустя — это было на фабрике, где я нашел работу после того, как потерял ферму — я услышал бригадира, ругающего клерка за то, что он послал заказ в Де-Мойн вместо Давенпорта прежде, чем клерк получил бланк доставки из главного офиса. Но мы всегда посылаем заказы в среду в Де-Мойн, вскоре уволенный клерк возразил. Я просто предположил…

Предположение делает дурака из тебя и из меня, ответил бригадир. Старая поговорка, полагаю, но это был первый раз, когда я услышал ее. И стоит ли удивляться, что я подумал о шерифе Фрэнке Джонсе, когда сделал это? Привычка моей матери с превращением обращения в вопрос спасла меня от электрического стула. Меня никогда не судило жюри присяжных за убийство моей жены.

До сих пор, то есть.

Они здесь со мной, намного больше двенадцати, выстроившись в линию вдоль плинтуса по всему периметру комнаты, наблюдая за мной масляными глазами. Если бы горничная вошла с новыми простынями и увидела этих пушистых присяжных заседателей, то она выбежала бы с воплями, но ни одна девица не зайдет; я повесил, табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» на дверь два дня назад, и она была там с тех пор. Я не выходил. Полагаю, я мог бы заказать доставку еды из ресторана на улице, но подозреваю, что еда спровоцирует их. В любом случае, я не голоден, так что, это не большая жертва. Пока они были терпеливы, мои присяжные заседатели, но вероятно, это ненадолго. Как и любое жюри, они жаждут, когда показания свидетеля закончатся, чтобы они могли огласить приговор и получить свою символическую плату (в данном случае, заплаченную плотью), и вернуться домой к своим семьям. Поэтому, я должен закончить. Это не займет много времени. Тяжелая часть окончена.

Вот, что сказал шериф Джонс, когда сел возле моей больничной койки:

— Вы поняли это по моим глазам, полагаю. Верно?

Я был все еще очень больным, но достаточно поправился, чтобы быть осторожным.

— Понял что, шериф?

— То, что я приехал сказать вам. Вы не помните, так ведь? Ну, я не удивлен. Вы были просто больным американцем, Уилф. Я был уверен, что вы собирались умереть, и думал, что вы могли сделать это прежде, чем я отвезу вас в город. Кажется Бог, еще не закончил с вами, а?

Что-то не закончило со мной, но я сомневался, что это Бог.

— Это насчет Генри? Вы приехали, чтобы сказать мне что-то о Генри?

— Нет, — сказал он, — я приехал из-за Арлетт. Это дурные вести, наихудшее, но вы не можете винить себя. Не похоже, что вы выгнали ее из дома палкой. — Он склонился вперед. — Вам могло показаться, что вы мне не нравитесь, Уилф, но это не так. Есть некоторые в этих краях, кто недолюбливает вас — и мы знаем, кто они, верно? — но не причисляйте меня к ним только, поскольку я должен принимать их интересы во внимание. Вы раздражали меня раз или два, и я полагаю, что вы все еще дружили бы с Харлом Коттери, если бы держали своего парня на коротком поводке, но я всегда уважал вас.

Я сомневался насчет этого, но держал рот на замке.

— Что касается того, что произошло с Арлетт, я скажу это снова, поскольку это стоит повторить: Вы не можете винить себя.

Не мог? Я подумал, что это было диким умозаключением даже для блюстителя порядка, который отнюдь не Шерлок Холмс.

— У Генри проблемы, если некоторые из отчетов которые я получил, верны, — медленно сказал он, — и он втянул Шен Коттери в горячую воду за собой. Они, скорее всего, сварятся в ней. Этого достаточно для вас, чтобы не взваливать на себя ответственность за смерть вашей жены. Вы не должны…

— Просто скажите мне, — сказал я.

За два дня до его визита — может в день, когда крыса укусила меня, может и нет, но примерно в то время — фермер, направляющийся в Лайм Биска с последней своей продукцией, заметил три кайота, дерущихся за что-то примерно в двадцати метрах к северу от дороги. Он, возможно, продолжил бы путь, если также не заметил женскую потертую лакированную обувь и розовые трусики лежащие в канаве. Он остановился, выстрелил из своей винтовки, чтобы отпугнуть кайотов, и пошел в поле, чтобы осмотреть их приз. То, что он нашел, было скелетом женщины с лохмотьями одежды и несколькими кусками плоти, все еще свисающими с него. Оставшиеся волосы на ней, были блекло коричневого цвета, в который ярко темно-рыжий цвет Арлетт, мог превратиться за месяцы воздействия природных условий.

— Два задних зуба отсутствовали, — сказал Джонс. — У Арлетт не хватало нескольких задних зубов?

— Да, — солгал я. — Потеряла их из-за инфекции десен.

— Когда я приехал на следующий день после того, как она сбежала, ваш парень сказал, что она взяла свои лучшие украшения.

— Да. — Украшения, которые были теперь в колодце.

— Когда я спросил, могла ли она забрать какие-нибудь деньги, вы упомянули двести долларов. Верно?

Ах, да. Вымышленные деньги Арлетт, которые она якобы взяла из моего комода.

— Верно.

Он кивнул.

— Ну, вот видите. Немного украшений и немного денег. Это объясняет все, разве нет?

— Я не понимаю…

— Поскольку вы не смотрите на это с точки зрения шерифа. Она была ограблена на дороге, вот и все. Какой-то мерзавец заметил женщину, путешествующую автостопом между Хемингфорд и Лайм Биска, подобрал ее, убил ее, забрал деньги и драгоценности, а затем отнес тело достаточно далеко в ближайшее поле, чтобы оно не было заметно с дороги.

По его вытянутому лицу я видел, он считал, что она, вероятно, была не только ограблена но и изнасилована, и мне повезло, что от нее мало чего осталось, чтобы сказать наверняка.

— Тогда, это вероятно она, — сказал я, и как-то смог сохранить серьезный вид, пока он не ушел. Потом я перевернулся, и хотя я ударился своей культей при этом, я начал смеяться. Я уткнул лицо в свою подушку, но даже это не заглушило звук. Когда медсестра — старая уродливая баба — вошла и увидела, что слезы струятся по моему лицу, она предположила (делая дураками и вас и меня), что я плакал. Она смягчилась, что я считал почти невозможным, и дала мне дополнительную таблетку морфия. Я был, в конце концов, скорбящем мужем и лишенным ребенка отцом. Я заслужил покой.

И знаете, почему я смеялся? Из-за того, что это была сказанная из лучших побуждений глупость Джонса? Случайное появление мертвой женщины бродяги, которая, скорее всего, была убита ее попутчиком, пока они были пьяны? И это тоже, но в основном это была обувь. Фермер остановился, чтобы посмотреть из-за чего дрались койоты, только потому, что увидел женскую лакированную обувь в канаве. Но когда шериф Джонс спросил об обуви в тот день прошлым летом, я сказал ему, что Арлетт ушла в парусиновых туфлях. Идиот забыл.

И он так и не вспомнил.

Когда я вернулся на ферму, почти весь мой домашний скот был мертв. Единственной выжившей, была Ахелоя, которая смотрела на меня укоризненными, голодными глазами и печально мычала. Я накормил ее с такой любовью, как только можно накормить домашнее животное, и действительно, это все, чем она была. Чем еще вы назвали бы животное, которое больше не может вносить свой вклад в пропитание семьи?

Было время, когда Харлан, со своей женой, мог бы позаботиться о моем хозяйстве, в то время как я был в больнице; поскольку наши владения были по соседству. Но даже после того, как жалобное мычание моих умирающих коров, начало доноситься через поля до него, пока он сидел за своим ужином, он не пришел. Будь я на его месте, вероятно, поступил также. В глазах Харла Коттери (и всего мира), мой сын не только погубил его дочь; он последовал за ней к тому, что должно было быть местом убежища, увез ее, и вынудил ее стать преступником. Как это дело о Влюбленных Бандитах должно быть, разъедало ее отца! Как кислота! Ха!

На следующей неделе — когда рождественские украшения появились в сельских домах, и вдоль Мэйн-Стрит в Хемингфорд Хоум — шериф Джонс снова приехал на ферму. Один взгляд на его лицо сказал мне, какие были его новости, и я начал качать головой.

— Нет. Достаточно. Я не допущу этого. С меня хватит. Уходите.

Я возвратился в дом и попытался закрыть дверь, но я был слабым и одноруким, и он достаточно легко попал внутрь.

— Крепись, Уилф, — сказал он. — Ты справишься с этим.

Как будто он знал, о чем говорил.

Он заглянул в шкаф с декоративной керамической глиняной кружкой пива на нем, нашел мою, к сожалению, почти пустую бутылку виски, вылил последний глоток в глиняную кружку, и вручил ее мне.

— Доктор не одобрил бы, — сказал он, — но его здесь нет, а тебе потребуется это.

Влюбленные Бандиты были обнаружены в их последнем убежище, Шеннон, умерла от пули продавца, Генри от пули, которую он пустил в свой мозг. Тела были доставлены в морг Элко, до получений инструкций. Харлан Коттери позаботился о своей дочери, но пальцем не пошевельнул ради моего сына. Конечно, нет. Я сделал это сам. Генри прибыл в Хемингфорд поездом восемнадцатого декабря, и я был на вокзале, наряду с темнокожим работником из похоронного бюро Братьев Кэстингс. Меня многократно фотографировали. Мне задавали вопросы, на которые я даже не пытался отвечать. Заголовки и в «Уорлд-Геральд» и в намного более скромной «Хемингфорд Уикли» пестрили фразой «СКОРБЯЩИЙ ОТЕЦ».

Если бы репортеры увидели меня в похоронном бюро, например, когда дешевая сосновая коробка была открыта, то они увидели бы настоящее горе; они, могли бы использовать фразу, «РЫДАЮЩИЙ ОТЕЦ». Пуля, которую мой сын пустил в висок, пока сидел с головой Шеннона на коленях, расплющилась, когда пересекала его мозг и вырвала большой кусок его черепа с левой стороны. Но это было не худшим. У него не было глаз. Его нижняя губа сгрызана настолько, что зубы выступали в мрачной усмешке. Все, что осталось от его носа, было красным огрызком. Прежде, чем полицейский или заместитель шерифа обнаружили тела, крысы устроили веселый пир из моего сына и его возлюбленной.

— Приведите его в порядок, — сказал я Герберту Кэстингсу, когда снова смог внятно говорить.

— Мистер Джеймс… сэр… повреждения…

— Я вижу, каковы повреждения. Приведите его в порядок. И вытащите его из этой мерзкой коробки. Положите его в самый лучший гроб, который у вас есть. Мне все равно, сколько это стоит. У меня есть деньги. — Я нагнулся и поцеловал его растерзанную щеку. Ни один отец не должен целовать сына в последний раз, но если какой-либо отец и заслуживал такой судьбы, это был я.

Шеннон и Генри похоронили в Методистской церкви Славы Божьей в Хемингфорд, Шеннон двадцать второго числа, а Генри в рождественский сочельник. Церковь была полна для Шеннон, и плач был настолько громкий, что почти сносил крышу. Я знаю, потому что я был там, по крайней мере, некоторое время. Я незаметно стоял у стены, затем тайком ушел на половине хвалебной речи преподобного Тереби. Преподобный Тереби также председательствовал на похоронах Генри, но вряд ли стоит говорить вам, что публики было намного меньше. Видно было только Тереби, но он был не один. Арлетт также присутствовала там, сидела рядом со мной, невидимая и улыбающаяся. Нашептывая в мое ухо.

Ты доволен тем, как все обернулось, Уилф? Это стоило того?

Прибавив к стоимости похорон, расходы на погребение, затраты на морг, и стоимость доставки тела домой, избавление от мощей моего сына обошлось более чем в три сотни баксов. Я заплатил из ипотечных денег. Что еще мне оставалось? Когда похороны окончились, я вернулся в пустой дом. Но сначала я купил новую бутылку виски.

1922 год приберег еще один фокус в своей суме. На следующий день после Рождества, огромная снежная буря с ревом появилась со Скалистых гор, сбивая нас с ног ураганным ветром и снегом. Когда тьма опустилась, снег превратился вначале в мокрый снег, а затем в проливной дождь. Около полуночи, когда я сидел в затемненной комнате, глуша резкую боль в моей культе небольшими глотками виски, скрежущий, раскалывающийся звук донесся из дальнего конца дома. Это была крыша, обвалившаяся в той части дома, на починку которой я потратил ипотечные деньги, по крайней мере, частично. Я поднял тост стаканом, затем сделал очередной глоток. Когда холодный ветер начал задувать вокруг моих плеч, я взял пальто с вешалки в прихожей, надел его, затем снова сел и выпил еще немного виски. В какой-то момент я задремал. Около трех часов еще один скрежущий звук разбудил меня. На этот раз это была передняя половина коровника, которая рухнула. Ахелоя вновь выжила, и следующей ночью я взял ее к себе в дом. Почему? Спросите вы меня, и мой ответ будет, почему нет? Просто, какого черта нет? Мы были оставшимися в живых. Мы были выжившими.

Рождественским утром (который я провел потягивая виски в холодной гостиной, с моей выжившей коровой за компанию), я посчитал то, что осталось от ипотечных денег, и понял, что этого не достаточно для покрытия ущерба, нанесенного бурей. Я не очень заботился, потому что потерял вкус к сельской жизни, но мысль о компании «Фаррингтон», строящей свинобойню и загрязняющую реку по-прежнему заставляла меня скрипеть зубами от злости. Особенно после высокой цены, которую я заплатил, чтобы не допустить попадание тех трижды проклятых ста акров в руки компании.

Внезапно меня осенило, что с официально мертвой Арлетт вместо без вести пропавшей, те акры были моими. Таким образом, два дня спустя я проглотил свою гордость и пошел к Харлану Коттери.

Мужчина, который ответил на мой стук, жил лучше, чем я, но потрясения того года все равно сказались. Он похудел, потерял волосы, и его рубашка сморщилась — хотя не столь сильно, как его лицо, и рубашку можно все же погладить. Он выглядел лет на шестьдесят пять вместо сорока пяти.

— Не бей меня, — сказал я, когда увидел, что он сжал кулаки. — Выслушай меня.

— Я не бью калек с одной рукой, — сказал он, — но лучше тебе оставить ее короткой. И мы будем говорить здесь на веранде, потому что ты больше никогда не переступишь порог моего дома.

— Хорошо, — сказал я. Я похудел — сильно — и дрожал, но холодный воздух хорошо влиял на мою культю, и на невидимую руку, которая казалось, все еще существовала под ней. — Я хочу продать тебе сто акров хорошей земли, Харл. Сотню, которую Арлетт была столь настроена продать компании «Фаррингтон».

Он улыбнулся на это, и его глаза заискрились в своих новых глубоких впадинах.

— Переживаешь сложные времена, не так ли? Половина твоего дома и половина коровника обрушились. Херми Гордон говорит, что ты там живешь с коровой. — Херми Гордон был сельским почтальоном, и известным сплетником.

Я назвал цену настолько низкую, что рот Харла открылся, а брови взлетели. Именно тогда, я заметил запах, доносящийся из опрятного и хорошо обставленного сельского дома Коттери, который казался абсолютно чуждым этому месту: подгоревшая еда. Готовила, очевидно, не Салли Коттери. Когда-то меня должно быть интересовали подобные вещи, но то время прошло. Все, о чем я заботился тогда, это избавление от ста акров. Казалось правильным, продать им дешево, так как они уже заплатили мне слишком дорого.

— Это цент за доллар, — сказал он. Потом добавил, с очевидным удовлетворением, — Арлетт перевернулась бы в могиле.

Она сделала больше, чем просто перевернулась в ней, подумал я.

— Чему ты улыбаешься, Уилф?

— Ничему. За исключением одной вещи, я не забочусь больше о той земле. Единственное, о чем я действительно забочусь, это держать проклятую свинобойню «Фаррингтон» подальше от нее.

— Даже если ты потеряешь свое собственное хозяйство? — Он кивнул, словно я задал вопрос. — Я знаю об ипотеке, которую ты получил. В небольшом городке нет тайн.

— Даже если так, — согласился я. — Прими предложение, Харл. Ты будешь сумасшедшим, если откажешься. Тот ручей они заполнят кровью, волосами и кишками свиней — это также и твой ручей.

— Нет, — сказал он.

Я уставился на него, слишком удивленный, чтобы сказать что-либо. Но он вновь кивнул, словно я задал вопрос.

— Думаешь, ты знаешь, что сделал мне, но ты не знаешь всего. Салли ушла от меня. Она переехала к родственникам в Мак-Кук. Сказала, что может вернуться, сказала, что все обдумает, но я не думаю, что она сделает это. Так, что теперь, мы в одинаковом положении, не так ли? Мы двое мужчин, которые начали год с женами, а заканчивают его без них. Мы двое мужчин, которые начали год с живыми детьми, а заканчиваем с мертвыми. Единственное различие я вижу в том, что я не потерял половину своего дома и большую часть коровника в бурю. — Он задумался. — И у меня все еще две руки. Это еще что-то значит, полагаю. Когда дело доходит до вытаскивание моего члена — я же должен порой чувствовать потребность — у меня будет выбор какую использовать.

— Что… почему она…

— Ох, напряги мозги. Она винит меня так же как тебя в смерти Шеннон. Она сказала, что, если бы я не гнал лошадей впереди паровоза и не отослал Шен, она все еще была бы жива и жила с Генри на твоей ферме по соседству вместо того, чтобы лежать остывшей в ящике под землей. Она говорит, что у нее был бы внук. Она назвала меня самоуверенным дураком, и она права.

Я потянулся к нему моей оставшейся рукой. Он резко оттолкнул ее.

— Не трогай меня, Уилф. Один раз предупреждаю.

Я убрал руку.

— Одно, я знаю точно, — сказал он. — Если я соглашусь на предложенную тобой цену, соблазнительную, как эта, то пожалею об этом. Поскольку та земля проклята. Возможно, мы не во всем сходимся во мнении, но держу пари, что в этом мы согласны. Если хочешь продать ее, продай ее банку. Ты вернешь свой ипотечный вексель, и заодно немного наличных.

— Они сразу же продадут ее «Фаррингтон»!

— Дело дрянь, — были его последние слова, когда он захлопнул дверь перед моим лицом.

В последний день года, я поехал в Хеминфорд Хоум и встретился с мистером Штоппенхаузером в банке. Я сказал ему, что решил, что больше не могу жить на ферме. Я сказал ему, что хотел бы продать участок земли Арлетт банку и использовать средства от продажи, чтобы покрыть ипотеку. Как Харлан Коттери, он ответил отказом. Минуту или две я просто сидел в кресле перед письменным столом, не в состоянии поверить в то, что услышал.

— Почему нет? Это хорошая земля!

Он сказал мне, что работал на банк, а банк не агентство по недвижимости. Он обращался ко мне как к мистеру Джеймсу. Мои дни как, Уилфа в этом офисе прошли.

— Это просто… — Смешно, было слово, которое пришло на ум, но я не хотел рисковать, оскорбляя его, если был хоть шанс что, он мог передумать. Как только я принял решение продать землю (и корову, я также должен буду найти покупателя для Ахелои, возможно незнакомцу с сумкой волшебных бобов, для торговли), идея завладела мной с силой навязчивой одержимости. Так что, я сохранял свой голос тихими и говорил спокойно.

— Это не совсем верно, мистер Штоппенхаузер. Банк прошлым летом купил участок в Райдаут, когда он выставлялся на аукцион. Третьесортный, кстати.

— Это разные ситуации. Мы держим ипотеку на ваши исходные восемьдесят акров, и мы довольны этим. Что вы сделаете с той сотней акров пастбища, не представляет никакого интереса для нас.

— С кем вы встречались? — Спросил я, затем понял, что не имело смысла спрашивать. — Это был Лестер, так ведь? Мальчик на побегушках из финансово-юридического отдела «Фаррингтон».

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — сказал Штоппенхаузер, но я видел вспышку в его глазах. — Я думаю ваше горе и ваша… травма… временно повредила вашу способность ясно мыслить.

— Да нет, — сказал я, и начал смеяться. Это был опасно неуравновешенный звук, даже для моих собственных ушей. — Я никогда не думал более ясно в жизни, сэр. Он пришел к вам — он или другой, я уверен, что финансово-юридический отдел «Фаррингтон» может позволить себе нанять всех мошенников, которых захочет — и вы заключили сделку. Вы с-с-сговорились!

— Я смеялся сильнее, чем когда-либо.

— Мистер Джеймс, боюсь, что я должен попросить, вас уйти.

— Может вы спланировали все это заранее, — сказал я. — Возможно именно поэтому вы так стремились уговорить меня сначала на проклятую ипотеку. Или может когда Лестер услышал о моем сыне, он увидел прекрасную возможность использовать в своих интересах мою неудачу и побежал к вам. Возможно, он сидел прямо на этом стуле и сказал, «Это будет выгодно для нас обоих, Штоппи — вы получите ферму, мой клиент получит землю у ручья, а Уилф Джеймс может катиться к черту». Разве, не так все было?

Он нажал кнопку на своем столе, и дверь открылась. Это был небольшой банк, слишком маленький, чтобы нанять охранника, но появившийся в дверном проеме кассир, был крепким парнем. Один из семьи Рорбахер, судя по его виду; я ходил в школу с его отцом, а Генри ходил бы с его младшей сестрой, Мэнди.

— Какие-то проблемы, мистер Штоппенхаузер? — спросил он.

— Нет, если мистер Джеймс уйдет сейчас, — сказал он. — Не проводишь его к выходу, Кевин?

Кевин вошел, и когда я медленно начал подниматься, он сжал руку чуть выше моего левого локтя. Он был одет как банкир, вплоть до подтяжек и галстука-бабочки, но это была рука фермера, жесткая и мозолистая. Моя все еще заживающая культя тревожно запульсировала.

— Пойдемте, сэр, — сказал он.

— Не дергай меня, — сказал я. — Это причиняет боль, в том месте, где раньше была моя рука.

— Тогда пойдемте.

— Я ходил в школу с твоим отцом. Он сидел рядом со мной и постоянно списывал у меня в течение недели весеннего тестирования.

Он вытащил меня из кресла, где некогда ко мне обращались как Уилф. Старый добрый Уилф, который был бы дураком, чтобы не взять ипотеку. Кресло почти упало.

— С Новым годом, мистер Джеймс, — сказал Штоппенхаузер.

— И тебя, лживый мудак, — ответил я. Вид шокированного выражение на его лице, возможно, было последней хорошей вещью произошедшей со мной в моей жизни. Я сидел здесь в течение пяти минут, пережевывая кончик моей ручки и пытаясь вспомнить о чем-то еще с тех пор — хорошую книгу, хорошую еду, приятный день в парке — и не смог.

Кевин Рорбахер сопровождал меня через вестибюль. Я полагаю, что это правильный глагол; он не совсем тащил. Пол был мраморным, и наша поступь отдавалась эхом. Стены были обиты темным дубом. У высоких окошек кассиров две женщины обслуживали небольшую группу последних клиентов этого года. Одна из кассирш была молода, а другая стара, но их удивленное выражение глаз было идентичным. Все же это был не страх, а почти жгучее любопытство, которое охватило и мои собственные глаза; они были прикованы к нечто совершенно иному. Рейка из витиеватого дуба в три дюйма шириной проходила над окошками кассиров, и вдоль нее деловито неслась…

— Осторожно, крыса! — Закричал я, и указал пальцем.

Молодая кассирша вскрикнула, посмотрела вверх, затем обменялась взглядом со старшей коллегой. Не было никакой крысы, только мимолетная тень потолочного вентилятора. И теперь все смотрели на меня.

— Смотрите сколько влезет! — Сказал я им. — Смотрите пока не наглядитесь! Смотрите, пока ваши чертовы глаза не выпадут!

Потом я оказался на улице, и выдыхал клубы морозного зимнего воздуха, который был похож на сигаретный дым.

— Не возвращайтесь, пока у вас не появится деловое предложение, — сказал Кевин. — И пока не научитесь вежливо общаться.

— Твой отец был самым мерзким жуликом, с которым я когда-либо ходил в школу, — сказал я ему. Я хотел, чтобы он ударил меня, но он просто вернулся внутрь и оставил меня в одного на тротуаре, стоящем перед моим покосившимся старым грузовиком. И именно так Уилфред Леланд Джеймс провел свое посещение города в последний день 1922 года.

Когда я вернулся домой, Ахелои уже не было в доме. Она была во дворе, лежа на боку и выдыхая свои собственные облака белого пара. Я видел небольшие следы на снегу, где она прыгнула с веранды, и большой след, где она неудачно приземлилась и сломала обе передних ноги. Кажется, даже невинная корова не могла выжить рядом со мной.

Я вошел в прихожую, чтобы взять ружье, затем в дом, желая увидеть — если смогу — что напугало ее настолько сильно, что она покинула свое новое жилье на полном скаку. Конечно же, это были крысы. Три из них сидели на драгоценном буфете Арлетт, глядя на меня своими черными и торжественными глазами.

— Возвращайтесь и скажите ей оставить меня в покое, — сказал я им. — Скажите ей, что она достаточно нанесла вреда. Бога ради скажите ей отстать от меня.

Они просто сидели, глядя на меня с хвостами, обвитыми вокруг их пухлых черно- серых тел. Поэтому, я поднял ружье и выстрелил в ту, что посередине. Пуля разорвала ее на части и забрызгала ее остатками обои, которые Арлетт выбирала с такой заботой за девять или десять лет до этого. Когда Генри был еще только маленьким озорником, и между нами троими все было прекрасно.

Две другие убежали. Без сомнений вернулись к их секретному пути под землю. Назад к их гниющей королеве. После себя они оставили на буфете моей мертвой жены, небольшие кучки крысиного дерьма, и три или четыре кусочка мешковины, которую Генри принес из коровника той ранней летней ночью в 1922 году. Крысы пришли, чтобы убить мою последнюю корову и принести мне маленькие кусочки сетки для волос Арлетт.

Я вышел наружу и похлопал Ахелою по голове. Она вытянула вверх шею и печально замычала. Останови это. Ты — владелец, Ты — бог моего мира, так что останови это.

Я сделал это.

С Новым годом.

Это было концом 1922 года, и это конец моей истории; все остальное — эпилог. Эмиссары столпились вокруг этой комнаты — как менеджер этого прекрасного старого отеля закричал бы, увидь он их! — не желая больше ждать, чтобы вынести их приговор. Она — судья, они — присяжные, но я буду своим собственным палачом.

Конечно, я потерял ферму. Никто, включая компанию «Фаррингтон», не купил бы те сто акров, пока домашнее хозяйство не пропало, и когда мясники наконец напали, я был вынужден продать их по безумно низкой цене. План Лестера отлично сработал. Уверен, что он был его, и уверен, что он получил премию.

Ну, что ж; я потерял бы свою небольшую точку опоры в округе Хемингфорд, даже если бы у меня были финансовые ресурсы, чтобы возвратиться, и в этом есть извращенное утешение. Говорят этот кризис, в котором мы находимся, начался в Черную пятницу прошлого года, но жители таких штатов как Канзас, Айова, и Небраска знают, что он начался в 1923 году, когда зерновые культуры, которые пережили ужасные штормы той весной, были убиты засухой, которая последовала, засуха, которая длилась в течение двух лет. Скромный урожай, который нашел свой путь к большим городским рынкам и маленьким городским сельскохозяйственными магазинам, продавался по грошовой цене. Харлан Коттери продержался приблизительно до 1925 года, а затем банк забрал его ферму. Я случайно наткнулся на эту новость, просматривая банковские объекты для продаж в «Уорлд-Геральд». К 1925 году, такие объекты иногда занимали целые страницы в газете. Небольшие фермы начали исчезать, и полагаю через сто лет, а может и через семьдесят пять, они все исчезнут. К 2030 году (если будет такой год), вся Небраска западнее Омахи будет одной большой фермой. Вероятно, она будет принадлежать компании «Фаррингтон» и те, кому не повезет проживать на этой земле, будут влачить свое существование под грязными желтыми небесами и носить противогазы, чтобы не задохнуться от вони мертвых свиней. И каждый ручей будет бежать красный от крови после резни.

К 2030 году, только крысы будут счастливы.

Это цент за доллар, сказал Харлан в день, что я предложил продать ему землю Арлетт, и, в конечном счете, я был вынужден продать финансово-юридическому отделу кампании «Фаррингтон» даже меньше чем за доллар. Поверенный Эндрю Лестер, принес документы в гостиницу Хемингфорд-Сити, где я тогда жил, и улыбнулся, когда я подписал их. Конечно, он улыбнулся. Большие мальчики всегда побеждают. Я был дураком, считая, что могло быть как-то иначе. Я был дураком, и все кого я когда-либо любил, поплатились за это. Я иногда задаюсь вопросом, вернулась ли Салли Коттери к Харлану, или он переехал к ней в Мак-Кук после того, как потерял ферму. Я не знаю, но думаю, что смерть Шеннон, скорее всего, разрушила тот ранее счастливый брак. Яд распространяется как чернила по воде.

Тем временем, крысы начали приближаться от плинтусов комнаты. То, что было квадратом, стало замкнутым кругом. Они знают, только что это вскоре произойдет, и ничего, что последует после того, как завершится последний самый важный акт. И все же я закончу. И они не получат меня живым; заключительная маленькая победа будет за мной. Мой старый коричневый пиджак висит на спинке стула, на котором я сижу. Пистолет находится в кармане. Когда я закончу последние несколько страниц этого признания, я воспользуюсь им. Говорят, что самоубийцы и убийцы отправляются в ад. Если так, я знаю свой путь, потому что я был там, в течение последних восьми лет.

Я отправился в Омаху, и если это действительно город дураков, как я привык считать, то я был образцовым гражданином. Я принялся пропивать сто акров Арлетт, и даже при центе за доллар, на это потребовалось два года. Когда я не пил, я посещал места, в которых Генри был в последние месяцы его жизни: бакалея и бензозаправка в Лайм Биске с девочкой в синем чепчике на крыше (к тому времени закрытая и с табличкой на заколоченной двери «НА ПРОДАЖУ БАНКОМ»), ломбард на Доддж-Стрит (где подражая сыну я купил пистолет, лежащий сейчас в кармане моего пиджака), отделение Первого Сельскохозяйственного банка Омахи. Симпатичная молодая кассирша все еще работала там, хотя ее фамилия уже не Пенмарк.

— Когда я передала ему деньги, он сказал спасибо, — сказала она мне. — Возможно он сбился с пути, но кто-то хорошо воспитывал его. Вы знали его?

— Нет, — сказал я, — но я знал его семью.

Конечно, я отправился к Святой Евсевии, но не предпринял попытки войти и спросить о Шеннон Коттери гувернантку или сестру или как там ее величают. Это было холодное и неприветливое здание, из толстого камня и с прорезями окон, отлично демонстрируя, как католическая иерархия, относится в своих сердцах к женщинам. Наблюдение за несколькими беременными девушками, которые крадучись ходили с удрученными глазами, и сгорбленными плечами сказало мне все, что я должен был знать о том, почему Шен с такой готовностью покинула его.

Как ни странно, я почувствовал себя ближе к моему сыну в переулке. Он был за аптекой и стойкой с газировкой на Галлатин-Стрит («Леденецы Шрэффт и лучшие домашние помадки наша Специальность»), в двух кварталах от Святой Евсевии. Там был ящик, вероятно слишком новый, чтобы быть тем, на котором сидел Генри в ожидании девушки, достаточно предприимчивой, чтобы менять информацию на сигареты, но я мог притвориться, и я сделал это. Такое притворство было легче, когда я был пьян, а в большинство дней, когда я появлялся на Галлатин-Стрит, я был действительно очень пьян. Иногда я притворялся, что снова был 1922 год, и именно я ждал Викторию Стивенсон. Если бы она пришла, то я обменял бы весь блок сигарет, чтобы передать одно сообщение: Когда молодой человек, который называет себя Хэнком, появится здесь, спрашивая о Шен Коттери, скажи ему валить отсюда. Применить его энергию в другом месте. Скажи ему, что его отец нуждается в нем на ферме, что возможно вместе, они могут спасти ее.

Но та девочка была вне моей досягаемости. Единственная Виктория, которую я встретил, была более поздней версией, той с тремя миловидными детьми и респектабельным титулом миссис Халлетт. Я бросил пить к тому времени, я работал на фабрике одежды Билт-Райт, и вновь познакомился с лезвием и кремом для бритья. Учитывая эту видимость респектабельности, она приняла меня достаточно охотно. Я сказал ей, кем я был, только потому, что если я должен быть честен до конца, ложь не вариант. Я видел по небольшому увеличению ее глаз, что она заметила сходство.

— Ну и дела, но он был мил, — сказала она. — И так безумно влюблен. Я сожалею и о Шен, также. Она была великой красоткой. Это походит на трагедию из Шекспира, верно?

Только она сказала это традиционное «Ну и дела», и после этого я больше не возвращался в переулок на Галлатин-Стрит, потому что для меня убийство Арлетт отравило даже эту невинную попытку молодой замужней женщины из Омахи проявить сочувствие. Она считала, что смерть Генри и Шеннон походили на традиционное восклицание «Ну и дела» из Шекспира. Она думала, что это было романтично. Интересно, она так же думала, если бы услышала мою жену, кричащую в последний раз внутри пропитанного кровью мешка? Или увидела моего безглазого сына, с лицом без губ?

Я сохранил два рабочих места в течение прожитых лет в Городе Ворот, также известном как Город Дураков. Вы скажете, конечно же, я сохранил работу; иначе жил бы на улице. Но мужчины, более честные чем, я продолжали пить, даже когда хотели остановиться, и мужчины, более приличные, чем я закончили тем, что спали в подъездах. Полагаю, что могу сказать, что после потерянных лет, я предпринял еще одно усилие, чтобы жить реальной жизнью. Были времена, когда я действительно верил в это, но лежа в кровати ночью (и слушая беготню крыс в стенах — они были моими постоянными компаньонами), я знал правду: Я все еще пытался победить. Даже после смертей Генри и Шеннон, даже после потери фермы, я пытался победить труп в колодце. Ее и ее приспешников.

Джон Ханрахан был бригадиром склада на фабрике «Билт-Райт». Он не хотел нанимать человека с одной рукой, но я попросил испытание, и когда я доказал ему, что мог дотащить поддон, полностью загруженный рубашками или комбинезонами так же как любой человек из его штата сотрудников, он нанял меня. Я таскал те поддоны в течение четырнадцати месяцев, и часто хромал назад в комнату, где я тогда остановился, с ноющей спиной и культей. Но я никогда не жаловался, и даже нашел время чтобы научиться шить. Я занимался этим во время своего обеда (который длился 15 минут), и во время перерыва во второй половине дня. В то время как другие мужчины выходили на погрузочную платформу, покурить и обменяться грязными шутками, я учился сшивать швы, сначала на мешках для доставки, которые мы использовали, а затем на комбинезонах, которые были основным товаром компании. Оказалось, у меня была сноровка для этого; я мог даже пришивать застежку-молнию, что требует значительного опыта на сборочной линии одежды. Я прижимал своей культей одежду, чтобы удерживать ее на месте, пока моя нога управляла электрической педалью.

Шитье оплачивалось лучше, чем транспортировка, и оно было легче для моей спины, но швейный этаж был темным и походил на пещеру, и после четырех месяцев я начал видеть крыс на горах недавно окрашенной в синий цвет джинсовки и притаившихся в тенях под ручными тележками, которые сначала привозили материал, а затем вновь увозили его.

Несколько раз я обращал внимание своих коллег на этих паразитов. Они утверждали, что не видели их. Возможно, они действительно не видели. Хотя думаю намного более вероятно, что они боялись, что швейный цех мог быть временно закрыт, чтобы крысоловы могли прийти и сделать свою работу. Швейная команда, могла потерять заработную плату за три дня, или даже неделю. Для мужчин и женщин с семьями, это было бы катастрофой. Для них было легче сказать мистеру Ханрахану, что я видел глюки. Я понял. И когда они начали называть меня Сумасшедшим Уилфом? Я понял и это, также. Я ушел не потому.

Я ушел, потому что крысы продолжали перемещаться.

Я отложил немного денег, и был готов жить на них, пока буду искать другую работу, но мне не пришлось. Спустя всего три дня после ухода из «Билт-Райт», я увидел объявление в газете о вакансии библиотекаря в публичной библиотеке Омахи — необходима рекомендация или высшее образование. У меня не было никакого высшего образования, но я был читателем всю свою жизнь, и если события 1922 года научили меня чему-то, это было — как обмануть. Я подделал рекомендации от публичных библиотек в Канзас-Сити и Спрингфилде, штат Миссури, и получил работу. Я был уверен, что мистер Куорлез проверит рекомендации и обнаружит, что они были подделаны, поэтому я работал, стараясь, стать лучшим библиотекарем в Америке, и я работал быстро. Когда мой новый босс обвинит меня в моем обмане, я просто брошусь на колени моля его о милосердии и надежде на лучшее. Но не было никаких обвинений. Я работал в публичной библиотеке Омахи в течение четырех лет. Технически говоря, полагаю, что все еще работаю там, хотя я не был там уже неделю и не взял больничный.

Крысы, понимаете. Они нашли меня и там. Я начал замечать их, сидящих на грудах старых книг в Хранилище, или снующих вдоль самых высоких полок в стеках, пристально всматриваясь вниз на меня. На прошлой неделе, в Справочной Комнате, я вытащил том Британской энциклопедии для пожилой читательницы (это был том Ра-Ст, который без сомнения содержит сведения о Rattus norvegicus, не говоря уже о свинобойне), и увидел, голодную серо-черную морду, пялящуюся на меня из свободного слота. Это была крыса, которая откусила сосок бедной Ахелои. Я не знаю, как это возможно — я уверен, что убил ее — но в этом не было сомнений. Я узнал ее. Как мог я не узнать? Обрывок мешковины, запачканной кровью мешковины, застрял в ее усах.

Сетка для волос!

Я принес том Британской энциклопедии старой леди, которая просила ее (она носила, накидку из горностая, и маленькие черные глазки с нее мрачно глядели на меня). Затем просто ушел. Я блуждал по улицам в течение многих часов и, в конечном счете, пришел сюда, в отель «Магнолия». И вот с тех пор я здесь, трачу деньги, которые скопил будучи библиотекарем — которые больше не имеют значения — и пишу свое признание, которое подходит к концу. Я…

Одна из них просто укусила меня за лодыжку. Словно говоря, Заканчивай это, время почти вышло. Немного крови начало окрашивать мой носок. Это не помешает мне, нисколько. В свое время я видел и больше крови; в 1922 году была комната, заполненная ей. И теперь я думаю, что слышу… это мое воображение?

Нет.

Кто-то пришел.

Я замуровал трубу, но крысы все же убежали. Я засыпал колодец, но она также нашла свой выход. И на этот раз я не думаю, что она одна. Кажется, я слышу две пары шаркающих ног, а не один. Или…

Три? Их три? Девушка, которая была бы моей невесткой в лучшем мире тоже с ними?

Похоже, что да. Три трупа, шаркали по коридору, их лица (то, что осталось от них) изуродованы укусами крыс, у Арлетт перекошено также набок… ударом умирающей коровы.

Другой укус за лодыжку.

И еще!

Как управляющий отнесся бы…

Ой! Еще. Но они не получат меня. И мои гости тоже, хотя я вижу, что ручка двери поворачивается, и чувствую их запах, разлагающуюся плоть, висящая на их костях, испуская зловоние убитых уби

Пистолет боже,

где прекратите

ОЙ ЗАСТАВЬ ИХ ПРЕКРАТИТЬ КУСАТЬ М


Омаха Уорлд-Геральд, 14 апреля 1930


БИБЛИОТЕКАРЬ СОВЕРШАЕТ САМОУБИЙСТВО В МЕСТНОМ ОТЕЛЕ

Безумная сцена открылась взору сотруднику службы безопасности отеля. Тело Уилфреда Джеймса, библиотекаря публичной библиотеки Омахи, было найдено в местном отеле в воскресенье, когда попытки персонала отеля связаться с ним остались без ответа. Житель из соседней комнаты жаловался что «пахнет тухлым мясом», и горничная отеля сообщила, что слышала «приглушенные крики или плач, словно человек мучился от боли» вечером в пятницу.

После неоднократного стука и отсутствия ответа, начальник службы безопасности отеля использовал свой ключ и обнаружил тело мистера Джеймса, сгорбившегося за письменным столом.

«Я увидел пистолет и предположил, что он застрелился», сказал сотрудник службы безопасности, «но никто не сообщал о выстреле, и не было запаха пороха. Когда я проверил пистолет, то обнаружил, что он был 25 калибра, в очень плохом состоянии и не заряженный».

«К тому времени, конечно, я увидел кровь. Я никогда не видел ничего подобного, и никогда не хочу снова увидеть. Он искусал себя всего — руки, ноги, лодыжки, даже пальцы на ногах. Это еще не все. Было ясно, что он был занят какой-то письменным проектом, но он также уничтожил и бумагу. Она была по всему полу. Это выглядело так, словно бумагу пережевали крысы, когда создавали свои гнезда. В конце концов, он отгрыз свои запястья. Я полагаю, что именно это убило его. Разумеется, он должно быть, был сумасшедший».

Немного известно о мистере Джеймсе на момент публикации. Рональд Куорлез, главный библиотекарь в публичной библиотеке Омахи, нанял мистера Джеймса в конце 1926 года.

«Он, очевидно, был несчастен, и страдал из-за потери руки, но он знал свои книги, и его рекомендации были хороши», сказал Куорлез. «Он был коллегиален, но замкнут. Я полагаю, что он выполнял фабричную работу перед трудоустройством сюда, и он говорил людям, что прежде, чем потерял руку, он владел небольшой фермой в округе Хемингфорд».

«Уорлд-Геральд» интересуется судьбой несчастного мистера Джеймса, и будет благодарна любой информации от читателей, которые, возможно, знали его. Тело хранится в окружном морге Омахи, ожидая появления ближайших родственников.

«Если ближайшие родственники не объявятся», сказал доктор Таттерсол, главный врач морга, «то полагаю, он будет похоронен на общественной земле».

Teleserial Book