Читать онлайн Истории Дядюшки Дуба. Книга 1. Встреча бесплатно

Жозеп Льюис Бадаль
Истории Дядюшки Дуба
Книга 1. Встреча

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2020

Издано с разрешения LA GALERA SAU EDITORIAL

Для среднего школьного возраста


Original title: Els llibres d’A LA GALERA SAU EDITORIAL, Josep Pla 95, 08019 Barcelona, Spain.

© 2014, Josep Lluís Badal, for the text

© 2014, Zuzanna Celej, for the illustrations

© 2014, La Galera SAU Editorial, for the original edition

© Издание, перевод. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Посвящаю Пау и Лайе,

а также Л.

и Дядюшке Дубу



И лепесток, и чашелистик, дерзкий шип —
Набор привычных совершенств в природе.
Роса в сосуде, незаметном вроде.
Пчела в цветке. И усиков изгиб.
Летит пыльца в далёкие края.
И роза пахнет. Роза — это я[1].
Эмили Дикинсон

Мир — это то, что перед твоими глазами.

Дядюшка Дуб

I. Дом. История русалки. Ворон

Жили-были брат с сестрой, медведь, волшебное дерево и Мальчик Йогурт.

Жили они во времена не столь давние и не за тридевять земель отсюда.

Брата и сестру звали Амайя и Густау, но в один прекрасный день они решили, что «А-ма-йя» и «Гус-та-у» звучат слишком скучно. Тогда они взяли и переделали свои имена и с тех пор называли друг друга не иначе как «Майя» и «Тау». Они и сейчас, должно быть, так себя называют.

Жили они в крошечном городке неподалёку от заповедника Сан-Льоренс-де-Мунт и Серра д’Обак[2], в домике старом и невзрачном — под стать городку.

Домик, надо заметить, неплохо сохранился: в нём были дверь, четыре окна и ещё одно маленькое оконце, проделанное в крыше. Во дворе имелся колодец, накрытый ржавой железной дверцей. К нему вела дорожка, по которой ходили так редко, что она даже не была заасфальтирована. Кроме колодца во дворе стояла каменная скамейка, а вокруг произрастали ароматные травы: вербена, базилик, розмарин, чабрец, душица, мята. Ещё росли там две розы, герань, большой куст жасмина, подпиравший стену дома, и лимонное дерево, на котором раз в год созревал один-единственный лимончик. Плод наливался и желтел, а потом падал и лежал себе тихонько на земле, поблёскивая золотистыми боками. Брат и сестра его подбирали и делали из него лимонад, а три косточки, которые неизменно оказывались внутри, складывали в жестяную банку. Дети вечно хранят всякую всячину в коробках, ящиках, пакетах и пакетиках, деревянных шкатулках или жестянках. Тут и объяснять нечего: всё и так понятно.

У брата и сестры были папа и мама, а ещё дедушка. Дедушка жил на чердаке под самой крышей: там у него была кровать, где он любил вздремнуть после обеда, уборная и много-много книг — и все до того старые и ветхие, что к ним не разрешалось притрагиваться. В иные дни дедушка не спускался с чердака даже поесть — так любил он своё уединение среди книг. Тогда дети относили ему наверх поднос со всякой снедью, которой хватило бы на троих. Чего там только не было: разогретые домашние булочки, ломтики хлеба с маслом и солью, бисквиты, посыпанные кедровыми орешками, сладкий пирог, полплитки шоколада, сливочное печенье, горячий чайник, кувшин молока, вазочка с малиновым вареньем или апельсиновым джемом, сухофрукты и три йогурта.

Дедушка съедал всё, кроме двух йогуртов и шоколадки.

— Это ешьте сами, — говорил он детям.

— Ну де-едушка…

— Если что-нибудь останется, ваша мама будет меня ругать!

По правде сказать, брат и сестра так любили йогурты и шоколад, что всё мигом съедали, как требовал дедушка — худой и высокий, с облаком седых волос над головой. В этом облаке временами можно было обнаружить забытые очки, карандаш, отвёртку или даже сухой листик дуба.

Иногда родители куда-нибудь уезжали на неделю-другую. У них была работа, о которой брат и сестра знали только то, что для неё необходимы чёрный чемоданчик и билеты на самолёт.

Наступали чудесные дни! Дедушка Друс (он получил это прозвище так давно, что даже его дочь, мама Майи и Тау, звала его не иначе как Друс) разрешал им играть где вздумается, убегать без спросу за дом и обшаривать чердак, пока сам он почитывал свои книги или записывал что-то в блокнот. Было лишь два условия: не открывать колодец и не прикасаться к книгам, которые были повсюду — стопками лежали на полу, полках, стеллажах, столах, хранились в сундуках, ящиках и коробках и даже в алюминиевом ведре. Зато всё остальное было в полном распоряжении детей.

Среди всякого хлама на чердаке обнаружились две китайские сабли, аркебузы[3] и пистолеты, цветок в глиняном горшке, бинокль, моток старой верёвки, два огромных ржавых топора, ёлочная гирлянда, индейские стрелы в колчане, пластинки с музыкой, давным-давно вышедшей из моды, лира из панциря гигантской черепахи, скрипка Гварнери[4] (ей было лет четыреста, не меньше), тамбурин[5] из черепа ископаемого животного, диковинные механизмы, которые приводились в движение с помощью верёвок, дощечек и шестерёнок… А ещё была там изящная мраморная рука, выполненная до того искусно, что чудилось: стоит к ней потянуться — и она ухватит тебя за палец. Детям нравилось прикасаться к её прохладной мраморной коже. Им казалось, что рука любит, когда её гладят.

Иногда дедушка показывал детям старую рыболовную сеть, в которую однажды попалась русалка. «Не сказочная, — пояснял дедушка, — а самая что ни на есть настоящая».

Как известно, русалки плавают в море совершенно голыми. В воде одежда не греет и только мешает. Всё, что на них есть, — обломки кораллов, запутавшиеся в волосах, бусы из застывшей морской лавы или рыбьи плавники, разрисованные слезами кита.



И вот как-то раз русалка из нашей истории наткнулась в глубинах океана на затонувшее парусное судно. На дне парусника темнела здоровенная пробоина, оставленная торпедой или острым рифом. Любопытная, как все морские существа, молоденькая русалка осмотрела корабль от носа до кормы.

В одной из кают её ждало сильнейшее потрясение. Там, обнявшись на веки вечные, лежали два тела: юноши и девушки. Лица их были бледны, а глаза полуприкрыты. Парочка рыбок-клоунов устроила себе дом в волосах юноши, и тот, казалось, им улыбался. Вероятно, когда произошло кораблекрушение, юноша и девушка спали. И так крепко держали друг друга в объятиях, что не слышали удара. Как они, должно быть, любили друг друга! Над телами, словно не желая с ними расставаться, парил длинный шёлковый шарф. Этот шарф трепетал в подводном течении, подобно прозрачному сердцу. Был он розовый и до того мягкий, что русалка приняла его за плод любви двух человеческих существ. Будто бы прямо из их сердец родился этот нежный цветок, это розоватое пламя!

Дрожа от волнения, русалка осторожно потянула шёлковый шарф за кончик. Она провела им по щеке, по лбу, по груди, намотала на шею и завязала на узелок. Когда она плыла, шарф позади неё развевался, как хвост кометы, возвещая о том, что где-то в мире — под водой ли, в волшебной ли стране, где никакой воды нет и в помине, — существует любовь.

Но легкомысленная русалка забыла одну важную вещь: в толще океана чудесный предмет не только волновал воображение, но и таил в себе опасность.

На другой день стайка рыбок-бабочек с переливчатой оранжево-жёлтой чешуёй застыла на месте, увидев перед собой шарф, а в следующий миг кончик его запутался в сетях рыбака.

Русалку объял ужас: шарф сдавил шею, она начала задыхаться! Но крепкая, мускулистая рука схватила её за хвост, русалка взмыла в воздух и впервые взглянула в чёрные глаза.

А чёрные глаза молодого рыбака утонули в густой синеве с перламутровыми искорками: такими были глаза русалки.

Оба тотчас поняли, что влюблены — с первого взгляда, как бывает в сказках. Когда к ним устремились другие рыбачьи лодки, русалка развязала шарф, острыми коготками морского животного разорвала его надвое и быстро накинула рыбаку на шею одну половинку. А вторую повязала себе. Вся надежда была теперь на эти два платка: они должны помочь рыбаку и русалке встретиться вновь. В последний раз заглянули влюблённые в глаза друг другу. И со стоном, напоминающим тоскливый крик чайки, русалка бросилась обратно в воду.

Спустя время в одном турецком порту молодой рыбак проиграл в карты свой платок. Он слишком много пил и слишком много болтал — и в итоге его раздели до нитки.

Словно обезумев, металась русалка по морю, пока, обессиленная и измученная, не оказалась в бухте к северу от Бла́неса[6]. Там-то её и выловил дедушка Друс.

Такая вот история.

Как и другие дедушки и бабушки, дедушка Друс рассказывал свои удивительные истории, только когда его внимательно слушали. Иногда он открывал какую-нибудь старую книгу и читал детям вслух, пока луна не заглядывала в оконце, проделанное в крыше: это был знак, что уже ночь и пора спать.

И вот как-то раз Майя и Тау, как это рано или поздно случается со многими детьми, пошли погулять и заблудились.

В тот день они вместе с родителями отправились в поход к Серра д’Обак. С собой они захватили картофельный омлет, жареное мясо на обед, оливки, фрукты и пирог, испечённый с вечера. Ещё у них была вода, а в термосе — чай с мёдом.

Шли они долго. Залезли в пещеру. Потом вскарабкались на дерево. Нашли гнездо из травы и глины и в нём птичьи яйца, а какая птица их снесла — не знали. Одно яйцо разбили, чтобы посмотреть, что внутри, но не обнаружили ничего примечательного — всего лишь густой яркий желток да жидкий прозрачный белок.

В тени старого дуба они устроили привал, чтобы напиться воды. Неподалёку журчал ручей. В небе ярко светило солнце.

— Друс вам уже рассказал, кто такой Дядюшка Дуб? — спросила мама.

Ни о каком Дядюшке Дубе дети не слышали. Мать с нежностью погладила рукой шершавую кору дерева. Затем запрокинула голову и всмотрелась в пышную зелёную крону, устремлённую в небо и раскинувшуюся так высоко над их полянкой, что казалось: где-то там, в вышине, навсегда спрятано от чужих глаз нечто далёкое и почти забытое.

— Значит, у вас всё впереди, — пообещала мама.

— А расскажи нам сама про Дядюшку Дуба, — попросили дети.

— Подождите немного, — сказала мама. — Друс это сделает намного лучше, чем я.

И они пошли дальше.

После обеда они снова решили отдохнуть. Папа прилёг вздремнуть, а мама открыла толстенную книгу, которую предусмотрительно захватила с собой, чтобы почитать на привале.

— Далеко не уходите, — предупредила она детей.

— Ладно, — пообещали дети. — Только посмотрим, что вон за тем деревом.

— Будьте… осторожны… — пробормотал папа из-под шляпы, надвинутой на лицо. Через секунду он уже спал.

В этот миг ворон, который давно следил за путниками, взмыл в небо.

Птица расправила чёрные крылья и дважды описала круг над головами детей. А затем исчезла в чаще. Напоследок она издала зловещий крик, но брат и сестра его не услышали:

— Кар-р!

II. Солнце. Волшебный огонь и Старуха, пожирающая всё подряд

Вскоре дети заблудились.

Такое случается: долго шагали, устали, присели отдохнуть. И сами не поняли, где очутились.

Тау хотел, чтобы Майя поиграла с ним в говорящих медвежат. А Майя отказывалась. Ей хотелось поиграть в двух маленьких волшебников.

— Почему ты всё время командуешь? — злился Тау.

— Ой, да кто бы говорил, — отвечала Майя.

Всё ещё ворча себе под нос, Тау погнался за белой бабочкой.

— Только не убегай! — крикнула ему Майя.

— Тебе надо — ты и не убегай, — огрызнулся Тау.

Но вдруг споткнулся и покатился прямо в кусты.

Майя кинулась брату на выручку. Когда же она наконец помогла ему выбраться из кустов, на них напал целый рой пчёл. Дети бросились бежать со всех ног.

Пересекли вброд ручей, пару раз шлёпнулись, поскользнувшись на лесном мху, и наконец увидели пещеру, где и укрылись.

Пчёлы уже давным-давно отстали.

— Интересно, где мы? — спросил Тау, оглядываясь по сторонам.

Внезапно пол в пещере задрожал. Дети услышали тяжёлые шаги какого-то великана. Что-то надвигалось на них из темноты!

— Бежим! — крикнула Майя.

Мощный рёв сотряс стены пещеры:

— Р-р-р!

Должно быть, это ревело гигантское чудище. Испуганным детям показалось, что они даже различают слова: «Вы кто такие? Вон отсюда!»

Оба бросились к выходу не разбирая дороги. Бежали молча, чтобы чудовище их не услышало. У обоих так колотилось сердце, что трудно было дышать.

Наконец Тау и Майя, потные и красные, выбрались из пещеры.

Дубы расступились, и перед детьми открылась круглая полянка, поросшая мягкой травкой и со всех сторон окружённая лесом. Только здесь они остановились и перевели дух.

Солнце жарило на полную катушку. Трава блестела, будто только что прошёл дождь. Там и сям мелькали фиалки, никем никогда не виданные, покачивались колоски, наливаясь зерном. На краю поляны росло вишнёвое дерево, усыпанное вишнями, ещё незрелыми и даже на вид кислыми. Слышалось пение удода, в чаще заливался щегол. Стрекотание цикад напоминало мерное тиканье старых часов.

Посередине поляны лежал ствол дерева. Обыкновенное бревно. Но, как ни странно, бревно это тихонько горело.

— Смотри, огонь!

На солнце огонь выглядел таким светлым, что мог остаться попросту незамеченным. И всё же это были самые настоящие язычки пламени. Почти прозрачные, они весело плясали, отсвечивая синеватыми всполохами. Дыма видно не было.

Брат и сестра осторожно приблизились к этому слабому, чуть живому огню, не оставлявшему на траве никаких следов, даже пепла. Они с удивлением рассматривали бревно, мерцающее раскалёнными угольками, которое при этом не тлело и не рассыпалось. Подойдя (огонь выглядел таким безобидным, что, казалось, его можно было накрыть ладонью), они невольно залюбовались огненным цветком, который на мгновение поднялся, высунул свой язычок цвета мяса и воды, потом исчез. Но в следующий миг появился вновь, такой чистый и нежный, что походил на бегущий ручеёк.

— Надо погасить! — воскликнула Майя. — Не то он сожжёт весь лес!

— Погоди, сперва мы могли бы поджарить немного…

— Если мы его не погасим, будет пожар!

Тау снял с пояса фляжку и вылил её содержимое на бревно.

Но от соприкосновения с пламенем вода не испарилась, а костёр не погас — не изменилось вообще ничего. Вода спокойно стекла на землю — и всё.

— Смотри, не гаснет!

Дети попробовали закидать костёр землёй, и снова у них ничего не вышло.

— Пописай на него, Тау!

— А почему я?

— Потому что ты мальчик.

Но и этот способ не подействовал. Таинственный огонь не поддавался ни земле, ни какой бы то ни было жидкости! Пущенные в ход камни и палки также ничего не могли поделать с этой простой деревяшкой.

Когда Тау ударял по бревну палкой, оно шипело и потрескивало, как будто жаловалось.

Всё это было необъяснимо и очень странно.

Внезапно где-то в вышине каркнул ворон:

— Не погаснет, даже не пытайтесь!

От неожиданности дети вздрогнули. Они подняли головы и посмотрели вверх. Интересно, откуда донеслось это карканье?

И вдруг они заметили, что позади них стоит старуха. Рот у неё чёрный-пречёрный! Вместо одежды — грязное обгорелое тряпьё. Вокруг почерневшего лица — лохматые клочковатые волосы, торчащие во все стороны, будто обугленные кусты. Нос заострён и загнут крючком, подобно вороньему клюву, а глаза серые, с оранжевыми зрачками, как у змеи. Вид у старухи был жуткий.

Но больше всего детей поразил её рот. Он их просто заворожил: тонкие губы, тёмные от старости и словно вымазанные дёгтем. Зубы — мелкие, круглые и матовые, тоже чернее чёрного. Этот рот казался духовкой, а язык — угольком. Голос же её скрипел, как ржавая печная заслонка.

— Покормите меня! — приказала она своим скрипучим голосом так, что слов было почти не разобрать.

Плечи её укрывала чёрная мантия, которая свободно болталась на тощей фигуре.

Майя и Тау остолбенели. Старуха меж тем приблизилась, бормоча что-то себе под нос. Она смотрела детям в глаза так пристально, что у них заныло в затылке.

Первой очнулась Майя. Она достала из кармана пакет, в котором оставалось немного печенья.

— У нас только это… — растерянно проговорила она.

Дрожащей рукой старуха схватила пакет и высыпала содержимое себе в рот. Туда же последовали и сам пакет, и даже резинка, которой он был стянут.

— Ещё-о-о-о, — требовательно проскрипела она.

Тау бросил ей в рот завалявшийся бутерброд. Старуха мигом его проглотила вместе с фольгой и полиэтиленовым пакетом.

— Ещё давайте, — приказала она. — Я есть хочу!

— Но у нас больше ничего нет.

— Мальчишка, — старуха ткнула в Тау своим крючковатым пальцем с пожелтевшим ногтем. — А ну-ка доставай конфеты из кармана!

Глаза блеснули, а рот открылся ещё шире, готовый не то крикнуть, не то что-нибудь проглотить. Она указала на карман Тау.

Мальчик запустил руку в карман и извлёк несколько завёрнутых в фантики карамелек.

— А девчонка пусть отдаст мне бумажные салфетки! — Она указала на карман Майи.

Тау и Майя послушно протянули старухе содержимое своих карманов, которое мигом исчезло в бездонной утробе. У детей перехватило дыхание.

— Фонарик давайте!

— Как, вместе с батарейками?

— Фонарик, я сказала, — рявкнула старуха, разинув пасть ещё шире.

Пока старуха пережёвывала очередную порцию, Тау поднял с земли ветки и бросил их в глубь бездонного жерла. И что же? Проглотила — и не поморщилась! Только завиток дыма вылетел из уголка рта.

— Фляжки!

Дети бросили ей фляжки. Старуха была до того голодна, что поймала их ртом на лету, как дикий лесной кот.

— У нас больше ничего!

— Ключи от дома доставай, девочка!

Оцепенев от немигающего взгляда старухи, Майя бросила в пасть связку ключей.

— Ботинки! Носки!

Майя и Тау повиновались. Теперь они стояли перед ней босые, держась за руки. Дети понимали, что им нужно бежать, но напрочь забыли, как это делается. Старуха пригвоздила их к земле пустым серым взглядом. А в следующий миг это страшилище приблизилось к ним почти вплотную.

— Ишь какие у вас аппетитные глазки… А давайте-ка их тоже сюда!

Дети вцепились друг в друга ещё крепче.

— Бежим! — крикнули они. Однако ноги по-прежнему не двигались, словно приросли к земле.

И тут откуда-то донеслось:

— Эй!

Старуха завертела головой, но никого не увидела. Она глянула вверх:

— Это ты, ворон? — удивилась она. — Давай-ка помоги: выклюй у них глаза!

И снова уставилась на детей. Тау побледнел, а Майя скуксилась, готовая вот-вот заплакать.

— Да что это с вами? — Старухино лицо сморщилось, как печёное яблоко. — А ну, не плакать! Не то ваши чудесные, ясные глазки погаснут! Фу, терпеть не могу плакс!

Взмахом руки старуха отогнала ворона. На этот раз она подошла так близко, что чуть не коснулась детей своим носом-крючком.

— Скажите «белый», — внезапно прошептала она.

— «Белый», — послушно пробормотали дети, дрожа от страха.

Старухин рот открылся и захлопнулся. Старуха принялась что-то пережёвывать, да так яростно, будто её душили. Она хрипела и смеялась одновременно, потом с размаху села на землю. Меж зубов показался белоснежный дымок.

Похоже, она проглотила… слово!

— Майя, — пробормотал Тау, — представляешь, я не помню, какое слово мы назвали…

— Тау, поверить не могу: неужели она правда его проглотила? Это было… Точно помню, что это был цвет. Цвет снега… Сейчас… нет, не помню. По-моему, нам срочно надо бежать отсюда.

Воспользовавшись тем, что старуха всё ещё сидит на земле, они осторожно попятились.

И снова услышали:

— Эй!

На этот раз голос явно доносился со стороны бревна.

— Так это не ворон? Смотри, бревно хочет нам что-то сказать.

— Но Тау… Мы же не в сказке.

— Ох уж эта старая обжора! Возьмите меня! Не бойтесь, не обожгу!

— Кажется, оно хочет, чтобы мы бросили его в рот старухе! — крикнула Майя.

Как всякие другие дети, Майя и Тау переслушали множество сказок и были готовы к любым невероятным поворотам. С величайшей осторожностью они подняли бревно с земли. Пламя в самом деле не жгло, а лишь щекотало руки. Приятный холодок полз вверх по позвоночнику, а затем стекал прямиком к пальцам ног: казалось, внутри тела плавают крошечные рыбки.

— А-а-а-а-а! — завопила старуха. Два слова «белый», которые она проглотила, на некоторое время утолили голод, но теперь она снова хотела есть.

— Я проголодалась! Давайте ещё, ещё еды! Кидайте сюда ваши тёпленькие ручки!

— Держи!

И Тау швырнул бревно в чёрное горнило рта, разинутого во всю ширь. И что же: бревно уместилось целиком!

Однако на этот раз, вместо того чтобы спокойно проглотить добычу, старушенция повалилась на землю и принялась чихать, визжать и вопить что было сил.

— Ай, горячо! Помогите, жжётся!

— Кар-р-р, — тут же пришёл ей на помощь верный ворон. Он запустил острые когти старухе в рот и отчаянно забил крыльями. Ещё немного, и они вдвоём вытолкнут бревно наружу. Но не тут-то было: ворон тоже обжёгся! Он закричал и захлопал крыльями. Старуха замахала руками, отбиваясь от чёрных когтей, нацеленных прямо ей в лицо.

— Бежим! — крикнула Майя.

Дети пустились наутёк, но вдруг услышали за спиной тонкий голосок бревна:

— По-дож-ди-те ме-ня! Возь-ми-те ме-ня с со-бой! К Дя-дюш-ке Ду-бу!

Но Майя и Тау удирали: уж очень напугала их прожорливая старуха.

Они что есть духу мчались обратно.

А вот и знакомая пещера. Они забежали внутрь и замерли от ужаса, потому что из темноты вновь донёсся какой-то жуткий звук. Они увидели пчелиный рой: испуганные пчёлы обеспокоенно жужжали. Но дети даже не обратили на них внимания.

Они выбрались из пещеры и побежали дальше.

— Бедное бревно! — крикнула на бегу Майя. — Мне его жалко!

— Не переживай, — ответил Тау. — Старуха его не проглотит. Оно обожжёт ей рот!

Они неслись босиком, в их ступни и щиколотки впивались острые ветки, их царапали колючки ежевики, чертополоха и сухой мяты. Они так запыхались, что почти не могли говорить.

— Не… останавливайся! — выкрикивали они друг другу на бегу.

Им попался ручей, который они переползли на четвереньках, причём Тау шлёпнулся в воду и с трудом поднялся.

Знакомый пригорок, заросли кустов.

А вот и родители! Мама по-прежнему читала, а папа всё ещё спал.

— Вернулись? Ого, а где же ботинки? Да что с вами случилось? И где…

Мама не договорила.

— Бревно! Старуха!..

Да, трудно объяснить вот так с ходу, почему ты явился босиком и где потерял ключи от дома. Ведь столько ещё нужно рассказать: про старуху, готовую сожрать весь мир, про злого ворона и огонь, который горит и не гаснет.

— Вас нельзя отпускать одних, — рассердилась мама.

Зато цикады стрекотали как ни в чём не бывало. Со всех сторон доносились пение птиц, шелест листьев и слабый, едва различимый шёпот ветерка. Где-то вдалеке кричал удод, попискивала неведомая зверюшка, жужжали насекомые, каркал ворон…

III. Дождь. Ключ. Дядюшка Дуб

В тот день дети решили лечь пораньше. Ужинать не хотелось. К тому же их отругали за то, что они потеряли новые ботинки, да ещё и ключи от дома. Но главное, где-то в глубине души они чувствовали странную пустоту, словно у них вынули кусочек сердца. Ещё бы! Прожорливая старуха отняла у них целое слово. А это дело серьёзное. Подумать только: крупица Вселенной погрузилась в небытие. Как же летнее облако, январский снег, морская пена, полярные медведи, выпавший молочный зуб… да хотя бы просто чистая страница в блокноте? Частичка мира пропала для них навсегда.

Постепенно грудь заполняло новое чувство, которого они не знали раньше — а может, и знали, но не очень хорошо: это чувство называлось «тоска». Тоска горькая, тягучая, как слизь улитки, полная стыда и сожалений. Они убежали как ошпаренные, хотя слышали, что бедное бревно умоляло о помощи. А ведь просило оно о какой-то малости — всего лишь отнести его к Дядюшке Дубу. Не обожгло им руки, ничем не помешало. Наоборот, оно их спасло! Ах, что же они сделали — вернее, чего НЕ сделали!

В ту ночь над их домом прошёл небольшой тёплый дождь. Капли падали повсюду, заставляя каждый предмет, по которому они ударяли, звучать по-своему.

— Пожелайте дедушке спокойной ночи, — велела мама. — Понять не могу, почему вы весь вечер ничего не ели? Может, заболели? Верно, простыли, пока бегали босиком…

Дедушку Друса они нашли на чердаке. Он что-то выписывал из большущего тома с крошечными буквами. Заваленный книгами стол освещали свечи в треснутых блюдцах. Дедушка усадил детей рядом с собой. Неразборчивым почерком с долговязыми косыми буквами он целыми днями что-то писал в одной из своих тетрадей.

Дети уселись на стопки старых романов. Им очень хотелось подольше остаться с дедушкой, но они уже вовсю зевали.

— Что, спать хотите? Так идите ложитесь. Доброй ночи.

— Спокойной ночи, дедушка.

Дедушка Друс смотрел на них поверх очков. Дети неохотно поднялись.

— Постойте-ка, — окликнул их дедушка, когда они уже стояли у лестницы. — В моей книге сказано, что вы грустите! Да я и сам это вижу. А ну-ка, выкладывайте, что случилось утром в горах.

Дождь тихонько барабанил по крыше. Чердак был залит тёплым мягким светом. Уютный запах воска и потрескивание свечей успокаивали расстроенные чувства.

Майя и Тау уселись к дедушке на колени. Сбивчиво, но не упуская ни единой важной детали, как обычно это делают дети, они пересказали всё, что с ними произошло.

— И теперь мы не можем назвать этот цвет, — грустно подытожил Тау.

— Цвет сливок и глазури на тортах… — подсказала Майя. — Цвет снега. И ещё… мыла.

— Бедное, бедное бревно, — вздыхал Тау.

— Хм, — только и сказал дедушка.

Он выдвинул ящик письменного стола и принялся что-то искать. Открывал и закрывал множество коробочек из картона, железа, дерева, полированного камня, перебирал и перекладывал бумаги, тетрадки, блокноты, курительные трубки, какие-то диковинные штуковины…

— Вам невероятно повезло: вы встретились с Говорящим Бревном, — проговорил он наконец. — И даже держали его в руках! Мало кто может похвастаться столь близким знакомством. Вы счастливчики. А старуху эту зовут Дебора. Уже очень давно я ничего про неё не слышал. Её прожорливая пасть способна поглотить любой предмет. Главное, чтобы он был хоть чуточку тёплым. Дай ей волю, она проглотила бы и луну, и солнце. А глаза она у вас случайно не просила? Больше всего ей по вкусу всякие блестящие вещицы. Как-то раз я сам видел, как она проглотила хижину дровосеков, а всё потому, что стояли холода и в хижине на плите кипел горшок с мясной похлёбкой. К счастью, дровосеки выскочили в окно. Но одному она таки успела оттяпать ногу вместе с носком и штаниной. А другой от ужаса закричал — и что вы думаете? Старуха сожрала его крик вместе с ужасом! С тех пор этот человек ничего не боится. Но если встречает опасность, не может позвать на помощь. А это очень плохо.

Так было всегда: дедушка что-то принимался объяснять, но вскоре перескакивал с одной истории на другую. На миг он умолк и уставился в окошко, проделанное в чердачном потолке. Затем вздохнул и продолжил:

— Ох уж эта старуха! Больше всего она любит человеческий голос. Не просто голос: слова! Особенно когда их произносят дети. А «белый» — слово на редкость симпатичное!

— А расскажи про бревно!

— Говорящее Бревно горит с тех пор, как появились слова. Думаю, его зажгли давным-давно в одной из первых пещер, где при свете костра рассказывали самую первую историю. Это бревно горит не сгорая, но ещё никого не обожгло. Оно ничего не может поджечь: ни деревяшку, ни солому… При этом не гаснет даже под водой. Когда-то бревно горело на дне целых сто пятьдесят лет: его забросил в море один пират. Под водой было так светло, что рыбаки, которые плавали поблизости, утверждали, будто это звезда оторвалась с небосклона и упала в море. Рыба в тех краях до того поумнела, что перестала ловиться.

Дедушка снова поднял глаза и посмотрел в окошко. Наконец выудил из ящика с инструментами тяжёлый ржавый ключ.

— Вот он! Тот самый! — Друс положил ключ на середину стола.



Дети смотрели с удивлением. Ключ был самый обыкновенный. А вот дедушка помолодел лет на двадцать. Глаза у него блестели, а движения стали быстрыми, как у птицы.

— Не стоит переживать из-за бревна. Старуха в жизни его не проглотит: бревно обожжёт ей рот своим негасимым пламенем, которое в другое время совершенно безобидно. На самом деле в животе у Деборы пылает такой адский жар, что, как говорят, душа вылетела однажды у неё изо рта и обернулась вороном. Так что бревну вашему ничего не грозит. Дать его на съедение старухе — всё равно что пытаться утопить солнце в море.

— А что будет, если солнце опустится в море? — спросил Тау.

— Наверное, море испарится… Жар бревна слишком силён для Деборы. И всё-таки эта жадина мечтает его заполучить. Больше всего меня беспокоит, что оно в её власти. Бревно должно вернуться к Дядюшке Дубу. Если точнее, прямо к нему в сердце. Но Дядюшка Дуб растёт далековато оттуда.

— Как ты сказал? Дядюшка Дуб? — воскликнула Майя.

— Мама говорила… — начал Тау, но осёкся.

В тот вечер дедушка Друс впервые упомянул Дядюшку Дуба.

Пока они разговаривали, дождь кончился. В окошке показалась луна, а рядом с её холодным желтоватым диском сидела сорока с чёрно-зелёными крыльями. Птица замерла, будто тоже слушала дедушку. А из старинных настенных часов, стоявших на полу среди книг, выскочили медведь и медвежонок. Медведь держал в руках дубинку, а медвежонок — наверное, это был его сынишка — облизывался и поглаживал круглый животик. Медведь ударил по часам дубинкой двенадцать раз.

— Дядюшка Дуб — самое большое дерево, которое когда-либо существовало в наших местах, — заметил дедушка Друс. — Ему тысячи лет! Оно говорит на всех человеческих языках. И знает все самые знаменитые деревья, которые жили давным-давно. Так, Иггдрасиль, священное дерево викингов, приходится ему младшим братом. Его ближайшие родственники — волшебное африканское дерево Омумборонбонга, священное дерево Бодхи, олива Афины и яблоня Гесперид, дуб Додоны — дерево Зевса, которое, тихонько поскрипывая, отвечало тем, кто умел слушать. А ещё тысячелетние баобабы и секвойи, дерево Бани, большой каменный пень, Драконье дерево, Старая Ива, ледяное дерево Барбарбрат, дерево Киче… Знает он и десятки других деревьев, которые приходятся ему старинными приятелями: он говорит о них так, словно видел их только вчера. А ещё Дядюшка Дуб сотни раз обошёл весь мир.

Тёмными ночами, когда луна уходит с неба или лес окутывает особенно густой и непроглядный туман, Дядюшка Дуб вытягивает из земли свои гигантские корни и отправляется в путешествие. Он идёт неспешно, большими шагами, перемахивает через невысокие горы, преодолевает вброд реки и озёра. Иногда шагает даже по дну океана. Правда, сам он не очень любит океанское дно: после морской воды листья и корни покрываются серебристым слоем соли. Кроме того, под водой маленьким обитателям Дядюшки Дуба приходится целыми днями томиться взаперти в своих комнатках, а, когда путешествие затягивается, это ужас как надоедает. Иногда, если необходимо, на помощь дереву приходит буря по имени Метеора.

Дядюшка Дуб знает почти всё на свете, вот почему чаще всего он молчит. Где-то внутри его ствола спрятана дверца, через которую можно попасть в удивительные миры и сказочные королевства. Мало кто из людей воспользовался этой дверцей, а из тех, кто шагнул за её порог, почти никто не вернулся.

Но больше всего Дядюшка Дуб любит петь.

Ночью при лунном свете или когда луна уходит с неба, особенно когда в городах и селениях жители собираются на праздник и дуб-исполин чувствует себя одиноким — а может, наоборот, весёлым, счастливым и могучим; когда он видит, как рождается новая звезда или погибает старая, куда более древняя, чем он сам; когда среди лесной земляники появляется на свет белый зайчишка или умирает старая мудрая лиса, измученная тяжкой, полной невзгод жизнью; когда случается затмение (пусть даже и неполное); когда Млечный Путь закручивается спиралями; когда утром прилетает стайка дроздов или целая школьная экскурсия присаживается отдохнуть в тени густой листвы — в эти мгновения Дядюшка Дуб поёт. Он поёт глубоким могучим басом, который разносится не только по лесу, но и по всей Вселенной. Особенно Дядюшка Дуб любит оперные арии. Но если в его безбрежной памяти всплывает какая-нибудь другая песня, которую он слышал в далёком городке или неведомом селении, куда его заносила судьба, он исполняет и её. Историю о двух его голосах и о том, кто и как научил его петь, нам ещё предстоит услышать…

Внезапно дедушка Друс прервал свой рассказ: он увидел, что уже поздно, и встал с кресла. Надел очки, провёл рукой по встрёпанным волосам, которые от этого ещё больше взъерошились, упёрся руками в бока и сказал:

— Другого средства не остаётся: если вы действительно хотите вернуть слово, вам нужен Мальчик Йогурт. Только он вам поможет. Живёт Мальчик Йогурт на ветвях Дядюшки Дуба, но путь в те края очень опасен. Однако вы уже достаточно большие для путешествия. Вот, держите!

И дедушка вручил детям ключ, тот самый, который нашёл в ящике стола. Пока они болтали о том о сём, он повязал на ключ синюю шёлковую ленточку.

— Так вы его не потеряете, — пояснил он. — Особенно если будете носить на шее.

И дедушка повесил ключ на грудь Майе, потому что она была старше.

— Но от какого он замка́? — спросил Тау.

— Только этим ключом можно открыть дверь колодца, — объяснил дедушка, таинственно понизив голос. — А спускаться в колодец лучше ночью при полной луне. Там вы найдёте всё, что нужно.

Иногда дедушка говорил очень странные вещи.

— И что, мы найдём там наше слово? — воскликнул Тау.

Дедушка вздохнул. Он ещё раз провёл рукой по волосам и почесал живот, как старый медведь.

— Этого никто вам не скажет заранее. Возможно, вы найдёте что-то другое. — Он наклонился к детям и заглянул им прямо в глаза. — А может, и не стоит рисковать. Уже давно я не слышу голоса Дядюшки Дуба. Что, если старик сейчас далеко отсюда? Или погрузился в молчание — такое и прежде случалось. Это молчание может длиться веками. А раз так, ничего не поделаешь.

Брат и сестра сидели не шелохнувшись. Они чувствовали, что стоят на пороге неведомого мира. Мира, о котором раньше даже не мечтали. Их жизнь вот-вот превратится в увлекательное приключение.

Майя встрепенулась.

— Всё равно мы виноваты. Мы бросили Говорящее Бревно! Мы могли бы…

— Судьбу Говорящего Бревна должен решить Дядюшка Дуб, — перебил дедушка. — Не надо всё время думать о том, что было бы, если… Делайте то, что в ваших силах. И оставайтесь добрыми и великодушными, вот и всё.

Тау взял дедушку за руку.

— А я боюсь колодцев… И не очень хорошо плаваю.

Дедушка улыбнулся.

— Там неглубоко. Главное, чтобы дожди не зарядили. И помните: вы хоть и маленькие, зато вдвоём можете забраться туда, куда один не сумеет.

— Но сегодня как раз прошёл дождь, дедушка.

— Тогда вам придётся идти по луне! — загадочно улыбнулся Друс. — А сейчас ступайте к себе и дайте мне побыть одному.

Дети не поняли, что означает «идти по луне». Спустившись в детскую, они ещё раз внимательно рассмотрели ключ: ржавый и кривоватый.

Ветер, прилетевший издалека, заботливо прикоснулся прохладной рукой ко всем крышам по очереди. Деревья вздрогнули, стряхнув с себя крошечные капли.

А луна, окружённая бесчисленными звёздами, улыбнулась в чистом, промытом после дождя небе.

IV. Запретный колодец. Великан в тоннеле

Колодец построили в незапамятные времена. За много столетий до того, как появились двор, дом, дорога и город. На его камнях проступали непонятные знаки. Может быть, буквы или цифры, а то и вовсе портреты каких-нибудь доисторических людей, изображения диковинных растений или странных животных. Кто знает, возможно, камни прежде были частью древнего храма.

Тау и Майя убедились, что папа и мама спят. Сад заливало холодное серебристое сияние. Небо было чистым, звёзды светили ярко и омывали весь мир густой синевой. Растущая луна стояла высоко.

Дети вышли во двор. Они решили испытать ключ немедленно. Для этого пришлось забраться на здоровенный камень, лежавший вплотную к колодцу. Казалось, кто-то придвинул его специально для детей или каких-то других небольших существ.

Замо́к затянула плотная паутина, зубчики ключа входили с трудом, однако механизм сработал и дверца открылась. Много лет никто не пользовался колодцем, и всё-таки петли не заржавели и не сломались. Скорее всего, дедушка Друс смазывал их время от времени.

Вначале ничего особенного дети не увидели. Чёрное отверстие, снизу тянет прохладой. Дети вгляделись. Они различили далеко внизу блестящий кружок: кусочек неба, а в нём звёзды! С краю робко притулилось отражение луны. Какие-то два пятна смутно темнели между созвездиями: да это же их головы! Тау не удержался и плюнул. Его плевок проделал долгое путешествие, пока не шлёпнулся в воду.

Дети засмеялись. Смех эхом отразился от стенок колодца.

— Придётся спускаться, — прошептала Майя.

— Страшновато, — откликнулся Тау.

— А мы потихоньку. Дедушка же доверил нам ключ, верно? Значит, не так уж там опасно. Или, может, пойдём спать? А завтра вернём ключ дедушке?

— Ну уж нет! Давай спустимся.

— Давай. Но вот только как? — Майя выпрямилась и посмотрела на брата.

Они обшарили стенки колодца, но ничего не нашли: ни лесенки, ни верёвки. И всё-таки должно же быть какое-то приспособление для спуска!

— Надо было расспросить дедушку, — ворчал Тау.

— Взял бы и расспросил. Тоже мне, гомо сапиенс, — не сдавалась Майя.

— Ну конечно, ты же у нас знайка-всезнайка! Как это я забыл?

Теперь луна целиком отражалась в тёмной воде, и колодец изнутри будто светился. Дети ощупали скользкий холодный край. Растерянно переглянулись: что же делать?

Майя ещё раз посмотрела на светлый кружок в глубине. Ей показалось, что вода дрожит, будто туда что-то упало. Она подняла глаза на Тау и повторила слова дедушки:

— «Вдвоём вы можете забраться туда, куда один не сумеет»… Я поняла! Нашла, нашла! Давай руку, Тау!

В это мгновение им послышалось, как в воду что-то осыпается. А вслед плюхнулась штуковина покрупнее. Они снова заглянули в колодец.

Тут они увидели то, чего раньше не замечали. Стенки были выложены влажными скользкими камнями, и камни эти образовывали лестницу, спиралью уводившую вниз. Там, внизу, вода дрожала, словно внутри неё билось невидимое сердце.

— Ладно, давай спускаться.

И дети двинулись по лестнице вниз, вжимаясь в стенки колодца. Чтобы внутри было светлее, дверцу решили оставить открытой. «Наверняка взрослые подумают, что мы утонули», — вздохнула Майя. Но закрывать дверцу было нельзя, иначе как на обратном пути они вернутся домой?

— А вдруг тут пауки? — ныл Тау, медленно двигаясь вслед за сестрой. — Мы не взяли фонарики! Мы даже печенье не взяли! И ни кусочка шоколадки.

— Тс-с-с… Тау, пожалуйста, помолчи.

— А чего это я должен молчать? Здесь же никого нет!

Мало-помалу они добрались до воды. Дальше идти было некуда. Со дна поднимался слабый ветерок и, как ни странно, тянуло запахом свежей травы. Ветерок скользил по волосам, холодил уши и уносился вверх. Колодец напоминал огромную флейту, он даже выводил какую-то ноту, но так тихо, что дети едва её различали. На дне мерцал маленький кружок — отражение неба, и чудилось, что ноту насвистывает луна. А ещё казалось, что настоящая луна внизу, в воде, а та, которая вверху, — её отражение. В общем, всё было наоборот!

В противоположной стенке колодца дети разглядели тёмный тоннель. Длинные гибкие стебли неизвестного растения с мелкими листочками прикрывали вход, свисая, точно занавес. Выглядело это не страшно. Но, чтобы попасть в тоннель, нужно было как-то перебраться через воду. Теперь дети увидели, что здесь, внизу, колодец раза в четыре шире, чем его устье.

— А если там глубоко? — забеспокоилась Майя. — Сумеешь переплыть, Тау? Держаться ведь не за что.

— Дедушка сказал, что вроде бы можно пройти прямо по воде. Ух ты, смотри! — крикнул он. — Да это же луна!

Им не сразу пришло в голову, что дедушка мог иметь в виду не саму луну, а её отражение в воде. Так иногда мы внезапно понимаем смысл слышанных раньше слов.

Дети не были уверены, что поступают правильно. От волнения по спине у обоих пробежали мурашки, и всё же они решились наступить на отражение луны. Сперва Тау протянул к воде одну ногу. Майя, стоя на нижней ступеньке, крепко вцепилась пальцами в его руку.

— Она холодная? — шептала она. — Ты промок?

Тау осторожно коснулся ногой воды.

Луна оказалась сухой и плотной, как песок на пляже, и легко выдержала вес Тау.

— Давай, Майя, — весело крикнул он. — Смотри, я не тону!

От радости он принялся приплясывать и даже подпрыгивать.

— Эй, полегче, — испугалась Майя. — Вдруг провалишься?

Внезапно раздался чей-то голос, да такой громкий, что по воде пошла рябь.

— Не провалится. В неё невозможно провалиться. Как и в ту луну, которая на небе.

Дети замерли, открыв рты.

— Ишь как побледнели! — не умолкал голос. Он явно доносился из тоннеля. Но по-прежнему ничего не было видно. — Давайте, смелее вперёд…

Взявшись за руки, Майя и Тау решительно шли по луне, как две кометы, пересекающие небо. По пути у них было время о многом подумать.

Когда они шагнули на противоположный берег, оказалось, что под ногами вовсе не камень, а что-то мягкое, вроде травы. Интересно, как она могла вырасти без солнца? Тау и Майя глазам своим не верили! Они не знали, что в глубине, в непроглядной тьме, тоже есть трава, только белая. Называется она белым-трава, а растёт благодаря случайным атомам света, попавшим внутрь земли. Эти крошечные частички напоминают пылинки, плывущие в воздухе летним вечером. Там, куда упадёт светящийся атом, появляется маленькая белёсая травинка, которая живёт пару дней.

Незнакомый голос раздался вновь. На сей раз он прогремел совсем рядом:

— Полезайте ко мне на спину!

Только сейчас Тау и Майя заметили у себя над головой два внимательных карих глаза. Потом показались чёрный блестящий нос, широкая морда и здоровенная голова. Да это же самый настоящий медведь! Дети в страхе попятились.

— Не бойтесь. Меня зовут Умбертус. Ну, смелее!

Великан исчез в глубине тоннеля и, по всей видимости, улёгся на землю, потому что до детей донеслось громкое «уф-ф-ф!».

— Рад с вами познакомиться, Тау и Майя, — добавил он. И снова: — Уф-ф-ф!

Откуда он знает их имена? Так или иначе, дети успокоились и послушно вскарабкались на медвежью спину. Какая мягкая шерсть была у этого великана! Пахла она хвоей, белыми грибами, трюфелями, влажной древесной корой, ветром, треплющим ветки ив, озером, смородиной, мятой, пчелиным воском. Не сговариваясь, Тау и Майя вцепились в медвежью шкуру.

В тот же миг зверь заворочался, поднялся с земли и понёсся огромными скачками по тёмному тоннелю, унося детей на своей спине.


V. Песня. Дорога в никуда и бесконечная змея

Скачка в кромешной тьме тоннеля верхом на медведе, крупнее которого свет не видывал, дело непростое. Приходилось крепко держаться за шкуру, чтобы не упасть: трясло-то будь здоров! Особенно если Умбертус взмывал в воздух, преодолевая скалы, ущелья и непроходимые заросли. Когда медведь через что-нибудь перепрыгивал, из пасти его вырывалось короткое сосредоточенное рычание. А потом он поднимал морду и, по-прежнему глядя перед собой, спрашивал:

— Вы там как? Ничего?

— Нормально, — хором отвечали дети.

— Значит, оба на месте? Отлично!

И не опускал морду, пока дети не отзовутся.

Время от времени их задевали лианы, свисавшие древесные корни или упругая паутина. Один раз они почувствовали, как чей-то холодный мокрый хвост ласково пощекотал им подбородки.

Тау и Майя не удержались и захихикали.

— Не пугайтесь, — подбадривал их медведь на полном скаку, — это Кассандра, змея-предсказательница. Голова у неё снаружи, а хвост внутри. Кассандра всему лесу сообщает о том, что вы здесь. Но никто не обращает на неё внимания.

— Почему?

— В молодости она проглотила лисёнка: обманом заманила к себе в пасть. Пообещала, что внутри лисёнок найдёт булочку с ветчиной. Наказать её решили тем, что перестали её слушать. В первое время было сложновато, но потом мы привыкли. Закричи она: «Пожар, пожар!» — всё равно никто не поверит, даже если увидит дым.

— Зачем же она предсказывает? — удивился Тау.

— Она уверена, что это её прямая обязанность. А с другой стороны — кто знает? — вдруг в один прекрасный день все поймут, что она не врёт, прислушаются к ней и узнают нечто важное.

— Такое впечатление, что ты, Умбертус, ей веришь, — улыбнулась Майя.

Ничего не ответив, медведь опустил морду, и дети поняли, что он улыбается.

Наконец впереди показалась большая отвесная скала. Тьму тоннеля рассеивали скупые лучи лунного света: должно быть, они просачивались сквозь звериную нору или отверстие, проделанное каким-нибудь мощным корнем. Словно огонёк свечи, они заливали поверхность скалы мягким таинственным светом. Дети увидели, что её покрывают загадочные письмена, похожие на те, что были на стенках колодца.

Медведь пригнулся, чтобы дети слезли на землю, а затем подошёл к скале. Что-то тихонько прорычал, и перед ним бесшумно открылась дверь.

— Даже не скрипнула, — прошептала Майя.

— Это самая стеснительная дверь, которую я встречал в своей жизни, — улыбнулся медведь Умбертус.

— А как ты её открыл?

— Прошептал своё имя.

— «Медведь Умбертус»?

— Нет, другое. Моё имя на сером медвежачьем — так называется язык серых медведей. Если вы скажете ей ваши имена, она послушается и вас. Запомните хорошенько и ни за что на свете не забывайте это правило.

Осмотрев скалу, медведь показал следы какого-то ископаемого животного. Они располагались как раз на высоте детского носа. Сразу стало понятно, какой древней была эта горная порода. Через открывшуюся дверь Умбертус и дети прошли в густой тёмный лес.

— А если кто-нибудь подойдёт к скале и назовёт своё имя случайно? — не унимался Тау.

— Так не бывает, — усмехнулся медведь. — Вы можете себе представить, чтобы кто-то разговаривал со скалой случайно?

Майя и Тау переглянулись.

— Наш дедушка запросто.

Медведь покосился на детей, будто что-то припоминая.

— Ваш дедушка? Ах да, юный Друс! — Он задрал голову, глянул на небо и вздохнул. — Конечно, я его помню. А ну-ка, подождите, дети. Пора сообщить Дядюшке Дубу, что мы на месте.

Медведь встал на задние лапы и так вытянул шею, что казалось, голова его затеряется среди звёзд.

Затем он выпрямил гигантское тело и вновь заревел: на сей раз его могучий рык был подобен грому. Стая гусей, которая в это время как раз пересекала белый диск луны, приветливо загоготала в ответ. А луна смущённо прикрылась серебристым облачком.

Но вскоре птицы умолкли. И тогда дети впервые в жизни услышали голос Дядюшки Дуба.

Нежный и глубокий, громкий, но приятный, как прикосновение бархата, голос этот тихонько напевал песенку, полную ликования и радости:

То-реа-дор, сме-лее в бой…
То-реа-дор, то-реа-дор!

— Приве-е-ет, Умбертус, — добавил он. — Отпусти детей. Пусть идут ко мне сами.

И снова:

Час нас-тал… в бой сме-лей!

Листья на деревьях задрожали и зашелестели, хотя никакого ветра не было и в помине. Голос наполнял собой весь лес, как вышедший из берегов океан. Медведь блаженно закрыл глаза. Ночные животные тоже притихли. Луна сияла в небе в полную силу, заливая всё вокруг пронзительным ясным светом. Детям даже показалось, что наступил день.

— Это он, Дядюшка Дуб, — сказал Умбертус. По сравнению с голосищем исполинского дерева медвежий голос казался тоненьким и слабым. — Дальше пойдёте одни.

— Как это одни? — возмутилась Майя. — Кругом же лес!

— Ничего страшного, там впереди дорога.

— Дорога? А куда она ведёт?

— Никуда. Точнее, куда хочешь, туда и приведёт, — ответил медведь. — Прощайте! Надеюсь, ещё увидимся. Я всех предупрежу, чтобы вам помогали, р-р-р-р. — И медведь улыбнулся.

— Умбертус, постой, Умбертус! — вскрикнул Тау, кинувшись к нему.

— Ря-а-авк! — рыкнул медведь и скрылся в чаще.

Луна, которая тоже хотела поучаствовать в происходящем, высветила дорожку среди непроглядного леса. Дорожка была такой белой, что казалась протоптанной в снегу. Слово «белый» начисто стёрлось из памяти Майи и Тау: для них дорожка была серебряной, как монета или звезда, отражённая в море.

— Тау, нам надо держаться за руки, — строго сказала Майя.

Интересно, куда ведёт эта незнакомая дорога? А может, это и есть та самая, о которой говорил Умбертус? Тут дети заметили, что чуть поодаль, за ежевичником, белеет ещё одна тропинка, которая тоже убегает в глубь леса.

— Что делать, Майя? — растерялся Тау. — Куда нам идти?

— Понятия не имею. Вот бы спросить у кого-то, — вздохнула Майя. — Если бы мы были в сказке, то повстречали бы говорящую сову, лису или ещё какую-нибудь зверюшку. Она бы загадала нам загадку, а потом ответила на наш вопрос. А может, просто взяла бы и показала, в какую сторону идти.

— Сова, а сова? — позвал Тау.

Майя прыснула. И брат, и сестра очень любили всякие смешные шутки.

— Куда ты ведёшь, дорога? — спросил Тау. Он это сказал нарочно, чтобы Майя ещё посмеялась.

— Я приведу тебя куда захочешь, — неожиданно услышали дети. — Такой вариант тебя устраивает?

Голос доносился из ниоткуда: не из леса, и не из пасти какого-нибудь живого существа, и не из пещеры, камня или растения. Казалось, это заговорила сама серебристая дорожная пыль.

— Ответь что-нибудь, Майя, — хихикнул Тау.

— Минутку… — Майя растерялась. — Скажи, а там впереди — что?

— А чего бы тебе хотелось? — ответила дорога как ни в чём не бывало.

— Нам нужен Дя…

— Погоди, — перебил её Тау. — Вдруг нам нельзя никому про это говорить?

— Теперь уже всё равно. И потом, другого выхода у нас нет!

Тау на секундочку отбежал в сторону, туда, где среди кустов виляла узенькая тропинка, и окликнул её. Но по какой-то причине — может, уснула, а может, о чём-то задумалась или просто не умела говорить — тропинка не ответила ничего путного. «Крик-крик», — прострекотала она, как неразумный сверчок.

Тау вернулся.

— Дорога, а дорога, — продолжала Майя. — Нам нужно повидаться с Дядюшкой Дубом. Отведёшь нас к нему?

— Отведу куда скажете. Главное, правильно задайте вопрос.

И они зашагали по дорожке среди папоротника, ежевики и всяких других растений: дикой клубники, чертополоха, дрока. По сторонам темнели деревья.

— Угу, угу, — ухала в чаще сова.

— Кар-р, — вторил ей ворон, который тоже следил за Тау и Майей.

— Дорога, а дорога… — не унималась Майя. — Получается, кто угодно может прийти куда угодно?

— Не совсем. Куда угодно приходит лишь тот, кто вовремя задаёт вопрос, — ответила дорога. И издала странный звук, больше всего напоминавший хихиканье.

Едва заметные спиральки серебряной пыли завертелись вокруг детей. Эта пыль оседала на их волосах, и вскоре головы детей засеребрились и засверкали. Тау и Майе снова стало смешно. Со стороны они напоминали светлячков, маячок скорой помощи… да мало ли что!

В одном из серебряных вихрей, белевших впереди, обнаружился странный круглый предмет. Как будто кто-то менял колесо у гигантского велосипеда и бросил старое посреди дороги. Правда, колесо вовсе не выглядело сломанным. Наоборот, было вполне ничего: упругое, блестящее, целое. Подойдя ближе, дети заметили, что влажная поверхность колеса тихонько шевелится, как будто внутри бьётся маленькое сердце.

— Это же змея! — крикнул Тау.

— Не подходи, — приказала Майя.

Да, это оказалась змея. По голубовато-зелёной коже были рассыпаны жёлтые и розовые крапинки, которые складывались в причудливые узоры, похожие на цветы. Змея спала. Всего удивительнее было то, что во сне она покусывала собственный хвост, будто собиралась проглотить саму себя.



— Дорога, а дорога! На тебе лежит змея. Как мы пройдём?

Но дорога могла ответить только на один вопрос: «Куда ты ведёшь?» — а всё остальное её как будто не интересовало.

У детей было два варианта: перешагнуть через змею, наступив в центр колеса, либо обойти её.

Но они решили поступить по-своему, а именно разбудить змею. Кто знает, может быть, она проснётся и отправится искать себе пропитание; может быть, она голодная, вот и кусает свой хвост — как ребёнок, который сосёт палец во сне.

Остановившись на почтительном расстоянии, дети осторожно потрогали змею веткой орешника.

Змея не пошевелилась.

Тогда они легонько пощекотали ей подбородок. Дедушка Друс однажды рассказывал, что под мордой змеиная кожа отличается особенной чувствительностью. Как-то раз точно таким же способом — пощекотав змее подбородок — он спасся от калабарии[7].

Змея приоткрыла один глаз. Дети переглянулись. В следующий миг она разжала челюсти, и хвост заскользил наружу. Шло время, змея всё раскручивалась и раскручивалась. А хвост всё не кончался. Его хватило бы не на одну, а на целых три змеи! Оказывается, она была невероятно длинной!

Раскрутившись окончательно, змея немного полежала, будто о чём-то размышляла или спала с открытыми глазами. А потом широко, сладко зевнула. Пасть у неё оказалась розовой, как леденец. Зубов видно не было. Не успела змея захлопнуть пасть, как из глубины её бесконечного тела появилась ещё одна змея, поменьше. Когда эта вторая змея выбралась наружу, она сразу же поползла к хвосту первой змеи и принялась его покусывать. Со стороны она выглядела как щенок, который сосёт у мамы молоко. Но в следующее мгновение удивительное животное принялось этот хвост заглатывать: сначала сантиметр за сантиметром, а потом и метр за метром. Заглатывая большую змею, маленькая буквально на глазах становилась в точности такой же толстой и длинной. И всё глотала, глотала… Проглотила и голову большой змеи… Пока не добралась до собственного хвоста!

И вот посреди дороги лежала точно такая же змея, как первая: зелёная, поблёскивающая в лунном свете. Было заметно, что это долгое заглатывание очень её утомило.

Дети пришли в себя не сразу.

— Обойдём её по краю! — предложил Тау.

Так они и сделали. Луна освещала путь лучше всякого фонаря. И они торопливо зашагали по серебристой от лунной пыли дороге, по старой счастливой дороге, которой всего-то и нужно было, чтобы кто-нибудь время от времени её спрашивал:

— Куда ты ведёшь?

А она отвечала:

— Куда хочешь, туда и приведу. Я такая!

VI. Мисс Дикинсон и Весёлые Грибочки. Дядюшка Дуб. Сказка Ромераля[8]

— Похоже, вы познакомились с бабушкой Уроборой, — произнёс глубокий низкий голос: казалось, это заговорил целый мир. — Надо же, она вас пропустила… И теперь вы здесь!

Дети так долго шли через лес и настолько устали, что уселись прямо на землю и сняли кроссовки. Они подняли головы и прислушались, стараясь определить, откуда доносится голос.

— Мисс Дикинсон вас проводит.

Тут из чащи вышла женщина. Небольшого роста, стройная, в белом платье из лёгкого, струящегося шёлка. Будто сошла с картины девятнадцатого века. Женщина сложила свои крошечные белые ручки, и дети заметили в одной из них лилию.



— Держите, — сказала она и протянула им цветок.

— А что это? — удивился Тау.

— Моя визитная карточка, — ответила она и неожиданно покраснела.

Ступала она осторожно, стараясь не примять ни единой травинки. Как будто не шла, а плыла над землёй. Её иссиня-чёрные волосы были собраны на затылке в косу. Глаза были огромные, тёмные, нежные, не иначе ближайшие родственники всех ручьёв, источников, родников, а заодно и капелек росы и других блестящих и прозрачных творений природы. А ещё они напоминали глаза дракона. Но драконы не умеют ступать так изящно и улыбаться так застенчиво, как мисс Дикинсон.

— Сюда, пожалуйста, — голос у неё был мелодичный, как у птички. Она посмотрела на детей, смущённо улыбнулась, но тут же прикрыла рот рукой. — Майя… Тау… — добавила она. — Видите, я знаю ваши имена. И помню вашего дедушку.

— Вы что, знакомы?

Мисс Дикинсон опять покраснела. Она прижала ладони к щекам, будто хотела их остудить немного, и, потупившись, снова улыбнулась.

— О, прошло столько лет. Я тогда была такой юной! Ступайте за мной, прошу вас.

Они сошли с дороги и углубились в лес, куда едва проникал лунный свет. Под ногами петляла тропинка, чуть заметная в непроходимых зарослях. Тропинку освещали грибочки со шляпками-конусами: они стояли, будто свечи, и излучали слабое дрожащее сияние. Стайка светляков перелетала со шляпки на шляпку. Тау и Майе показалось, что эти светляки нарочно вьются вокруг тропинки, чтобы освещать им путь.

— А что это за грибы? — спросил Тау.

— Это Весёлые Грибочки, — ответила мисс Дикинсон. — До того весёлые, что, если начнёшь хохотать, ни за что не остановишься, пока кто-нибудь тебя отсюда не уведёт. Они выделяют веселящий пар. Вот видите?

Мисс Дикинсон нагнулась и аккуратно, чтобы не сделать больно, сорвала грибочек и показала детям.



— Надо же, у него как будто огонёк внутри, — заметила Майя.

— И зелёные бровки! — добавил Тау.

— Верно, — улыбнулась мисс Дикинсон. — Смотрите: р-раз!

И гриб лопнул прямо у неё в руках! Розоватое облачко вырвалось из его мякоти и растаяло в воздухе.

— Бегите! Бегите отсюда, детки мои ненаглядные! Уже… уже начинается… Хи-хи!

Мисс Дикинсон подхватила юбки и бросилась наутёк, прыгая с кочки на кочку, как воробей.

— За мной, хи-хи! Не отставайте!

Майя и Тау тоже ощутили на себе эффект Весёлых Грибочков. Всё вокруг мгновенно окрасилось оранжевым, лимонно-жёлтым, а затем и остальными цветами радуги. Почему-то их это здорово развеселило. Покатываясь со смеху, дети неслись за мисс Дикинсон по пятам. Кто бы мог подумать, что эта хрупкая мисс бегает так резво!

— Быстрее, Тау! Хи-хи… Ха-ха-ха! — хохотала Майя.

Тау даже не пытался выговорить что-нибудь членораздельное. Он мчался, подскакивал на бегу, вне себя от восторга дрыгал ногами в воздухе (а ещё прыгал на одной ноге, скакал задом наперёд и размахивал руками). Глядя на него, Майя смеялась всё громче: она так разошлась, что даже врезалась в дерево.

— Сюда, сюда! Хи-хи-хи… Ставьте ногу на кочку! Не поскользнитесь! — подсказывала мисс Дикинсон.

Внезапно перед ними выросла громаднейшая стена. Так им сначала почудилось. Майя и Тау на мгновение замерли. Но это была не стена, а дерево! Такое высокое, что казалось целой башней.

— Снова вы за своё, мисс Дикинсон! В вашем-то возрасте… — прогремел мощный бас где-то у них над головами.

— Хи-хи. — Мисс Дикинсон чуть не поперхнулась от смущения, ей даже пришлось опереться о ствол дерева. — Простите, Дядюшка Дуб. Хи-хи… Не могу взять себя в руки! Взгляните только, как развеселились дети.

Да уж, Майя и Тау действительно развеселились не на шутку: они катались по земле, болтая ногами в воздухе.

— Дядюшка… Дуб, — в изнеможении бормотали они между взрывами хохота.

— К вашим услугам, малютки. — Голос старого дерева накрыл их, как тёплое покрывало.

Смутно темневшая в вышине листва дрогнула, словно по ней пробежал лёгкий ветерок. Постепенно дети пришли в себя и немного отдышались.

— Приготовьте им чаю, мисс Дикинсон.

Мисс Дикинсон послушно удалилась, прижимая ладони к щекам.

— Я не люблю чай, — возразил Тау.

— Ты просто не пробовал правильный, — сказала мисс и исчезла в дверце, которая обнаружилась в древесной коре.

— Наш чай называется «Камелия Бонда», — пояснил Дядюшка Дуб. — И он вам обязательно понравится.

— Это почему? — не сдавался Тау.

— Тс-с-с, — шикнула на него Майя.

— Потому что вкус у этого чая любой, какой пожелаешь.

Дети с удивлением рассматривали уходящий в небо ствол. Он чуть не доставал до луны. Интересно, откуда берётся голос? Ни глаз, ни рта видно не было. Высоко-высоко переплелись гигантские ветви и сучья потоньше, а на них росли целые охапки листьев: зелёные, свежие, вперемешку с сухими, мёртвыми. Эта пышная крона исчезала среди звёзд.

— Смотри, Тау, — мальчик! — прошептала Майя. — Вон, видишь? Среди листьев.

Но мальчик уже исчез. Вместо него из неприметной дверцы появилась мисс Дикинсон. На этот раз у неё в руках был поднос, на котором стояли чайник, несколько старинных фарфоровых чашек и блюдечко с домашним печеньем.

И правда, до чего же вкусный был чай! Разливали его из одного и того же чайника, но в чашке у Тау он оказался со вкусом шоколада, орехов и карамели, а у Майи — мёда и тропических фруктов.

— А у вас какой чай, мисс Дикинсон?

Мисс Дикинсон мечтательно улыбнулась и на всякий случай снова покраснела.

— У моего вкус… Ой, сама не знаю! Утренней розы? Вечернего сада? В любом случае чего-то необычайно приятного.

— Пейте, малютки, — ворковал Дядюшка Дуб. — Эй, Умбертус! Выходи, посиди с нами! — Тут откуда ни возьмись и вправду появился медведь. Он был немного смущён тем, что его заметили. Оказывается, никуда он не убегал и всё это время прятался за боярышником. — А вы чего стоите, мисс Дикинсон? Присаживайтесь.

Все чинно расселись вокруг подноса прямо на земле.

Дядюшка Дуб пригнул одну из своих ветвей, чтобы дети сорвали по листочку. «Моя визитная карточка», — пояснил он, подражая мисс Дикинсон, и тихонько засмеялся. Тау сунул листок в карман, а Майя — в медальон в форме сердца, который носила на груди.

Дядюшка Дуб объяснил, что вот уже много лет никто не спрашивал у Серебряной Дороги, куда она ведёт. А как пройти к Дядюшке Дубу, не спрашивали и того больше… Стоит ли говорить, что Серебряная Дорога была в эту ночь абсолютно счастлива!

Наконец-то дети могли задать все свои вопросы. Как познакомились Дядюшка Дуб и дедушка Друс? Где они встретились? Неужели дедушка Друс тоже спускался в колодец? Кто же он такой, Дядюшка Дуб? И откуда он столько всего знает?

Но Дядюшка Дуб редко отвечал на вопросы, которые задавали напрямую. Чаще всего он говорил что-то неопределённое, и только поразмыслив над тем, что он сказал, несколько часов, дней, а то и лет, можно было прийти к выводу, что это и есть лучший ответ.

Некоторое время все молчали. Тишину прерывало лишь стрекотание сверчка, шелест листьев да сопение медведя Умбертуса, который успел задремать. А затем дерево заговорило.

По правде сказать, Тау и Майя ожидали другого ответа. Но, привыкшие к историям дедушки Друса, они не стали возражать. Ночь была тёплой, чай «Камелия Бонда» и правда оказался вкусным, а мисс Дикинсон слушала так внимательно, что дети не осмеливались проронить ни слова.

Дядюшка Дуб заговорил про Дерево Сказок. В каждом языке оно называлось по-своему. Но Дядюшка Дуб сказал, что будет звать его Деревом Ромераля, как на некоторых островах. Именно это дерево научило людей говорить, помогло изобрести колесо и подсказало первые законы, самые простые и важные. В тени его ветвей собирались старейшины и заключался мир. Каждый его листик нёс в себе одно слово, люди находили эти листики и использовали заключённые в них слова в своём языке. И не только люди, но и животные!

Маленькие дети, засыпая, слышали во сне его голос. Дерево рассказывало старые и новые сказки, а также истории, которые ещё не были придуманы или записаны.

И вот как-то раз налетел Летус — ветер Забвения.

Откуда он взялся? Никто точно не знает. Быть может, зародился в старых, сухих человеческих костях, где набирал силу столетие за столетием. А может, вышел из тела ядовитого жука. Или возник сам по себе во время солнечного затмения. А то и вовсе приснился Дереву Ромераля.

Там, куда прилетал Летус, начиналась эпидемия забвения. Брат забывал брата, дети — родителей. Сны стирались из памяти, а воспоминания тонули во мраке прошлого. Тем не менее кому-то сладкая песня Летуса пришлась по вкусу. Люди начинали тосковать, теряли покой, а слова служили им для того, чтобы становиться врагами. Они быстро забывали причину, из-за которой зародилась вражда, и всё-таки продолжали ненавидеть друг друга.

Однажды Летус налетел на Дерево Ромераля. Дерево было могучим и сильным, а Летус — безжалостным и хитрым. Старое дерево день и ночь размахивало своими зелёными ветвями, стараясь прогнать злосчастный ветер. Корни скрипели от натуги. Несколько раз дерево разрывало Летуса в клочья. Но из каждого клочка возникали вонючие пузырьки, которые рождали новый ветер.

И всё же хитрый Летус нащупал у дерева слабое место: он перестал с ним сражаться и начал преследовать людей. Хватал детей и подбрасывал в воздух. Или заманивал в тёмный лес, откуда они не могли выбраться.

Дерево узнало об этом. И приняло мудрое решение.

— Остановись, Летус, — проревело оно, и весь мир замер. — Разве не меня ты хочешь заполучить? Вот я, держи. Больше я не стану сопротивляться. Можешь вырвать меня с корнями. Только оставь в покое детей.

Обрадовавшись победе, Летус вцепился в крону великана и принялся трепать её и крушить. Со стороны казалось, будто дерево терзает само себя: сдирает со ствола кусочки коры, яростно гнёт и ломает ветки.

Вскоре на том месте, где стояло дерево, выросла гора листьев, щепок и сбитых птичьих гнёзд. Из последних сил дерево вымолвило:

— Что ж, твоя взяла. Но знай: если не хочешь, чтобы я выросло вновь, собери все обломки и разнеси их по свету.

— Ну, это проще простого, — презрительно просвистел ветер.

На самом деле мудрое дерево предвидело, что нечто подобное может случиться. Пока Летус собирал обломки, чтобы разбросать по свету, дерево успело превратить их в сказки и истории и в каждую заключить зерно истины и гармонии. Рассеявшись по свету, листья и щепки, подобно семенам, оседали в самых неожиданных местах: в сердцах людей, в маяке на морском берегу, в облаке, похожем на птицу.

Разлетевшись по свету в виде крошечных частиц, Дерево Ромераля никуда не исчезло. Наоборот, теперь оно было несокрушимо.

Когда Летус понял, что натворил, он пришёл в такую неописуемую ярость, что немедленно объявил войну времени, материи и даже себе самому. А что толку? Стоило ему уничтожить одну из бесчисленных сказок, глядь — а на соседнем дереве уже выросли две новые. А если и не на соседнем, то где-нибудь на другой стороне земного шара. Или возникли на губах ребёнка, который только-только начал говорить. Пока в мире существует хотя бы одно слово, в нём сохраняются семена Дерева Ромераля, как крошечная сияющая звезда в бездонной черноте космоса.

Умбертус всхрапнул: он крепко спал. Мисс Дикинсон посмотрела на него и нахмурилась.

— Скажи, ты и есть то самое дерево? Ведь так? — чуть слышно спросила Майя.

— О-хо-хо, — вздохнул Дядюшка Дуб. — Нет, детка, не так. Точнее, не совсем так. Во мне есть его частица… Как и в тебе!

— А во мне? — спросил Тау.

— И в тебе тоже, малыш. Мир огромен и разнообразен. В каждом из нас живёт частичка истины и гармонии, а может, и не одна. А в ком-то и вовсе целая пригоршня.

— Кхе-кхе, — вежливо покашляла мисс Дикинсон.

— Вы правы, мисс Дикинсон, уже поздно. Ступайте спать, дети. Мисс Дикинсон покажет вашу комнату.

Дети вскарабкались на дерево. Ступенями им служили веточки, бугорки и выступы в коре, которых было великое множество.

— Я хочу домой, — заявил вдруг Тау. — Вот бы рассказать дедушке, что с нами произошло.

Он забрался чуть выше Майи. И от волнения болтал без умолку.

— Думаешь, дедушка поверит? — спросила Майя.

Наконец метрах в семи над землёй дети очутились в развилке между ветками, мощными, как брёвна. Мисс Дикинсон открыла едва заметную дверцу, и они увидели уютное дупло. Это была настоящая спальня. Там стояли две кроватки и столик, а на нём — три кувшина (один с водой, другой с мёдом, третий с молоком), деревянный поднос с очень вкусным печеньем, которое дети уже пробовали, и две свечки. На полу лежал шерстяной коврик. А в углу, обхватив лапами белый мячик из берёзовой коры, спал медвежонок.

— Это Петибертус. Смотрите не разбудите его.

Медвежонок тихонько похрапывал и облизывался. Ему явно снилось что-то вкусное.

— Главное, присматривайте за мёдом, — наставляла детей мисс Дикинсон. — Медвежонок может объесться, и у него заболит живот.

Звёзды усеяли всё небо, как серебряные муравьи. Луна побледнела и стала клониться за горизонт. Люди в городах видели удивительные сны, которые к утру начисто забывали. Деревья печалились и вздыхали. Их убаюкивали тихая песня ветра и монотонное бормотание сверчков, не умолкавших даже во сне.

Мисс Дикинсон укрыла детей одеялами, поцеловала в лоб и сказала:

— Ни о чём не беспокойтесь, спите спокойно. Вспоминайте сказки! В краях, откуда я родом, люди говорят: «С неба упали три яблока. Первое — тому, кто рассказал сказку, второе — тому, кто слушал, а третье — тому, кто понял…»

— А где вы родились, мисс Дикинсон? — спросила Майя. Глаза у неё уже слипались.

Мисс Дикинсон улыбнулась.

— Там, где распускаются цветы, — ответила она.

Но её никто не услышал: дети спали.

VII. Начало невероятной истории Мальчика Йогурта

Если бы старая Дебора не проглотила слово «белый», которое так опрометчиво произнесли Тау и Майя, сейчас бы они непременно воскликнули, зевнув и позабыв прикрыть ладошкой рот:

— Ничего себе, какой он белый!

Перед ними стоял почти прозрачный человек — он-то их и разбудил.

— Ух! Вы кто такие?

Голосок у него был тоненький и тоже прозрачный, как стёклышко. И был он белый-белый, как снятое молоко. А глаза — светло-голубые. Этими глазами, округлившимися от любопытства, он рассматривал незнакомых детей. Зрачки в них напоминали две тёмные пуговки. А волосы (разумеется, тоже белые) казались такими тонкими, что казалось, стоит ему попасть под дождь, и они растают.

— Добрый день, — продолжал он, не переставая удивляться. — Ничего себе! И вы до сих пор спите? За окном давно рассвело. Так поздно встаёт только мисс Дикинсон.



Что правда, то правда: мисс Дикинсон не любила просыпаться рано, особенно если всю ночь сочиняла стихи. Она утверждала, что поэт имеет право в одном и том же стихотворении соединять закат с рассветом. Подобный образ жизни трудно было назвать здоровым, и Дядюшка Дуб частенько ворчал на мисс Дикинсон, но та и бровью не вела.

— Роса уже высохла, — сказал мальчик. — Все давно проснулись: малиновки, мокрицы, сорока Аглана, вообще все. Вы последние.

Дети привстали и осмотрели комнату. И правда, кроме них — никого. Медвежонка, который спал в уголке, видно не было, вместе с ним исчез мячик из берёзовой коры. Кувшины с мёдом и молоком опустели. Только кувшин с водой стоял, как прежде, на своём месте. Его медвежонок не тронул.

— Кто ты такой? — спросил Тау.

Незнакомый мальчик выпрямился. Просто невероятно: белый с головы до ног! Он покосился на свои руки и смутился, на щеках вместо румянца выступили голубоватые пятна. Он был очень стеснительный.

— Я — Мальчик Йогурт… — сказал он таким тихеньким голоском, что пришлось повторить дважды: в первый раз дети его не услышали.

— Как-как? Мальчик Йогурт?

Однако самое время было позавтракать. Откуда ни возьмись появился маленький столик: на него мальчик поставил два стаканчика йогурта (один клубничный, другой лимонный), целую миску черники, смородины, изюма, чищеных грецких и кедровых орехов, вазочки с персиковым вареньем, а также абрикосовым и клубничным джемом, чашки с яблочным компотом и блюдечко со сливочным маслом. Была там и корзинка со свежими булочками. А на отдельном подносе лежали кусочки разноцветного шоколада, длинные и плоские, как кошачьи языки.

— Шоколадки! — воскликнул Тау.

Тут в комнату ввалился медвежонок. Он явно только что вернулся из леса: весь в сухих листьях и еловых иголках.

— Петибертус, — обратился к нему Мальчик Йогурт. — Разве ты не завтракал?

Медвежонок облизнулся, отрицательно покачал головой и жалобно взглянул на Тау и Майю.

— Петибертус — сын Умбертуса и Мамаберты, — пояснил Мальчик Йогурт. — Имейте в виду, это ужасный обжора!

И строго посмотрел на медвежонка.

Петибертус обнюхал Тау и Майю. Вроде бы запах знакомый: ещё бы, они же спали в одной комнате! В знак приветствия медвежонок потёрся мордочкой об их руки, затем подошёл к подносу и, не успели дети глазом моргнуть, одним махом слопал полдюжины шоколадок!

— Ням!

Позавтракал Мальчик Йогурт скромно: выпил всего-навсего три кружки молока, каждая по литру. Заметив удивлённые взгляды детей, ради приличия откусил булочку — правда, жевал её минуты три.

— Надо бы нам поближе познакомиться, — объявил он.

А дальше всё тем же тихим голоском принялся рассказывать свою историю.

Медвежонок посидел по очереди на коленях у Тау и Майи, поднял голову и — раз! — слизнул ещё полдюжины шоколадок.

— Когда-то давным-давно, — начал Мальчик Йогурт, — мои родители были молоды и очень любили друг друга…

Родители Мальчика Йогурта жили в доме, построенном их предками: это был старый за́мок, который со временем переделали в ферму. Там проживали и работали более сорока человек.

Одни обрабатывали землю, другие ухаживали за животными. Были там и пекари, и швеи, и плотники, и кузнецы… Молодые хозяева понемногу помогали им всем и брались за любую работу, но больше всего папа Мальчика Йогурта любил вместе с молочником готовить йогурт. Надо заметить, что ремесло это вовсе не простое. Каждое утро свежий йогурт разливали из больших чанов. Некоторое количество оставляли для закваски: разбавляли свежим молоком, а затем внимательно следили за брожением. Готовый йогурт помещали в стеклянные баночки и глиняные горшочки, где он отлично хранился… Иногда приходилось отправляться в дальние края, чтобы раздобыть новые виды заквасок, из которых можно готовить йогурты других сортов, ещё более вкусные и качественные.

Поскольку супруги жили счастливо, они много смеялись. Иной раз мужу достаточно было сказать: «Я люблю тебя больше, чем йогурт», — и жена принималась хохотать.

— Неужто твоя любовь ко мне тоже белая? — в шутку спрашивала она.

— Белее некуда! А что такого? Разве солнце не белое? А кости внутри нас?

Но нет ничего постоянного. За летом приходит осень, а потом зима. Реки сковывает лёд, а счастливые дни сменяются суровыми одинокими ночами.

Грянула война. Отныне она занимала сердца и мысли всех людей: военные, которые её затеяли, вскоре уже сами оплакивали своих близких. Раскрученное колесо почти невозможно остановить.

Уго — так звали молодого супруга — призвали в армию. Его записали в императорское войско, где он должен был пройти обучение вместе с двадцатью мужчинами с их фермы.

Узнав об этом, Аделе — именно так звали маму Мальчика Йогурта — совсем пала духом. Она перестала есть и исхудала как щепка. Утром просыпалась раньше мужа. Выходила во двор на рассвете и, рыдая, обнимала чан с йогуртом.

Уго тоже страдал, видя, как убивается его любимая супруга, как иссушают Аделе тревога и страх перед одиночеством.

Как-то утром в замок явилась незнакомая старуха. Она гнала перед собой чёрную козу, запряжённую в тележку. В тележке сидела белобрысая обезьяна с оранжевыми глазами. Вела себя обезьяна отвратительно: размазывала повсюду фекалии и воровала еду, особенно предпочитала овсяную кашу и липовый мёд.

Старуха отправилась на конюшню и отыскала там заплаканную Аделе. На следующее утро мужчины уходили на фронт, и обезумевшая от горя молодая женщина надумала упросить Самсона, коня своего мужа, чтобы тот заупрямился и отказался везти хозяина на войну. Взамен Аделе предлагала ему леденцы и сахарную морковку.

Тёмной, высохшей рукой старуха погладила бедную женщину по волосам.

Аделе вздрогнула, сердце у неё похолодело.

— Времена сейчас лихие, — проговорила ведьма скрипучим голосом, похожим на стрекотание цикады. — Слезами горю не поможешь. Могу только посочувствовать: Уго, твой муженёк, не вернётся. А если и вернётся, тело его будет сухим и холодным, как мои пальцы!

И, словно в доказательство, она провела рукой по щеке Аделе: палец её был жёлтым и твёрдым на ощупь, как ледышка или карамель. Аделе в ужасе отпрянула, спряталась за чан с йогуртом, оступилась и упала навзничь. В тот же миг в глазах у неё потемнело, и она потеряла сознание.

Когда женщина пришла в себя, старухи рядом не было. Но в ушах ещё звучали слова старой колдуньи — струились в крови, подобно яду:

— Не печалься… Если твоя любовь к мужу и правда столь велика, можешь его выкупить. Сегодня ночью ты зачнёшь сына. Поклянись, что через три дня после родов ты мне его отдашь. Помяни моё слово: к ночи твой муж вернётся с учений в замок.

Больше старуха не приставала к Аделе: она следила за ней издалека. И правда, ночью явился Уго. Аделе всё ему немедленно рассказала. Говорила она с трудом. А пока говорила, всё время тёрла руки одна о другую, как будто хотела сбросить с себя что-то липкое, грязное.

— Слышишь, любимый? У нас будет сын! И нам придётся отдать его в обмен на твою жизнь. Если мы сделаем это, ты вернёшься с войны живой и невредимый.

Уго побагровел от ярости. Он схватил первое, что под руку подвернулось, — серп для пшеницы — и бросился искать старуху. Он нашёл её на заднем дворе: ведьма ужинала, разложив в тележке какие-то мешочки и тряпки.

— Как ты смеешь нам угрожать, подлая шельма?

Но верная обезьяна бросилась на защиту хозяйки и прыгнула прямо ему на голову. Оранжевые глаза округлились, вспыхнули ненавистью. Как Уго ни отбивался, ему не удавалось сбросить с себя мерзкую тварь. Обезьяна пачкала его фекалиями, рвала на нём волосы, до крови оцарапала правую щёку, оставив на ней три красные отметины.

Старуха, шустрая, как и её коза, перемахнула через тележку, затем через стену, каркнула, как ворона, — и исчезла. Уго гнался за ней, пока не остановился в изнеможении. Через некоторое время он вернулся к жене.

Ту ночь они провели без сна. Это была их последняя ночь.

Лёжа в постели, они наблюдали в распахнутое окно, как в небе появляются и исчезают луна и звёзды. Холод им не мешал: они согревали друг друга. Они обнимались так нежно и прикасались друг к другу так бережно, что глаза их излучали странный перламутровый свет: он разливался в воздухе всю ночь и весь следующий день до самого вечера. Они ещё не знали, что скоро у них родится сын.

Утром Уго сказал:

— Как йогурт созревает благодаря закваске, так и я буду сражаться с врагом, черпая силы в твоей любви, зная, что ты меня ждёшь.

— А ты вернёшься? — спросила Аделе дрожащим голосом.

— Конечно. Так или иначе, но я обязательно вернусь. Взгляни, какого необыкновенного цвета у тебя кожа!

И правда: рассвет был таким робким и бледным, что кожа у Аделе стала похожа на бумагу, где ещё ничего не написано. Супруги засмеялись — в последний раз.

Больше всего им хотелось сидеть рядышком и вспоминать счастливые деньки. Им было страшно прощаться. Будущее казалось бесконечной снежной пустыней, где не видно ничьих следов.

Отныне ночами Аделе грустила, а днём занималась обычными делами, которые легли на её хрупкие плечи после отъезда супруга: ухаживала за лошадьми, общалась с покупателями, присматривала за работниками, считала деньги и, главное, делала йогурт. Она ни на день не позволяла прервать изготовление этого чудесного продукта. В первую очередь в память о муже.

Вскоре Аделе заметила, что живот у неё округлился. Теперь ей всё больше хотелось есть и пить. Мисочки йогурта уже не хватало: за раз она съедала три полноценные миски.

Положив руку на живот, она мечтала о том, как Уго вернётся. Ещё бы, она подарит ему сына! «Не сомневаюсь, — размышляла она, — внешне это будет вылитый отец».

Но в следующий миг она вспоминала старуху. Жёлтый палец-ледышку, скрипучий голос, похожий на стрекотание цикады. Голова у Аделе кружилась, в глазах темнело, ей требовалось срочно куда-нибудь сесть, чтобы не грохнуться в обморок.

Весна за окном окрасила весь мир в яркие тона и населила его самыми разными животными: сердечки у них были крошечные, зато полные жизни.

И снился Аделе один и тот же сон: Уго, безоружный и раненый, бежит по полю. Его преследуют три всадника. У одного — обезьянья морда. «Аделе! — кричит Уго на бегу. — Спрячь нашего сына!» Потом Уго забирается в чан с йогуртом, а всадники обнажают мечи. В этот миг Аделе просыпалась, потная и измученная, словно это за ней гнались по пятам. Она ощупывала живот, внутри которого уже вовсю толкалось дитя.

Время шло. Приближался день родов. По небу бежали тяжёлые грозные тучи. Они несли с собой осень с холодами и ранними сумерками.

В день, когда окна побелели от первого снега, у Аделе начались схватки.

Привели повитуху, и они с Аделе уединились в спальне, где наследнику замка суждено было появиться на свет. Вдруг внизу постучали: прибыл посыльный с письмом. Войдя, он увидел суету, узнал, что происходит, и растерялся.

Стряхивая на ходу снег, посыльный прошёл в спальню. Взглянув на роженицу и повитуху, он опустил взгляд, немного подумал и удалился.

— Простите, ошибся адресом, — на всякий случай бросил он.

Аделе догадалась: когда ребёнок родится, этот человек скажет, что Уго погиб.

Но думать об этом она не могла: боль разрывала её на части.

Мальчик родился крошечным и не плакал. Увидев его, акушерка ахнула.

Ребёнок был белый как молоко: не дитя, а чудовище.

Когда новорождённого обтёрли, льняная простынь побелела, словно её окрасила кожа младенца. Ребёнок заплакал. Белые слёзки стекали у него по щёчкам. Только это была не вода, а самый настоящий йогурт!

— Надо же! Ребёнок, а сделан из йогурта! — воскликнула дочь повитухи, которая помогала матери и как раз в это время внесла ведро с кипячёной водой.

— Быть такого не может, — удивилась повитуха.

— Он умер? Я видела посыльного. Скажите мне правду, умоляю. Он мёртв? — бормотала Аделе. Глаза её были сухи, все слёзы она уже выплакала.

— Нет, милая, — всхлипнула повитуха. — Сыночек твой жив… к сожалению.

Но Аделе беспокоилась не о ребёнке.

— Нет же, нет! Я спрашиваю о моём муже. Скажите, он умер?

Её мало волновало, что мальчик родился белого цвета, что он тает от воды и пахнет от него йогуртом, а не ребёнком. Её не испугали его огромные бледно-голубые глаза, которые умоляли о помощи: ребёнку надо было срочно дать молока. А может, он искал своего отца среди призрачных фигур, которые обступили его со всех сторон.

Увидев сына, Аделе мигом потеряла к нему интерес.

— Ах, если бы я только пообещала старухе отдать тебя! Уго бы вернулся через три дня! Эх, сыночек! Уго, где ты?

Она передала мальчика повитухе и отвернулась лицом к стене.

— Унесите его! Уберите немедленно! Я не желаю его видеть!

Так и поступили.

Кормилица по имени Бруна, добрая толстуха с юга, бросила все дела и занималась только ребёнком. Она пела мальчику колыбельные на незнакомом языке. В них говорилось о море:

На берегу большого моря
плачет девушка от горя…

Поэтому Мальчик Йогурт усвоил на всю жизнь: море похоже на заботливую тётю, которая готова сделать всё, чтобы ему было хорошо.

С раннего детства мальчик испытывал необъяснимую тягу к молоку и йогурту, ему постоянно хотелось сыра или творога, а от сливок и крема он просто голову терял — вот почему кормилица всегда держала полдюжины коз и корову, чьё молоко предназначалось исключительно для мальчика.

Аделе, одетая во всё чёрное, не выходила из спальни. Она не хотела видеть сына. Бруне она регулярно выдавала бархатный мешочек, полный золотых монет, повторяя одно и то же:

— Держи, Бруна. Умоляю тебя, заботься о маленьком уродце. Пусть у него будет всё необходимое.

— Да, госпожа, но больше всего ему необходима мать…

Тогда Аделе прижималась лбом к стеклу и вздыхала:

— А мне больше всего нужен его отец. Старуха предупреждала. Этот ребёнок — дитя тоски и страха. Я знаю, тоска и страх белого цвета. Они могут проглотить весь мир целиком, так что не останется ничего, кроме белизны. Они как снег, который укрывает землю. Вот почему мой малыш родился таким белым. Но если бы я дала старухе слово… что было бы тогда? Мой муж бы вернулся? А может, ведьма поколдовала бы и наш ребёнок… стал нормальным?

Мальчика так и не крестили, потому что были уверены — долго он не протянет. И все, за исключением Бруны, называли его просто Мальчик Йогурт. Когда Бруна и ребёнок оставались одни, она одаряла его разными именами, услышав которые он смеялся.

— Иди ко мне, моя запеканочка! Вкусная моя рисовая кашка! Сладенький ты мой творожок! Сливочки мои! Молочный киселёк!

Иногда она называла его Даниил — или Дан: так звали дедушку Бруны, пастуха. Это был добрый человек с большим сердцем. Бруна надеялась, что у Мальчика Йогурта тоже будет доброе сердце. Так оно и вышло. Мальчик Йогурт рос мечтательным и робким. Он мог часами смотреть в окно или сидеть на дереве, будто бы чего-то терпеливо ожидая. И не было в мире сердца добрее и жалостливее, чем сердце Мальчика Йогурта.

Постепенно не только Бруна, но и остальные обитатели замка — работники, пастухи и ремесленники — привязались к Мальчику Йогурту. Они частенько заглядывали в домик Бруны. Под тем или иным предлогом — принести вязанку дров, кусочек пирога, а то и белую сипуху или зайчишку, пойманного в лесу, — они приходили к малышу, усаживались перед ним и рассказывали ему свои горести и печали.

Мальчик Йогурт слушал молча, боясь лишний раз вздохнуть. Но, облегчив душу, гость с удивлением замечал, что мир стал лучше, добро существует, а мелкие горести подобны непогоде: унылые и неотвязные, как осенний дождь, яркие и сокрушительные, как летняя гроза, они рано или поздно проходят. А потом над головой вновь распахивается синее небо, где найдётся место для всякой птицы, а то и для всей стаи сразу.

Иной раз, пока Мальчик Йогурт выслушивал сетования очередного бедолаги, по щеке его скатывалась белая слеза. Она падала на землю капелькой молока. Тут человек, как правило, умолкал, любуясь этой печальной слезой, как отражением луны в ночном море.

VIII. Продолжение истории Мальчика Йогурта

Больше всего Бруну беспокоило, что мальчик боялся воды. И не просто боялся: от воды он таял в прямом смысле слова.

Когда кормилица искупала его в первый раз — в том же корыте, в котором когда-то давно мыли его отца, — она заметила, что вода побелела, а мальчик, к её ужасу, уменьшился!

— Пресвятая Дева! — ужаснулась Бруна, обнаружив, что ребёнок стал короче на пару сантиметров. — Дитя растаяло!

Потребовались недели, чтобы восстановить его прежний рост, который и без того был меньше, чем у любого ребёнка его возраста.

С тех пор воду в таз Бруна больше не наливала и купала мальчика в кефире или простокваше. Он радостно плескался в молоке, как другие дети плещутся в воде. Мало того, мог нырнуть и провести без воздуха долгое время. Оказывается, при всей боязни воды мальчик был наделён удивительной способностью надолго задерживать дыхание.

Если ему хотелось прогуляться в снегопад или под дождём, кормилица надевала на него огромные сапоги из тюленьей кожи, доходившие чуть ли не до бедра, и пальто, укрывавшее со всех сторон, и в таком виде выпускала на улицу.

Когда Мальчик Йогурт впервые увидел дождь, то пришёл в восторг. Он расстегнул пальто и откинул капюшон. И что же? Его нос и волосы начали таять! Потребовалось три дня, чтобы они выросли снова. С тех пор на носу у мальчика остались маленькие синеватые веснушки.

Случалось ему и спасать людей. Не говоря уже о других живых существах. Однажды он гулял по лесу и увидел под ёлочкой двух младенцев. Это были крошечные близнецы, брошенные три дня назад и усыновлённые волчицей. Все эти дни мама-волчица заботливо вскармливала их своим молоком. Она боялась оставить детей одних, не отлучалась ни на минуту и теперь умирала от жажды. У неё не было сил даже пошевелиться.

Мальчик Йогурт присел рядом с волчицей и обнял её. Он уронил несколько своих молочных слезинок на морду волчицы. Та жадно их слизала. А потом засунул кончики пальцев в сухие ротики близнецов.

Через несколько минут дети ожили и принялись посасывать пальцы. Во рту у них ещё оставалось немного слюны, и пальцы Мальчика Йогурта таяли, а голодные ротики потихоньку наполнялись молоком. Вскоре дети открыли глаза!

Когда Бруна нашла своего мальчика, сытая волчица довольно повизгивала, малыши играли в камушки, а Мальчик Йогурт смеялся, хотя за это время успел уменьшиться вдвое. «Ах!» — всплеснула руками кормилица.

А ещё как-то раз он упал в море.

Дело было так. Мальчик Йогурт, Бруна и дочка повитухи отправились в город, где находился порт. Мальчику было шесть лет, и кормилица закутала его с головы до ног, чтобы спрятать от посторонних глаз. Они сели в рыбацкую лодку и поплыли на остров Ка́ламос[9], который славился тем, что там продавали красные кораллы, самые красивые в мире.

Очарованный волнами, чайками и видом острова, Мальчик Йогурт забыл об осторожности. Налетевший ветер качнул лодку, и малыш упал за борт.

— Мой мальчик! — завопила Бруна.

— Здесь неглубоко, мы достанем его, — кричали моряки.

Но Бруна сама бросилась в воду. А вдруг ребёнок растворится? Они его потом попросту не найдут!

Так и вышло: ни она, ни рыбаки, которые подоспели на помощь, его не нашли.

— Бедное моё дитя, — рыдала Бруна.

Волны унесли мальчика.

Стемнело. Усталые рыбаки сдались и вернулись на берег. Они сделали всё, что могли. Дочка повитухи не знала, как утешить Бруну.

— Вон, на берегу! — вдруг закричал какой-то моряк. — Смотрите, белый тюлень! Это чудо, чудо!

Бруна выскочила из лодки. Откуда мог взяться белый тюлень на берегу Средиземного моря? Сердце подсказывало, что это не иначе как Мальчик Йогурт.

Солёная морская вода не причинила ему никакого вреда. К тому же он умел задерживать дыхание. По морскому дну он добрёл до самого берега. И теперь, обнажённый, спал на песке: одежду пришлось снять — она разбухла от воды и мешала шагать по морскому дну.



В тот же день рыбаки выловили громадного осьминога. Когда они собрались его почистить, чтобы пожарить с картофелем, животное внезапно отрыгнуло странное вещество, похожее на йогурт. Рыбаки решили, что осьминог чем-то болен, и отпустили его обратно в море. Животное мигом исчезло, оставляя позади себя белый молочный след.

Оказывается, в море осьминог повстречал Мальчика Йогурта, и тот позволил ему пососать свой палец.

Так бы и жил себе дальше удивительный ребёнок, если бы в один прекрасный день пророчество старухи не сбылось.

Это случилось через несколько недель после того, как мальчику исполнилось семь лет. Три дня шёл снег, всё вокруг сковало льдом. День и ночь топились камины и печи, горели костерки на обочине дорог, обогревая людей. Но посреди суровой зимы жар любого огня кажется слишком слабым.

На фоне густого снегопада и пасмурного неба угадывались лишь очертания мёртвых ветвей. Зимняя белизна казалась сумрачной, потемневшей, как старая бумага.

— Кар-р-р, — кричали озябшие во́роны, невидимые за снежной пеленой.

Послышалось слабое ржание. Чуть погодя из снежного тумана выступил измученный больной конь. Его шкуру покрывала наледь.

Он брёл по дороге, с трудом переставляя ноги. К спине его был приторочен мешок, из которого торчали четыре ветки.

— Смотрите, конь! — закричали работники.

Каждый день они отворяли ворота замка и обходили поля, на которых трудились круглый год. Но теперь толстый слой снега и льда приводил их в отчаяние.

Они бросились к несчастному животному.

Из ноздрей коня валил пар. Глаза казались незрячими, уши — отмороженными.

— Похоже, эта кляча держит путь к нашему замку.

И лишь Аделе узнала коня своего мужа.

— Да ведь это Самсон! Он вернулся!

Услышав голос Аделе, конь поднял морду. Он сделал ещё два шага, застонал, как умеют стонать только люди, и рухнул на землю. Больше ему не суждено было подняться.

Мешок с торчащими ветками лежал рядом с ним. Сейчас, на земле, он уже не казался таким большим. Его развязали и развернули.

Это оказался не мешок, а человек.

Это был Уго: он вернулся целый и невредимый, как обещала старуха. А главное — живой.

Аделе обняла мужа. Убрала со лба прилипшие волосы. Они захрустели от намёрзшей ледяной корки. Она целовала его глаза, нос, уши, губы, стараясь согреть их своим дыханием. Если бы она могла, то отдала бы мужу своё сердце.

Никто не мог оторвать Аделе от Уго, чтобы отправить его в тепло. Тогда двое самых сильных мужчин погрузили супругов на носилки и понесли, будто одного человека.

Мальчик Йогурт наблюдал за всем в окно, зажав рукой рот.

Этой ночью он поднялся по ступеням потайной лестницы. Он хотел посмотреть на лицо своего отца. Комнату освещало тусклое пламя горящих в камине дров. Мальчик увидел широкую кровать, одеяло и большую бородатую голову. Это был отец.

Аделе, сидевшая возле мужа на табуретке, внезапно проснулась. Ей снилась старуха, которая явилась, чтобы вновь отобрать у неё мужа.

— Мальчик, это ты? — испуганно пробормотала Аделе. Она растерялась. Всё это время женщина старалась забыть о сыне из-за болезненных воспоминаний, которые всякий раз пробуждались в ней при виде его белого личика, и теперь не знала, как правильно обратиться к этому существу.

— Уходи сейчас же! — воскликнула она в отчаянии. — Я не хочу, чтобы он тебя видел!

И, охваченная страхом, добавила:

— Главное, чтобы не вернулась старуха.

А потом упала без чувств на тело мужа.

Мальчик Йогурт подошёл, чтобы хорошенько рассмотреть незнакомца. У того было благородное лицо, закалённое боями и лишениями. Кожу покрывали мелкие раны, на щеке виднелся ожог, а над бровью — шрам. И всё же он был жив.

Мальчик осторожно поцеловал его в лоб. Он чувствовал, как йогурт сочится из его глаз. Белая капля упала на густую бороду мужчины.

— Прощай, отец, — прошептал он. — Не хочу, чтобы старуха из маминых кошмаров вернулась.

Затем он поцеловал мать в щёку, уронив белые слезинки на её волосы, и тихонько вышел.

Он забрал медальон с портретом родителей, где лица у них были ещё молодые и счастливые. Прихватил бутылку молока и кусочек белого хлеба. Потом собрал свои вещи — сапоги, три шарфа, варежки, тёплую шапочку, пальто и зонтик, подаренный пастором Ярославом.

Поцеловал руки своей дорогой Бруны, которая крепко спала, и вышел в метель. Если бы можно было, он бы попросту растворился.

На другой день Аделе проснулась в слезах. Во сне её сердце наконец-то вспомнило, что у неё есть сын, чудесный белый мальчик, единственный в мире. Она всё рассказала Уго. Что ответил ей муж, Малыш Йогурт так никогда и не узнал.

Бруна рыдала. Когда она проснулась, ладони у неё были полны йогурта, и она сразу поняла, что случилось.

Его искали, но не нашли: в то утро Мальчик Йогурт плакал, лёжа на промёрзшей земле. Курточка его была расстёгнута, и снег проникал под одежду. Слёзы смешивались со снегом, и он потихоньку таял.

Веткам гигантского дуба стало его жаль. Они подняли мальчика и перенесли в одну из комнаток, спрятанных в необъятном стволе. Затем Дядюшка Дуб вытащил из земли свои корни и на глазах у лесных зверей, которые взирали на него без всякого страха, пустился в путь.

— Отдыхай, сынок, — пророкотал он низким басом.

Сорока Аглана слетала за сладкими ягодами, мисс Дикинсон заварила чай «Камелия Бонда».

— Спи. Впереди тебя ждёт долгая и очень интересная жизнь…

Когда взошло солнце, в самом сердце Альп слышался густой низкий голос, который что-то напевал…

IX. Буря хочет отнять детей и забрать их себе. Угрозы Памариндо

Мальчик Йогурт закончил рассказ и загрустил под тяжестью невесёлых воспоминаний.

Тау и Майя сели к нему поближе. Майя осторожно, словно боясь причинить боль, погладила его по волосам. Они были нежные, как волосы ангела, и белые, как молоко!

Медвежонок Петибертус тоже придвинулся к Мальчику Йогурту и улёгся возле его ног. Он вытянул мордочку и лизнул его белые руки.

— Ай!

Мальчику стало щекотно. Тогда Тау и Майя наклонились и принялись щекотать Петибертуса, чтобы выяснить, боятся медведи щекотки или нет. Оказалось, боятся, особенно если пощекотать подбородок, шею, за ухом или возле глаз, а также животик, круглые пальчики на лапах и, конечно, между рёбер. А если пощекотать медведю нос, он чихнёт.

Узнав об этом, Мальчик Йогурт засмеялся.

Мисс Дикинсон сновала туда-сюда.

Потом остановилась, сунула в рот два пальца и свистнула, да так громко, что все вздрогнули. Она улыбнулась и пожала плечами: чему все так удивляются? Неужели тому, что она, такая хрупкая и нежная, издала столь резкий, пронзительный свист?

Вскоре явился медведь Умбертус. Всех обнюхал, посмотрел на детей и прорычал:

— Пора отправляться за мёдом. Ну-ка, кто со мной?

Услышав слово «мёд», Петибертус аж подпрыгнул! Тау и Майя решили составить Умбертусу компанию. Мальчик Йогурт, который всё ещё держал их за руки, тоже собрался со всеми.

Небо потемнело. Листья испуганно зашелестели.

— Будьте осторожны, — предупредил Дядюшка Дуб. — Похоже, надвигается гроза.

Дрогнула ветка: огромный ворон, который всё это время за ними наблюдал, оттолкнулся и тяжело взлетел.

— Кар-р-р!

— Мы будем очень, очень осторожны… — пообещал Дядюшке Дубу медведь Умбертус.

Потом повернулся к детям:

— Отыщем медведя Марти, он покажет нам розовый пруд, хлорофилловых[10] пчёл и смоковницу Бачиану. Увидите, что будет, если прикоснуться хотя бы к одному её листочку, ха-ха-ха, — разразился смехом косолапый великан.

И пустился рассказывать о чудесах, которые скрывают в себе бескрайние леса.

Медведь Марти очень обрадовался, увидев детей и медведей, и охотно впустил всех в свои владения. Этот медведь был почти такой же огромный и сильный, как Умбертус!

Хлорофилловые пчёлы показали, где хранится самый вкусный в мире мёд. У них был такой здоровенный улей, что издали он напоминал пастушью хижину или угольный сарай. Это были пчёлы крупнее обычных, с выпуклым, зелёным, как листья мяты, телом и золотыми крылышками. Их было столько, что рой казался кроной дерева, волнуемой ветром. Пищу они добывали прямо из солнечного света, притягивая его золотыми крылышками. Брюшко у них имело такой круглый вид из-за хлорофилла и росы, которую они собирали носиком-хоботком, придававшим им сходство с крошечными летающими слонами. Вот почему их мёд был светлым, ароматным и лёгким. Петибертус утверждал, что другого такого не сыщешь. А он в мёде знал толк. Поскольку сами пчёлы свой мёд не ели, они решили поступать так же, как солнечный свет: делиться с каждым, кто нуждается. Взамен обитатели леса дали торжественное обещание пчёлам не обижать и не мешать им. С тех пор в этой части леса было спокойно: птицы старались потише махать крыльями, а по возможности и вовсе не летать в тех местах, звери там не охотились, сверчки не стрекотали… А ещё удивительные пчёлы умели спать прямо на лету: это было их любимое занятие — летать по кругу с закрытыми глазами и собирать солнечный свет.

К зиме два самых больших медведя переносили улей на вершину Дядюшки Дуба. Они поднимали его выше облаков, и даже в самые холодные дни у пчёл было много сладкого солнечного света.

Пока медведь Умбертус рассказывал Тау и Майе про пчёл, на горизонте показались большие серые тучи, довольно странные на вид: одна в форме клюва, другая — когтя, третья — крючка. Небо словно затянуло сетью. Постепенно эта сеть снижалась и накрывала верхушки деревьев.

На обратном пути решили сделать остановку. Кое-кто воспользовался моментом, чтобы наконец попробовать мёд (конечно, это был медвежонок Петибертус, который, по правде сказать, и прежде разок-другой запустил в мёд лапу прямо на ходу). Медведь Марти был от природы великодушный и весёлый, но особой скромностью не отличался. Он рассматривал Тау и Майю с большим любопытством, осторожно принюхивался и внимательно ловил каждое слово. Заметив его интерес, Умбертус попросил детей рассказать свою историю. Мальчик Йогурт тоже был не прочь послушать. Он закивал и положил в рот кусочек булки с мёдом. Все притихли, кроме кузнечиков, жаворонков, по-прежнему заливавшихся весёлой трелью, и во́рона, который тихонько покаркивал в отдалении.

И тогда Тау и Майя рассказали историю, которую мы уже знаем. Где они живут, кто их дедушка («Ну конечно, это же Друс! Он отличный парень! — воскликнул медведь Марти, шлёпнув себя по животу. — Только сейчас сообразил, кого вы мне напоминаете! Вот здорово!»). Про встречу со старой Деборой, про Говорящее Бревно и про то, что они не могут произнести слово… слово… в общем, то самое слово, которое эта ужасная старуха проглотила.

Мальчик Йогурт слушал с величайшим вниманием. Когда же он представил себе бревно в руках у старухи и двоих детей, у которых отобрали слово «белый», то так распереживался, что по щеке у него скатилась густая белая слеза.

Она упала на колено Тау. Мальчику стало любопытно, он вытер её указательным пальцем, поднёс ко рту и лизнул.

Внезапно он почувствовал необычайную сытость.

— Мм… — произнёс он. — Какой вкусный и белый-пребелый йогурт!

— Ты сказал «белый»! — воскликнул медведь Умбертус.

— Это слеза! — засмеялся медведь Марти.

Медвежонку Петибертусу тоже захотелось попробовать на вкус белую-пребелую слезу. Но была очередь Майи.

Она подставила мизинец и облизнула.

— Белый! Мальчик Йогурт, у тебя слёзы из йогурта! Белые-белые! А мы благодаря тебе вспомнили слово: белый, белый, белый! Ты просто солнышко! — И она чмокнула его в щёку.

Белая слеза жалости и сострадания вернула детям потерянное слово! Ворон тем временем взмахнул крыльями и улетел, обиженно каркнув на прощание. Грозовые тучи, из которых доносились раскатистые удары грома, были уже совсем низко. Ещё несколько секунд — и они повиснут прямо над головой. Внезапно одна из туч устремилась к земле и разинула хищную акулью пасть.

Все пустились наутёк. Ещё бы, у Мальчика Йогурта не было с собой дождевика! Но он не растерялся: вскочил на медведя Умбертуса и поскакал верхом.

С неба упали первые тяжёлые капли.

Тау и Майя забрались на медведя Марти и понеслись следом. А Петибертус бежал рядом, прыгая через голову то одного, то другого большого медведя и закрывая ему лапами глаза. А потом шлёпался на землю и носился кругами, словно всё это весёлая игра.

— Кап! Шлёп! Шмяк! — бормотали капли.

Дождь припустил. Когда они наконец добрались до дерева, лило как из ведра. За медведями тянулся йогуртный след, размытый водой.

Дядюшка Дуб укрыл детей и медведей от дождя: его нижние ветки нависли над ними, словно зелёная крыша.

— Прячьтесь, быстро! Мисс Дикинсон уже разожгла огонь.

Оказавшись в комнате, Мальчик Йогурт, который во время бегства чуточку уменьшился, вновь обрёл свои нормальные размеры. В руках он держал большущую кружку молока. Мисс Дикинсон сидела возле камина, дым выходил наружу сквозь отверстие, проделанное в коре Дядюшки Дуба, так что со стороны тот походил на старую печную трубу. Подбросив в огонь дров, мисс Дикинсон открыла томик стихов. Все они были написаны по-иностранному, и никто ничего не понимал. Но звучал этот язык так красиво, что все слушали как зачарованные.

— А теперь, — воскликнула мисс Дикинсон, захлопывая книгу, — пора готовить ужин.

На лес между тем обрушилась настоящая буря. Она будто преследовала детей и вот наконец их догнала. С неба сыпались крупные градины, вспыхивали молнии, откуда ни возьмись появился даже небольшой смерч, но Дядюшка Дуб разрушил его ударом ветки. Гигантские дубы умеют укрощать разбушевавшуюся стихию.

Сделалось темно, как бывает лишь в безлунные ночи. А ветер бушевал с такой силой, что огонь в камине несколько раз чуть не погас: пламя вздрагивало, билось и с трудом успокаивалось.

Вдруг вспыхнула большая молния, и вслед за ней послышался шёпот:

— Де-е-е-ети! Де-е-ети!

В небе бабахнуло.

Не может быть! Скрипучий голос, точь-в-точь как у старухи Деборы.

— Пусть они вернутся… В свой мир… — ныла старуха. — В свой мир!

— Вон отсюда! — крикнул на неё Дядюшка Дуб.

Он перестал раскачиваться на ветру, и в комнате, где все сидели у огня, повисла тишина. Буря угомонилась.

— Дядюшка Дуб просит соблюдать тишину, — проговорили стены комнаты.

Дети замерли, медвежонок Петибертус уснул. И тогда Дядюшка Дуб запел. Сперва его голос напоминал шелест ветра, потом звериный вой. И наконец все услышали арию Чио-Чио-сан из оперы «Мадам Баттерфляй»:

В ясный день желанный…

Буря разыгралась с новой силой. В небе загрохотало и завыло. Но голос Дядюшки Дуба, одолевая непогоду, звучал громче и громче: он нёсся всё выше, всё дальше, далеко за пределы леса. Он мчался по городам и селениям, летел над морем, и даже жители крошечных ферм высоко в горах слышали пение Чио-Чио-сан.



На другой день газеты наперебой рассказывали о странном атмосферном явлении, которое, по словам учёных, вызвало ненастье: во многих городах и весях среди завывания бури слышалась ария из оперы «Мадам Баттерфляй». «Необычайное явление», — гласили одни заголовки, «Призрак оперы», — сообщали другие.

После пятнадцати минут сплошного ливня и мощнейшего урагана стихия начала слабеть. Буря выдохлась. Дядюшка Дуб выдал замысловатое коленце и тоже умолк.

Мисс Дикинсон выглянула в окошко.

— Смотрите, звёздочка! — воскликнула она.

И правда: ветер угомонился и едва вздыхал, облака разошлись, а в просвете между ними сверкала крошечная звезда. Битва окончилась полным поражением враждебных сил.

— Ур-ра! — закричал медведь Умбертус.

Но в слабых дуновениях ветра всё ещё можно было разобрать слова:

— А ну, дети, идите-ка скорее сюда!.. Вас ждёт Памариндо, скоро он будет тут!

Неожиданный удар грома, перешедший в раскатистый хохот, испугал детей. Никто не понял, откуда он донёсся. Звёзды уже усеяли всё небо, луна улыбалась равнодушно и холодно. Землю вокруг Дядюшки Дуба покрывали сломанные ветки, некоторые из них были старые, толстенные. Жёлтые и зелёные листья, обломки птичьих гнёзд — одно из них, слепленное из соломы и глины, не уступало по размеру хорошей винной бочке.

На стволе дерева теперь сидели два дятла в красных шапочках. Они трудились не покладая рук, точнее, клювов: долбили твёрдую неподатливую древесину, что-то убирали, что-то, наоборот, соединяли. Это были Чим Пузан и Чум Картофелина, искусные мастера починки. Им помогали белки и несколько непонятно откуда взявшихся проворных обезьян.

Когда ремонт закончился, Дядюшка Дуб попросил Мальчика Йогурта объяснить Тау и Майе, кто такой Великий Памариндо.

— Расскажи нам про этого монстра, — добавил он. — Пусть дети знают, что творится в наших краях. А ещё расскажи про Ванильную Девочку.

Щёки Мальчика Йогурта побледнели — вернее, в его случае посинели.

— Наш друг немножко стесняется, — ласково произнесла мисс Дикинсон. — Ох уж эта любовь!

Пока они ужинали, а на ужин были вкуснейший суп из помидоров с сыром и тефтельки в ароматных травах, Мальчик Йогурт принялся рассказывать, кто такие Ванильная Девочка и Памариндо Ужасный.

Итак, Памариндо Чёрный, он же Великий, Кровавый, Ужасный, Сокрушающий Утёсы, Зверобой, Людоед, Рыжий, Жестокий, Чудовищный, Головорез, Потрошитель. Он же Великан, Дикарь, Вонючка, Зверь, Кровопивец, Понос, Слизняк, Палач… В общем, этот самый Памариндо как-то раз поклялся проглотить — целиком или частями, а лучше растворив в стакане прогорклого вина — Мальчика Йогурта.

— Но я всего лишь ребёнок! — крикнул ему Мальчик Йогурт после того, как Памариндо его чуть не сожрал.

— Ну да, ребёнок, — прохрипел Памариндо Свирепый, и в уголках его рта выступила пена. — А я терпеть не могу детей. Особенно не выношу, когда они белые… Как из снега вылепленные!

И такая его охватила злоба на Мальчика Йогурта, ускользнувшего прямо у него из-под носа, что он закашлялся и захрипел, а заодно увеличился на пару тонн. Стал таким здоровенным, что застрял между двумя домами, и Мальчику Йогурту удалось от него удрать.

Памариндо был кем-то вроде огра[11]. Родился он на севере Италии в суровых диких горах. Он появился на свет под сенью кавказского Аза-дерева[12], которое встречается в тех краях чрезвычайно редко. Это первая странность, связанная с рождением Памариндо. Однако самая большая загадка заключалась в том, кем были родители Памариндо Чудовищного. Она до сих пор остаётся неразгаданной.

В детстве он был похож на огра довольно неприятной наружности, к тому же невоспитанного. Все вокруг его раздражали, особенно животные. Он ловко хватал их и проглатывал своей огромной пастью: сперва откусывал голову, потом лапы и так далее. Был он круглый, а изнутри состоял в основном из жира, плотного, как резина. Рос он быстро и с каждым днём становился всё крупнее.



Одним из его любимых занятий было караулить туристов где-нибудь на узкой глухой тропе высоко в горах. Завидев одинокого альпиниста, он плотно прижимался к скале, якобы чтобы пропустить его, но в следующий миг принимался раздуваться, увеличиваться в размерах, так что в конце концов сталкивал беднягу в пропасть.

Иногда он свистел, да так весело и заразительно, что встретившееся ему на пути коровье стадо послушно следовало за ним в глубь леса. Он вышагивал впереди, прыгал и кривлялся, раздувался и свистел, заманивая бедных животных всё дальше в лес, а затем — в пропасть. Мало того, сам же первый туда и спрыгивал. Доверчивые коровы устремлялись вслед за ним и разбивались насмерть. А ему хоть бы что — перепрыгивал себе преспокойно с камня на камень, как мяч.

В общем, это было очень странное существо.

Со временем Памариндо становился всё больше и сильнее. Стоило ему разозлиться, как он мигом начинал раздуваться, иногда достигая немыслимых размеров. Тогда это уже был не шарик из жира, а настоящий монстр. Чем больше жертвы сопротивлялись, тем быстрее он рос. Чужой страх делал его крупнее и могущественнее. Хорошенько раздувшись, он принимался покряхтывать и покрикивать голосом избалованного ребёнка. Если бы подобные звуки издавал кто-нибудь из обычных людей, было бы смешно, но в случае Памариндо звуки доносились из чудовищной пасти с острыми зубами, да к тому же сопровождались нестерпимой вонью дохлятины, так что жертву охватывала настоящая паника.

Уменьшить Памариндо можно было с помощью опять-таки страха. Но только его собственного. Однако сложно напугать существо, которое скачет, как мяч, и всё вокруг себя пожирает! Лишь во сне он возвращался к своему обычному размеру (то есть чуть выше среднего человеческого роста, но при этом раза в три шире). А однажды он так раздулся, что врезался головой в самолёт — совершенно незнакомую и непонятную для него штуку. Вот какой крошечный мозг ютился внутри исполинского черепа Памариндо!

Мальчика Йогурта он возненавидел с первого взгляда: случилось это вскоре после того, как Дядюшка Дуб нашёл измученного ребёнка в снегу и решил доставить его в заповедник Сан-Льоренс, чтобы там он хотя бы пару дней погрелся на солнышке. Но сначала отправился с ним на север Италии. «Путешествие пойдёт ребёнку на пользу, — подумал Дядюшка Дуб. — Для дерева это не большой крюк, зато мальчик увидит Альпы».

Как-то утром Мальчик Йогурт, всё ещё тосковавший по дому, пошёл бродить по горам один-одинёшенек. Старый дуб спал, а мальчик хотел хорошенько сосредоточиться и представить лицо своего отца, которое боялся забыть.

Он отправился куда глаза глядят, выбирая самые узкие звериные тропки. И сам не заметил, как заблудился. За ним увязалась козочка, которой он дал лизнуть свои пальцы. А она угостила его молоком.

На узкой горной тропинке, бежавшей между отвесной скалой и глубокой пропастью, он встретил Памариндо Безумного. Тот вместо приветствия окатил его волной зловония.

Козочка, уже слышавшая об этом монстре (родители-козы старательно передают козлятам знания, которые пригодятся в жизни), испуганно заблеяла. Она схватила зубами краешек штанов Мальчика Йогурта и потянула: так она пыталась предупредить об опасности.

Но печаль Мальчика Йогурта была столь велика, что застилала ему глаза. У него больше не оставалось ни надежд, ни желаний. И страха тоже. Всё, что он имел, он покинул, и больше ему нечего было бояться. Он так сильно горевал, что заметил странное существо, лишь когда оно выросло прямо перед ним на тропинке.

Памариндо, поджидавший необычного путника, поднял физиономию, нехорошо улыбнулся и заглянул мальчику в глаза. Ни разу в жизни он не видел таких чистых и печальных глаз. Но главное, никогда он не видел, чтобы чьи-то глаза смотрели на него без малейшего страха, за исключением разве что улиток и слизняков: Памариндо их не трогал, потому что их плоть напоминала ему собственную.

Уж не снежный ли человек перед ним, подумал Памариндо, недоверчиво рассматривая незнакомца. Снежный человек запросто сам кого хочешь раздавит или разорвёт на куски. Памариндо слышал множество леденящих душу историй. А самое подозрительное — Белый Человечек его не боялся!

Сам того не замечая, Памариндо Сморчок начал уменьшаться. Ему казалось, что это не он уменьшается, а Мальчик Йогурт растёт! От растерянности ему даже померещилось, что на голове у существа два рога, а тело покрыто густой шерстью. Он задрожал. А задрожав, окончательно съёжился и сморщился.

— Пошёл прочь! Вон отсюда! — вскрикнул он, и голосишко у него звучал ещё забавнее, чем обычно: скрипел и скрежетал, как сломанная игрушка. — Уходи, уходи!

Мальчик Йогурт улыбнулся. Эта беспечная улыбка вызвала у Памариндо приступ настоящей паники.

— И-и-и-и-и… — тоненько запищал он.

Тут козочка опомнилась. Она пригнула голову, разбежалась и боднула рогами чудовище, которое к этому времени было уже размером с баскетбольный мяч. И, подобно мячу, чудовище отскочило от каменной стены! Оно запрыгало, пища, вопя и распространяя вокруг ужасающую вонь, прямо к пропасти.

Увидев, какая беда грозит этому странному существу, Мальчик Йогурт протянул руку, чтобы ему помочь. Но Памариндо клацнул зубами и отхватил у него кончики пальцев (позже после нескольких кружек козьего молока пальцы вновь отросли). Тогда-то он наконец понял, что перед ним всего-навсего йогурт, а поняв, яростно завизжал и мгновенно вырос.

— А-а-а-а, так это только йо-о-огурт!

Но чем больше он рос, тем у́же становилась тропинка вдоль пропасти и тем сложнее было ухватить того, кто на ней стоял.

В крошечном мозгу Памариндо Ненавидящего мало что помещалось. Зато в остальных частях его резиновой головы оставалось много свободного места. И постепенно все эти пустоты заполнились дикой, отчаянной, необъяснимой ненавистью к Мальчику Йогурту. Целью всей жизни Памариндо Ужасного отныне стала расправа над несносным Белым Человечком. Несколько раз это ему почти удалось.

Во время одного из нападений он и откусил руку Ванильной Девочки.

X. Ванильная Девочка. Откушенная рука

Ванильная Девочка явилась на свет из последнего сна капитана Скотта[13], который насмерть замёрз в Антарктике.

Отважный капитан заблудился среди снегов и ветра. Когда жить ему оставалось всего несколько мгновений, он открыл дневник и сделал последнюю запись. Затем вытащил из кармана кожаный мешочек, в котором хранилась фотография в рамке: это был портрет его жены. Он положил фотографию перед собой и любовался ею, пока глаза не сомкнулись под тяжестью льда, намёрзшего на ресницах. Слезинки скатились у него по щекам и застыли. А ещё он достал из мешочка стручок ванили и положил на ладонь.

Из последних сил он поднёс стручок к носу и вдохнул. Это был его самый любимый запах. Так пахли ванильное мороженое, ванильный чай, ванильный пирог, кувшин молока, настоянного на ванили. Он решил вспомнить перед смертью все эти простые, но чудесные вещи.

Он больше не чувствовал холода. Бескрайняя белая пустыня, окружавшая его со всех сторон, казалась уютной и гостеприимной. Он представлял себе ледяной дворец, чьи высокие башни, увенчанные зубцами-кристаллами, ближе к лету розовеют, первыми сообщая о приходе солнца в эту безымянную страну. Он представлял себе сады изо льда, цветы из снега, сверкающие ледяные колонны, чудесные пейзажи, подёрнутые инеем, высокие окна, покрытые изморозью.

Капитан Скотт засыпа́л с улыбкой и вкусом ванили на губах. В нём всё ещё теплился огонёк жизни. И главное, он был счастлив.

Ему снилась Ванильная Девочка. Крошечная и нежная, она целиком состояла из ванильного мороженого. У неё были длинные волосы, пахнущие ванилью, тёмные глаза, напоминающие ванильные стручки, и чудесный голос. А жила она в волшебном дворце.



Температура меж тем понижалась до смертельно низких значений. Сначала до пятидесяти градусов ниже нуля, затем до шестидесяти… Дыхание замерзало во рту капитана Скотта. Когда же оно почти оборвалось, его ледяной сон возник прямо перед ним. Он увидел великолепный дворец и в его прозрачных стенах — крошечную девочку из ванильного мороженого. Ванильная Девочка открыла капитану все тайны дворца — а дворец был доверху набит разными тайнами.

Когда спасательная экспедиция нашла капитана Скотта, бушевала сильная вьюга, а снегу намело так много, что ледяной дворец никто не разглядел. Не заметили и маленького личика с большими тёмными глазами, которые внимательно следили за спасателями из-за глыбы льда. В тот день Ванильная Девочка узнала, что её бледная кожа отличается от кожи обычных людей. А ещё она заметила, что все они носят бороду.

Девочка спряталась внутри дворца и решила никогда больше не покидать его стен.

И всё-таки она была ребёнком, а дети не могут долго сидеть взаперти. Рано или поздно они выходят наружу — на балкон или на улицу. Покидают чуланы, школы, пещеры, дворцы, вылезают из-под кроватей, оставляя позади страшные сны.

Однажды Ванильная Девочка повстречала заблудившуюся во льдах белую медведицу. Та приплыла с Северного полюса на айсберге. Ослабевшее животное обнюхало и облизало девочку от пальцев до кончиков волос (надо заметить, очень длинных). Но ваниль была сладкой, и медведица, которая страдала сахарным диабетом, а потому не могла есть много сахара, недовольно поморщилась. На прощание она сделала реверанс, причём весьма изящно для столь старого и грузного тела, и медленно побрела прочь, тяжело ступая и размышляя о том, что даже в её почтенном возрасте случаются невероятные и чудесные встречи.

В другой раз Ванильную Девочку заинтересовало большое облако, которое проплывало совсем низко над землёй. Две недели спустя аргентинские моряки были сильно удивлены, когда на палубу из этого облака вместе с дождём посыпались ванильные леденцы…

А потом она повстречала доктора Смоленски.

Доктора Смоленски — кстати, это была женщина — весь мир знал как величайшего знатока Антарктиды и её животного мира. Доктор сама стала частью этого сурового континента: свой лагерь она разбила прямо посреди белой пустыни. Но, как и многие учёные, в быту она была крайне рассеянна и непрактична. Однажды чуть не превратилась в ледышку, наблюдая за птенцами пингвинов. К счастью, пингвинята решили, что застывшее тело учёной — отличная горка, и принялись на неё взбираться и скатываться вниз. Через некоторое время лёд не выдержал и сломался, и доктор очнулась: так птенцы спасли ей жизнь.

Когда Ванильная Девочка обнаружила доктора Смоленски, та в очередной раз наполовину замёрзла. Встреча произошла не в снежной пустыне, а в лагере, возле костра, который случайно погас. Девочка остановилась рядом с доктором и принялась её рассматривать. Доктор Смоленски приоткрыла глаза, но от удивления не произнесла ни слова. А затем внезапно уснула.

Ванильная Девочка тоже удивилась, увидев доктора Смоленски. Надо же, человек, а без бороды! Она потёрла щёки доктора снегом и укусила себя за палец, чтобы из него выступило немного ванильного мороженого. А потом сунула палец доктору в рот, и та постепенно пришла в сознание. Мороженое всегда приводит людей в чувство.

Именно в тот день Ванильная Девочка сделала важное открытие. Она попыталась разжечь погасший костёр с помощью дров, которые лежали тут же, на снегу, у ног доктора (эти дрова вёз в Антарктиду сначала корабль, а потом вертолёт прямиком из сада дедушки доктора Смоленски, потому что запах дыма напоминал ей детство), и вдруг обнаружила, что от огня она тает. Ничего удивительного: тает же мороженое от жары. В тот раз девочка осталась без пальцев и без одного уха.

Однако пальцы и уши, волосы и ступни, равно как и всё остальное, из чего состояла Ванильная Девочка, быстро отрастали. Стоило ей выпить глоток молока, съесть немного творога или твёрдого сыра — и всё восстанавливалось. Доктор Смоленски обнаружила рядом с собой тающую девочку и сразу поняла, в чём дело. Когда речь шла о научном открытии, светлая голова доктора работала безупречно.

Она оставила девочку у себя в лагере и поселила в и́глу, построенном ею собственноручно по всем правилам, которым её обучили в молодости эскимосы. Но первым делом она девочку хорошенько накормила.

Так Ванильная Девочка осталась жить в лагере доктора Смоленски.

Шло время. Между ничьей девочкой и одинокой учёной дамой зародилась и начала крепнуть настоящая дружба. Один раз девочка пригласила доктора Смоленски пожить в покоях своего дворца. В другой раз доктор придумала и сделала специальные приспособления, которые значительно облегчали жизнь существа, целиком состоящего из ванильного мороженого: шапки, защищающие от солнца, ботинки-коньки, штаны-поплавки… А главное, пояс-морозилку — на случай, если однажды Южный полюс растает и девочка окажется в тепле.

— В таком поясе ты можешь разгуливать где угодно — даже по пустыне Гоби. Или сидеть внутри кастрюли, стоящей на огне. Никакая жара не страшна!

— Ух ты! — восхитилась Ванильная Девочка, потому что пояс был не только практичным, но и очень нарядным: кнопки, рычажки и ручки на нём выглядели как брошки, бантики и бусинки.

Как раз в те дни Дядюшка Дуб отправился в одно из своих путешествий. Он решил навестить Моби Дика[14], которого не видел уже более сотни лет, а заодно заглянуть к буре Метеоре, обитавшей на Южном полюсе.

Эта старая буря, гулявшая по земле испокон веков, разозлилась на летнее солнцестояние и спряталась в Антарктиде, поклявшись не выходить оттуда 250 лет. Дядюшка Дуб знал, как нужны земле бури. Он решил уговорить Метеору вернуться.

Кроме того, он был уверен, что дальнее путешествие пойдёт на пользу Мальчику Йогурту. Лучшего средства от хандры не придумаешь.

Во время странствий по дну океана, прижав белый нос к окошку из горного хрусталя, который старый Гварнери (о нём речь пойдёт позже) изобрёл специально для подводных путешествий, Мальчик Йогурт любовался чудесами. Его приветствовали морские коньки, серебристые анчоусы, рыба-луна, китовая акула, косатки, мудрые дельфины, диковинные осьминоги, кальмары и каракатицы, морские водоросли, рыба-молот, рыба-меч, рыба-глобус, рыба-клоун, рыба-ухо, рыба-скрипка, анисовый планктон и светящийся криль… Моби Дик устроил им такой пышный приём, что по поверхности моря прошла волна высотой в три парусных судна.

Мисс Дикинсон называла имя каждого из этих чудесных созданий, размахивая руками и захлёбываясь от восторга всякий раз, когда встречала что-то новенькое. Иногда Мальчик Йогурт замечал непонятные письмена на спине морской звезды или необычное выражение у рыб: тоскующее или счастливое. Оказывается, мисс Дикинсон всё это выдумала в своих стихах! Она так обрадовалась своему открытию, что принялась обнимать мальчика и целовать его в щёки. Зато когда они повстречали кра́кена[15], бедная мисс чуть не упала в обморок, что вызвало у Мальчика Йогурта приступ смеха. На самом деле кракен был не так уж ужасен. Просто он зыркнул на мисс Дикинсон тремя из своих пяти глаз: подводным жителям тоже иной раз охота пококетничать, а земные существа к этому не привыкли.

Когда они прибыли в Антарктиду, айсберги и снежные бури поначалу испугали Мальчика Йогурта. Зато белизна, царившая повсюду, и глубокая синева океана вызвали у него чувство покоя и защищённости, от которого он давно отвык.

И ещё одно странное ощущение не покидало его вот уже много дней подряд: впервые в жизни он знал, что не одинок в мире. Но что ждёт его впереди? Что начертано на чистых страницах книги его будущего?

Дядюшка Дуб крепко вмёрз корнями в лёд. Крона его пронзила плотный слой облаков, так что самые верхние листья оказались под солнцем. Он призвал бурю Метеору, подав ей тайный условный знак. Из всех звуков человеческого мира Метеора особенно любила музыку Моцарта. Ещё её завораживал лепет тающего по весне снега. Любила она и рёв ветра под названием «харматан», бушующего в пустыне; плеск волн в сердце Тихого океана; потрескивание великих горных хребтов, которые, как известно, не стоят на месте, а незаметно, на несколько сантиметров в столетие, двигаются, изменяя свои очертания, — подобно морской воде, но только очень, очень медленно.

Итак, Дядюшка Дуб запел, и ария Фигаро из оперы Моцарта поплыла над скованной льдами Антарктидой:

О вы, кто знает, что такое любовь…

Это и был условный знак. Едва услышав знакомые звуки, буря поднялась и полетела на свидание. Она была не слишком капризна и тотчас же явилась.

В это время Мальчик Йогурт, мисс Дикинсон и медвежонок Петибертус, пожелавший отправиться в путешествие вместе со всеми, мирно грелись у горящего очага. Равно как и прочие обитатели Дядюшки Дуба, которые не упоминаются в этой истории, но тем не менее существуют.

А два исполина — Дядюшка Дуб и Метеора — вели неторопливую беседу на древнем языке природы, полном шёпотов, потрескиваний, отзвуков и эха.

Беседа продолжалась целых два дня.

Но вот буря обняла Дядюшку Дуба, который тут же вымок с головы до ног: она согласилась вернуться. Для начала ей хотелось отправиться в Грецию, затем навестить пустыни Австралии, а заодно африканскую саванну, которая в последнее время страдала от засухи.

И тут из снежной дали возникли две небольшие фигуры. Привлечённые пением Дядюшки Дуба, они шли полтора дня. Это были доктор Смоленски и Ванильная Девочка.

Как раз в тот миг Мальчик Йогурт вышел поиграть с медвежонком Петибертусом.

Ему хотелось хотя бы варежкой прикоснуться к такой ослепительной белизне. Мальчик Йогурт и Петибертус бегали и скользили по льду и хохотали до упаду. Мисс Дикинсон присматривала за ними издалека: должен же за детьми кто-то следить! Вдруг появятся хищные звери? Очень может быть, что на самом деле она и сама мечтала увидеть какого-нибудь необычайного обитателя Южного полюса…

Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка столкнулись друг с другом в прямом смысле слова: каждый летел со своей ледяной горки, которые сходились под углом.

— Ай! — вскрикнул Мальчик Йогурт.

— Ай! — вскрикнула Ванильная Девочка.

Они смотрели друг на друга, онемев от удивления. Тёмные глаза и светлые глаза узнали друг друга. Нет, они никогда не виделись прежде. Но что-то им подсказывало, что оба они явились из одной и той же чудесной страны, лежащей дальше всех континентов и времён.

И они улыбнулись друг другу.

Мальчик Йогурт снял варежку и взял девочку за руку. И в тот же миг их пальцы слились, сделавшись как бы одной рукой. Ничего удивительного: йогурт отлично сочетается с ванильным мороженым. А мороженое — с едва различимым теплом, которое излучала рука Мальчика Йогурта. Они соприкоснулись носами и снова улыбнулись. Целоваться не стали: а вдруг губы тоже сольются и они никогда ничего не скажут друг другу?



И вот, соединённые общей рукой, они побежали к Дядюшке Дубу. По дороге трижды споткнулись, потому что смотрели только друг на друга, а не по сторонам и не под ноги. К тому же Петибертус, который никогда не видел таких белоснежных девочек, всё время вертелся вокруг и норовил лизнуть Ванильную Девочку в щёку.

В комнатке Дядюшки Дуба мисс Дикинсон и доктор Смоленски обсуждали некоторые разновидности цветов, пока ещё неизвестных науке и растущих на антарктических льдах. При виде детей, вцепившихся друг в друга, обе выронили чашечки с «Камелией Бонда», которые держали над фарфоровыми блюдечками.

Всё быстро разрешилось. Смоленски проверила показания пояса на Ванильной Девочке. Мисс Дикинсон с помощью гусиного пёрышка, смоченного в чае, пересчитала сжатые пальцы Мальчика Йогурта на их общей руке, принявшей форму сердца. Мисс Дикинсон выразительно посмотрела на доктора Смоленски. Обе с пониманием улыбнулись.

Наконец дети сумели разжать руки.

Женщины болтали без умолку. Они выяснили, что Мальчик Йогурт боится воды, а Ванильная Девочка — жары. Предположили, что дети могли бы жить внутри Дядюшки Дуба или в ледяном дворце — как им заблагорассудится. А затем пригласили одна другую погостить несколько дней, чтобы вдоволь наговориться о науке, в которой было место поэзии, а также о поэзии, в которой было место науке.

А дети между тем не могли отвести взгляд друг от друга. Их сердца трепетали от счастья. Отныне каждый из них точно знал, что больше никогда не будет одинок. Они смотрели так пристально, с таким любопытством, что временами глаза их начинали светиться.

Дядюшка Дуб принялся напевать «Песню луне» из оперы «Русалка». А буря Метеора слушала, почти не дыша: она очень любила классическую музыку.

Прошло несколько чудесных незабываемых дней.

На шестой день Мальчик Йогурт простудился, и ему назначили постельный режим. А доктору Смоленски пора было возвращаться к научным экспериментам. Но Ванильная Девочка категорически отказалась покидать новых друзей, заявив, что никак не может оставить «своего» Мальчика Йогурта и Дядюшку Дуба.

— Присмотрите за ней, мисс Дикинсон, — попросила доктор Смоленски. — И ты, Дядюшка Дуб, тоже поглядывай. За этим ребёнком нужен глаз да глаз!

— Разумеется, — неторопливо проговорил Дядюшка Дуб. Тогда доктор быстро попрощалась с девочкой (она очень боялась нечаянно расплакаться) и поспешила в ледяной дворец.

Памариндо Безумного они повстречали на обратном пути в Серру д’Обак. Ох уж этот Памариндо Негодный! Именно из-за него детям суждено было узнать, что вечной печали не существует, а счастье — это капризный цветок, чьи лепестки рано или поздно осыплются.

Опасаясь Дядюшки Дуба, чудовище держалось на расстоянии. Издалека оно походило на большую резиновую куклу. Временами вовсе исчезало из виду, так что казалось, ещё немного — и оно отстанет или потеряет след. Однако нюх у Памариндо Обиженного был как у голодного волка. Он день и ночь крался за ними по пятам, потому что терпение и выносливость — два качества, которые иной раз сопутствуют ненависти и злобе.

Иногда он подбирался очень близко и воображал, как Мальчик Йогурт становится его добычей, как он разрывает его на части и пожирает кусочек за кусочком.

Размечтавшись об этом, он увеличивался в размерах и делался таким здоровенным, что ему приходилось как следует отстать, чтобы Дядюшка Дуб его не заметил. И всё начиналось заново: вынюхивание, выслеживание, погоня.

Как-то раз — дело уже было в Серре д’Обак — он наконец-то осуществил свою мечту и отомстил.

Стояло прохладное ветреное утро. Мисс Дикинсон спала рядом с медвежонком Петибертусом. Взрослые медведи отправились к хлорофилловым пчёлам за мёдом. Дядюшка Дуб погрузился в глубочайшие раздумья — в таком состоянии он мог провести часы, дни и даже месяцы и годы. В это время старое дерево ни с кем не разговаривало, не отвечало на вопросы. Оно будто засыпало. Или превращалось в самое обыкновенное дерево, каких много. Иначе говоря, в немое дерево.

Ванильной Девочке и Мальчику Йогурту нужно было так много рассказать друг другу! Застенчивым от природы, им нравилось проводить время вместе, и они могли бродить по окрестностям сколько угодно. И вот однажды они отправились на прогулку в лес.

Ветер стих. Тяжёлый низкий туман лип к деревьям и кустам.

Кожа Мальчика Йогурта блестела от крошечных капель воды. Ванильная Девочка улыбалась. Её приводили в восторг каждое насекомое и каждый цветок, каждый листик и каждая птица, потому что там, откуда она пришла, ничего подобного не было. Болтая о том о сём, дети уходили всё глубже в лес.

Понемногу птицы умолкли. Лес будто испуганно замер. Только листья еле слышно шелестели над головой. И вдруг дети услышали, как сквозь деревья ломится что-то большое. Очень большое. А в следующий миг жуткий визгливый смех прокатился по лесу!

Мальчик Йогурт покрылся синеватыми пятнами. Уж кому-кому, а ему этот смех был очень даже знако́м! И теперь раздавался он не где-то вдалеке, а совсем рядом. Дрожа, Мальчик Йогурт схватил руку Ванильной Девочки. Та смотрела на него с удивлением — она понятия не имела, кто такой Памариндо Коварный.

— Нам надо срочно уходить. Это очень опасно…

— Бу-га-га, — заржал Памариндо. И подпрыгнул так высоко, как только мог. Он взлетел над вершинами деревьев — и с оглушительным грохотом приземлился прямо перед детьми. Предстал перед изумлённой Ванильной Девочкой во всей своей красе: огромный и круглый, размером как три коровы. Если бы он лучше прицелился, то попросту раздавил бы детей!

— Ха-ха! Бу-га-га! — захохотал он с омерзительным хрипом и визгом.



— Бежим! Быстрее!

Но Памариндо, становясь с каждым прыжком всё огромнее, уже скакал вокруг них, заслоняя путь к отступлению.

— Мальчик, а я тебя обманул! — верещал монстр. Было очевидно, что словарный запас у него невелик. Нужно ли говорить, что Памариндо понятия не имел, как пишется его имя. — Памариндо обманул мальчика… Попался! Потому что ты — из йогурта! Мисть! Только мисть!

(Надо полагать, что под словом «мисть» Памариндо имел в виду «месть».)

Дети бежали что есть мочи, оступались и падали.

— Умбертус! — призывал на бегу Мальчик Йогурт. — Мисс Дикинсон!

Памариндо гнался за ними по пятам, перепрыгивая со скалы на скалу, и наконец вырос прямо перед детьми, схватил Мальчика Йогурта за ногу и поднял над землёй.

— Я вели-и-икий Памари-и-и-индо! — завыл он, очень довольный собой. И всё рос, рос, рос…

Ванильная Девочка, не помня себя от ужаса, бросилась на Памариндо. Она вцепилась в его шкуру, но её нежные ноготки, сделанные из мороженого, тут же сломались.

— Беги, прошу тебя, — умолял её испуганный Мальчик Йогурт.

— Хи-хи-хи-и-и, — заливался Памариндо Багровый, стараясь ухватить девочку свободной рукой.

От ярости Ванильная Девочка принялась плеваться ледышками (разумеется, тоже со вкусом ванили), да такими твёрдыми и острыми, что Памариндо взвыл от боли.

— Ах ты-ы-ы-ы! — заорал он: один осколок угодил ему прямо в глаз.

Мальчик Йогурт, который болтался вверх ногами, всё это видел. Единственное, что он мог сделать, — приспустить штаны и пописать. Белая йогуртовая струйка ударила Памариндо Гневливому в лицо.

— Уи-и-и-и-и, — запищало чудовище. Оно разжало руку, и Мальчик Йогурт вырвался на свободу.

Чудовище зажмурило глаза, которые нестерпимо щипало от колючего льда и молочной кислоты, и принялось ловить детей на ощупь. От злости Памариндо вырос ещё больше и то и дело налетал на дерево или стукался о скалу.

— Ви-и-и-и! Чувствую запах! Нашёл, нашёл!

Он кидался на детей, а те ускользали прямо у него из-под носа. Это напоминало игру в кошки-мышки. Но зрение постепенно возвращалось к чудовищу. Памариндо протёр глаза. Обнаружив детей всего в нескольких метрах от себя, он замер, прицелился, широко разинул пасть — и уже готов был сомкнуть её. Но тут споткнулся. Маленький пушистый шарик выкатился ему навстречу и ухватил за большой палец ноги. Блестящие глазки сверкнули среди бурого меха: Петибертус! Чудовище рухнуло как подкошенное.

— Ура, Петибертус! — в восторге закричали дети. — Иди скорее сюда!

Но медвежонок вновь отважно кинулся на Памариндо. Лязгнул зубами — и оттяпал ему кусок уха!

Обезумев от ярости, Памариндо Безжалостный сделался таким огромным, как никогда прежде. Казалось, он вот-вот лопнет. Но случилось другое: раздувшееся чудище застряло между отвесной каменной стеной и старой осиной.

— Бежим, — скомандовал Мальчик Йогурт. — Сюда, Петибертус! Скорее!

Стараясь вырваться из капкана, Памариндо рванулся изо всех сил, забился, заревел. Лязгнул зубами, стараясь сцапать медвежонка.

Ванильная Девочка протянула руку и схватила Петибертуса за шею. Другой рукой машинально загородила лицо — до того ужасна была распахнутая прямо перед ней пасть, где трепыхался отвратительный зелёный язык!

Памариндо сомкнул зубы: клац! Ванильная Девочка вскрикнула и упала без чувств.

Случилось непоправимое: чудище откусило ей руку.

— Ого, — облизнулся удивлённый Памариндо. — Ещё хочу. — И отчаянно закряхтел, пытаясь выбраться из защемившей его ловушки.

Петибертус и Мальчик Йогурт подхватили Ванильную Девочку и понеслись прочь. У них за спиной Памариндо крушил всё вокруг. Трещали ветки деревьев, что-то стонало и грохотало. Скалы шатались. Наконец монстр вырвался на свободу.

Ещё немного — и он бы догнал беглецов, и тогда неизвестно, чем бы это кончилось.

Но, к счастью, крик Ванильной Девочки разбудил Дядюшку Дуба!

Верный медведь Умбертус мигом кинулся на подмогу.

— Запрыгивайте мне на спину, — приказал он медвежонку и детям.

И в тот миг, когда чудище приготовилось раздавить их ударом лапы, гигантский зверь в два прыжка оказался далеко в стороне от этого места.

Но тут медведь Умбертус упал — у него подвернулась лапа. И все посыпались на землю.

Дядюшка Дуб, который издалека наблюдал за этой сценой, пришёл в ярость. Одним шагом он переcтупил через лес. Поднялся такой сильный ветер, что туман рассеялся. Пронёсся гул: камни посыпались с гор.

Обезумев от ненависти, Памариндо бросился на могучее дерево. Он проглотил целую большущую ветку, тридцать три птичьих гнезда и шалаш, который построили Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка. Он грыз кору с таким остервенением, что щепки летели в разные стороны.

В стволе открылось окошечко. Это была мисс Дикинсон.

— Мисс Дикинсон! — в ужасе завопил Мальчик Йогурт.

Но страх его оказался напрасным. В руке у мисс Дикинсон была корзинка с грибами. Она выхватила оттуда несколько грибочков, излучавших чуть заметный перламутровый свет, и бросила в пасть огру. Это были они, Весёлые Грибочки!

Вначале Памариндо не понял, что произошло. Он обвёл всех непонимающим взглядом, захлопал глазами, а потом зачихал, закашлял, закряхтел: щедрая горсть Весёлых Грибочков — это вам не шутка! И наконец, зашёлся, закатился, залился оглушительным визгливым хохотом.

Непонятно, чего больше было в его смехе — злобы или буйной радости, но такого ужасного хохота лес ещё не слыхивал.

— Бу-га-га! Хи-хи-хи! Ха-ха-ха!

Тем временем две большие дубовые ветки наклонились к земле, схватили Памариндо за шкирку и круглый зад и подкинули. Огр взмыл над землёй. А сверху уже тянулись другие ветки, которые перехватывали чудище и поднимали его всё выше и выше. Ствол Дядюшки Дуба был бесконечен.

Паника охватила Памариндо Безумного. Он уменьшался в размерах, он таял прямо на глазах! Вопли становились всё более писклявыми и жалкими. Ужас Памариндо был так велик, что, казалось, его голосом кричат все жертвы, которых он пожрал за свою жизнь.

В конце концов Памариндо Обжора стал совсем крошечным — как улитка в носу у бегемота или никчёмная соринка, затерянная в дорожной пыли. И тогда Дядюшка Дуб как следует размахнулся — и с такой силой зашвырнул его в ветер Борей, что огр больше уже никогда не возвращался на землю. Отныне Памариндо, крошечный и воздушный, летал в вышине, забыв о том, что когда-то был огромен и могуч и пугал всякое живое существо, которое было меньше его.

И если когда-нибудь вы заметите в небе крошечное полупрозрачное облако, помните: быть может, это Памариндо Призрачный парит в синеве, питаясь лишь бесприютными криками да ледяным воздухом.

XI. Тау и Майя. Паучок Кафка. Живая рука

У Майи и Тау было очень-очень много вопросов — столько, что брат и сестра даже не притронулись к смородиновому пудингу со сливочным кремом, который мисс Дикинсон подала на десерт. А теперь было уже так поздно, что пудинг пришлось оставить на завтра (разумеется, если Петибертус не доберётся до него первым).

Укладываясь спать, дети всё ещё сыпали вопросами:

— А как же рука? Она потом отросла? Может, девочке надо было есть побольше йогурта или мороженого?

— Ей было очень больно?

— А сейчас она жива?

— Она вернулась в Антарктиду?

— Кто её вылечил, доктор Смоленски?

— А что сказал Дядюшка Дуб?

У Мальчика Йогурта слипались глаза: единственное, чего ему сейчас хотелось, — это отправиться в свою комнату, которая располагалась чуть выше, и лечь. Он поднял руку, жестом останавливая бесчисленные вопросы.

— Не торопитесь. Завтра всё узнаете.

— Завтра?! Но мы не можем столько ждать!

— Быстро спать! — вмешалась мисс Дикинсон. — Утро вечера мудренее.

Сон — первым актом. Вторым — сновиденье.
В третьем венчается всё пробужденьем.
Звуки убавлены. Свет приглушён.
В общем, закончится всё хорошо[16].

— продекламировала она стихи собственного сочинения.

Поднимаясь к себе, Мальчик Йогурт остановился на полпути и прислушался: до него донёсся шёпот детей, которые явно не собирались укладываться. Он вернулся и заглянул к ним в комнату. Брат и сестра болтали, сидя в кроватях.

Петибертус спал у себя в углу, причмокивая: в последний момент он стащил что-то вкусное со стола.

— Ложитесь спать, — сказал Мальчик Йогурт тонким голоском. — Время позднее. Но раз уж вам так не терпится узнать продолжение, скажу: Ванильная Девочка никуда не уходила. Она здесь. Но рука у неё, к сожалению, так и не выросла. Когда Памариндо голоден, зубы его выделяют особый яд, который разъедает раны, и человек потом долго болеет. Ванильная Девочка живёт на верхних этажах Дядюшки Дуба, где воздух холоднее и чище. Мы все надеемся, что там она быстрее вылечится. Рана уже затянулась… Но девочка всё время грустит. Тоскует по своей руке. Может быть, она придёт познакомиться с вами чуть позже: ей стыдно показываться на глаза в таком виде.

— Мы так хотим её увидеть! — хором воскликнули дети. Им действительно не терпелось познакомиться с Ванильной Девочкой.

— Не расстраивайтесь, я постараюсь её уговорить. Может быть, даже завтра, — отозвался Мальчик Йогурт и бесшумно вышел из комнаты.

В дверном проёме показалось звёздное небо. Но уже в следующий миг мисс Дикинсон закрыла им дверь. И прислушалась.

В комнате стало тихо. Лишь сопел медвежонок Петибертус да за окном стрекотали сверчки.

— Майя… — раздался шёпот.

— Чего тебе?

— Давай поможем ей вернуть руку?

— Давай. У меня как раз есть одна идея.

— И у меня!

— Тс-с-с, — шикнула на них из-за двери мисс Дикинсон, немного помедлила и отправилась к себе в спальню. Там её ждал стол с прилепленной к блюдечку свечой, чернильницей, пером и тетрадью для стихов, а также сова, которая была её единственным молчаливым слушателем.

— Крик-крик, — стрекотал сверчок.

На другой день будить никого не пришлось. Все проснулись сами: Дядюшка Дуб с утра пораньше затянул одну из своих арий. На сей раз это была ария Каварадосси из оперы Пуччини «То́ска»:

Свой лик меняет вечно
красота, словно море!..

И вскоре весь лес ожил и защебетал. Дядюшка Дуб объявил, что заметил на небе чрезвычайно редкие «зеркальные облака». Облака и впрямь были необычные. В них ударили молнии целых трёх бурь, которые в тот день разразились одновременно где-то очень далеко от Каталонии. И теперь в этих облаках отражались события, которым только ещё предстояло случиться.

— А что ты видел, Дядюшка Дуб? — спросили дети.

— Я видел, как Ванильная Девочка таскает Тау за уши. Причём сразу за оба уха.

— Раз оба уха, значит, две руки! — воскликнула Майя.

Это означало, что Ванильная Девочка получит назад свою съеденную руку: не может же она дёргать Тау за оба уха одной рукой!

Дядюшка Дуб попросил детей, чтобы они ненадолго оставили его одного. Он как следует поразмыслит и, может быть, придумает, как помочь Ванильной Девочке.

Дети позавтракали, поболтали о том о сём и в компании медведей прогулялись по окрестностям. Скучно им не было, наоборот, было весело, но всё-таки они с нетерпением ждали, когда же наконец Мальчик Йогурт познакомит их с Ванильной Девочкой…

И вот в обед Ванильная Девочка наконец пришла к ним в гости. От смущения она пряталась за спинами Мальчика Йогурта и мисс Дикинсон. Стояла, опустив глаза в пол и спрятав руку за спину. От стеснения у неё даже порозовели щёки.

Но тут все увидели, что в волосах у Майи запуталось много светлячков. Одного из них она спасла во время прогулки: летающий фонарик с размаху плюхнулся в ручей. Оказалось, что это не просто жучок, а Главный Светляк, самый старый и мудрый. И в знак признательности всё семейство крошечных насекомых (в общей сложности 333 букашки), страшно обрадованное счастливым избавлением своего патриарха, решило весь день сопровождать спасительницу, которую они приняли за добрую фею. Светлячки уселись на голову Майи и зажгли огоньки на брюшках: казалось, что волосы девочки украшает корона из крошечных мерцающих лампочек.

Голые плечи Тау облепили зелёные муравьи. Свою рубашку он отдал Петибертусу. Медвежонок очень гордился, что на нём настоящая рубаха, хотя сидела она криво, поскольку оказалась сильно мала. Дело было вот в чём: Петибертус полез в гнездо зелёных муравьёв, чтобы достать оттуда королевский нектар — особую жидкость, на вкус слаще мёда. Это муравьёв порядком разозлило, и они принялись пулять в неразумного медвежонка зелёными чернилами, которые летят на расстояние до трёх метров. Медвежонок, увидев, что он весь измазан чернилами, очень расстроился и отказался возвращаться домой, пока не отмоется дочиста. Но это оказалось не так просто. Выяснилось, что зелёные чернила можно отмыть только зелёным чаем! Пришлось Тау набросить на медвежонка собственную рубашку. Затем он помог муравьям поправить муравейник.

В благодарность за помощь муравьи решили его проводить. Двести пятьдесят муравьёв-солдат отправились вместе с Тау, усевшись ему на плечи. Они зорко следили за тем, чтобы ни один чужой зелёный муравей не плюнул в него своей краской, заметив перепачканную в драгоценном нектаре мордочку Петибертуса.

Словом, дети и Петибертус выглядели до того потешно, что Ванильная Девочка тут же позабыла про своё увечье и прижала ладошку единственной руки к губам, чтобы не расхохотаться. Она больше не стеснялась Тау и Майи.

Глядя на стоящих рядом Ванильную Девочку и Мальчика Йогурта, сразу становилось ясно, что сама природа создала их друг для друга — такие они были разные и в то же время такие похожие!

За обедом все говорили наперебой, каждый старался что-нибудь про себя рассказать. Но тут Дядюшка Дуб сделал знак замолчать: он хотел сам сообщить нечто важное.

Во-первых, Дядюшка Дуб поблагодарил собравшихся за храбрость и поздравил с тем, что их мечты сбылись. Это касалось всех: Мальчика Йогурта, Ванильной Девочки, Тау, Майи и даже Петибертуса. Не каждый понял, что имел в виду Дядюшка Дуб, но все обрадовались.

Во-вторых, он напомнил, что палитра жизни бесконечно богата красками и оттенками. Можно встретить (и он выразительно посмотрел на Мальчика Йогурта) Ванильную Девочку, а можно — Памариндо Ужасного. Каждую секунду нужно быть осторожным и внимательным.

Подобные советы часто дают люди и деревья, достигшие определённого возраста.

В-третьих, он всегда знал, как вылечить руку Ванильной Девочки. Потому что тысячелетние деревья знают уйму всего. Беда в том, что иногда требуется время, чтобы извлечь из памяти необходимое…

И тогда Дядюшка Дуб впервые упомянул о «живой руке». Это было изваяние, которое более трёх тысяч лет назад высек из мрамора греческий скульптор Пигмалион[17], в ту пору ещё двенадцатилетний подмастерье. Он его не придумал, а скопировал с руки своей сестры. В итоге мраморная рука получилась нежной, прекрасной и совершенной: абсолютно живой. Как-то раз Пигмалион не удержался и поцеловал мизинчик. И — о чудо! — пальцы шевельнулись и погладили его по щеке.

Живая, как любое творение — щегол, дятел или белка, — скульптура мечтала найти кого-нибудь без руки, чтобы подружиться и остаться вместе. Но в огромном мире не так просто найти человека подходящего роста и к тому же однорукого, вот почему бедная мраморная рука то и дело впадала в меланхолию. В такие дни она не двигалась, каменела и запросто могла сойти за поделку из папье-маше.

— А где она сейчас? — спросила Ванильная Девочка.

— Точно не знаю, — ответил Дядюшка Дуб четверть часа спустя. Когда беседуешь с деревом столь преклонного возраста, приходится мириться с тем, что время от времени возникает продолжительная пауза. — Но допускаю, — добавил он, — что Тау и Майя могут помочь. Ведь не случайно они появились здесь именно теперь, а не через пятьсот лет.

Слова Дядюшки Дуба не всегда было легко понять. Но сейчас Тау и Майе пришла в голову одна и та же мысль.

— Мраморная рука дедушки Друса! — хором воскликнули дети.

Заметив, что все смотрят на них с величайшим вниманием, они пояснили, что на чердаке среди множества других предметов дедушка хранит руку из белого мрамора. Она так мастерски сделана, что, кажется, того и гляди пошевелит пальцами.

Петибертус крепко спал. Он выловил все персики из компота, который мисс Дикинсон подала на десерт. Тут Мальчик Йогурт взял за руку Ванильную Девочку, они поцеловали Майю и Тау, обняли мисс Дикинсон и погладили медведя Умбертуса по пузу.

— Сегодня же сходим за ней, — пообещала Майя.

— Дядюшка Дуб, а что нужно сделать, чтобы нас никто не увидел? — спросил Тау. — Наверное, мама и папа уже вернулись. Они тут же отправят нас спать!

— К тому же мы так и не убрались в комнате, — вспомнила Майя.

— А ещё они спросят, сколько раз мы принимали душ…

— И мыли ли голову шампунем!

— А дедушка захочет, чтобы мы всё ему рассказали!

Тут Дядюшка Дуб затряс ветками и выдал один из своих загадочных ответов:

— Идите. Вселенная всё решит за вас. И помните: крошечный паучок не менее мудр, чем умная книга или бородатый философ.

В тот же вечер Тау и Майя отправились из леса домой. Их сопровождал медведь Умбертус. Ванильная Девочка и Мальчик Йогурт, сидя на ветке Дядюшки Дуба, смотрели вслед Тау и Майе. Девочка долго махала им на прощание своей единственной рукой.

Медведь быстро домчал их к дороге, откуда они когда-то начали своё путешествие. Дальше они отправились пешком. Шли осторожно, стараясь не наступить на змею Уробору, которая мирно спала, держа во рту собственный хвост, а также на змею Кассандру, которая, завидев их, пробормотала, будто бы себе под нос:

— Прощайте, ребятишки. Скоро вы будете там, откуда пришли, но уйдёте до того, как придёте.

Теперь дети понимали, почему никто не желал прислушиваться к её пророчествам.

Подойдя к скале, Тау и Майя положили руки на её поверхность и прошептали свои имена. Дверь в скале бесшумно открылась.

Они миновали туннель. В конце его медведь Умбертус остановился.

— Я подожду вас здесь. Надеюсь, вы вернётесь скоро и мне не придётся сидеть тут целую вечность. Но если вас не будет долго, я уйду.

Брат и сестра погрузились в размышления. Как им пробраться в дом, залезть на чердак, похитить руку и при этом остаться незамеченными?

Видимо, они прочитали за свою жизнь не так много книг, чтобы мгновенно решать любые задачи.

На каменной стене колодца росли мох и папоротник, а к ним прилепилась синяя паутина.

Тау кивнул на неё и забубнил, подражая Дядюшке Дубу:

— Крошечный паучок не менее мудр…

— …чем умная книга или бородатый философ, — откликнулся чей-то тонкий голосок. — Что правда, то правда! Слова не всегда точны, но эта фраза обозначает именно то, что должна!

Дети от страха ухватились друг за друга и вытаращили глаза: на паутине сидел человечек, чуть больше лесного ореха.

Они разговорились. Чтобы изложить суть их содержательной беседы, перво-наперво нужно сказать, что странный персонаж был не кто иной, как весьма редкий и до сих пор не открытый наукой паучок Кафка.

Такой паучок чаще всего похож на маленького человечка в белой рубашке и чёрном пиджаке. В холодные дни он надевает шерстяное пальто и шляпу. У него жёсткие чёрные волосы, длинное лицо, густые брови, карие глаза, тонкие губы, высокие скулы и острые уши. Если присмотреться, можно заметить, что лицом он очень напоминает одного известного чешского писателя — Франца Кафку[18]. Это одно из тех совпадений, которые делают наш мир таким неповторимо волшебным.



Иногда он пробуждается от долгого сна и обнаруживает, что снова принял облик паука — самого обыкновенного, восьминогого, средних размеров. И всё же бо́льшую часть времени он выглядит как описанный выше человечек. Перемена облика в паучью сторону случается всякий раз, когда он, постоянно подсматривая за жизнью людей, замечает несправедливость или глупость, в которых виновато людское несовершенство. И тогда паучок Кафка начинает сочинять истории.

— Истории? — хором воскликнули Тау и Майя.

Именно так: паучок Кафка сплетает свои истории из паутины, которую вывешивает на стенах, стволах деревьев, сухих ветках над обрывом, в расселинах скал. Эту прочную синюю паутину он вытягивает прямо из пальцев, а затем расчёсывает черепаховым гребнем, чтобы соткать из неё слова.

Разумеется, никаких мух он своей паутиной не ловит. Спустя несколько дней она разрушается сама собой.

— Но ведь тогда истории тоже исчезают, — возразила Майя.

— Кто знает, — отозвался паучок тоненьким голоском. — Быть может, их потом повторяет ветка или камень, на которых они были сотканы. А может, какой-нибудь грач, который успел прочитать одну из них на лету. И вообще, как долго живут истории? Много ли вы помните сказок, услышанных в детстве?

Дети задумались, а паучок Кафка выткал тем временем: «Дети задумались».

— Если ты столько всего знаешь, — прервал молчание Тау (и паучок мигом выткал: «Если ты столько всего знаешь, сказал мальчик»), — посоветуй, как нам незаметно войти в дом и выйти обратно.

«Как нам войти… и так далее», — написал паучок Кафка. А потом ответил (одновременно записывая свой ответ):

— Чтобы войти в замок, не имеет смысла думать о том, как войти в замок. Если вы очень хотите туда попасть, у вас ничего не выйдет. А если вам всё равно, то, наоборот, получится.

— Но для нас это важно! Мы как раз очень хотим туда попасть!

— В таком случае замок вас не пустит.

И поскольку паучок был полностью поглощён своими крошечными синими буквами (как раз в этот миг он написал «паучок Кафка был полностью поглощён своими крошечными синими буквами»), он замолчал. Дети ещё немного постояли рядом и ушли.

Посовещавшись, они пришли к выводу, что никаких других способов, кроме того, что предложил паучок, у них нет. Ну не пытаться же уговорить дедушку и родителей отпустить их в колодец хотя бы на полчасика! Если же паучок прав, они должны войти в дом смело и решительно, не боясь, что их заметят.

И всё-таки что означает это «всё равно»? Когда мама их ругала за то, что они подняли шум и разбудили дедушку или разбили стакан, она именно так говорила: «Вам всё равно». Но при чём тут замок?

В конце концов они решили вылезти из колодца и сделать вид, что играют, как будто один из них медведь Умбертус, а другой — медведь Марти.

Пусть все думают, что из колодца выскочили два медвежонка, решили они. И побежали к дому — прыгая, хрюкая и фыркая, гримасничая и хохоча над собственными ужимками. Как будто им в самом деле всё равно!

Несмотря на полнолуние и яркий свет звёзд, в доме было темно и тихо. Наверное, все уже спали. По крайней мере, дети преспокойно пробрались на чердак, никого не встретив.

Они зажгли свет и принялись шарить по полкам среди сабель и аркебуз, тысячи инструментов и двух тысяч минералов, а также трёх тысяч всяких других штуковин, которые хранились у дедушки Друса. Как ни странно, они ничего не уронили, не разбили и не сломали. Если бы дедушка их увидел, он бы ими гордился. Но где же рука?

Мраморная рука лежала на столе — казалось, дедушка только что вытер с неё пыль. Она как будто поджидала Майю и Тау.

До чего же она была изящной и хрупкой! А на ощупь — тёплой, будто и не из мрамора. Дети погладили её пальцы. В ответ рука вздрогнула. Или им это показалось?

И всё же они так обрадовались, что рука шевелится, что даже чмокнули её в палец.

Рядом с рукой обнаружилась синяя коробка: в ней Майя и Тау хранили косточки от лимончика, который каждый год созревал на лимонном дереве у них в саду. Как она здесь оказалась? Дети решили взять её с собой: рука отлично помещалась внутри коробки, и лимонные зёрнышки нисколько не мешали.

Положив руку в коробку, они побежали назад.

Из колодца показался медведь Умбертус. Он выглядел взволнованным, но, увидев детей, страшно обрадовался.

— Наконец-то! Мы опаздываем. Садитесь! — И он махнул головой, указывая себе на спину. — Прошло несколько недель!

Майя и Тау не поняли, что он имел в виду. Они крепко ухватились за медвежью шкуру. Весь обратный путь мраморная рука нетерпеливо билась в коробке. И это почему-то наполняло сердца Тау и Майи радостью.

XII. Слёзы. Эндимио. Петибертуса съели

— Птицы спят. Но можно поговорить и с камнями! Сгорите без огня… проиграете и победите… а заодно посадите дерево! — вещала Кассандра, змея-предсказательница, когда они проносились мимо.

Тау и Майя подумали, что надо бы на всякий случай прислушаться к её предсказаниям, но слова были такие мудрёные, что дети решили поразмыслить над ними позже.

Иногда сложные на первый взгляд вещи впоследствии оказываются очень простыми. Однако частенько бывает и наоборот.

Прибыв на место, дети мигом поняли, почему нервничал медведь Умбертус.

Если для Тау и Майи путешествие во внешний мир заняло около двадцати минут, в мире Дядюшки Дуба действительно прошло две недели.

Ванильная Девочка и Мальчик Йогурт так волновались, что похудели и уменьшились на десять дюймов. Всё это время они ничего не ели, не пили и не переставая плакали.

Мисс Дикинсон была бледнее, чем обычно, и беспрерывно строчила маленькие поэмы на листьях, кусочках сосновой коры и круглых речных камушках. У малыша Петибертуса без Тау и Майи четырежды случилось расстройство живота.

Когда дети постучались, Дядюшка Дуб крепко спал. А может, не спал, а погрузился в глубочайшее размышление, что, по сути, одно и то же.

Заслышав стук, Ванильная Девочка выглянула в окошко в виде сердца, проделанное в стволе Дядюшки Дуба. Тут рука в коробке задрожала и даже запрыгала от волнения. Она билась и металась как ненормальная. Несмотря на небольшой размер, она всё-таки была мраморной, поэтому в конце концов коробка, которую Тау держал, вырвалась у него из рук и открылась.

И прежде чем дети пришли в себя от неожиданности, рука, будто змея, проворно поползла вверх по дереву, цепляясь ноготками за кору. Она направлялась прямиком к Ванильной Девочке. Как будто всегда знала, для кого создана. Девочка, открыв рот от изумления, глядела, как, перебирая пятью пальцами, словно лапками, белая мраморная рука взбирается по стволу и приближается к окошку-сердечку. Поравнявшись с ним, рука бросилась к девочке, да с такой силой, что та опрокинулась на спину.

Всё ещё стоя рядом с Умбертусом, Тау и Майя — утомлённые долгой дорогой туда и обратно, к тому же страшно голодные — не дыша следили за всей этой сценой. Но вскоре в оконце-сердечке вновь показалось лицо Ванильной Девочки.

Она улыбнулась как ни в чём не бывало и приветственно помахала им обеими руками. Мраморная ручка сияла в мягком вечернем свете, как слёзка из горного хрусталя.

— Ура-а-а-а! — хором закричали все.

И тут послышался глубокий тяжёлый храп. Это храпел Дядюшка Дуб, потому что в глубине своих сердец (а у него их было несколько) он видел чудесные сны.

Праздник, в котором приняли участие сотни обитателей леса, продолжался до рассвета. К полуночи Ванильная Девочка так развеселилась, что несколько раз дёрнула Тау за уши. Всё случилось в точности, как предсказывал Дядюшка Дуб!

А потом словно заиграла скрипка, и глаза обитателей леса — большие и маленькие, мудрые и наивные — сами собой начали закрываться. Это Дядюшка Дуб напевал во сне.

Но, несмотря на усталость, спать Тау и Майе не хотелось. Они ещё долго прыгали и плясали — сначала с карликами Нюгру-Нюгру, а потом с медведями. А ещё они съели невиданное количество пирожных, мармелада и конфет (а также других сладостей) и всё никак не могли остановиться.

Но спать им не хотелось главным образом потому, что после приключения с мраморной рукой они всё время вспоминали Говорящее Бревно. Ведь они бросили его, вместо того чтобы взять с собой и доставить в самое сердце Дядюшки Дуба. А всё потому, что их напугала Дебора! Случалось, по ночам они просыпались в поту: им снилось, что за ними гонится прожорливая старуха.

Постепенно они успокоились, отправились к себе в комнату и уселись на полу у камина.

Петибертус, который улёгся у них в ногах и тут же уснул, внезапно заворочался и заворчал во сне. Какая-то чёрная птица уселась на окошко, а затем шумно захлопала крыльями и улетела. Когда небо уже начало светлеть, Тау и Майя наконец угомонились, легли в постель и решили чуточку вздремнуть.

Утром их разбудил голос Дядюшки Дуба, который довольно громко затянул:

Фигаро здесь, Фигаро там…

Майя и Тау, очень обрадованные, что дерево наконец-то пробудилось, спустились вниз — рассказать о своих приключениях.

Поскольку спали они не где-нибудь, а внутри его ствола, Дядюшка Дуб видел их сны и примерно представлял, как было дело. Только они начали рассказ, как он перебил их:

— Вот уже много дней я читаю ваши сновидения, Тау и Майя… Я знаю: вас мучает, что вы оставили одно дело незавершённым. Не могу сказать, правы вы или нет. По крайней мере, в нашем лесу никто не станет вас ругать за это. И всё же мне нравится, что вы не забываете про Говорящее Бревно и мечтаете побороть страх перед прожорливой Деборой. В любом случае только вы можете довести дело до конца. Отправляйтесь на поиски. Если вам суждено встретить старуху, вы её найдёте. Но лучше не делать этого в одиночку. Возьмите с собой Петибертуса. Он не только будет вас развлекать, но и поможет, если понадобится. А главное, как всякое маленькое существо, он вас чему-нибудь научит.

Дети послушались Дядюшку Дуба и отправились в путь. Стоило им отойти от дерева, как они оказались в дремучем лесу. С собой у них был небольшой рюкзак, посох и Петибертус. Из-за медвежонка они то и дело останавливались и сбивались с дороги, зато с ним было очень весело.

Прошло три дня. То тут, то там им попадались обгоревшие вишнёвые деревья, возле которых не осталось следов пепла. Или стая крикливых ворон. Нашли они два овечьих скелета и обломки птичьих гнёзд, увидели круглые проплешины посреди цветущего луга. Но старуху они не повстречали. Шло время, и дети начали беспокоиться, что рано или поздно им придётся вернуться ни с чем. Они волновались и из-за родителей — наверняка те уже дома и, конечно, того и гляди спросят дедушку, где же дети. Что он им ответит?

Тау и Майя начали терять надежду. Петибертус лизал им щёки, чтобы хоть как-то взбодрить. Они перешли ручей и промочили ноги, продрались сквозь почти непроходимую чащу, после чего в волосах у них запутались паутина и сухие листья.

Наконец они присели на большой плоский камень. Вокруг шумел прозрачный сосновый бор, покрывавший склоны гор. Стояла такая жара, что даже цикады умолкли. Фляжки опустели, следовало срочно найти воду; припасов тоже почти не осталось, а на душе было муторно. Мир казался враждебным, к тому же жарким, как печка, и полным тревог.

— Майя… — Голос Тау дрогнул. — Мы её не найдём.

— Тау, мне тоже так кажется.

Они посмотрели друг на друга. Глаза их блеснули. У каждого выкатилось по горючей слезе. Это были слёзы разочарования и усталости.

Даже Петибертус скуксился. В конце концов он зевнул и улёгся прямо на земле, прикрыв мордочку передними лапами: ему тоже больше не хотелось ни шутить, ни баловаться.

Ещё две слезинки упали на камень, на котором сидели дети. А потом ещё. И ещё. Постепенно накапала целая лужица. Дети не произносили ни слова: говорить было не о чем.

И тут камень под ними шевельнулся!

Дети аж подпрыгнули от неожиданности. Камень удлинялся, как будто потягиваясь после долгого сна.



— Ничего себе: раз — и проснулся, — тихо проговорил он.

Протянул над землёй руки, такие же длинные, как сам камень, выпрямил кряжистые ноги и расправил угловатое тело. Нос у него напоминал баклажан. Уши были как два кочанчика савойской капусты, рот как два ломтика продолговатой дыни, а глаза как два кокоса. Открывались они с большим трудом. В глазах виднелись зрачки, похожие на камешки или грецкие орехи.

Разговаривал он так медленно, что понять его было почти невозможно. Он не пытался встать на ноги: наверное, решил, что и так сойдёт.

— Какой сейчас век? — вот что он спросил первым делом.

Когда Майя и Тау ответили, что двадцать первый, Эндимио — а именно так звали человека-скалу — печально улыбнулся.

— Надо же, я спал всего семь веков. Для хорошего самочувствия надо хотя бы восемь. А лучше девять… Чувствую себя совершенно разбитым.

Эндимио поведал детям, что когда-то пас овец. Было это давно — больше пятидесяти веков, то есть пяти тысяч лет, назад. О людях он знал мало. День за днём проводил в полном одиночестве посреди леса, наблюдал за жизнью его обитателей и сочувствовал всем существам, какими бы мелкими и ничтожными они ни были. И вот в один прекрасный день влюбился во всё одновременно — в каждый камень, в каждую птичку, в каждый ручей и каждое дерево, в солнце и луну (в луну особенно), а заодно и в звёздную ночь.

Он засыпал лёжа на спине, обнимая взглядом небо. Лицо его делалось спокойным, как гладь лесного пруда. И вот как-то ночью луна догадалась о чувствах Эндимио и тоже его обняла.

— Я очень одинока и иногда слежу за тобой издалека. Проси у меня всё что хочешь, я исполню! — сказала она ему.

В ответ Эндимио признался, что хотел бы провести целую вечность, любуясь её несравненной красотой и заодно красотой неба, а ещё тысячами птиц и деревьев, всеми ветрами, жизнью самой планеты и того, что на ней.

В ответ луна лишь загадочно усмехнулась.

Тут Эндимио прилёг, потому что всё его тело внезапно отяжелело. Прилёг и затих. Шли годы. Он не ел и не пил ничего, кроме дождевой воды. Его не беспокоили ни дневная жара, ни ночная прохлада. Через несколько веков он окаменел. Но его каменный сон не был подобием смерти. Вовсе нет! Он был полон безмятежного созерцания.

Пока на него не упала слезинка Тау. А потом ещё одна. Это и оживило старого Эндимио.

— Я могу вам помочь, — сказал он детям. — Но поторопитесь. Я буду бодрствовать лишь до тех пор, пока ваши слёзы не высохнут.

— А если мы ещё наплачем? Нарочно? — спросил Тау.

— Такие слёзы не в счёт: они не от чистого сердца.

И тогда дети уже в который раз торопливо рассказали о старухе и Говорящем Бревне. А ещё о том, что никак не могут их отыскать и понятия не имеют, что с ними делать, когда найдут.

К тому времени голос Эндимио звучал чётко и ясно:

— Ищите говорящие камешки. Они вам помогут.

— А где они? Как их искать? Как они нам помогут? — Странные ответы Эндимио окончательно сбили детей с толку.

Каменный человек зевнул.

— Что-то мне снова спать хочется… Как помогут, говорите? Как-как, конечно же, проводят назад к Дядюшке Дубу. К Дядюшке Дубу, куда же ещё.

Он глубоко вздохнул, прилёг и задремал. Его руки и ноги застыли в оцепенении. Было понятно, что очень скоро лишайники, мхи, папоротники, пыль, комки земли и глины, принесённые грозами и ветрами, вновь надёжно его укроют.

Тау и Майя, ещё более печальные и растерянные, чем прежде, пустились в обратный путь. Верный Петибертус бежал за ними по пятам, то и дело останавливаясь и принюхиваясь. Казалось, каменный человек с хриплым голосом не произвёл на медвежонка впечатления. Зато как он испугался, когда ему на нос села голубая бабочка! Плюхнулся на задние лапы и захныкал, как маленький ребёнок.

Этот жизнерадостный пушистик скрашивал детям дорогу домой: с ним всегда было весело.

На другой день вдали, между огромными задумчивыми облаками, показалась крона Дядюшки Дуба. Дети пересекли русло высохшего ручья. Внезапно Тау споткнулся о круглый камень, напоминавший страусиное яйцо. Разозлившись, он схватил его и зашвырнул подальше.

— Трик-трак, — успел проговорить камень.

Шлёпнувшись на землю, он разлетелся на две половинки. Удивлённые Тау и Майя быстренько подобрали их и бросили снова.

— В добрый! Шлёп! — проговорила одна половинка.

— Путь! Шмяк! — проговорила другая.

Похоже, это и были говорящие камни! Когда такой камешек падал на землю, он что-нибудь говорил.

А если бросить сразу несколько, из слов получится предложение. Правда, в нём не всегда можно обнаружить смысл.

— Шмяк-шлёп-дорога-бац-бум-Дядюшка-шмяк-Дуб-шмяк-шлёп-бац-бум…

А потом:

— Кинуть-шмяк-шлёп-бац-рот-бум-шмяк-камень-бам-бум-старуха…

Или:

— Шмяк-шлёп-Дикинсон-бац-бум-пишет-шмяк-пятницы-бам-камень-шлёп-старуха-бац-бум-рот-шмяк…

Петибертус тоже захотел поучаствовать в развлечении: сунул камень в рот и выплюнул. Тот взлетел в воздух и, стукнув на обратном пути медвежонка по носу, шлёпнулся на землю.

— Шмяк-шлёп-бедный-бац-бум-Петибертус… шмяк-камень-шмяк-шлёп-больно-бац-бум-шмяк…

Похоже, все эти слова следовало записать и расшифровать. Но времени на раздумья не было. Дети набили полные рюкзаки говорящих камней и зашагали к Дядюшке Дубу.

Они догадывались, что, если бросить говорящие камни в рот старухи Деборы, что-нибудь да произойдёт. А мисс Дикинсон должна про это написать.

Их уже встречали. Мисс Дикинсон выбрала самый маленький камушек, потому что расцветкой он напоминал тигровую лилию, и направилась в свою комнату. Пока Тау и Майя рассказывали Ванильной Девочке и Мальчику Йогурту об Эндимио, Дядюшка Дуб и мисс Дикинсон о чём-то совещались.

— Ох уж этот старикашка Эндимио! — посмеивался старый дуб.

— Индейская трубка, индейская трубка, открой свой секрет, — напевала мисс Дикинсон странные слова.

Ты тоже никто? Или, может быть, нет?
Индейская трубка, поверь мне, поверь.
Ты тоже никто и нас двое теперь[19].

Вскоре она вернулась с чайником «Камелия Бонда». В другой руке сжимала говорящий камушек.

В этот миг на полянке появился ворон: каркнул, подлетел к Тау и попытался вырвать у него из рук камень.

Дальше всё стремительно завертелось.

Ворон наскакивал, Тау отбивался одной рукой, пряча за спину вторую, в которой сжимал булыжник.

— Выцарапай у него глаза! Выцарапай глаза! — послышался хриплый голос старухи Деборы. Она вынырнула из чащи, но никто не заметил, в какой момент.

— А ну-ка, Майя, — скомандовал Дядюшка Дуб, — несите ваши лимонные косточки!

Мальчик Йогурт и Майя помчались за синей коробкой.

В этот миг Ванильная Девочка залепила ворону такую оплеуху своей новенькой мраморной рукой (а мраморная рука, несмотря на всё своё изящество, не перестаёт быть каменной), что тот каркнул как резаный, отлетел к ближайшему дереву, да так и остался сидеть там со сломанным крылом. Глаза его сверкали от бессильной ярости.

— Осторожно! — закричал Мальчик Йогурт. — Она хочет напасть!

Старуха Дебора, не выпуская из рук Говорящее Бревно, наступала на детей. Но, заметив Дядюшку Дуба, рванула прочь, да так, что пятки засверкали.

Наброшенная на плечи чёрная мантия летела за ней по воздуху, словно крылья ворона. Казалось, старуха вот-вот взлетит!

Майя и Тау бросились за ней вдогонку. Шустрая старуха петляла, как змея, между колючими кустами ежевики. Но дети ориентировались в лесу как у себя дома!

Майя неслась сквозь лес, словно маленькая газель. Она догнала удирающую старуху и схватила её за плащ. Дебора резко остановилась и обернулась. Разинув огромный рот, она попыталась ухватить девочку за руку.

Тау бросился на помощь сестре. Он собирался пнуть старуху прямо по жёлтым зубам. Но пасть, распахнувшись ещё шире, проглотила сандалию Тау.

— Ай! — вскрикнул он.

Казалось, у старухи не две руки, а целых восемь. Чёрная мантия развевалась, как щупальца спрута, и будто подталкивала детей к открытому рту.

В это мгновение медвежонок Петибертус, издав боевой клич медведя Умбертуса, отважно прыгнул прямо на Дебору, изо всех сил боднув её. Раздался звонкий стук — голова Петибертуса была очень твёрдой. Майе и Тау удалось увернуться от жадных рук и ожившей чёрной накидки.

— Тау, бросай камни! Петибертус, беги!

Но разъярённая Дебора только шире разинула пасть. Раз — и медвежонок Петибертус исчез в ней целиком!

— Петибертус! — воскликнула Майя и зарыдала.

Щёки старухи раздулись, кадык заходил по шее вверх-вниз, и в следующий момент она растянула рот в довольной сытой улыбке как ни в чём не бывало!

— А ну-ка, детки, идите ко мне! — вкрадчиво проскрипела она, нацелив на них свой сломанный зуб. А потом ещё шире распахнула рот — теперь он был просто гигантским — и медленно двинулась на них.

Тут уж Майя и Тау не растерялись — принялись кидать в рот старухе говорящие камни. Круглые булыжники со стуком ударялись о жёлтые зубы.

Яростные вопли ведьмы заглушали лепетание камушков.

— А-а-а-а-а!

— Шлёп-ведьма-бац-быстрее-шмяк-бац-бум-скала-бамс-лимон!

Казалось, с каждым их словом Дебора становилась больше и больше. Она выронила Говорящее Бревно, которое всё это время сжимала в руках.

Майя выхватила у мисс Дикинсон пятнистый камушек и тоже швырнула его в старуху.

— Кар-р-р! — проскрипела Дебора. Колени у неё подогнулись. — Да сытая я, сытая, — уже спокойнее добавила она. — Теперь сытая!

— Зёрнышки лимона… — долетел до них голос Дядюшки Дуба.

Тау быстро достал зёрнышки из синей коробки, которую держала в руках Майя, бесстрашно приблизился к старухе и забросил их прямо ей в рот. Старуха потемнела и сморщилась.

Воспользовавшись её замешательством, Майя вытащила из-под ног старухи бревно. Огоньки на нём побледнели, но не погасли. К счастью, они не обожгли девочке руки.

Майя отскочила от Деборы. Проглотив семена, та как-то странно корчилась и гримасничала. Издалека до них донёсся рёв Умбертуса и Марти — медведи во весь опор мчались на подмогу.

— Петибертус! — ревели они на скаку.

XIII. Сюрприз, преподнесённый лимоном. Песня мира. Русалкин платок

Чёрная мантия соскользнула с плеч старухи и упала на траву. И тут случилось нечто неожиданное: из земли показались тонкие древесные побеги и обвили Дебору. Из ног старухи, которые внезапно слились, высунулись какие-то верёвки, похожие на корни: они вонзались в почву, как будто хотели пить и искали воду. Заскрипев и завизжав, ведьма начала врастать в землю, с каждой секундой теряя человеческий облик.

Её тело вытянулось, постройнело и стало походить на древесный ствол.

Голова и руки стремительно превращались в ветки, веточки и листья, блестевшие, будто покрытые лаком.

У всех на глазах ведьма обернулась лимонным деревом. Исчезла пасть, исчезли безумные глаза, равно как и все прочие черты её лица.

Умбертус и Марти молча смотрели на превращение. В глазах у них стояли крупные медвежьи слёзы. Тау и Майя, по-прежнему сжимавшие в руках Говорящее Бревно, тоже изумлённо молчали. Где-то внутри новенького дерева скрывалось то, что осталось от бедного Петибертуса.

Медведь Умбертус выпрямился во весь гигантский рост и обхватил дерево передними лапами, словно намереваясь выдернуть его из земли.

— Не смей! — крикнуло Говорящее Бревно. Его бледные огоньки стали красными и взмыли в воздух, так что Майя уронила его на землю. — Не трогай!

На верхней ветке лимонного дерева появился белый цветок. Он рос очень быстро, просто стремительно. Лепестки его были плотно сомкнуты. Но вот они раскрылись. Внутри показалась завязь, будущий плод — маленький, словно игрушечный.

Но плод тоже рос быстро. Из ярко-зелёного он сделался светло-зелёным, как грецкий орех, потом бледно-жёлтым, как самый настоящий лимон. Затем он стал похож на апельсин. Наконец он приобрёл густо-жёлтый оттенок, а потом созрел настолько, что чуть ли не покраснел. Его черешок уже с трудом удерживал такую тяжесть.

Наконец зрелый крупный плод упал с дерева. Медведь Умбертус поднял его и взвесил на лапе. Тяжёлый… Очень тяжёлый!

С превеликой осторожностью медведь положил лимон обратно на землю.

— Чего смотрите? — засмеялось Бревно. — Открывайте!

Тау и Майя надорвали мягкую кожуру плода. Затем уже смелее обхватили его пальцами и принялись чистить. Рыхлая шкурка снималась без труда.

Птицы умолкли, слышалось только равномерное стрекотание цикад.

— Смотрите! — воскликнул медведь Марти.

Из мякоти лимона показалась маленькая головка с зажмуренными глазами — это был медвежонок!



— Петибертус! — взревел медведь Умбертус и кинулся к нему.

Как же обрадовался медвежонок, когда снова увидел солнце! Он запрыгал, забегал, закружился от восторга. И уж как все принялись обниматься, целоваться, похлопывать друг друга по плечам, дёргать за уши!

А на дереве вырастали всё новые цветы, которые мгновенно превращались в лимоны. Созревшие плоды падали на землю, и из них появлялось всё, что старуха Дебора съела за свою жизнь. Чего тут только не было! Швейные машинки, зубные щётки, автомобильные покрышки, расчёски, будильники, купальники, пляжные шезлонги и зонтики… и даже небольшой дом! Нашлись там и зверюшки: родившись заново, они бегали и скакали, а некоторые летали или энергично закапывались в землю (например, личинки, черви и насекомые). Но были там и солнечные лучи, облака и тучи, небольшая буря, три радуги, мотоцикл, старые ржавые шпаги, веники и… дети. Дети разного цвета кожи и всех возрастов. Дядюшке Дубу пришлось собирать их вместе с помощью бесконечной колыбельной: детей предстояло вернуть родителям либо родственникам (если они были съедены много веков назад) или просто отправить в родные края.

Лимонное дерево продолжало плодоносить весь день и всю ночь, а потом ещё целый день до позднего вечера, и всё это время лесные жители приходили подивиться необычному зрелищу.

Вечером, когда, казалось бы, всё уже закончилось, на самую толстую ветку лимонного дерева сел ворон со сломанным крылом. Вид у него был потерянный.

— А, и ты здесь? — воскликнуло лимонное дерево. В его стволе открылся деревянный рот и проглотил птицу.

И тут же на кончике ветки распустился цветок. Из него появился маленький лимон, который мигом вырос и упал на землю… А из лимона выбрался ворон, совершенно здоровый и с целым крылом. Он осмотрелся, важно поклонился, словно благодаря присутствующих за участие в его непростой судьбе, и улетел навсегда.

С того дня лимонное дерево больше не показывало никаких чудес: оно стало самым обычным. Таким и должно быть всё в мире — самим собой.

Говорящее Бревно вернулось к Дядюшке Дубу. Пламя его сияло ярче, чем прежде: пурпуром, золотом, багрянцем, синевой. Дядюшка Дуб спрятал его в надёжное место: в одно из своих семи сердец.

Иногда казалось, что мудрое дерево светится, вокруг него разливается сияние, что оно стало ещё выше, хотя с научной точки зрения такое вряд ли возможно.

Дядюшка Дуб пропел все свои арии, ариетты и даже некоторые дуэты (потому что он умел петь на два голоса), а также целиком оперы Моцарта, Верди и Монтеверди, Бизе, Беллини, Доницетти и Пуччини, а заодно Вагнера, Шостаковича, Бриттена, Альбана Берга, песни Шуберта, Мануэля де Фальи, Момпоу, Монтсальватже — это лишь некоторые имена, остальных композиторов не станем перечислять, чтобы не утомлять читателя.

Дети, мисс Дикинсон, медведи, лесные звери — все уснули после двух часов непрерывного пения. Ни разу ещё жители окрестностей Сан-Льоренс и Серра д’Обак не спали так крепко.

Наступили прекраснейшие деньки — тёплые, но не жаркие, долгие, но не утомительные: они были наполнены радостью общения, совместными чаепитиями и бесконечными историями.

В один из таких дней Тау и Майя пришли к Дядюшке Дубу и сказали, что им пора возвращаться: их заждались дома. Но тысячелетнее дерево успокоило детей: там, во внешнем мире, времени прошло всего ничего и никто о них не беспокоится. А на прощание предложило совершить маленькое кругосветное путешествие. Как говорится, чтобы было потом что вспомнить (именно так и было сказано).

В тот же вечер Дядюшка Дуб призвал бурю Метеору и попросил её загородить луну на небе, а главное — себя самого. Никто не должен видеть, как гигантский дуб вытаскивает из земли корни и шествует по горам и равнинам — по всей стране, по всему континенту.

Тау и Майя могли бы показать на глобусе все моря и океаны, которые они пересекали по дну, рассматривая в окно-сердечко в стволе Дядюшки Дуба китов, акул, розовые льды гигантских подводных пещер, куда вмёрзли доисторические чудовища. Мимо их окошка проплывали животные из атласов и энциклопедий, а также рыбы, которые до сих пор не открыты; водоросли приветственно махали им зелёными стеблями; дети засматривались на затонувшие корабли, метеориты из других галактик, на которых можно было прочитать загадочные письмена; скелеты пиратов, погибших в бою с противником: подхваченные глубинными течениями, они всё ещё размахивали саблями, не в силах выйти из бессмысленной схватки… А потом увидели высокие горы, могучие ледники, великий штиль и великие бури, стра́ны не больше острова, где не было места для Дядюшки Дуба; услышали таинственные и прекрасные языки, на которых говорит не более полудюжины человек да несколько сотен говорящих животных; встретили памятники природы, выточенные водой и ветром прямо в скалах; муравейники, устроенные сложнее, чем современные города, и муравьёв размером с поросёнка; музыкантов, которые играли в пустыне, где их никто не слышал; всевозможных ремесленников, художников, мудрецов и счастливчиков — людей и других творений, разбросанных по всему миру; а заодно племена, народы, природные катастрофы, а также таинственные атмосферные свечения, которые можно видеть изредка в полночь… Все явления и создания, порождённые Вселенной в минуты, когда она скучала или просто желала сотворить что-нибудь новенькое — на Земле или в каком-нибудь далёком уголке галактики (а может, и там, куда не проникает даже наше воображение: например, во сне). Как песня, которая звучит сама для себя.



Путешествие подходило к концу, когда Дядюшке Дубу пришло в голову, что дети непременно должны увидеть чудесный город Стамбул. Сам Дуб остался в море, а Тау и Майя сошли на берег в сопровождении Мальчика Йогурта, Ванильной Девочки (обоих пришлось плотно укутать в турецкие покрывала и шарфы) и мисс Дикинсон.

Откуда-то потянуло острыми, пряными, сладкими и терпкими ароматами специй. Они пошли на запах и оказались на восточном базаре. Чего там только не было! Украшения, еда, ковры — всё что душе угодно!

Мисс Дикинсон купила себе двадцать три сорта чая, которые прежде ни разу не пробовала.

Они погуляли по городу, осмотрели достопримечательности. Встретили старичка: тот сидел у входа в бедный, обшарпанный трактир и на дикой смеси итальянского, греческого, каталанского, испанского, португальского и турецкого рассказывал историю, но его почти никто не слушал. Кроме какого-то оборванного мальчишки да пожилого торговца, который задумчиво молчал, равнодушно переводя взгляд с чашки кофе на голодного кота.

Этот печальный старик возле трактира когда-то был рыбаком. Его щёку украшал шрам, его руки и ноги ещё сохранили былую силу, на голове у него была видавшая виды шляпа, а на шее — потрёпанный шёлковый шарф некогда розового цвета.

Человек рассказывал, что уже давным-давно не выходит в море. А всё потому, что однажды совершил страшную ошибку!

В юности ему частенько приходилось рыбачить в одиночку. Когда на берегу одолевали заботы и тоска, он уходил в море и там заново учился радоваться жизни.

И вот как-то раз в его сети попалась русалка. Никогда прежде не видел он таких голубых глаз с перламутровыми искорками. В первый миг он даже подумал, что выловил рыбу-меч!

Они долго смотрели друг на друга. И без слов было ясно: это любовь. Русалка очнулась первой. Она сняла с себя розовый платок, который носила на шее. Острыми коготками разорвала его на две части и одну половинку повязала рыбаку на шею вместо медальона, а другую — себе. Стоит ему опустить платок в морскую воду, как она приплывёт и они встретятся.

Старый рыбак снял с шеи платок и протянул детям. Платок был потрёпанным и грязным, но всё равно было видно, что соткан он из тончайшего шёлка.

Шло время. Молодой дуралей так радовался избавлению от одиночества, что принялся всем встречным и поперечным разбалтывать про свою любовь с русалкой. После той встречи он осмелел и чувствовал себя неуязвимым. Вот и пустился во все тяжкие. Как-то раз он всё проиграл в карты. Даже свою лодку! А чтобы отыграться, поставил на кон последнее, что у него было. И тогда сицилийский моряк, известный карточный шулер, выиграл у него кинжал, снасти и платок. А вместе с платком — счастье.

Рыбак отчаялся. Он плакал много дней подряд. Он раскаялся в своей неправедной жизни, ему хотелось умереть. Какой-то сириец подобрал его и взял из жалости к себе на корабль. Этот сирийский моряк обожал всякие необычные истории. Он поверил рыбаку и решил помочь ему получить платок обратно.

Они отправились по следам того сицилийского матроса. Сперва в Грецию, затем в Далмацию[20]. Судьба забросила их с сирийцем даже на Канарские острова! Затем в Италию и, наконец, на Сицилию.

Когда они отыскали сицилийца, тот расхохотался. Надо же, столько гоняться по свету за каким-то платком! А никакого платка у него давно нет: в первом же порту он обменял его на бутылку дешёвого рома. «Дьявольская тряпка, — внезапно помрачнел сицилиец. — Похоже, кто-то её заколдовал!» Оказывается, как-то раз в жаркий полдень он окунул платок в воду, чтобы затем повязать на голову и охладиться. Как вдруг из воды протянулись к нему две руки, вцепились и потащили в море. «Похоже, это была одна из подводных сирен, которые охотятся на моряков. Про это ходит много историй», — рассказывал сицилиец. Он успел ударить кинжалом (его он тоже выиграл в карты) схватившую его руку и видел, как из раны хлынула кровь. А потом при первом же удобном случае отделался от платка. «Заколдованный или проклятый, — повторял он. — Одним словом — дьявольская тряпка!»

Вне себя от горя, рыбак решил посвятить остаток жизни поискам платка. Иногда он вроде бы нападал на след, но затем снова его терял. Пару раз ему доводилось слышать истории, похожие на ту, что рассказал сицилиец. Кто-то случайно опускал платок в море, и тотчас из воды появлялись две руки. Владельцу платка казалось, что его хотят задушить, и он как мог отбивался — ножом, палкой, а то и просто кулаками.

И вот через тринадцать лет рыбак наконец нашёл свой платок. Он обнаружился в лавке, где распродавали предметы, найденные после кораблекрушения. Ему пришлось полгода проработать в лавке бесплатно, чтобы рассчитаться за него: почуяв жгучий интерес покупателя к странной вещице, хозяин запросил за неё баснословную сумму. А у рыбака всего-то и были одежда, что на нём, да огромное желание наконец-то выспаться и наесться вдоволь. Он давно уже лишился и родины, и дома. Он не помнил, какой у него родной язык. Не помнил даже имени своей матери.

И вот однажды он получил то, о чём так страстно мечтал. Он прорыдал всю ночь. А на рассвете помчался к морю. Но никто не появился из воды. Если однажды предал русалку, не жди от неё потом вечной верности.

Человек умолк. Больше рассказывать было нечего. Он снял шляпу и вытер пот, заливавший ему лоб и глаза.

Майя и Тау переглянулись. А что, если это та самая история, которую им рассказывал дедушка Друс? Он ещё говорил, что как-то раз нашёл русалку в бухте неподалёку от Бланеса.

Эту историю они вкратце пересказали мисс Дикинсон. Ванильная Девочка поцеловала всех по очереди, и лицо у неё покрылось мороженым: слушая о несчастной любви, она всегда плакала. Мисс Дикинсон принялась уговаривать рыбака отправиться с ними. Она пообещала, что он увидит много интересного, к тому же путешествие успокоит его, даже если он не найдёт свою русалку.

Рыбак колебался: он не знал, что делать. Внезапно ему стало страшно. Вся его жизнь показалась ему случайно подслушанной чужой историей.

— Иногда я и сам не уверен, было ли всё так, как я рассказываю, — признался он на своём странном наречии, собранном из обрывков разных языков. — А что, если всё это мне привиделось? А я взял да и поверил, что это случилось на самом деле?

Но мисс Дикинсон оказалась не из тех, кто легко отступает: иной раз она бывала упряма как осёл. Она так настаивала, так усердно потчевала старого рыбака чаем «Камелия Бонда», что тот наконец согласился.

Все были очень взволнованны.

А Дядюшка Дуб под водой запел.

Он пересёк Средиземное море, отталкиваясь от дна длинными извивающимися корнями, подобно гигантскому спруту. Никогда ещё он столь быстро не бегал! Он мчался так, что один из фарфоровых сервизов мисс Дикинсон упал с полки и разбился вдребезги.

Поскольку Дядюшка Дуб говорил на всех существующих языках и мог свободно объясниться как с любым рыбаком, так и с крохотным анчоусом, он без труда выяснил, как добраться до Бланеса, и вскоре нашёл русалку. Вот уже пятьдесят лет она жила в глубокой печали, руки её были исколоты кинжалами, которыми отбивались от неё моряки, пока она искала среди них своего единственного. Русалка ютилась в маленькой бухте среди камней, морской пены и одиноких закатов.

Дядюшка Дуб доставил рыбака к русалке и сделал так, чтобы они сумели поговорить. Самое удивительное — русалка, в отличие от рыбака, совсем не состарилась!

Вначале между ними повисла тишина, глубокая, как ночное море.

Затем старик снял с шеи платок и протянул русалке.

А она развязала свою половинку, такую же новую и красивую, как в далёкий день их встречи, и протянула ему в ответ.

Шёлковый платок трепетал, как рябь на поверхности моря ранним утром.

А потом они взялись за руки. Русалка прошептала что-то рыбаку на ухо. Тот улыбнулся и кивнул.

Он попрощался со своими спутниками, молча заглянув каждому в глаза. Повернувшись к русалке, снова взял её за руку, чтобы отправиться с ней в глубь моря. Пена сомкнулась у них над головами, как кружевная свадебная фата.

Ванильная Девочка так горько рыдала, обхватив руками Мальчика Йогурта, что казалось, на этот раз она точно растает.

А Тау и Майя засыпали Дядюшку Дуба вопросами. Они не захлебнутся? Что с ними будет дальше? Где они станут жить?

Старый дуб лишь просил их не расстраиваться, потому что всё будет хорошо. У этой истории счастливый конец. А детям настало время возвращаться домой.

Потом запел:

Я верю, что ещё услышу…

Это была ария Надира из оперы Бизе «Ловцы жемчуга».

XIV. Новые знакомые. Старые знакомые

На прощание Дядюшка Дуб решил рассказать Тау и Майе о некоторых весьма любопытных обитателях леса, а заодно кое с кем познакомить.

Перечислить всех поимённо невозможно. Да и не нужно, потому что кое-кто появится в этой истории чуть позже и не стоит опережать события.

Можно ли, например, вкратце рассказать историю храброго охотника на драконов по имени Ахаб с его механической рукой и драконом Ху Луном — быстрым как молния? Настолько быстрым, что летать на нём способен только Ахаб!

А про Пузатого Ксима — гнома, который легко съест всё что угодно? Или про Картофельного Ксама с мешком, откуда появляются лакомства, которые только можно себе вообразить, причём в любом, даже самом невероятном количестве? Про лунного мальчика Селено, про маленького Кванца, про крошку Гильгамеша, ребёнка-мудреца, про Тётушку Осину и Поющие Сосны, про Загадочницу и великого Ху Цзе Чу, про маленькую птицу Феникс, которая не просто так бросается в огонь, — только там она излечивается от ран, какими бы смертельными они ни были. А ещё про Крошку Фею, Петипо, зловещих стражей и Микоу, червяка Эстентора, лунных мастеров, неразлучных Логоса и Силео, Бладука, гномика Панеро, маленького Жоана Креу, универсальную машину доктора Смоленски, пирата Горго, медвежий оркестр…

А ещё Дядюшка Дуб научил детей, как превращаться в кусты ежевики, клевер или ромашку. Между прочим, знания эти настолько необходимы в жизни, что пора бы преподавать их в школе вместе с наукой о том, как становиться деревом или камнем. Секрет заключается в умении концентрироваться: стоит на миг хорошенько сосредоточить внимание — и вот уже все тебя принимают за нужное растение, животное или предмет. И если кто-то в этот момент проходит мимо, он не догадается, что перед ним вовсе не сорный куст или коряга, а двое детей.

Прощание не было ни тяжёлым, ни печальным (только Ванильная Девочка всё время плакала): Майя и Тау знали, что в любой момент они могут вернуться.

Все обнялись, а Дядюшка Дуб на прощание спел. А потом прошептал на ухо Тау и Майе (каждому по отдельности) своё настоящее имя. Каждый слышал это имя по-разному, поэтому сообщалось оно непременно один на один.

Мисс Дикинсон подарила им по мешочку с чаем «Камелия Бонда» и открытки, на которых она красивым и аккуратным почерком написала свои лучшие стихи. Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка поцеловали детей в щёку и каждому подарили на память пёрышко птицы Феникс. А Петибертус попросил взять его с собой.

Дядюшка Дуб и медведь Умбертус были не против, но выдали медвежонку длиннющий список указаний, как вести себя в гостях. Петибертус пообещал исполнять их беспрекословно.

— До свидания, Дядюшка Дуб!

— Прощайте, дети! До скорого свидания…

Провожали детей медведь Умбертус и медведь Марти. На этот раз все отчётливо услышали, что бормотала змея Кассандра, когда они проходили мимо:

— Мы увидимся раньше, чем вы думаете, дети…

Медведь Умбертус сообщил, что вызвать его очень просто: достаточно бросить в колодец четыре камешка или зажечь свечу на подоконнике, если дело происходит ночью.

То один, то другой обитатель леса подходил попрощаться, но дети уже никого не боялись, даже самых диковинных существ или привидений. Некоторые обнимали их так крепко, что ребята ойкали.

Оказавшись внутри колодца, они заметили, что луны в небе уже нет. Рассветало. Майя и Тау забеспокоились. Сколько времени провели они вдали от дома? А что, если родители волнуются? И дедушка?

Двор был точно таким, каким они запомнили его много недель назад. Закрывая скрипучую дверцу колодца, они услышали рёв медведя Умбертуса:

— Потише, Майя.

Их встречали огоньки свечей в чердачном окне.

— Смотри-ка, дедушка уже встал! — воскликнул Тау. — Он никогда так рано не просыпается!

Дети побежали к дому.

Поднявшись на чердак, они увидели, что дедушка записывает что-то гусиным пером в большую зелёную тетрадь.



— Дедушка, дедушка! — И дети бросились в его объятия.

Одна из свечей упала на пол и погасла. Дедушка Друс крепко обнял Тау и Майю. Он был очень доволен и явно гордился своими внуками.

— Дедушка, ты волновался? — спросила Майя.

— Ты боялся за нас? Напрасно, потому что…

— Тс-с-с… — перебил их дедушка. — Тише, тише… Нет, я нисколечко не волновался. И не боялся.

Дети ничего не понимали. Дедушка преспокойно задул свечи одну за другой.

— Я же вас очень хорошо знаю, ребята. И знаком с Дядюшкой Дубом. Я был уверен, что ещё до рассвета вы окажетесь дома.

— Да, но прошло столько дней… — возразила Майя.

Дети и взрослые часто не понимают друг друга, когда речь заходит о времени. Но внезапно все смолкли: на чердак вкатился меховой шар и, как маленький ураган, опрокинул стопку книг и египетскую кофеварку, а задней лапой наступил на последнюю горящую свечку.

— Петибертус! — воскликнул дедушка Друс.

И тут же упал в кресло, потому что медвежонок бросился ему на грудь и принялся облизывать бороду, нос, глаза.

Когда он немного успокоился, дедушка снова обратился к Тау и Майе:

— Я переживал только об одном — подойдёт ли мраморная рука Ванильной Девочке. Как всё прошло?

— Отлично! У неё теперь две руки!

Дедушка с облегчением вздохнул.

Они говорили, говорили и всё никак не могли наговориться. Спать детям не хотелось, а хотелось, наоборот, рассказывать и рассказывать. Дедушке было интересно абсолютно всё! Например, он даже вообразить не мог, чем закончилась история русалки и рыбака.

Все знают, что дедушки и внуки больше всего на свете любят говорить и слушать, а потому не будем им мешать. Пусть себе беседуют, пока Петибертус спит у них в ногах, обхватив передними лапами баночку мёда.

Интересно было бы узнать, удалось ли Мальчику Йогурту разыскать своего отца. Думаем, рано или поздно они наконец встретятся. Да и наша история не закончилась: она продолжится в следующих книгах. Не может же Вселенная уместиться в одной-единственной! А что, если Вселенная и есть книга? Книга, которая читает саму себя…

Интермедия. Почему поёт Дядюшка Дуб

I. Винченца и Винченцо. Два голоса, одна любовь, тридцать огров и тот, кто ненавидит

И всё же как могло случиться, что гигантский дуб мало того что разговаривал и разгуливал по свету, но ещё и исполнял оперные арии? При этом обладал отличным слухом, а петь умел сразу на два голоса!

Вот что дедушка Друс рассказал об этом внукам — не просто слушателям, а действующим лицам в нашей истории.

Итак, когда-то давным-давно жили на свете двое: оперные певцы, муж и жена, безумно любившие друг друга. Жили они во Флоренции, были молоды, и звали их Винченца и Винченцо.

Они и поодиночке неплохо пели. Да что уж там говорить, голоса у них были ангельские! Стоило же им запеть дуэтом, получалось так прекрасно, что люди шептались: дело нечисто, тут явно не обошлось без колдовства.

Стихал гулявший по городу ветер, застывали плывущие по небу облака — казалось, даже они наслаждаются пением. И не только облака: на площадь перед театром, где певцы исполняли свои арии, сбегались все бездомные собаки и кошки — им тоже хотелось послушать дуэт знаменитых Винченцо и Винченцы.

Никакое это было не колдовство: просто эти двое любили. Они смотрели друг другу в глаза и верили, что нет на свете ничего чудеснее, чем петь на два голоса. Если они исполняли лирическую песню, публика задумчиво вздыхала. Когда выбирали что-нибудь повеселее, люди смеялись. При печальной или трагичной песне все глаза, рукава, платки и башмаки зрителей намокали от слёз.

Если какой-нибудь недотёпа случайно чихал, когда Винченцо и Винченца пели, остальные слушатели принимались шипеть: «Чщ-щ-щ-щ!» и «Тс-с-с-с-с!» — а то и вовсе выводили бедолагу из театра. Разумеется, в почтительном молчании.

Случалось, их просили убаюкать детей, которым не спалось. По какой причине? Да по какой угодно: может, ребёнку перед сном рассказали страшную сказку, а может, разболелся животик. Так или иначе, пение Винченцо и Винченцы быстро успокаивало малыша, и тот засыпал безмятежно, как вода в вечернем пруду. Они пели ему что-нибудь из Моцарта или Беллини… Частенько вместе с ребёнком засыпали родители, а заодно и прочие домочадцы.

Приглашали их и к тяжелобольным. Пение успокаивало любую, даже самую острую, боль и облегчало предчувствие смерти.

Они были счастливы. Они любили друг друга. Они обожали петь. Чего же ещё желать?

Новая радость явилась к ним сама. Радостью этой был ребёнок, мальчик или девочка, которого ждала Винченца. А злой рок явился в их дом под именем кардинала Рокалио.

Рокалио был влиятельным человеком. Нос его напоминал клюв, а лицо выглядело измождённым от постоянно терзавшего его голода. Блюда, которые ему подавали, были изысканны и обильны, но голод не был связан ни с едой, ни с питьём. Рокалио жаждал господства. С каждым вздохом он стремился получить больше и больше власти. Любой: над людьми, предметами, явлениями.

Всякое его приказание исполнялось тотчас же. Сам герцог Флорентийский слушался и повиновался ему. Так, однажды Рокалио взбрело в голову завести собственную армию. Она получила имя «Тридцать огров Рокалио». Конечно, ограми солдаты его не были — по крайней мере, некоторые. Но все как один оказались дикими, грязными, шумными и свирепыми, к тому же огромного роста. Всё это льстило Рокалио, который отлично знал: страх — главное условие власти. «Боятся — значит уважают», — не раз повторял он, посмеиваясь.

Слухи о Винченцо и Винченце дошли до Рокалио. Неизвестно почему он воспылал к ним отчаянной ненавистью. Подобное случается и в природе: одни животные рождаются, чтобы охотиться, и думают только о том, чтобы догонять, хватать и терзать других. Дело в том, что кардинал был человеком крошечного роста, его писклявый голосок напоминал звук тростниковой флейты, а лицо казалось серым и невыразительным. Сам он петь не умел и терпеть не мог, когда поют другие. Искусство, существующее исключительно для того, чтобы дарить радость, с раннего детства вызывало в нём отвращение. Танец казался ему кривлянием, музыка — бессмысленным сотрясанием воздуха, от живописи его тошнило, литературу он воспринимал как пустую трату времени, не имеющую ни малейшего отношения к реальной жизни. Единственным доступным его пониманию видом деятельности были приказы, которые безоговорочно выполнялись, и подчинение других людей своей воле.

В тот день, когда Винченца сказала Винченцо, что беременна, один из огров как раз вышел из кардинальского дворца. У него было с собой письмо, адресованное молодым супругам.

Открыв дверь и увидев перед собой кардинальского огра, Винченца онемела от ужаса. Маленький чайник — в полдень она обычно заваривала травяной чай — выпал у неё из рук и с грохотом покатился по полу. Огр заговорил. Его манера произносить слова больше смахивала на собачий лай, чем на человеческую речь.

— Письмо… от кардинала! У-у-у… Рокалио! Слушать сюда! Слушаться кардинала Рокалио!

Внезапно он осклабился. Ему понравилось лицо Винченцы, особенно ужас, отразившийся в её глазах. Он перешагнул порог и оказался в маленькой прихожей.



— Винченцо! — позвала на помощь женщина.

Муж тут же явился на её зов из дальних покоев дома.

В письме же было вот что:

«По приказу Его Святейшества кардинала Рокалио:

Петь как ангелы имеют право только ангелы.

Из надёжных источников Моему Святейшеству стало известно, что колдуны Винченцо и Винченца используют запрещённые заклинания, чтобы подражать самому чарующему пению, какое только можно вообразить, а именно пению небесных созданий. Приговариваю упомянутых колдунов Винченцо и Винченцу к изгнанию из нашего почтенного города Флоренции.

Они обязаны покинуть город сегодня не позднее полуночи, ни с кем не прощаясь и в глубочайшей тайне. Если ослушаются приказа, попытаются связаться с кем-либо из родственников, знакомых или поклонников либо если их кто-то увидит, приказываю моей личной гвардии задержать их вместе с лицом, осмелившимся с ними заговорить, и заточить в самую тёмную камеру моих подземелий.

Нет музыки слаще, чем молчание закрытого рта.

Воистину милость Моего Святейшества не знает границ. Преступникам всего лишь надлежит покинуть город, я не повелеваю ни упрятать их в тюрьму, ни сжечь на костре, ни четвертовать, как обычно поступают с колдунами и ведьмами, поскольку убеждён, что всепрощение — это добродетель, которую надлежит практиковать ежедневно.

Ступайте же на все четыре стороны. И чтобы я вас никогда больше не видел, дети дьявола, лжи и зла.

Будьте вы прокляты до скончания веков».

Никаких других объяснений в письме не было.

— За что? За что? — спрашивали друг друга Винченцо и Винченца. — Неужели мы не имеем права даже попрощаться с родными?

Но на город уже опускалась ночь. Близился час изгнания.

Взошёл месяц и спрятался за облаками.

Довольный кардинал Рокалио потирал руки. Как удачно он всё придумал: взять и выкинуть из города ненавистных Винченцо и Винченцу, запретить попрощаться с друзьями и в последний раз повидать тринадцать кузенов и кузин, живших во Флоренции… Не это ли истинный шедевр властолюбия и злорадства! Два огра из личной гвардии кардинала караулили возле дома, где жили певцы, чтобы выставить их вон из города, прежде чем рассветёт.

Винченца рыдала, любуясь в последний раз розовой геранью, которая цвела на окне её крошечной кухни. Винченцо торопливо упаковывал ноты, портреты родителей, флейту Винченцы, свою скрипку, немного хлеба и сыра в дорогу, два шерстяных шарфа, чтобы укутывать шею в холодную зиму: как известно, горло — самое уязвимое место певцов.

— Там, перед крыльцом, нас ждут два огра, — всхлипнула Винченца.

— Как больно уходить не попрощавшись! — воскликнул Винченцо.

И тут произошло одно из тех незначительных на первый взгляд событий, которые способны изменить судьбу человека — или даже многих людей.

Винченцо и Винченца прилегли отдохнуть перед дальней дорогой. Они лежали прямо напротив открытого окна. На подоконник сел соловей и принялся чистить пёрышки. Потом он заметил Винченцо и Винченцу, вытянул шейку и запел нежным, чистым голоском.

Супруги слушали его, забыв обо всём. Даже месяц, воровато выглядывая из-за туч, казалось, светил ярче.

— Надо же, — прошептал Винченцо. — Эта птичка не испугалась и прилетела с нами проститься.

Винченца взглянула на мужа. Глаза её вспыхнули.

— Я придумала, любовь моя! — воскликнула она. — Я знаю, как мы попрощаемся с родственниками, друзьями, Флоренцией, где прожили всю жизнь! Весь город узнает, что сделал кардинал Рокалио.

— И как же, радость моя? По-моему, ты переживаешь даже больше, чем я.

— Нам нужно спеть! Это всё, что мы умеем. Давай споём что-нибудь прямо сейчас!

Винченцо закрыл глаза и кивнул:

— Бежим, скорее! У меня есть идея!

Они взвалили на плечи дорожные сумки и неслышно покинули дом через заднюю дверь. В это время огры спорили у парадного входа: один утверждал, что птица, которая только что пела, была на самом деле прудовой квакшей, другой — что это была девушка.

Охваченные страхом, Винченцо и Винченца петляли по лабиринту флорентийских улочек и наконец поднялись на площадь Микеланджело, откуда открывался вид на весь город — сады, дворцы, старый мост через реку Арно, домишки, где жили их друзья.

Месяц сверкал в небе, как серебряный меч. Но звёзды уже кое-где побледнели: ночь шла на убыль. Винченцо и Винченца любовались городом, взявшись за руки.

Винченца поглубже вдохнула ночной воздух — и запела:

Прощай, прощай, Флоренция,
любимая моя,
дома, мосты и площади,
родные и друзья…

Эту песню подхватил и Винченцо:

Прощайте, наши дорогие,
вас будем помнить мы всегда,
нас злая воля вынуждает
покинуть милые места…

Их голос, чистый и сильный, разносился по всему городу — словно туман стелился по переулкам, улицам и площадям.



Случилось так, что на берегу Арно прилёг в ту ночь вздремнуть ветер по имени Филеоли. Это был нежный и тёплый ветерок, вечерний бриз, который любил забраться потихоньку в дом, заслышав музыку.

Он прилетал во Флоренцию специально, чтобы насладиться голосами Винченцо и Винченцы. «Ничего себе, — подумал он, — что я слышу? Почему они так печальны?»

И тут он сделал то, чего не делал никогда прежде. Он встрепенулся и принюхался, как верный пёс, а потом полетел на поиски Винченцо и Винченцы. Он нашёл их довольно быстро, а найдя, нежно обнял. Потом подхватил их печальную песню и понёс по всему городу, из дома в дом.

Усиленная дуновением Филеоли песня зазвучала с такой силой, что разбудила весь город. Окна распахивались, а сонные жители спрашивали друг друга, что случилось, почему голоса их любимых Винченцо и Винченцы слышны в столь неурочное время. Неудивительно: их знал весь город!

Рокалио Тёмный нас прогнал
и сердце нам разбил.
С друзьями не дал нам проститься
и петь нам запретил.

Звучали голоса Винченцо и Винченцы… Казалось, им подпевают заросли жасмина, спаржа на грядках, вереск на клумбах. Их пение залетало в печные трубы и проникало в сны тех, кто ещё спал. На глаза встревоженных флорентийцев наворачивались слёзы. Ветер Филеоли, тоже тронутый до глубины души, звучал всё громче. Сами собой в такт музыке зазвонили колокола церквей и соборов, собаки не лаяли, кошки не мяукали, сверчки не стрекотали — всё замерло, слушая скорбную прощальную песню.

Лишь одно сердце не трепетало от сострадания в этот печальный час — сердце Рокалио. Стоило ему высунуть голову в окно, и какие-то горожане, которые как раз разыскивали Винченцо и Винченцу, закричали:

— Эй, Рокалио, пёсья башка! Мы любим Винченцо и Винченцу!

Вне себя от ярости, Рокалио призвал к себе Красса, начальника огров.

— У-у-у… — отозвался Красс. — У-у-у, ваше преосвященство, у-у-у!

— Немедленно собирай огров, и пусть приведут сюда этих мерзавцев.

— У-у-у, — задумался Красс. — Живыми? А то Красс! Красс ух как может! У-у-у, у-у-у…

— Мне всё равно! Притащи их мёртвыми, если по-другому не получится! Демона надо изгнать из Флоренции немедленно!

— У-у-у-у… хорошо! Развлечься… У-у-у-у. Чтобы приятно… Очень люблю! Поймать, у-у-у-у… схватить… убить!

И добавил:

— Головотяпы… Головотяпы! — Он и сам не понимал, какую чушь несёт.

Вскоре леденящие душу крики огров разнеслись по всей Флоренции. Заслышав их, люди закрывали двери и ставни. Но кое-кто посмелее побежал к Винченцо и Винченце, которые всё ещё пели, чтобы предупредить об опасности.

— Сюда идут огры! — зашептали смельчаки. — Их жуткие вопли слышны по всему городу!

— Теперь нам точно пора бежать, — сказал Винченцо.

— Да, любовь моя, — отозвалась Винченца. Она положила руку на живот и подумала, как хорошо, что дремлющий внутри ребёнок не ведает ни разочарований мира, ни его скорбей.

Скрытые облаком пыли, которое ветерок Филеоли поднял у них за спиной, молодые супруги вышли на широкую дорогу, уводившую прочь из города, а потом свернули на каменистую тропинку, которая вела в горы.

Тёмные горы будто бы радовались их появлению. Солнце взошло, листочки деревьев трепетали, птицы пели.

Они не знали, что на поляне посреди леса их поджидал диковинный исполин, который появился в тех краях несколько дней назад. Выше горных вершин, самый сильный и мудрый, разменявший не одну тысячу лет, старый дуб уже знал обо всём, что случилось.

А ещё он был другом ветра Филеоли.

Низким голосом Дядюшка Дуб чуть слышно бормотал:

— Быстрее, друзья. Сюда! Я вам помогу.

II. Суровый дуб. Скрипичный мастер, который любил поспать

Винченцо и Винченца бежали по тропинке, взявшись за руки.

Позади них Филеоли поднял целые облака пыли, и казалось, что юные супруги в безопасности. Но нюх у тридцати огров кардинала Рокалио был острый. Они могли учуять добычу за много километров. И очень скоро их чёрные кони уже скакали по дороге, недавно уводившей Винченцо и Винченцу прочь из города.

Филеоли делал всё возможное, чтобы их остановить. Он вздымал тучи пыли, зачерпывал её горстями и бросал в глаза лошадям… Но бесполезно. Лишь сильнейшие ветры — благородный Борей[21] или безумная Трамонтана[22] — могли задержать грозное наступление враждебных сил. Но это воздушное воинство было слишком далеко отсюда и при всём желании не могло прийти на помощь.

Винченца сжала руку Винченцо.

— Друг мой, нам нужно сойти с дороги. Если мы этого не сделаем, огры нас догонят.

Они углубились в чащу.

Но всадники их настигали. Стук копыт по высохшей каменистой земле разносился далеко вокруг, вопли слышались всё отчётливее.

— У-у-у-у, — завывали огры. — У-у-у-у… Охота! Убить! У-у-у-у… Головотяпа!

Юные супруги пробирались сквозь кусты ежевики, едва дыша. Они надеялись, что всадники проскачут мимо. Напрасно: неподалёку от них Красс приказал своему отряду остановиться.

— Стоп! — завыл он. — Чую мясо. У-у-у… Молодое мясо. У-у-у-у… Это они! — И, захохотав, двинулся прямиком к кустам, где, дрожа от страха, прятались Винченцо и Винченца.

— Бежим! — крикнул Винченцо. И, схватив супругу за руку, кинулся в самую чащу.

Огры бросились за ними, как стая рассвирепевших охотничьих псов. Больше всего на свете они любили преследовать добычу.

— На помощь! — закричали бедные певцы. — Помогите!

— У-у-у-у… — завывали огры: с каждой секундой они были всё ближе, а охотничий азарт захватывал их всё сильнее.

Тощие огры неслись вперёд, обгоняя толстяков. Иной раз они взбирались на деревья, как обезьяны. Вот-вот настигнут!

— Помогите!..

Но во время охоты удача не всегда сопутствует хищнику.

Внезапно, словно из самого сердца зари, загремел голос. Он обладал такой глубиной и силой, что огры замерли, как глиняные истуканы.

— Сюда, Винченцо, Винченца! Я вас спрячу.

Винченца не могла понять, откуда доносится голос.

— Бежим к тому огромному дубу.

— Но откуда он взялся?

— Не знаю! В любом случае это лучше, чем огры!

Тут утреннее солнце, будто нарочно, осветило поляну и гигантское дерево — это был Дядюшка Дуб.

— Сюда, друзья мои… — звал он их громоподобным голосом.

Когда огры выскочили на поляну, Винченцо и Винченца забрались на нижнюю ветку.

— У-у-у! Де-е-ерево!

Но как только огры попытались вскарабкаться вслед за беглецами, старое дерево тряхнуло ветвями, и ищейки посыпались на землю. Пустые головы гудели, как барабаны, ударяясь о камни. Меж тем самые тонкие и гибкие ветки сплелись в лесенку, по которой Винченцо и Винченца принялись взбираться всё выше и выше.

— Не тревожьтесь, друзья, — сказал Дядюшка Дуб как можно мягче и приветливее. Однако голос его всё равно звучал достаточно грозно, и два огра рухнули на землю.

Тогда разъярённые чудовища принялись кружить вокруг дерева, завывая, как волки. Они не привыкли отказываться от добычи.

— У-у-у-у… Р-р-р-р, — ревели они.

Наконец Красс, главный среди них, воскликнул:

— Рубить! У-у-у-у… Пилить! Деревяшка!

— Руби! Руби! Руби! Руби! — вторили хриплые голоса его воинов.

Откуда ни возьмись появились два огромных топора. Два огра, покрупнее и покрепче, но на коротких ногах, схватили топоры и направились к дереву.

Первый огр замахнулся топором, но, когда собрался обрушить его на ствол дерева, вновь раздался громовой голос Дядюшки Дуба:

— Что ты делаешь, несчастный?

Тут огра охватила такая паника, что он помчался во всю прыть к дороге, там принялся размахивать топором и случайно отрубил голову одному из коней. К несчастью, это был конь Красса.

— Идиот! — взревел Красс. — Сюда! Топор!

Красс схватил топор обеими руками (при том что весил он более двухсот фунтов) и кинулся к дубу. Громовой голос дерева его не испугал. Он размахнулся и что есть силы рубанул по стволу. Удар взбешённого огра был страшен.

Винченца вскрикнула.

А старому дереву хоть бы что! Ни царапины не осталось на его стволе. Зато железный топор от удара разлетелся на тысячу осколков. Огры завопили: осколки вонзились им в руки, ноги, лица… Испуганные лошади сорвались с места и помчались неизвестно куда. Они в ужасе ржали, словно переговаривались друг с другом на лошадином языке. Дядюшка Дуб захохотал.

Но неугомонные огры уже тащили к нему деревянную лестницу.

— Давайте, давайте, малыши огры… А мы посмеёмся, — приговаривал Дядюшка Дуб.

Увидев, что вскарабкаться на дерево хоть и сложно, но возможно, огры воспрянули духом. Они снова завыли, а их тошнотворная вонь уже достигла чутких носов Винченцо и Винченцы.

— У-у-у-у, убивать! У-у-у… головотяпы! Кардинал доволен!

Но когда все тридцать огров взобрались на дерево, Дядюшка Дуб испустил боевой клич, которому его обучил один знакомый медведь:

— Р-р-ру-а-а-а!

А затем встряхнулся с такой силой, что огры разлетелись в разные стороны и упали на камни. Они так вопили от ярости, что уши закладывало.

— Бежать. У-у-у-у… Мамочка… — завывали монстры. Вскоре их и след простыл.

Когда они вернулись к кардиналу Рокалио рассказывать о погоне за беглецами, им стало так стыдно, что они принялись лупить и молотить друг друга своими здоровенными ручищами — в ухо, в нос, в пузо.

А Винченцо и Винченца тем временем обнимали старое дерево.

— Друг, спасибо тебе! Ты спас нас! Мы — Винченцо и Винченца.

— Я знаю, кто вы. Я много раз слышал, как вы поёте! В ту пору вы ещё жили у себя дома во Флоренции и служили в театре. И знаете, никто никогда не пел так, как вы. Кстати, можете обращаться ко мне, как все: Дядюшка Дуб. А моё настоящее имя… Впрочем, это долгая история.

— Хорошо, мы будем называть тебя Дядюшка Дуб. Но как нам тебя отблагодарить? Ты спас нас. — Тут Винченца коснулась своего живота. Глядя на неё, Винченцо улыбнулся. — Не представляю, что обычно дарят дубам. Прежде мы и вообразить не могли, что деревья умеют разговаривать.

Дерево молчало минут десять. Винченцо и Винченца растерянно переглядывались, но тоже не нарушали тишину.

— Кое-что вы можете для меня сделать, — промолвил наконец Дядюшка Дуб. — Правда, мне немного неловко вас об этом просить.

— Говори, Дядюшка Дуб, не стесняйся! — настаивали Винченцо и Винченца.

— Я живу на свете тысячи лет… — начал дуб, смущённо покашляв. — У меня много друзей. Я столько всего знаю. Я разговаривал с самыми необыкновенными людьми и другими существами. Вы и представить не можете, какие у меня были собеседники. Но никто никогда не учил меня петь.

Винченцо и Винченца переглянулись.

— Дядюшка, мы можем петь для тебя сколько угодно, хоть всю жизнь. Но научить?.. Видишь ли… твой голос… он… не очень подходит для классической оперы.

— Да, ты права, — опечалился Дядюшка Дуб. — Слишком низкий, слишком хриплый — ты это имеешь в виду?

Раньше мы упоминали, что топор, которым Красс ударил по стволу, не причинил Дядюшке Дубу ни малейшего вреда. На самом деле это не совсем верно. Кое-что всё же произошло: в глубине дерева кто-то громко чихнул:

— А-а-а-апчхи!

— Кто это? — удивился Дядюшка Дуб. — Голос вроде знакомый…

— А-а-а-апчхи! — вновь услышали все. А потом кто-то зевнул.

Из дупла высунулась седая растрёпанная голова с белоснежной бородой и живыми, озорными глазами.

Удар топора огров разбудил старого Гварнери!

Гварнери был знаменитым скрипичным мастером. Своим непростым ремеслом он овладел в совершенстве, но для этого ему потребовались долгие годы напряжённой работы. Его смычковым инструментам не было равных во всём мире. Никто так, как Гварнери, не разбирался в сортах дерева и ремонте старых скрипок. Однако был он, помимо всего прочего, чуточку рассеян. Мог заблудиться или вовсе забыть вернуться домой. Иногда Гварнери отправлялся в лес на поиски подходящего дерева, из которого можно было бы изготовить хорошую скрипку. Когда-то в лесу он познакомился с пастухами, а однажды завёл дружбу с семьёй волков и с тех пор мог гостить у них неделями. Заказчикам надоедало ждать, когда же он починит их скрипку, и они шли к другому мастеру. Однако это нисколько не огорчало старого Гварнери. Он был счастлив в окружении своих скрипок, деревянных заготовок, баночек с лаком и клеем. Он обожал лесные прогулки, шёпот ветра и мелодии, извлечённые из инструментов, которые совсем недавно были деревом.



Но как-то раз он отправился в лес не на прогулку, а чтобы спрятаться. Другие скрипичные мастера, завидовавшие искусству Гварнери, подослали к нему наёмных убийц. Они решили расправиться с гением, чтобы самим получать все заказы и изготавливать все скрипки. Дядюшка Дуб спрятал мастера в своих ветвях. Но рассеянный старичок, к тому же уставший от погони и треволнений, больше уже не спустился на землю. Первым делом он проверил, можно ли и тут заниматься своим ремеслом. Потом лёг и забылся долгим-предолгим сном. И так проспал более ста пятидесяти лет.

А разбудил его, как мы уже говорили, удар топора. В этот миг он услышал обрывок разговора Дядюшки Дуба и юных певцов.

— Кхе, кхе. — Старый мастер покашлял, прочищая горло. — Меня зовут Гварнери, — представился он сначала по-итальянски, а затем по-каталански. — Давайте сюда ваши инструменты, я их мигом настрою!

Винченца и Винченцо молчали.

— Если я говорю… тьфу… простите. — Он снова сбился на итальянский, но мигом поправился. — Если я говорю «инструменты», я имею в виду также и хриплый голос этого старика, моего друга. — Он говорил на затейливой смеси двух языков. — Моего друга дуба, который ещё упрямее, чем я. И добрее! Намного добрее! И щедрее!

— Дружище Гварнери, — воскликнул Дядюшка Дуб. — Прости меня! Я начисто забыл о тебе, а ведь прошло столько лет! Ты в самом деле считаешь, что мой голос можно исправить?

— Как это было бы славно, — воскликнули Винченцо и Винченца. — Если бы вы, дорогой Гварнери, настроили Дядюшке Дубу голос, мы бы непременно научили его петь!

— Мне это совсем не сложно. Сейчас, одну секундочку… Кхе, кхе, кхе, — снова закашлялся мастер.

И тогда по всему лесу, по всем окрестностям, по всему прекрасному городу Флоренции пронёсся крик — ликующий, оглушительный, раскатистый:

— Да-а-а-а-а-а! Ура-а-а-а!

Это радовался Дядюшка Дуб. От его крика осы́пались сухие листья, оставшиеся на некоторых деревьях с прошлой зимы, а заодно проснулись те, кто ещё спал.

Но старый Гварнери, Винченцо и Винченца не испугались: наоборот, они тоже радовались вместе с Дядюшкой Дубом.

III. Лосось Серапион, половинка кольца, сто песен и смех Рокалио, который окончился слезами

Гварнери работал не покладая рук, настраивая оперный голос для Дядюшки Дуба.

Винченцо и Винченца поселились в маленьком домике, прилепившемся между двумя ветками, и целыми днями только и делали, что отдыхали и наслаждались жизнью. В одной из комнаток, служившей им спальней, стояли две кровати с матрасами, набитыми чистейшей овечьей шерстью. В подвесных шкафчиках хранились их вещи, панцирь доисторической черепахи служил им столом, а через маленькое окошко они могли выглядывать наружу, оставаясь невидимыми. Живот у Винченцы постепенно округлялся, и вместе с Винченцо они иногда засиживались допоздна, придумывая имя будущему ребёнку. Иногда они спускались на землю и пели свои арии и дуэты. Смолкали птицы, сверчки и цикады. Лес слушал как зачарованный.

Случалось и так, что на мотив известных арий Винченцо и Винченца рассказывали свою историю:

Волшебное дерево стало нам домом,
а огры бежали с отчаянным рёвом.
И пусть кардинал, этот злобный убийца,
попробует только сквозь ветки пробиться!

Однажды лунной ночью Винченцо спросил Дядюшку Дуба, как случилось, что никто прежде не замечал рядом с Флоренцией такое исполинское дерево. Дуб же издалека видно, а голос его разносится по всей земле!

Дядюшка Дуб был прекрасным рассказчиком. Поэтому иногда он призывал старого Гварнери, который в своей мастерской внутри ствола целыми днями шлифовал и лакировал его голос, и требовал вернуть его на время обратно.

Получив голос, он делился с друзьями удивительными историями. Например, теми, которые мы с вами уже знаем. Подобно могучему колдуну, Дядюшка Дуб мог перемещаться с места на место. Он вытаскивал из земли корни, оставляя после себя глубокую яму, и шагал на них, как на громадных ногах. В путь он пускался, как правило, в новолуние. В такие ночи луна совсем уходит с неба, на землю опускается густая тьма. А вместе с ней — тишина. Дядюшка Дуб выбирал самые нехоженые горные тропы, иначе он бы до смерти напугал какого-нибудь случайного путника, если бы внезапно вырос перед ним из темноты. А потом, глядь — и объявлялся в какой-нибудь далёкой стране или крошечной деревушке. Проснувшись, жители, к своему великому удивлению, обнаруживали его растущим посреди площади или сквера. Вот почему в разных уголках земли издавна рассказывают сказки о деревьях, которые умеют ходить и разговаривать.

— А почему ты выбрал Флоренцию? — спросила Винченца.

Дядюшка Дуб признался, что на самом деле он направлялся в крошечную и никому не известную Серру д’Обак, чтобы там хорошенько выспаться и отдохнуть, как вдруг услышал дивное пение молодых супругов. И он остановился неподалёку от города, чтобы послушать.

— А от чего тебе так хотелось отдохнуть, Дядюшка?

И тогда Дядюшка Дуб рассказал историю о лососе Серапионе и половинке кольца.

История о Лососе Серапионе и половинке кольца

— Древнее и мудрое Северное море давно уже ни на кого не сердилось, — начал старый дуб. — Точнее, почти ни на кого. Но как-то раз оно страшно разозлилось на рыбаков с острова Смолен.

На этом холодном норвежском острове мало жителей. Зато все они — хорошие люди. Одни работают в полях и лесах, другие ловят рыбу.

Но как-то утром рыбаки не рискнули спустить на воду свои судёнышки. Разъярённое море бешено хлестало о берег. Оно расколотило все лодки. Оно грозило людям густыми туманами, смертельными водоворотами, гигантскими волнами, которые того и гляди могли разрушить весь остров, не говоря уже о пристани. «Верните мне его!..» — завывали волны. «Верните!..» — слышали обитатели Смолена, попрятавшиеся по домам.

Виной всему был юный Сигурд, единственный сын Сигруна. Этот Сигурд поймал необычайную рыбу, при том что каждому рыбаку было известно: ни в коем случае нельзя её трогать. Старый Серапион был королём всех лососей. Здоровенный, как дельфин, покрытый золотой чешуёй, старый, как я, и такой же мудрый, — рассказывал Дядюшка Дуб. — Ему, как и мне, было не менее трёх тысяч лет… Как же могло прийти в голову его выловить?

А дело было так. Юный Сигурд влюбился в Катрину, дочь Кнута, старейшины острова. Она считалась богатой невестой. А Сигурд был простым рыбаком. И Кнут запретил дочери и думать о свадьбе.

Но однажды мир перевернулся — что на самом деле случается с ним ежедневно…

Умерла Петра, прабабушка Сигурда, самая старая женщина на острове. Она прожила на свете сто пятьдесят лет. Люди называли её «женщина-тюлень».

На северных островах таких женщин-тюленей считали оборотнями, сильнейшими ведьмами, которые превращаются в тюленей, когда пожелают.

Тело умершей так и не обнаружили. Зато нашли записку, нацарапанную углём, изношенное платье и кусок полотна, испещрённого шрамами, которое выглядело как человеческая кожа. Полотно лежало на галечном берегу, прямо на урезе моря. Записка была совсем короткой. А значение её — таинственным:

«Прощайте, дети, внуки и правнуки. Прощайте, жители Смолена. Прощайте, деревья и цветы, сливочное масло и шоколад. Я возвращаюсь в страну, откуда когда-то пришла в этот мир. Меня дожидаются в ней вот уже сто пятьдесят лет. Всем вам я оставляю на память немного счастья и удачи. Моему любимому внуку Сигурду я завещаю две половинки кольца. Сигурд, мальчик мой, если ты подаришь девушке одну из этих половинок, ничто уже не помешает вам пожениться. Главное, мой дорогой, выбери достойную невесту, будь храбрым и ничего не бойся. В твоих жилах течёт и моя кровь! Ни в коем случае не потеряй вторую половинку кольца, потому что оно обладает великой силой. Никто не может ей противостоять.

Я буду по всем вам очень скучать.

И ещё: если когда-нибудь к вашим берегам приплывёт тюлень, не троньте его. Ему же интересно посмотреть, как поживают жители Смолена… Мы, тюлени, такие любознательные!

Бабушка Петра».

Не успели слёзы скорби высохнуть на его щеках, как Сигурд схватил обе половинки кольца. Одну он привязал на шнурок и повесил на шею, а другую бегом понёс Катрине, которая от счастья расплакалась. Она любила Сигурда с детства, с той самой секунды, когда однажды ночью во время грозы под вспышками молний он её поцеловал.

Кнут был в бешенстве, от злости он отгрыз себе усы и прикусил язык. Он понимал, что обязан подчиниться воле женщины-тюленя. Ослушаться заколдованного кольца было очень опасно.

— Так и быть, женитесь, — проворчал он. — Но горе вам, если в день свадьбы у кого-то из вас не будет с собой половинки кольца!

Хитрый и трусливый Кнут задумал украсть половинку кольца у собственной дочери. Сделать это он решил ночью, пока девушка спит.

Но Катрина была умна, как все женщины её рода. Она поняла, что отец задумал недоброе. Первым делом она хорошенько спрятала у себя в спальне свою половинку: завязала её в шёлковый платок и положила в самую маленькую шкатулку (на комоде из китовых костей в её комнате стояло видимо-невидимо всяких ларчиков и коробочек).

Сигурд же, наоборот, гордо носил на шее волшебное украшение, с нетерпением ждал дня свадьбы и не скрывал своей радости.

Как-то ночью Сигурд с друзьями отправился ловить рыбу. По морю гуляли небольшие волны, таинственно и странно блестевшие в лунном свете. Выходить в такое море опасно. Вот уже несколько дней рыбаки не видели хорошего улова, но приближалась зима, и надо было запастись пропитанием впрок.

Волны жадно облизывали борта лодок. Однако рыбаки привыкли к капризам холодного Северного моря. Лишь старый Энрик, которого взяли с собой на случай подмоги, плохо выносил качку. Внезапно необычайно высокая волна — гораздо выше, чем остальные, — обрушилась прямо на Сигурда, будто бы желая смыть его в открытое море. Но Сигурд не поддался. Он был крепкий парень: мускулистыми руками ухватился за вёсла и удержался в лодке. Зато Энрик, который сидел рядом, упал в воду.

— Энрик! — закричали рыбаки. — Человек за бортом!

Не мешкая ни секунды Сигурд бросился за ним. В круговерти бушующих волн он нащупал руку тонущего Энрика: тот был слишком стар и слаб, чтобы сражаться с морской стихией. Тогда Сигурд нырнул поглубже и ухватил старика за шею. Изо всех сил работая ногами, он вытолкнул Энрика на поверхность воды.

— Сынок… — захлёбываясь, проговорил старый рыбак. — Одумайся, спасай лучше свою жизнь. Я видел старика Серапиона. А это означает, что наступает мой смертный час.

— Молчи! Хватайся за меня и плыви. Мы уже рядом… Ребята! Мы здесь!

Рыбаки подхватили Энрика и втянули на борт. Сигурд собирался последовать за ним, как вдруг кто-то схватил его. Работая руками и ногами, Сигурд сопротивлялся. Но кто-то с силой тянул его вниз. Сигурд захлебнулся. На мгновение он закрыл глаза и сквозь сжатые веки увидел свою мать: она оплакивала его судьбу. Тут Сигурду стало по-настоящему страшно.

Тёмная вода сомкнулась над его головой. Сигурд уже едва слышал голоса товарищей: не понимая, что происходит, рыбаки кричали от ужаса.

Он чувствовал, что тонет, и мысленно попрощался с прекрасной Катриной, матерью и отцом, как вдруг огромный лосось, величиной не уступавший дельфину, с золотой чешуёй, освещавшей подводный мрак подобно яркой звезде, подплыл к нему так близко, что коснулся лица. Морда у лосося была здоровенная и спокойная, розоватые рыбьи глаза казались усталыми и печальными.

Не открывая рта, он произнёс:

— Не бойся, ты не утонешь. Отдай мне только кольцо.

Он ухватил ртом половинку кольца, которую Сигурд носил на груди, дёрнул и сорвал вместе с верёвочкой. А потом поднырнул под Сигурда, взвалил его себе на спину, будто бы и не рыба он вовсе, а конь, и одним махом перенёс к лодке.

Когда рыбаки увидели Сигурда на спине необыкновенной рыбины, они притихли.

Лосось медленно подплыл к лодке. Он не любил людей, но всё равно частенько спасал их в шторм или во время кораблекрушения. Как ни странно, море тут же успокоилось, поверхность его стала гладкой, как масло. Обхватив рыбу, Сигурд плакал. Он понял, что встретил старого волшебного лосося. Теперь ему будет что рассказать детям и внукам. Вот только без половинки кольца он не сможет жениться на Катрине.

Пока изумлённые рыбаки молча затаскивали Сигурда в лодку, ему в голову пришла отчаянная мысль. Преодолевая слабость, он схватил одну из рыбачьих сетей, лежавших на дне. С ловкостью прирождённого охотника мгновенно размотал сеть и накинул её на старого Серапиона.

— Быстро! — закричал Сигурд. — Помогите мне!

Лосось обиженно забил хвостом, словно желая перевернуть лодку. Рыбаки не знали, что делать.

— Если не вытащим его из воды, мы все умрём! — кричал Сигурд. — Слышите, что я вам сказал?

Когда кто-то из моряков просит о помощи, откликаются все. Разговоры, упрёки, сомнения бывают позже.

— Раз, два, взяли! Навались, ребята!

Всё ещё испуганные и удивлённые, бессмысленно таращась на золотую чешую огромной рыбины, они напрягли все силы, и вскоре морское чудище было в лодке.

— А теперь — гребите! — скомандовал Сигурд. — Быстрее!

— Что ты наделал, — проговорил Серапион, не открывая рта и глядя в глаза Сигурду. — Что ты наделал, человечий сын…

— Давай сюда кольцо, чудище, или ты больше никогда не вернёшься в море! — дрожа от волнения, крикнул Сигурд. На самом деле он понимал, что совершает преступление.

— Вы все будете прокляты, вы и ваш город!

Так Сигурд выловил лосося Серапиона. Дома он посадил его в старую ванну, которую пришлось втащить во двор: половина рыбины оказалась в воде, а половина не уместилась и торчала снаружи. В ту ночь на море разыгрался сильнейший шторм. Даже старожилы Смолена не помнили такой ужасной бури. Первые волны, обрушившиеся на остров, унесли две рыбацкие хижины, в которых, по счастью, никто не жил. Песок и гальку, покрывавшие береговую линию, начисто смыло. Даже скалы и утёсы, громоздившиеся вдоль берега, не выдержали ударов стихии и исчезли с лица земли. Рыбаки попрятались в своих лачугах. А небо бороздили такие страшные чёрные тучи, что никто не осмелился выйти наружу и попросить Сигурда выпустить уже наконец лосося назад в море.



— Я помню, как это было, — продолжал Дядюшка Дуб. — В то время я рос напротив дома Сигурда. Мне пришлось кричать, чтобы он услышал мой голос сквозь завывание бури и рёв моря. Когда Сигурд — испуганный и измученный до предела, потому что три дня и три ночи провёл без сна, — вышел наконец во двор своего дома, я попросил его рассказать, что случилось.

— Не будет мира среди жителей Смолена, — сказал я ему, — и море не успокоится до тех пор, пока ты не вернёшь ему старого Серапиона.

— Пусть сперва отдаст мне половинку кольца! — запальчиво вскричал Сигурд.

— Ничего он тебе не вернёт. А если ты убьёшь его, чтобы разрезать живот и вынуть кольцо, море смоет с лица земли весь ваш крошечный остров.

Сигурд разрыдался:

— Что же мне делать, старина дерево? Я же люблю Катрину…

— Хорошо, я дам тебе совет. Попроси Катрину прийти сюда вместе с отцом. Пусть принесут вторую половинку кольца. А я пока попрошу море успокоиться на время и дать вам немного передохнуть.

Так и случилось. Пока Дядюшка Дуб успокаивал море, Катрина и её отец Кнут засобирались к Сигурду. Мать Сигурда от волнения не знала, за что хвататься. Она разожгла очаг, убрала дом и сварила овсяный суп для дорогих гостей.

Когда все собрались, Дядюшка Дуб спросил:

— Катрина, ты любишь Сигурда?

— Очень люблю! — воскликнула девушка.

— В таком случае отдай свою половинку кольца старому Серапиону, пусть он и её проглотит.

Сигурд и Катрина возмутились. Кнут потихоньку посмеивался. Он надеялся, что позорный брак его единственной дочери и простого рыбака не состоится.

Но затем Катрина всё-таки послушалась и кинула свою половинку кольца в круглый рыбий рот. Рот открылся, и лосось мигом проглотил вторую половинку.

— Благодарю тебя, Дядюшка Дуб, — сказал он, не открывая рта.

Сигурд и Катрина плакали, держа друг друга в объятиях.

И тут произошло нечто неожиданное. Старый Серапион засиял ярче, чем прежде. Рыбья голова округлилась. По бокам вытянулись две руки, а снизу — две ноги. Все четыре конечности выросли прямо на глазах! Вслед за ними появились окладистая белая борода, уши, нос, грудь и живот, а также всё остальное, что обычно есть у человека. Правда, человек этот был побольше остальных. Перед ними стоял совершенно голый старик, ростом как два обычных человека, который с трудом умещался в рыбацкой хижине, где жили Сигурд и его мама. Все почувствовали резкий запах морской тины и каких-то незнакомых цветов. Затем повеяло морским бризом и ароматом пыльцы нездешних деревьев.

— Спасибо, Дядюшка Дуб, — повторил старик и уселся на пол, чтобы не проломить головой крышу. — И вам, Сигурд и Катрина, тоже большое спасибо.

— Я знал, что это твоё кольцо, Серапион, — ответил Дядюшка Дуб, заглянув в окно.

Разделённое кольцо Серапиона давало ему силу становиться человеком, лососем или альбатросом. Серапиону же больше всего нравилось быть мудрой, опытной рыбой, которая наставляла морских обитателей на путь истинный, давала им советы и почти не менялась с течением времени. Но иногда он запирал кольцо в ящике старинного буфета или комода, а потом начисто забывал, в каком именно. Старая колдунья Петра нашла его во время одной из своих вылазок на морское дно и взяла себе. Найти такое кольцо — большая удача для колдуньи. Правда, она была слишком стара, чтобы самой воспользоваться им. И перед тем как покинуть мир, решила передать кольцо своему правнуку.

— Малышка Петра всегда была проказницей, — заметил лосось.

Все улыбнулись. Все, кроме Катрины и Сигурда. Ведь теперь они не могли пожениться.

— А ну-ка, дети… — обратился старик к Сигурду и Катрине. — Дайте мне каждый по волосу.

Сигурд и Катрина не посмели отказать, вырвали по волоску и протянули старику.

— Не наказывай их слишком жестоко, Серапион. Они не знали, как плохо с тобой поступают, — обратился Дядюшка Дуб к рыбине.

— Не беспокойся, приятель, — отозвался старик.

Старый Серапион связал два волоска в один узелок. И сплёл из них колечко. Это новое колечко тоже было золотое — такими светлыми казались волосы Сигурда и Катрины.

— Вот, держите. Теперь никто не сможет запретить вам жениться и любить друг друга. — И он посмотрел на Кнута. Тот потемнел, потом побагровел и мрачно уставился в пол. — Живите счастливо! С этого дня море всегда будет вам благоволить, а рыба — сама запрыгивать к вам в сети. А я лично присмотрю за вашими детьми, когда они у вас появятся.

Тут все на радостях бросились обниматься. Мать Сигурда достала кувшин хорошего вина, чтобы отпраздновать помолвку. Старому Серапиону они тоже налили, и тот, поморщившись, выпил, но тут же с отвращением выплюнул.

— Уф-ф… Отвык я от человеческого питья. Вернусь-ка лучше домой.

И тут же упрыгал в море.

Свадьбу Катрины и Сигурда сыграли через три дня. Рассказы о ней ещё долго передавали от родителей к детям, от дедушек к внукам…

— И вот там я очень устал, — закончил Дядюшка Дуб. — Поэтому и отправился во Флоренцию восстановить силы.

Такую историю рассказало в ту лунную ночь старое дерево. Все, кроме Гварнери, слушали от начала до конца. А скрипичный мастер не мог надолго отрываться от работы: однажды взявшись за дело, он трудился без передышки. Все были так заняты рассказом Дядюшки Дуба, так внимательно слушали, как он подражает голосу Серапиона и шуму морских волн, что не заметили, как Гварнери ушёл к себе в мастерскую.

Утром всех разбудили звуки скрипки.

— Просыпайтесь! Вставайте, лежебоки! — взывал Гварнери.

Он попросил Винченцо и Винченцу спеть. Посовещавшись, те решили, что мастеру нужно хорошенько отдохнуть после стольких дней работы, и исполнили один из самых знаменитых дуэтов.

— А теперь, старый ворчливый дуб, спой и ты что-нибудь! — приказал Гварнери.

— Я?! Знаешь же, что не умею…

— Пой, старый упрямец!

И когда Винченца запела арию из оперы «Мадам Баттерфляй», Дядюшка Дуб необычайно глубоким, сильным и нежным голосом, разносившимся по всему лесу и за его пределами, стал ей подпевать.

Винченца удивлённо смолкла, и Дядюшка Дуб продолжал петь один. Гварнери прыгал от радости.

— Отлично! — воскликнул мастер. — Настроил так, что комар носа не подточит!

И добавил:

— А теперь, Дядюшка Дуб, попробуй петь и одновременно что-нибудь говорить.

И действительно, не переставая петь, каким-то другим голосом, чуть тоньше и мягче, Дядюшка Дуб спросил:

— Ну что сказать? Слов нет — одни чувства… Подумать только! Теперь у меня целых два голоса!

Оказывается, гениальный мастер не только настроил могучий голос Дядюшки Дуба так, чтобы тот мог петь, но и сделал ему ещё второй голос, потише и помягче, которым он мог просто говорить, никого не пугая и даже не прерывая своих арий.

В ту ночь при свете полной луны по всей Флоренции и далеко за её пределами разносилось самое чудесное пение, которое когда-либо слышали этот город, эти леса, реки и поля. Говорят, река Арно так заслушалась, что вышла из берегов и затопила улицы.

Но не все радовались сладкоголосому пению. Бледный человек с красными от ярости и бессонницы глазами зловеще улыбался.

— Смеётся тот, кто смеётся последним, — шептал он. — В эту ночь — моя очередь. Вот уж я посмеюсь над щепками и опилками этого проклятого дерева… Клянусь, мой смех услышит вся Флоренция!

И надо заметить, он оказался по-своему прав.

Тут на подоконник кардинала Рокалио села сорока. Птица слышала слова кардинала, открыла клюв и сказала:

— Крик! Рокалио, будь осторожнее со словами. Крак! Иногда слова превращаются в реальность.

— Что за редкостный урод? — воскликнул Рокалио и швырнул в сороку подвернувшуюся под руку мраморную статуэтку.

Сорока испуганно вспорхнула с подоконника. Она взвилась в небо, сделала круг и полетела вон из города к Дядюшке Дубу. Это была Аглана, единственная птица, в чьих крыльях помимо птичьих перьев росли дубовые листья. А всё потому, что однажды в лесу вспыхнул пожар, сорока в это время спала на ветке и правое крыло у неё обгорело. Спустившись на землю, она в отчаянии прыгала по лесу и искала пёрышки, упавшие с других птиц. Она думала собрать их и приклеить к крылу с помощью сосновой смолы. И случайно вышла к Дядюшке Дубу. А тот взял да и починил ей крыло, выбрав из своей кроны самые гибкие и прочные листья. К новому крылу пришлось привыкать, зато теперь Аглана летала выше и быстрее, чем прочие сороки. Осенью, когда с деревьев опадали листья, Аглана возвращалась к Дядюшке Дубу за новым крылом: её листья-пёрышки засыхали, и приходилось их менять. Дядюшка Дуб был единственным дубом на земле, чьи верхние ветки и зимой сохраняли зелёные листья.

Так вот, сорока прилетела к дубу.

— Крик-крак! Дядюшка Дуб! Несчастье, несчастье! Сюда идёт Рокалио, сюда идут огры! Они приведут подкрепление! Кардинал поклялся, что посмеётся над обломками Дядюшки Дуба… Крик-крак, крик-крак! Несчастье, несчастье!

— Успокойся, Аглана. Ступай отдохни в компании Гварнери, он как раз прилёг вздремнуть на пару лет. Винченца, Винченцо! Идите-ка сюда. Помогите мне.

Он попросил Винченцо, чтобы тот взобрался повыше и отыскал старую рану, с незапамятных времён красовавшуюся на дубовом стволе. Это был след от громадной ветки, в которую давным-давно угодило пушечное ядро. Когда войска Наполеона вошли в Каталонию, Дядюшка Дуб защищал от пушечных ядер городок Рипольет, где жили его друзья. «Впрочем, это отдельная история», — спохватился Дядюшка Дуб. В какой-то момент он зазевался, и ядро сбило ему ветку. Рана быстро затянулась, и с тех пор на её месте росли самые разные древесные грибы. Дядюшка Дуб попросил Винченцо нарвать грибов жёлтого цвета. Ещё одна их примета — забавные зелёные бровки, из-за которых кажется, что гриб смеётся. Эти нежные грибочки были наполнены паром, а в темноте светились как светляки.

— Будь осторожен, гриб не должен лопнуть у тебя в руках. Это Весёлые Грибочки — маленькие, но чрезвычайно опасные. Аккуратно доставь их вниз и разложи вокруг меня.

Стоило Винченцо с превеликой осторожностью разложить грибы на земле, как послышалось завывание огров. С факелами в руках брели они по дороге со стороны Флоренции, в сопровождении двухсот гвардейцев герцога. Возглавлял их на этот раз сам кардинал Рокалио.

— У-у-у-у… Жечь! Рубить! — кричали огры, имея в виду ненавистного Дядюшку Дуба. — Головотяпа! У-у-у-у-у… Огры круче всех! Оле, оле!

— Полезайте с Винченцей наверх, — приказал Дядюшка Дуб Винченцо. — Ночь лунная, сняться с корней немедленно мы не можем.

Новый голос Дядюшки Дуба звучал так оглушительно, что армия под предводительством кардинала Рокалио испуганно застыла на месте.

— Метеора, Метеора…

Буря Метеора, давняя приятельница Дядюшки Дуба, была самой мощной бурей, которая когда-либо обрушивалась на мир. Вскоре холодный резкий ветер коснулся лиц Винченцо и Винченцы и даже спящего мастера Гварнери. Густые, чёрные, как сажа, тучи затянули небо.

— Думаю, ты понимаешь, для чего я тебя позвал, дорогая Метеора, — провозгласил Дуб. — Мне необходимо уйти отсюда, иначе мне придётся убить много несчастных солдат. Луна сияет слишком ярко, а при ней я не трогаюсь с места.

С неба послышался голос, низкий и страшный, как удар грома:

— Да-а-а… зна-а-а-аю…

И тут на землю опустилась такая непроглядная тьма, что луна совершенно исчезла из виду и лес освещали только светляки, факелы огров да Весёлые Грибочки.

Дядюшка Дуб поднапрягся и выдернул из земли свои исполинские корни. В воздух полетели комья земли такой величины, что ни один из них не сдвинули бы с места и двое взрослых мужчин. Это сопровождалось грохотом и треском, но буря Метеора всё заглушила раскатами грома. Шагнув пару раз, Дядюшка Дуб вышел из леса.

В следующий миг огры и гвардейцы заполнили поляну.

— Сожгите его! Немедленно! — вопил кардинал Рокалио. — Ломайте каждую ветку! Рубите всё на своём пути! И этих двух недоносков тоже! Я поклялся, что сегодня же посмеюсь над дубовыми щепками!

И они бросились туда, где, по их мнению, находился дуб. Во тьме никто не разглядел, что никакого дуба там уже и в помине не было, а на его месте зияла глубокая яма. Когда они оказались уже совсем рядом, послышались загадочные звуки:

— Пых! Пух! Бамс! Бах!

Это лопались Весёлые Грибочки. Рокалио и огры наступали на их выпуклые шляпки и выдавливали из них пар. Как мы уже знаем, пар этот вызывает у людей приступ неудержимого смеха, довольно продолжительный. Рокалио и его войско раздавили меж тем больше полудюжины грибочков!

Буря Метеора утихла, тьма рассеялась. Рокалио пришёл в ярость, обнаружив, что дерева нет на месте. Мысленно он проклинал всех: дуб, огров, солдат. Но вместо этого начал хихикать. Хихиканье перешло в гомерический хохот. Кардинал хохотал так, что повалился на землю и принялся кататься по ней, давя вокруг себя всё больше и больше грибов.

Тут подоспел ветерок Филеоли. Он подхватил хохот Рокалио и разнёс его по всей Флоренции. Весь город проснулся. Вначале от испуга — никто не понял, что это за странные звуки. Но Филеоли летал по городу и нашёптывал жителям на ухо: «Спешите, бегите в лес! Только взгляните, как ползает несчастный Рокалио!» Люди переставали бояться. Заслышав хохот, разносимый Филеоли по городу, дети и взрослые тоже принимались хохотать. Казалось, даже птицы и звери смеются! Целая толпа вышла из города, добралась до леса и приблизилась к яме, зиявшей на том месте, где ещё недавно рос Дядюшка Дуб, а теперь корчились от смеха огры и их ненавистный кардинал. Вокруг ямы топтались растерянные гвардейцы: они не знали, что делать.

Увидев вокруг себя толпящихся горожан, Рокалио готов был сквозь землю провалиться от стыда. Но сделать ничего не мог и с каждой секундой смеялся всё громче.

— Хи-хи-хи… Ха-ха-ха… Хо-хо-хо… — покатывался кардинал, не в силах взять себя в руки.

Флорентийцы воспользовались тем, что их больше, и обезоружили задыхавшихся от смеха огров. Рокалио связали сбруей, снятой с его же собственной лошади. Гвардейцы герцога — сыновья, братья, друзья горожан — тоже стали вязать верёвками злобных чудищ.

— Не вздумайте возвращаться в наши края, — велели они ограм.

Рокалио и его войско, смеясь и плача одновременно, качали головой: нет-нет, они не вернутся.

Аглана, которая как раз собиралась устремиться вслед за Дядюшкой Дубом, крикнула на прощание:

— Крик-крак! Рокалио! Ты же хотел смеяться? Желание сбылось! Крик-крак!

А откуда-то издалека слышались звуки арии — чистые, громкие, ликующие.

То-ре-а-дор, сме-ле-е в бой…

Луна ослепительно сияла в небе, звёзды присматривали за детскими снами. Только они знали, куда отправился Дядюшка Дуб.

Примечание автора

Эмили Дикинсон (1830–1886), Жозеп Фош (1893–1987), Джузеппе Гварнери (1698–1744), Франц Кафка (1883–1924) — все эти персонажи, такие необычные и непохожие друг на друга, в один прекрасный день тоже решили спуститься на дно колодца или войти в дверь Уроборы, чтобы проникнуть в сердце Дядюшки Дуба. Другие герои сошли со страниц книг (Моби Дик, птица Феникс, Гильгамеш), а кто-то подарил миру Дядюшки Дуба всего лишь имя, мысль, фразу (взять, к примеру, Ахаба). Из уважения и глубочайшей признательности, которые я испытываю ко всем этим знаменитым героям, я пригласил их поселиться в мире Дядюшки Дуба. Человеческая судьба единственна и неповторима, но она является частью судьбы целого мира. Литература, как и её собратья — деревья, море, фиалки, дети, штормы, старики и огромные белые киты, — это путь мудрости, радости и открытий. Вот почему нет ничего странного в том, что герои из одной книги переходят в следующую, из одних воспоминаний перекочёвывают в другие. Быть может, в этот самый миг кто-то пишет и о нас.

Я испытываю огромную благодарность к тем, без кого эта книга не состоялась бы. В первую очередь я признателен Пау и Лайе, моим детям. Год за годом я рассказывал им эти истории перед сном, на берегу моря, в горах. Мои сын и дочь были их главными вдохновителями. Именно благодаря их замечаниям, реакциям и подсказкам великое дерево росло и разветвлялось всё больше. Невольно они преподнесли мне самый важный подарок: совместными усилиями мы согрели сердце старого дуба. Лайя, Пау, эта книга принадлежит вам.

Посвящается она также и Лали, моей жене, которая украдкой слушала фрагменты будущей книги, а затем страстно и честно обсуждала её первые письменные варианты. Лали стала лучшим критиком, постоянно напоминая мне о том, для кого я пишу. Благодаря своей мудрости она была неумолима всякий раз, когда я отвлекался на что-то, не связанное с литературой (и знаю, жена не простит мне нескольких глав, которые я в итоге безжалостно уничтожил).

При помощи Дядюшки Дуба я услышал голос моего отца, который так и не увидел моих детей, а также голоса бабушки и дедушки, которые не застали меня. Надеюсь, что на страницах этой книги бабушки, дедушки и внуки наконец-то встретятся и воссоединятся.

Разве отец и мать не первые классики в жизни писателя? Эта книга обязана им своим дыханием. Обязана она и маленькому мальчику, внимательно слушавшему старшего брата, с которым так уютно было сидеть в комнате большого полупустого дома, когда на чердаке выл ветер, братья дрожали от холода, а кровать становилась волшебной пещерой. Мой брат Ферран первым услышал эти истории, и именно ему посвящены некоторые строки книги.

Как забыть импульс, который получила книга от моих дорогих Жоана и Сеска Казаса, первых взрослых читателей: их бескорыстный энтузиазм, их непосредственность страстных любителей литературы, их детская радость, вызванная публикацией этой книги, бесценны. И каждому из них у Дядюшки Дуба навсегда отведена отдельная комната.

Огромная благодарность художнику Зузанне Целей (у автора есть серьёзные подозрения, уж не фея ли она, присланная на подмогу самим Дядюшкой Дубом), без чьих карандаша и красок книга не стала бы чудесным событием: не суетясь, с тихой улыбкой мудрого ремесленника, используя техники старых мастеров, она мгновенно сумела понять мир Дядюшки Дуба, сделала его видимым и придала ему атмосферу, о которой я мог только мечтать, смутно догадываясь, что именно такой она и должна быть.

Также благодарю двух профессиональных гениев-вдохновителей этого путешествия — Иоланду Баталье и Марсело Маццанти. Иоланда Баталье — издатель, опытный литератор и близкая подруга мисс Дикинсон — сразу влюбилась в этот проект, относилась к нему как к собственному детищу и вдохнула в него свою вулканическую энергию, свойственную ей страстность и тёплую человечность. Марсело Маццанти — творческий и блестящий издатель, один из ближайших друзей Петибертуса, а также просвещённый читатель, диалог с которым всегда был не просто захватывающим, но и весёлым: мы редко по-настоящему ценим мастеров, способных нас рассмешить.

И в заключение благодарю тебя, читатель, «мой друг и мой брат», которого я мысленно представляю перед собой (прости, друг, если в какие-то моменты я обманывал твои ожидания), перечисляя воспоминания о собственном детстве, о детстве моих детей и любимых людей, друзей-детей и друзей-взрослых, моих племянников и учеников, фрагменты про Эмили Дикинсон (а также отсылки к Гомеру, Сервантесу и, конечно же, Прусту, Фошу и многим другим, чьи имена я не упомянул). Бесценную помощь оказали мне книги и арии, мечты близких друзей и тех, кого я ни разу не встречал, но знаю по книгам, например существ, похожих на нас, которые переживали мгновения озарения, печали и радости задолго до нас; а также старый дуб, лунная ночь, заход солнца, гневный рёв моря и тихий дворик. Всем вам посвящается эта книга. И в первую очередь она посвящается тебе.

Спасибо.

Об авторах

Зузанна Целей


Родилась в 1982 году в Лодзе (Польша), в детстве переехала в Испанию, жила в Барселоне и Жироне. Изучала фотографию и гравюру в Университете Барселоны, иллюстрацию в школе искусства и дизайна Llotja. Занималась художественной фотографией, живописью, создавала рекламные плакаты, модную графику и фрески. Основная сфера её деятельности — книгоиздание: Зузанна проиллюстрировала более 20 книг как в своей стране, так и за границей. Её работы выставлялись в Испании, Франции, Англии, Польше и США. Одновременно курирует ряд просветительских проектов, преподаёт на курсах изобразительного искусства в культурных центрах и в собственной студии, а также ведёт мастер-классы в художественных школах.

Жозеп Льюис Бадаль


Родился в 1966 году в Рипольет-дель-Вальес, живёт в Таррасе. Бакалавр каталонской филологии. Занимался различными специальностями, в настоящее время — профессор языка и литературы. Печатал свои тексты, в том числе критические статьи, в специализированных журналах. Некоторое время работал редактором. Опубликовал две приключенческие книги, роман и несколько сборников поэзии. Из детской литературы вышли в свет El pirata Gorgo («Пират Горго») и L’orquestra Ursina («Оркестр Урсина»), выпущенные издательством La Galera. Роман Jan Plata («Ян Сильвестр, сын пиратов») выиграл престижную премию Жозепа М. Фолч-и-Торреса в области детской литературы на каталанском языке.

~

* * *

«…наша история не закончилась: она продолжится в следующих книгах. Не может же Вселенная уместиться в одной-единственной! А что, если Вселенная и есть книга? Книга, которая читает саму себя…»

Ж. Л. Бадаль

Другие книги

Ещё больше удивительных героев и необычных приключений во второй и третьей книгах трилогии Ж. Л. Бадаля «Истории Дядюшки Дуба»

Книга 2. Сердце

«Дети стояли в нерешительности. Они не знали, что делать. И тут каменные ворота приоткрылись. А ведь на их сплошной гладкой поверхности не было ни единой трещинки! Небольшого зазора оказалось достаточно, чтобы худенькие Тау и Майя протиснулись внутрь.

— Так и быть, — пробасил дракон, чуть заметно улыбнувшись, — Пропущу вас. Потому что вы маленькие. А я — самый маленький дракон из всех, с кем вам предстоит встретиться».

С приходом осени для Майи и Тау наступили печальные деньки. Учебный год начался с неприятностей в школе, а ещё опасно заболел дедушка Друс. Чтобы его вылечить, требовалась помощь дракона. И новое сердце. Майя и Тау отправились в мир Дядюшки Дуба, где их ждали старые друзья — Мальчик Йогурт и Ванильная Девочка, медведи Марти и Умбертус и мисс Дикинсон, а также новые встречи с удивительными существами. Смелый охотник на драконов с Каменного острова, мальчик Гильгамеш, который не взрослеет, сумасбродная Загадочница, лунные сыновья Тартюф и Бомбоно — каждый из них чему-то научит Майю и Тау.

Книга 3. Битва

«Что ни говори, дороги этой страны были не похожи ни на какие другие. По желанию путников они запросто меняли направление и приводили то в одно, то в другое место.

Если Тау говорил: „Смотри, там, за этими горами, вот-вот появится море, которое я очень люблю…“ — на дороге тотчас же начинали попадаться ракушки и сухие водоросли, и она выводила на побережье. Тогда нужно было дойти до первого перекрёстка и сказать: „Чудесный пляж, но нам в другую сторону!“»

Время, на которое Дядюшка Дуб одолжил своё сердце дедушке Друсу, постепенно истекало. Дедушке становилось всё хуже, и однажды он исчез. Майя и Тау получили странную тетрадь, где было написано о новом сердце для дедушки и об испытаниях, ожидающих сестру и брата. На этот раз Дядюшка Дуб не мог им помочь, а нуждался в помощи сам: его мир мог исчезнуть навсегда. Майя и Тау без промедления отправились в новый мир, где всё создаётся с помощью слов…

Как остановить солдат-лишайников, узнает ли Тау Майю и почему слово сильнее оружия? И кто такой Великий рассказчик? Третья, заключительная книга о мире Дядюшки Дуба задаст много вопросов, ответ на которые придётся искать читателям.

МИФ Детство

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/d-letter

Все книги для детей и родителей на одной странице: mif.to/deti

•  #mifdetstvo

•  #mifdetstvo

•  #mifdetstvo

•  #mifdetstvo

Над книгой работали

Шеф-редактор Алёна Яицкая

Ответственный редактор Елена Абронова

Арт-директор Елизавета Краснова

Литературный редактор Галина Филатова

Вёрстка обложки и леттеринг названия Елизавета Краснова

Макет и вёрстка Надежда Кудрякова

Леттеринг Дмитрий Кудряков

Корректоры Татьяна Капитонова, Ирина Тимохина, Светлана Липовицкая


ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2020


Примечания редакции

1

Эпиграф перевела с английского Юлия Симбирская.

(обратно)

2

Сан-Льоренс-де-Мунт и Серра д’Обак — природный парк Каталонии в горах недалеко от Барселоны. Знаменит разноцветными скалами причудливой формы и пещерами, где, по преданиям, жили драконы. Здесь и далее прим. ред.

(обратно)

3

Аркебуза — гладкоствольное фитильное ружьё, заряжалось с дула.

(обратно)

4

Гварнери, Андреа (1626–1698) — скрипичный мастер из Италии, основатель династии мастеров Гварнери.

(обратно)

5

Тамбурин — большой барабан с удлинённым корпусом.

(обратно)

6

Бланес — город на побережье Средиземного моря недалеко от Барселоны.

(обратно)

7

Калабария, или земляной питон, — неядовитая змея длиной около 1 метра, живущая в тропиках Африки.

(обратно)

8

Эль-Ромераль — дольмен (пещера, гробница) на юге Испании, сооружена около 1800 г. до н. э.

(обратно)

9

Каламос — греческий остров в Ионическом море.

(обратно)

10

Хлорофилл — вещество, придающее зелёный цвет листьям и стеблям, нужен растениям для преобразования энергии солнечного света.

(обратно)

11

Огр — безобразный великан-людоед в кельтской мифологии.

(обратно)

12

Аза-дерево — волшебное дерево с целебными листьями в осетинском эпосе.

(обратно)

13

Роберт Фолкон Скотт (1868–1912) — полярный исследователь, капитан королевского флота Великобритании. Возглавил две экспедиции в Антарктику, во время второй достиг Южного полюса 17 января 1912 года. Погиб на обратном пути от холода и голода.

(обратно)

14

Гигантский белый кит из романа американского писателя Германа Мелвилла «Моби Дик, или Белый кит».

(обратно)

15

Мифологическое морское чудовище с гигантскими щупальцами. Прообразом его, возможно, послужил огромный кальмар.

(обратно)

16

Поэтическая обработка Юлии Симбирской.

(обратно)

17

Пигмалион — в греческой мифологии искусный скульптор, создавший прекрасную статую девушки и сам в неё влюбившийся.

(обратно)

18

Франц Кафка (1883–1924) — чешский писатель и философ, свои произведения писал на немецком языке.

(обратно)

19

Перевод Юлии Симбирской.

(обратно)

20

Далмация — южная часть Хорватии.

(обратно)

21

Борей — бог северного ветра в древнегреческой мифологии, а также сам северный ветер.

(обратно)

22

Трамонтана — холодный северный и северо-восточный ветер в Италии, Испании и других средиземноморских странах.

(обратно)

Оглавление

  • I. Дом. История русалки. Ворон
  • II. Солнце. Волшебный огонь и Старуха, пожирающая всё подряд
  • III. Дождь. Ключ. Дядюшка Дуб
  • IV. Запретный колодец. Великан в тоннеле
  • V. Песня. Дорога в никуда и бесконечная змея
  • VI. Мисс Дикинсон и Весёлые Грибочки. Дядюшка Дуб. Сказка Ромераля[8]
  • VII. Начало невероятной истории Мальчика Йогурта
  • VIII. Продолжение истории Мальчика Йогурта
  • IX. Буря хочет отнять детей и забрать их себе. Угрозы Памариндо
  • X. Ванильная Девочка. Откушенная рука
  • XI. Тау и Майя. Паучок Кафка. Живая рука
  • XII. Слёзы. Эндимио. Петибертуса съели
  • XIII. Сюрприз, преподнесённый лимоном. Песня мира. Русалкин платок
  • XIV. Новые знакомые. Старые знакомые
  • Интермедия. Почему поёт Дядюшка Дуб
  •   I. Винченца и Винченцо. Два голоса, одна любовь, тридцать огров и тот, кто ненавидит
  •   II. Суровый дуб. Скрипичный мастер, который любил поспать
  •   III. Лосось Серапион, половинка кольца, сто песен и смех Рокалио, который окончился слезами
  • Примечание автора
  • Об авторах
  • ~
  • Другие книги
  • МИФ Детство
  • Над книгой работали
  • Teleserial Book